В Швеции отчасти по аналогии с Германией начиная с 1970-х гг. постепенно сформировалась концепция «шведской вины» (швед. mea culpa-Sverige), когда в памяти о Второй мировой войне доминируют уступки нацистской Германии, разрешение на транзит немецких войск и вооружений через свою территорию, экспорт железной руды и подшипников в Германию и другие неприглядные страницы. В популярной культуре такое восприятие собственного прошлого было закреплено 7-серийным фильмом «Где-то в Швеции», премьера которого на шведском телевидении состоялась 25 декабря 1973 г. В нем показаны события из жизни небольшой группы шведских солдат в период Второй мировой войны, испытывающих сожаление и муки совести от аморальных действий шведского правительства. Подобное представление о Швеции как о трусливой и слабой стране, которая шла на любые уступки Германии, преобладало в шведской историографии и обществе вплоть до начала 2010-х гг.

Х. Арстад в статье для Tidningen Vi в июле 2023 г. называет ключевым событием в формировании «шведской вины» и решительном разрыве с широко распространенной до начала 1970-х гг. интерпретацией внешней политики Швеции в период Второй мировой войны как «реализма малого государства» книгу шведской писательницы Марии-Пии Боэтиус «Честь и совесть», изданную в 1991 г., когда Швеция уже выбрала путь полноценного присоединения к европейской интеграции. По мнению Х. Арстада, публицистическая работа М.- П. Боэтиус, сильно повлиявшая на шведское общественное мнение, хорошо вписалась в тогдашний исторический контекст, ведь для нейтральной в годы Второй мировой войны Швеции в проекте ЕС, который подавался как гарант мира между европейскими странами и предотвращения новых разрушительных войн на территории Европы, оставался лишь образ «злодея», который успешно создала М.-П. Боэтиус. В начале 1990-х гг. еще до публикации ее книги даже стало популярным выражение: «Швеция вступила во Вторую мировую войну в 1990 г.» [1].

Парадокс, однако, состоит в том, что если и говорить о вкладе Швеции в общую борьбу союзников с Германией, то он был возможен именно за счет уже утраченного в нынешних условиях нейтралитета, основанного на прагматизме шведских политиков. К сожалению, прагматизм в дискуссиях о формировании исторической памяти в Швеции зачастую отсутствовал, что приводило к поляризации. Прагматичные и здравые решения шведские, как и другие североевропейские политики принимают слишком поздно, и ситуация периода Второй мировой войны не стала исключением. Так, если в 1938–1939 гг. военный бюджет Швеции составлял 258 млн крон, то в 1941–1942 гг. он достиг уже 2 млрд крон.

Одной из тенденций современной исторической памяти Швеции продолжает быть повышенное внимание к роли увлечения нацизмом в судьбе отдельных людей и организаций. Так, в январе 2024 г. была издана книга «Путешествие Веры. Моя сестра национал-социалистка» шведского журналиста и историка Фольке Шимански, биография его сестры Веры Оредссон, которой в 2025 г. исполняется 97 лет и которая остается своеобразным «памятником» неонацистского движения в Швеции и состоит в Северном движении сопротивления, признанном в июне 2024 г. Госдепартаментом США «глобальной террористической организацией». В феврале 2025 г. была издана книга шведского историка Андреаса Гедина о нацистском «следе» в жизни и творческой карьере известного шведского фотографа XX в. Кристера Стремхольма, который сделал серию фотографий о жертвах атомных бомбардировок Хиросимы, в том числе ослепшей японской девочки, снятой в 1963 г. и которая остается, пожалуй, наиболее известной из всей серии. В первом случае присоединение к нацизму подается как следствие насилия в семейном кругу и личной психологической травмы, а во втором показывает, как нацистское прошлое, в том числе участие в нападениях на участников левых движений и помощь нацистам в побеге из Норвегии, используется как часть пиара фотохудожника и создание вокруг него ореола таинственности. Связь с нацизмом как реальная, так и частично преувеличенная в случае К. Стремхольма при поддержке шведских журналистов в послевоенный период стала инструментом привлечения внимания публики к его работам.

