Мягкая сила Аль-Азхара: что стоит за соглашением Узбекистана с главным исламским университетом мира

В начале декабря 2025 г. Узбекистан заключил соглашение о расширении сотрудничества с каирским университетом Аль-Азхар — одним из главных религиозных центров исламского мира. Хотя формально речь идет об образовательных и научных программах, подобные соглашения затрагивают не только сферу образования и во многих странах уже оказывали заметное влияние на политику, общественную жизнь и характер отношений между религией и светской властью.

Выпускники Аль-Азхара возвращаются не как носители радикальных лозунгов, а как специалисты с иной системой профессиональных координат. Занимая позиции в системе образования, духовных управлениях, медиа и экспертном сообществе, они формируют язык публичного обсуждения религиозных и социальных вопросов. В Египте, Иордании и Тунисе выпускники аль-азхаровских программ сыграли заметную роль в формировании интеллектуальной базы исламского активизма во второй половине XX в. В настоящий момент речь идет не о прямом идеологическом воздействии: современные формы трансляции идей действуют опосредованно — через образовательные стандарты, исследовательские приоритеты, язык академической дискуссии. Включение национальных образовательных систем в подобную инфраструктуру постепенно формирует устойчивую интеллектуальную среду, в рамках которой религиозная перспектива приобретает статус доминирующей объяснительной модели для анализа общества, истории и политики.

Для Узбекистана этот процесс имеет особое значение. Исторически государство выстраивалось как жестко секулярное, а религиозная сфера находилась под строгим административным контролем. Однако в постсоветский период, особенно в последние годы, стал очевиден запрос на ценностную идентичность, способную выполнять функцию социальной консолидации. В этих условиях религия рассматривается как удобный и понятный инструмент, обладающий высоким уровнем общественного доверия. Вместе с тем институционализация религиозного дискурса неизбежно снижает степень его управляемости и увеличивает автономию религиозных и околорелигиозных акторов.

Расчет на возможность полного административного контроля над подобными процессами представляется избыточно оптимистичным. Идеологическое влияние, встроенное в образовательные и научные институты, воспроизводится автономно и не поддается оперативной коррекции. Его эффект проявляется тогда, когда институциональные решения уже приняты, а сформированные кадры заняли ключевые позиции. Таким образом, соглашения с Аль-Азхаром следует рассматривать не как частный эпизод культурной дипломатии, а как элемент стратегического выбора, способного оказать долгосрочное воздействие на характер общественного развития Узбекистана.

Мягкая идеологическая экспансия отличается от прямого давления именно тем, что ее последствия становятся заметны слишком поздно — в момент, когда пространство для институционального маневра оказывается существенно ограниченным. Подобные сдвиги, как показывает международный опыт, редко вызывают немедленную реакцию со стороны государства, поскольку на начальном этапе воспринимаются как естественное проявление плюрализма. Однако со временем институционализированная религиозная экспертиза начинает претендовать на нормативный статус, вступая в конкуренцию с правовыми и научными основаниями принятия решений. Именно на этом этапе религия из элемента культурной идентичности превращается в фактор политического давления.

В начале декабря 2025 г. узбекская делегация во главе с Саидой Мирзиёевой, дочерью президента Узбекистана, заключила соглашение о расширении сотрудничества с каирским университетом Аль-Азхар — одним из главных религиозных центров исламского мира. Формально речь идет об образовательных и научных программах: подготовке студентов, академических обменах, совместных исследованиях. Однако в действительности подобные соглашения затрагивают не только сферу образования. Они означают включение государства в систему религиозных идей и интерпретаций, которые во многих странах уже оказывали заметное влияние на политику, общественную жизнь и характер отношений между религией и светской властью.

Евгения Махмутова:
США возвращают Центральную Азию в орбиту своих экономических интересов

Аль-Азхар — это не просто один из старейших университетов исламского мира. На протяжении десятилетий он выступает институциональным центром формирования религиозно-политического знания, оказывая влияние далеко за пределами Египта. Через систему образования, сертификацию богословов, разработку учебных программ и экспертную деятельность Аль-Азхар задает нормативные рамки интерпретации ислама как социального и общественного феномена. В экспертной среде университет иногда рассматривается как структура, находящаяся в сложной, но устойчивой идеологической связке с доктриной движения «Братья-мусульмане»*, независимо от текущей политической конъюнктуры в Египте.

Ключевая особенность подобного сотрудничества заключается в том, что речь идет не о прямом идеологическом воздействии. Современные формы трансляции идей действуют опосредованно — через образовательные стандарты, исследовательские приоритеты, язык академической дискуссии. Включение национальных образовательных систем в подобную инфраструктуру постепенно формирует устойчивую интеллектуальную среду, в рамках которой религиозная перспектива приобретает статус доминирующей объяснительной модели для анализа общества, истории и политики.

Для Узбекистана этот процесс имеет особое значение. Исторически государство выстраивалось как жестко секулярное, а религиозная сфера находилась под строгим административным контролем. Однако в постсоветский период, особенно в последние годы, стал очевиден запрос на ценностную идентичность, способную выполнять функцию социальной консолидации. В этих условиях религия рассматривается как удобный и понятный инструмент, обладающий высоким уровнем общественного доверия. Вместе с тем институционализация религиозного дискурса неизбежно снижает степень его управляемости и увеличивает автономию религиозных и околорелигиозных акторов.

