Еще в годы мексиканской революции масштабное недовольство ролью США (когда-то лишившей страну почти половины территории, а во время революции 1910–1917 гг. осуществившей интервенцию) заставило мексиканские элиты «флиртовать» с кайзеровской Германией. Хотя эти переговоры так и не конкретизировались в соглашениях о сотрудничестве, мексиканцы помнили о возможности сотрудничества с европейской державой, а альянс с США вовсе не выглядел предопределенным. Долгие переговоры с Вашингтоном позволили добиться признания пост-революционных властей (в обмен на гарантии для иностранных собственников в рамках Договора Букарели 1923 г.), но затем национализация нефтяной промышленности в 1938 г. привела к новому витку напряженности в отношениях с США (и в еще большей степени с Великобританией). В то же время мексиканские власти осуществляли глубокие социальные преобразования, сохраняли прагматичный подход к внешней политике, понимая, что полностью отказаться от сотрудничества с северным соседом или перейти к масштабной конфронтации к ним не смогут.

Начало Второй мировой войны Мексика встретила в состоянии серьезного идеологического раздрая. Державы Оси не пользовались популярностью среди населения даже несмотря на серьезные антиамериканские настроения. В то же время советско-германский пакт о ненападении 1939 г. стал настоящим политическим землетрясением для мексиканских левых, вынужденных вслед за СССР переключить острие своей пропаганды на борьбу против «англо-французских поджигателей войны» [2]. Нападение гитлеровской Германии на Советский Союз вновь упорядочило картину мира для левых, немедленно вставших на защиту пролетарского государства и со спокойной душой поддержавших Союзников, которые теперь были на одной стороне с СССР.

Мексика не оправдала ожиданий стран Оси и постепенно стала сокращать поставки им нефти, несмотря на устроенный ей британцами и частью американских фирм бойкот, хотя финансовые транзакции между Мексикой и немецко-итальянским альянсом в предвоенный период возросли. В то же время Мексика — в отличие от политики невмешательства Франции и Великобритании — заняла четкую и непоколебимую позицию, поддержав республиканцев в Гражданской войне в Испании, а мексиканские добровольцы (и далеко не только коммунисты) сражались на стороне испанского правительства против мятежников Ф. Франко, поддерживаемых Гитлером и Муссолини. Не менее жестко страна протестовала против аншлюса Австрии. Стремления к прямому участию в конфликте мексиканцы не испытывали — серьезные психологические травмы от масштабной волны насилия во время революции и после нее, во время противостояния властей и католической церкви, способствовали росту пацифистских настроений. Мексиканцы также осознавали, что страны Оси рассматривали ее как территорию для разведывательной деятельности против американской армии и потенциальных диверсий на инфраструктурных объектах [3].

Первоначальный нейтралитет (он был условным, поскольку еще в апреле 1941 г. мексиканцы арестовали три немецких пассажирских судна и девять итальянских танкеров, находившиеся в национальных портах, а вскоре после этого прервали дипотношения с Третьим Рейхом, восстановив, напротив, связи с Лондоном и СССР; поставки нефти в США пошли по нарастающей [4]) закончился 28 мая 1942 г. После атаки немецких подводных лодок на два мексиканских танкера Мехико объявил войну Германии, Италии и Японии, начав поставки сырья и материалов армиям Объединенных наций и направив примерно 300 военных летчиков на помощь США (201-я эскадрилья «Ацтекские орлы») [5]; они с 1945 г. сражались на Филиппинах. Наконец, Мексика участвовала в обеспечении безопасности территории Западного полушария. Благодаря мировому противостоянию началась модернизация вооруженных сил латиноамериканской страны.

Атака на танкеры была воспринята мексиканцами как нарушение их суверенитета, а объявление войны укрепило чувство национальной идентичности и солидарности, закрепляя импульс, данный революцией начала XX в. В этой войне Мексика четко отождествляла себя с той частью мира, которая борется за свободу и демократию против «нацистско-фашистского варварства, которое желает огнем и кровью установить свою безумную диктатуру над свободными народами мира» [6].

Для пост-революционных властей, завершавших процесс институционализации власти, появился дополнительный мотив для эксплуатации лозунга «национальной и классовой солидарности»: у сражающейся нации не было возможности позволить существовать внутренним конфликтам [7], разделившим предвоенную Мексику (вопрос о национализации, социалистической модели образования, дебаты и война между правительством и католиками и др.). Символическое единство было продемонстрировано 15 сентября 1942 г., когда на праздновании годовщины Независимости на балконе президентского дворца рядом с главой государства появились бывшие президенты Ласаро Карденас, Абелардо Л.Родригес, Паскуаль Ортис Рубио, Эмилио Портес Хиль, Плутарко Элиас Кальес и Адольфо де ла Уэрта, многих из которых разделяло прошлое. Лозунгом дня стало слово «Союз» [8], как подвел итоги президент М. Авила Камачо.