Внимание к темным страницам политического прошлого в полной мере затрагивает и шведскую политическую сцену. Так, в ходе предвыборных дебатов в сентябре 2022 г. спикер партии «Зеленых» Мэрта Стеневи, критикуя Христианских демократов, говорила об общем «сине-коричневом» блоке, намекая на сотрудничество правоцентристских партий со Шведскими демократами, и отказалась принять предложение Йимми Окессона пожать друг другу руки и «прекратить называть друг друга нацистами». После дебатов М. Стеневи также заявила, что не откажется называть Шведских демократов теми, кого они из себя представляют на самом деле — «партией с неонацистскими корнями, которая проводит расистскую политику». В соседних северных странах, к примеру, в Дании, аналогичный барьер в отношении праворадикальных партий исчез уже к началу 2000-х гг., и еще в апреле 2006 г. Svenska Daglbladet писала: «Упрощая, можно сказать, что националистическое противодействие глобализации было наиболее сильным в Норвегии и Дании и слабейшим в Швеции. В соседних с нами странах привычная политическая картина изменилась фундаментальным образом. Здесь этого не произошло. В Норвегии и Дании политическое влияние рабочего движения и социал-демократии было серьезно ослаблено. На первый план же выдвинулись популистские протестные партии, которые разрушили традиционную партийную структуру. В Швеции же в политике по-прежнему доминируют социал-демократы, и протестные партии пока не достигли серьезного прогресса…В общественных дискуссиях на другом береге Эресунна главное место больше занимает не идейное наследие Георга Брандеса и Поуля Хеннингсена, а либертарианца Симона Списа».

Спустя почти 20 лет сходства между Социал-демократической рабочей партии Швеции во главе с Магдаленой Андерсон и «неонацистскими» Шведскими демократами во главе с Йимми Окессоном (двумя партиями, которые получили наибольшую поддержку по итогам выборов 2022 г.) становятся, однако, все более заметными: обе партии выступали противниками вступления в НАТО и углубления европейской интеграции, но, как показали недавние теледебаты 16 марта, изменили позицию в этих вопросах. Теперь обе считают, что ЕС следует стремиться к автономии в сфере обороны и безопасности; обе партии прошли путь от изгоев к вхождению в политический мейнстрим; и не в последнюю очередь обе партии поддерживают возрождение шведского «народного дома», солидарность и единство в шведском обществе, в то время как Умеренная коалиционная партия по-прежнему больше воспринимается как твердыня шведского либерализма. Это наводит на мысли о том, что будущее шведское правительство может быть сформировано ранее непримиримыми противниками, по-разному интерпретирующими шведскую историю и национальные традиции, либо нынешним правящим партиям в случае повторения успехов Шведских демократов стоит задуматься о «большом альянсе» с социал-демократами. Наглядной иллюстрацией сближения риторики и представлений шведских социал-демократов и Шведских демократов стало то, что в июле 2022 г. во время ежегодного демократического фестиваля в парке Альмедален Магдалена Андерссон в своей речи упомянула Швецию 42 раза, а Йимми Окессон — 43. Если помимо «Швеции» посчитать и употребление прилагательного «шведский», то окажется, что нынешний лидер социал-демократов в совокупности использовал их 71 раз. Ранее 6 июня 2022 г. в Национальный день Швеции на страницах социал-демократического журнала Tiden М. Андерссон также выступила с программной статьей «Поэтому я люблю Швецию», где, говоря о «сильной сегрегации» и «параллельных обществах, где многие вообще не говорят на шведском», подчеркнула, что «Швеция должна быть Швецией во всей Швеции».

При этом, критикуя Шведских демократов за связи с неонацистской средой и уличной преступностью, другие шведские партии, в частности, правящая Умеренная коалиционная партия, пожалуй, забывает и о неудобных страницах собственной истории, что показал шведский журналист Эрик Сандберг в своей недавней книге «Когда Гитлер сформировал Швецию», изданной в январе 2024 г. Так, осенью 1933 г., уже после прихода Гитлера к власти в Германии, Арвид Линдман, на тот момент глава Умеренной коалиционной партии, решительно отмежевался от Германии, нацизма и его сторонников внутри Швеции, что привело к конфликту с собственным молодежным крылом партии, которое выступало за сближение с немецкими нацистами и как следствие вышло из рядов шведских консерваторов. Главный посыл книги состоит в том, что Швеции в 1930-х гг. удалось избежать подъема экстремизма и прихода к власти радикалов за счет постепенного и осторожного сближения ранее непримиримых противников — социал-демократов с либералами и консерваторами, прежде всего Крестьянским союзом. Как отмечает Э. Сандберг, шведские консерваторы начали проводить собственные майские демонстрации, а соцдемы наряду с красными полотнищами и классовой борьбой все чаще использовали сине-желтый шведский флаг и говорили о патриотизме и общих национальных интересах, постепенно превращаясь из классовой в народную партию. Такое представление об общем политическом единении через долгий путь компромиссов и переговоров, спасшем страну от разрухи и экстремизма, все же остается несущей конструкцией политической культуры Швеции, но в условиях возросшего влияния Шведских демократов и грядущих парламентских выборов шведским политикам еще предстоит повторить на практике собственный успешный внутриполитический опыт начала 1930-х гг.

Если для Дании 9 апреля 1940 г. скорее представляется событием, которое ставит неудобные вопросы об ответственности политиков и военных и до сих используется для критики правительства в различных контекстах, указывая на их бессилие, беспомощность и медлительность, как в случае с их реакцией на наступление Дональда Трампа на Гренландии, то для Норвегии сопротивление нацисткой агрессии представляется более однозначным источником национальной гордости и единения. Особенно в этом контексте стоить отметить, что в годы Второй мировой войны многие норвежцы воспринимали действия соседней Швеции как откровенно враждебные, что в своей работе «Шведское предательство 1940–1945 гг.» 2017 г. показал норвежский журналист и писатель Эйрик Войм, в первую очередь имея в виду железнодорожный транзит немецких войск через шведскую территорию в Северную Норвегию и другие районы страны, что позволило Германии разместить значительные вооруженные силы на норвежской территории. Яркое неприятие шведской позиции и в частности премьер-министра Пера Альбина Ханссона нашло отражение в послании главы норвежского правительства в изгнании Йохана Нюгордсвольда своему коллеге Андерсу Фрихагену, представителю Норвегии в Швеции от 31 декабря 1940 г., где он просил передать П.А. Ханссону, что он «плюет на этого труса» и что Ханссон лично виноват в том, что Й. Нюгордсвольд воспылал такой неутолимой ненавистью к Швеции. Неслучайно в этом контексте, что в послевоенное время Норвегия крайне негативно относилась к идее скандинавского оборонительного союза, и в сущности именно позиция Осло стала главной причиной провала этого проекта.

Норвежский философ Гуннар Скирбекк отмечает, что основу сопротивления немецким оккупационным властям составляли именно гражданские организации и проявления гражданской смелости, которых в Норвегии к 1940 г. насчитывалось около 650, то есть организованные «спортивный», «церковный» и «школьный» фронты, а не военные акции и саботаж. Причины неприятия нацистской идеологии среди основной массы населения Норвегии Г. Скирбекк видит в характеристиках норвежской модернизации, для которой были характерны мягкий нереволюционный и негероический переход от традиции к прогрессивизму, уважение к законности и верховенству права и эгалитарные идеи народного просвещения, чуждые представлениям о национальном и культурном превосходстве [2]. Причем наиболее активно сопротивлялись именно теологи и учителя, то есть те, кто принимал наиболее активное участие в формировании норвежского национального духа, в то время как полиция и деловые круги были более положительно настроены к коллаборационизму с нацистской Германией.

При этом в Дании стремление представить движение сопротивления в качестве единой и объединяющей силы сталкивается со значительными трудностями, так как в действительности датское общество в тот период было расколото. Это ярко выразил один из участников сопротивления, в частности Гражданских партизан (дат. BOPA), Таге Восс, помогавший в переправке беженцев в Швецию, в статье 1985 г.: «Правда также в том, что, несмотря на большую искреннюю поддержку в острых ситуациях, у партизан не было никакой широкой поддержки среди большей части населения, и едва ли вообще какой-либо симпатии с его стороны. Движение сопротивления в Дании никогда не поддерживалось населением. Перед партизаном, спасающимся от немцев, скорее захлопнули бы дверь, если вообще не выдали бы его оккупационным властям» [3].

Наибольший приток добровольцев в датское сопротивление, как отмечает Т. Восс, произошел именно в 1944–1945 гг., когда острой потребности в таком количестве бойцов уже не было, и многие из них лишь успели пройти предварительную огневую подготовку на стрельбищах. Наибольшее количество раненных в мае 1945 г. было связано не со столкновениями с немецкими войсками, а со случайными выстрелами и ошибками новобранцев.