Поскольку вступление Мексики в войну мотивировалось в том числе сотрудничеством «ради окончательной победы демократий», не стоит удивляться тому, что именно в эти годы дата 5 февраля 1917 г. (день принятия «революционной» Конституции в Керетаро) стала событием первостепенной важности для мексиканского национального идеала, олицетворяя триумф мексиканской революции и юридическое завершение великого революционного проекта. С этого момента Конституция Мексики приобрела статус особого анклава официальной памяти, оплота национальной свободы, яркого примера в рамках войны, спровоцированной нацистско-фашистским империалистическим тоталитаризмом. Власти напоминали, что мексиканский народ боролся за «независимость, свободу, защиту нашей земли от вторжений и за широко распахнутые двери прогресса с 1910 г. и по настоящее время». [9] Об этом же говорил мексиканский профсоюзный лидер Висенте Ломбардо Толедано, ключевая фигура для левого движения и один из ближайших соратников правительства: «Нам угрожают извне нацисты, фашисты и испанские фалангисты. У этих партий есть группы, филиалы или агентства в Мексике с тем же названием, которые действуют эффективно, разумно, располагают огромными материальными ресурсами, огромными рекламными ресурсами и тесно связаны с типично клерикальными и консервативными элементами, историческими врагами мексиканского прогресса» [10]); этому он предлагал противопоставить «единство, организацию и дисциплину». Символом национального единства стал культ мексиканского флага (24 февраля): почитание флага представлялось как пример «патриотизма и внутреннего единства», которые необходимо укреплять как никогда ранее «в наше время», чтобы Мексика, «как демократическое образование в рамках Организации Объединенных Наций, могла выполнять международные обязательства, которых требует ее историческая традиция свободного народа в борьбе с нацизмом и фашизмом, отрицанием всех принципов права и свободы человека». [11] «Национальный флаг» представлялся как «высший синтез», воплощающий и представляющий «традиционные либертарианские идеалы мексиканского народа в его упорной борьбе с репрессивными и антипрогрессивными элементами внутри страны, которые вступают в союз с иностранными консервативными державами, чтобы сохранить свою гегемонию путем предательства», символ народного, а не аристократического представления о родине. В разгар Второй мировой войны национальный флаг представлялся официальной прессой как «священный объект, воплощающий и обобщающий волю мексиканцев вчера и сегодня: волю к свободе и желание оставить своим потомкам землю, плодородную и благословенную демократией», «пламя любви и герб прибежища и защиты лучших идеалов человечества», особенно потому, что многие «тысячи изгоев из всех стран, опустошенных нацизмом и фашизмом, нашли убежище под его защитой». [12]

Символом национального единства стал президент-реформатор XIX века Бенито Хуарес, день рождения которого официальная газета El Nacional предложила объявить «Днем демократии в Америке». [13] Образ Б. Хуареса был мифологизирован до такой степени, что президент-либерал превратился в олицетворение борьбы за демократию на всем американском континенте в момент, когда Европа стала ареной борьбы демократических стран с тоталитарными режимами. Его идиллический образ освободителя и демократа использовался, чтобы вдохновлять мексиканцев и склонять их на сторону революционного режима. На карту, помимо укрепления национальной идентичности в высших эшелонах власти, было поставлено и увековечение самой революционной модели. Именно эта, а не какая-либо другая, рассматривалась как единственно возможная политическая альтернатива, позволяющая направить судьбу Мексики по пути свободы и социальной справедливости. Свое место в официальном «иконостасе» памятных дней заняли годовщина сражения в Пуэбле (5 мая), День Независимости (16 сентября), Открытия Америки (12 октября), мексиканской революции (20 ноября) и, наконец, день Святой Девы Гваделупской (12 декабря), предназначением которых стало объединение самых разных слоев общества и демонстрация готовности бороться за национальный суверенитет, панамериканское единство, социальное равенство и национальное единство.
Революция была представлена как единственно возможный путь к обеспечению будущего свободной Мексики, а жизнь каждого отдельного члена суверенного народа предлагалось поставить на службу родине. Время войны и единства превратилось в Мексике в эпоху укрепления мистицизма институционализированной Революции в качестве единственной гарантии обеспечения свободы страны.

Альянс с Объединенными нациями и поставки нефти дали Мексике возможность рассчитывать на получение от Вашингтона финансовой помощи для создания инфраструктуры и развития промышленности, а также постепенно вернуться на рынки США, потерянные после национализации американской собственности. Это (в условиях ограничения импорта из других стран) дало толчок развитию национальной промышленности. Тысячи мексиканских «брасерос» заменили на рынке труда мобилизованных американцев. Еще в 1941 г. Мехико и Вашингтон подписали соглашение о свободной торговле, после чего товары из латиноамериканской страны и мексиканские рабочие стали активнее проникать севернее Рио-Браво дель Норте.
Но даже эти возможности и активная пропаганда, проводившаяся властями, не способствовали росту про-военных настроений; мексиканцы предпочитали сторониться боевых действий. Участие мексиканцев в войне ограничивалось патрулированием побережья и атаками на немецкие подводные лодки. Германия так и не стала восприниматься мексиканским обществом как реальная угроза. Война с Третьим рейхом стала инструментом внешней политики и отношений с США, а не самоцелью. В то же время присоединение к Объединенным нациям, одержавшим победу, повысило международный престиж Мексики, делегация которой на учредительной конференции ООН вошла в число разработчиков структуры и Устава новой всемирной организации.