Говорить о феномене единого «датского племени» (дат. den danske stamme), как с легкой руки британского дипломата Джеймса Меллона порой характеризуют датчан, имея в виду как правило готовность к долгим поискам политических компромиссов и сложности с интеграцией иммигрантов, в этом случае не приходится.

Такая двойственность, по всей видимости, даже нашла буквальное отражение в вышивке, впервые опубликованной в дамском журнале в 1948 г., которая посвящена пяти годам немецкой оккупации, на которой датская память о прошлом образно оказывается расколота на две части.

Этот вышитый узор или орнамент, в котором отражены основные события, места, люди и понятия, связанные с оккупацией не только Дании, но и Норвегии, был чрезвычайно популярен в послевоенной Дании. В 1945–1970 гг. было продано около 100 тыс., а с 1958 г. он стал продаваться в полноценных наборах. Левая сторона выполнена в темных и темно-зеленых тонах и образно воплощает преступления и меры немецких оккупационных властей. К примеру, вышито название штаб-квартиры компании Shell (дат. Shellhuset) и кинотеатра Дагмар (дат. Dagmarhus), где в период оккупации располагались отделения Гестапо, а также печально известный ХИПО-корпус полицейских-коллаборационистов, сотрудничавших с Гестапо. Правая часть выполнена в ярких красных, синих и зеленых цветах и посвящена датскому движения сопротивления. Например, приведены куплеты из популярных протестных песен, имена священника Кая Мунка и псевдонимы наиболее известных участников сопротивления «Пламя» и «Цитрон», а также мемориальный парк Рюванген, место казни и захоронения бойцов датского сопротивления, где ежегодно 5 мая чтится их память и освобождение Дании от немецкой оккупации.

Если 9 апреля 2013 г. датский историк Палле Рослинг-Йенсен мог позволить себе сказать, что после окончания холодной войны этот день больше не имеет большого политического значения и больше не связан с текущими реалиями оборонной политики и отношений с союзниками, а скорее превратился в «моральный и ценностный символ», то в нынешних условиях, к примеру, в контексте планов возродить военное кораблестроение в Дании 9 апреля вновь возникает в актуальном политическом дискурсе. В конце марта и начале апреля 2025 г., когда в датские СМИ начали просачиваться первые сведения о планирующихся расходах на модернизацию датских ВМС, то оказалось, что в приоритете строительство 21 небольшого патрульного судна для датского народного ополчения, 4 кораблей для охраны окружающей среды, которые также могут выполнять задачи минных заградителей, а также специального корабля для мониторинга подводной инфраструктуры. Несмотря на то, что строительство кораблей для охраны окружающей среды — важная и давно ожидавшаяся задача, учитывая, что находящиеся в распоряжении Дании корабли этого типа уже сильно устарели и испытывают массу технических сложностей, беспокойство вызывает то, что дополнительное строительство новых патрульных кораблей для мониторинга акваторий Гренландии и Фарерских островов и новых фрегатов вновь отложено до решений саммита НАТО в июне 2025 г. Датские политики, всячески стремясь добиться строительства кораблей на датских верфях, все больше фокусируются на экономических аспектах и попытках поддержать национальных производителей вместо того, чтобы сосредоточиться на решении актуальных задач вооруженных сил, что в итоге приводит, по словам датского эксперта, к тому, что как и 9 апреля 1940 г. «датские солдаты на велосипедах столкнутся с немецкими танками». При этом милитаризм премьер-министра Дании Метте Фредериксен, чьи громкие слова часто привлекают много внимания в СМИ и выделяются на фоне северных соседей, по всей видимости, можно объяснить и скрытыми опасениями оказаться на месте своего знаменитого предшественника Торвальда Стаунинга, который вечером 8 апреля 1940 г. совместно с министром иностранных делом Петером Мунком по итогам экстренного заседания лидеров политических партий поддержал заявление о том, что «Дании ничего не угрожает».

Взаимная имагология России и Финляндии сложна и колоритна, а судьбы двух стран тесно переплетены, учитывая, что многие характеристики финской государственности и нации сложились, пока она была частью Российской империи.

Вместе с тем в Финляндии Россия оказывается связана с двумя «ненавистями», isoviha и ryssänviha. Первая, буквально означающая «большую ненависть» [4], связана с периодом Северной войны 1713–1721 гг., когда Финляндия была оккупирована российскими войсками, и образом финских партизан — «кивиков», «кивикесов» — сохраняет важное значение для финской идентичности, по мнению некоторых исследователей, указывая на «историческую враждебность между русскими и финнами». Другая «ненависть» связана уже с Гражданской войной в независимой Финляндии, в которой по ее итогам было сильное влияние добровольческих военизированных шюцкоров и периодически возникала угроза правого переворота. Характерным примером ryssänviha можно считать следующий отрывок из финской статьи 1920-х гг. «Даже ненависть – сила»: «Но мы, кто однажды вытеснили русских из этой страны, мы, кто знаем, какой след они оставили на этой земле, мы должны прививать и научить других ненавидеть русских так сильно и так глубоко, что источник этой ненависти не угаснет даже в миг смерти… Мы должны привить нашим детям четкое понимание того, что как бы ни могли меняться их чувства и настроения, одно должно оставаться неизменным: ryssänviha [5]. Пропаганду ryssänviha в 1920-х гг. можно рассматривать и как психологическую подготовку населения к потенциальному конфликту с Советской Россией, которая рассматривалась как угроза финской независимости. [6] Кроме того, пропаганду ryssänviha можно связать и с тем, что Финляндия в этот период стремилась показать себя в роли заслона от «красной России», изменив в свою пользу мнение великих европейских держав, сыграв на их страхах перед «большевистской угрозой», в том числе, чтобы сохранить в своем составе Аландские острова, где 97% в 1920 г. говорили на шведском языке и имели шведское происхождение.

Эти негативные образы, отчасти перекликающиеся, к примеру, со шведским rysskräck, контрастируют с произведениями национального поэта Финляндии Юхана Рунеберга. В его «Рассказах фенрика Столя», напротив, прославляется не только героизм и гордая бедность финского народа в ходе русско-шведской войны 1808–1809 гг., но и создается положительный образ русского солдата и генерала:

«Он бился с нашими людьми,

врагом пришел в наш край,

но руку ты ему пожми

и зла не вспоминай.

В могилу лег он навсегда,

навеки кончилась вражда»

Общий воинский опыт, в том числе и боевых действий против друг друга парадоксальным образом оказывается источником сближения двух народов. В этом контексте в равной степени парадоксально, что из общей памяти русских и финнов практически исчезла битва в порту Халкокари в городе Коккола 7 июня 1854 г. во время Крымской войны, когда была отражена попытка высадки британского десанта. Российская публицистика писала, что в ходе этого сражения финны «не просто, как обычно, помогают русским солдатам, но сами организуют сопротивление, призывая русских поддержать их, — и Бог вознаграждает финляндцев, обеспечивая им, как в романах, помощь русских в решительный и последний момент. В совместном сражении уже нет различий между разными народами, но всех объединяют одни и те же мысли и упоение битвой».
Тем не менее, пожалуй, наиболее важным и болезненным вопросом общего прошлого России и Финляндии остается участие последней во Второй мировой войне на стороне Германии, оккупация Карелии и участие финских войск в блокаде Ленинграда, которую в октябре 2022 г. Санкт-Петербургский городской суд признал военным преступлением и геноцидом. Дискуссии российских и финских историков по различным аспектам этого конфликта и подходам СССР к выстраиванию отношений с Финляндией после окончания Второй мировой войны продолжаются до настоящего момента.

Современная Финляндия же делает крайне негативные выводы из опыта холодной войны и ни в коем случае не желает оказаться в том же положении. Ради достижения этой цели Финляндия, вероятно, даже пожертвовала координацией совместного со Швецией вступления в НАТО. Северная и трансатлантическая солидарность оказывается для Финляндии менее важной, чем предотвращение повторного промежуточного положения страны между де-факто двумя блоками, в котором страна оказалась в период холодной войны. В исторической перспективе для стран Северной Европы в случае серьезных региональных кризисов более важными традиционно оказывались отношения с внешними, часто более могущественными державами, чем проявление солидарности с соседями, поэтому поведение Финляндии, пожалуй, нельзя считать чем-то необычным. К примеру, Швеция не оказала помощь Дании во время датско-прусской войны 1864 г., несмотря на данное обещание, во время Второй мировой войны Швеция отказалась предоставить убежище норвежскому королю Хокону VII, а проект послевоенного скандинавского оборонительного союза провалился из-за присоединения Дании и Норвегии к НАТО.

В отношениях между Россией и Финляндией различные аспекты Зимней войны (ноябрь 1939 – март 1940 гг.), «войны-продолжения» (июнь 1941 г. – сентябрь 1944 г.) и Лапландской войны (сентябрь 1944 г. – апрель 1945 г.) между Финляндией и Германией то отходят на второй план, то приобретают особую значимость. Так, в финском общественном неакадемическом сознании, несмотря на многочисленные нюансы и трансформации в послевоенный и постсоветский периоды, Зимняя война и «война-продолжение» воспринимаются как «фундаментально положительный и незаменимый опыт, нечто, представляющее ценность для самой сущности финской нации, то, то делает современную Финляндию такой, какая она есть». [7] Даже появление работ финских историков, где освещаются, к примеру, акты насилия по отношению к русскому населению Восточной Карелии, не смогли серьезно изменить тенденции, заданные неопатриотическим поворотом в финской памяти в 1990-х гг., которые отчасти были заложены еще в период так называемой финляндизации, которая отнюдь не означала полное доминирование советской интерпретации событий Второй мировой войны и широкую самоцензуру в финском научном и общественном дискурсах, где, напротив, одновременно сосуществовал весь спектр интерпретаций — от радикально националистических до просоветских. [8]

В современной Финляндии с учетом вступления страны в НАТО интерпретация линии Паасикиви-Кекконена как следование нейтралитету уже потеряла актуальность, в то время как возобладало ее критическое восприятие, связанное с «финляндизацией», означавшей уступки национальных интересов и добровольное ограничение свободы действий во внутренней и внешней политике. При этом возобладало восприятие «финляндизации» именно как некой объективной реальности, хотя в действительности эта идеологема направлена в первую очередь на обоснование неизбежности вступления в НАТО, недопустимости снижения военных расходов и отступления от блоковой дисциплины. Она впервые возникла либо в Австрии в 1950-х гг., либо в ФРГ в 1960-х гг., причем в самой Финляндии на исходе холодной войны этот термин вызывал крайнее раздражение, особенно когда речь шла о том, что «финляндизация» могла бы стать моделью для стран Балтии или Центрально-Восточной Европы.

«Финляндизация», таким образом, не представляет собой реальное состояние советско-финских и российско-финских отношений или некую модель успешного modus vivendi во взаимодействии малой страны и великой державы. К примеру, К. Воронов, указывая на положительные стороны и даже неизбежность «финляндизации» для малой страны, все же говорит о ее временном половинчатом характере: «Она, вероятно, будет как нельзя лучшим временным выбором, хотя вряд ли станет для нее извечным решением». Это действительно так, потому что «финляндизация» на практике представляет собой скорее пропагандистскую манипуляцию, чем-то напоминающую «закон Годвина», когда любая соседняя с Россией страна оказывается «финляндизирована». «Финляндизация» — способ искажения действительности, который направлен на то, чтобы дискредитировать попытки достичь с Россией устойчивого консенсуса, внушить невозможность для малой страны достигать взаимных компромиссов и выстраивать равноправные отношения с Российской Федерацией, или другой крупной державой, если «финляндизация» используется относительно ситуации в других регионах и пространствах.

Для отношений Финляндии и России после распада СССР была характерна тенденция избегания спорных моментов в общем прошлом и концентрации на практических аспектах торговли и пограничного сотрудничества, что не в последнюю очередь было необходимо самой Финляндии в связи с переговорами о вступлении в ЕС. Отношения Финляндии и России до 2014 г. в сравнении с другими странами Северной Европы и даже всего ЕС отличались интенсивностью визитов и контактов, торговых и инвестиционных связей, но при этом российско-финские отношения также можно описать как бюрократические и технократические, так как собственно политический компонент в них практически отсутствовал за исключением общих слов о добрососедстве и выгодном экономическом взаимодействии. При этом болезненные и неудобные вопросы, мешавшие реализации конкретных проектов, Финляндия стремилась переместить на уровень ЕС, прикладывая большие усилия во время своего председательства в ЕС по выработке единого европейского подхода к выстраиванию отношений с Россией, в том числе в 1999 г., когда принималась Общая стратегия ЕС в отношении России и осенью 2006 г., когда переговоры о новом договоре об основах отношений между Россией и ЕС так и не были начаты из-за польской позиции. В условиях отсутствия необходимого единства рядах ЕС по российскому вопросу Финляндия предпочитала опираться на «дружественный прагматизм» и стабильность в двусторонних отношениях с Россией.

Две стороны также провели ряд знаковых мероприятий, призванных показать готовность к диалогу и уважение к памяти о жертвах друг друга. Среди наиболее значимых можно отметить открытие «креста скорби» в июне 2000 г., визит Б. Ельцина 1992 г. с возложением венков на кладбище Хиетаниеми, визит В. Путина 2001 г. с посещением могилы К. Маннергейма, участие президентов Финляндии М. Ахтисаари и Т. Халонен в юбилейных празднованиях Дня Победы в Москве в 1995 г. и 2005 г. Таким образом, уже в 1990-х гг. проблемы памяти о Второй мировой войне не были острыми и не вызывали радикальных реакций во внутренней политике. В дальнейшем исключением стала речи Т. Халонен в Париже в 2005 г., когда она повторила тезис о том, что Финляндия не была союзником Германии, а вела собственную войну против СССР. Таким образом, обострение вопросов коллективной памяти о Второй мировой войне в отношениях России и Финляндии скорее выступает производным от общей атмосферы российско-финляндских отношений. Сейчас, когда Финляндия, которая после 2014 г. стремилась играть роль посредника в диалоге России с США и евроатлантическими структурами, открыто подключается к экономической и военно-политической конфронтации с Россией, официальные лица Финляндии начинают проводить аналогии между российско-украинским конфликтом и Зимней войной 1939–1940 гг. К примеру, президент Финляндии С. Ниинисте в январе 2023 г. заявил: «Невозможно не задуматься о схожести, которую нынешняя ситуация имеет с нашей Зимней войной, когда Советский Союз предполагал, что пройдет маршем в Хельсинки всего за две недели». Интересно отметить, что после распада СССР в Финляндии также была возобновлена традиция отмечать годовщину парада освободителей 16 мая 1918 г. (особо крупный парад прошел в 2018 г.) и вновь стали популярны «белые» трактовки войны 1918 г., а сторонники подобной интерпретации финской истории именуют бойцов противостоящего лагеря не иначе как ryssä [9]. Россия, таким образом, остается и значимым фактором внутреннего национального примирения в самой Финляндии.

Можно ожидать, что как следствие общего значительного ухудшения отношений России с ЕС в общественно-политическом дискурсе Финляндии могут возрождаться ранее забытые негативные аспекты образа России, хотя в обоих странах уже накоплен значительный объем подробных и качественных исторических исследований и проведенных открытых дискуссий. Иными словами, можно сказать, что Россия и Финляндия в целом достигли примирения, так как сам этот процесс не потребовал пересмотра существенных параметров национальной и коллективной идентичности и предусматривал возможность сохранения этой памяти как источника патриотизма и национальной гордости в обеих странах. В то же время образ России в Финляндии имеет намного более глубокие корни и связан далеко не с только событиями Второй мировой войны и может использоваться в самых разных контекстах и с разными целями в зависимости от внешних обстоятельств и общего характера отношений России, США и ведущих европейских стран. К примеру, в онлайн-обсуждениях на форуме Suomi24 в 2001–2017 гг. «российская угроза» использовалась как для обоснования присоединения к НАТО, так и, напротив, для сохранения нейтралитета. Такое двойственное восприятие отражается и в эволюции режима функционирования российско-финской границы, которая тщательно охранялась даже в период советско-финской дружбы, после распада СССР, напротив, стала областью широкого пограничного сотрудничества и трансграничных контактов, а сейчас вновь подвергается секьюритизации. В глазах старшего поколения Финляндии граница с Россией и сама Россия до сих пор представляются в основном чем-то чуждым, связанным со страхом и войной.

Фраза У. Кекконена «чем лучше у Финляндии отношения с Россией, тем лучше ее отношения с Западом» похоже в настоящий момент имеет мало общего с действительностью и в условиях масштабного кризиса отношений России с евроатлантическим структурами Финляндия больше не видит для себя пространства для проявления особой ответственности и роли посредника.
Страны Северной Европы по-прежнему видят главным образом лишь военный путь преодоления нынешнего конфликта между Россией и Украиной, продолжая выступать на стороне Киева. Так, известный шведский дипломат Ян Элиассон, активно участвовавший в ряде посреднических миссий и осенью 2016 г. лично встречавшийся с президентом России, в октябре 2022 г. заявлял, что мирный способ завершения конфликта не просматривается. К сожалению, страны Северной Европы в целом продолжают придерживаться этой точки зрения.