Подготовка национальных кадров за рубежом — один из наиболее чувствительных элементов подобной стратегии. Выпускники Аль-Азхара возвращаются не как носители радикальных лозунгов, а как специалисты с иной системой профессиональных координат. Занимая позиции в системе образования, духовных управлениях, медиа и экспертном сообществе, они формируют язык публичного обсуждения религиозных и социальных вопросов. Именно на этом уровне происходит постепенное смещение нормы: светское государство начинает рассматриваться не как фундаментальный принцип, а как исторически обусловленный компромисс.

Подобные процессы уже наблюдались в ряде стран Ближнего Востока и Северной Африки. В Египте, Иордании и Тунисе выпускники аль-азхаровских программ сыграли заметную роль в формировании интеллектуальной базы исламского активизма во второй половине XX в. Важно подчеркнуть, что на начальных этапах их деятельность также воспринималась как умеренная и социально ориентированная. Радикализация, где она имела место, возникала как побочный эффект длительного идеологического накопления, а не как изначально декларируемая цель.

История движения «Братья-мусульмане» наглядно демонстрирует эффективность стратегии институционального проникновения. Образование, благотворительные структуры и работа с интеллектуальной элитой рассматривались как приоритетные направления, позволяющие трансформировать общественные установки без прямой конфронтации с государством. Во многих случаях именно выпускники религиозных учебных заведений становились посредниками между радикальной идеологией и массовым сознанием, адаптируя ее к локальному контексту и снижая уровень общественного отторжения.

Региональный контекст Центральной Азии придает данным процессам дополнительную остроту. В 1990–2000-е гг. государства региона уже сталкивались с последствиями неконтролируемого религиозного возрождения — от деятельности подпольных джамаатов до участия граждан в транснациональных экстремистских структурах. Даже если нынешние инициативы принципиально отличаются по форме, они воспроизводят знакомую институциональную логику: внешние центры подготовки кадров, трансграничные сети и слабая способность национальных государств влиять на содержательную сторону образовательного процесса.

Альберт Кумуков:
Культурный прорыв: как Китай планирует изменить мировой порядок

Показателен и опыт других постсоветских стран, где попытки использовать религию как инструмент мягкой идеологической мобилизации приводили к обратному эффекту. Так, в Таджикистане в 2000-е гг. государство допустило активное расширение религиозного образования и присутствия исламских экспертов в публичном пространстве, рассматривая это как способ легитимации власти и канал интеграции религиозных элит в политическую систему. Однако уже к началу 2010-х гг. власти столкнулись с ростом автономных религиозных структур и усилением требований институционального признания их особой общественной роли, что в итоге вынудило государство вернуться к жесткой модели контроля и фактическому демонтажу ранее созданных механизмов взаимодействия.

Схожие процессы наблюдались и в Киргизии, где либеральная религиозная политика после 2010 г. способствовала быстрому росту числа исламских образовательных учреждений, религиозных НКО и публичных проповедников. Первоначально это рассматривалось как элемент демократизации и культурного плюрализма. Однако со временем религиозная экспертиза стала претендовать на нормативный статус в вопросах образования, семейного права и социальной политики, что привело к нарастанию конфликтов между религиозными и светскими институтами.

Опыт Казахстана также демонстрирует ограничения модели управляемого религиозного возрождения. В 2000-е гг. власти поощряли развитие «традиционного ислама» как элемента национальной идентичности, включая его институционализацию в образовательной и экспертной среде. Однако последующее усиление внешнего идеологического влияния и рост альтернативных интерпретаций религиозной нормы показали, что даже при сильном государственном контроле религиозный дискурс обладает тенденцией к расширению за пределы заданных рамок.

Во всех этих случаях государство, открыв религиозной сфере доступ к образованию и публичной экспертизе, сталкивалось с ростом требований расширения ее общественной роли. Управляемый процесс трансформировался в источник давления на светские институты, что вынуждало власти либо идти на конфликт, либо пересматривать первоначальную стратегию.

Альтернативные стратегии развития религиозного образования предполагают опору на национальные богословские традиции, формирование собственных исследовательских школ и четкое институциональное разграничение науки, религии и политики. Возможны и формы сотрудничества с зарубежными академическими центрами, не вовлеченными в религиозно-политические проекты. Выбор в пользу Аль-Азхара означает принятие не только образовательных стандартов, но и определенной ценностной рамки, в которой религия неизбежно приобретает политическое измерение.

Расчет на возможность полного административного контроля над подобными процессами представляется избыточно оптимистичным. Идеологическое влияние, встроенное в образовательные и научные институты, воспроизводится автономно и не поддается оперативной коррекции. Его эффект проявляется с временным лагом — тогда, когда институциональные решения уже приняты, а сформированные кадры заняли ключевые позиции.

Таким образом, соглашения с Аль-Азхаром следует рассматривать не как частный эпизод культурной дипломатии, а как элемент стратегического выбора, способного оказать долгосрочное воздействие на характер общественного развития Узбекистана. Мягкая идеологическая экспансия отличается от прямого давления именно тем, что ее последствия становятся заметны слишком поздно — в момент, когда пространство для институционального маневра оказывается существенно ограниченным.

Ильдар Галеев, Кирилл Семенов:
Разворот на Восток и исламский вектор внешней политики России

Дополнительного внимания заслуживает и вопрос трансляции полученных за рубежом знаний в национальный образовательный контур. Даже при формальном сохранении государственного контроля над религиозными институтами именно содержание учебных программ, методические материалы и экспертные комментарии формируют долгосрочную рамку интерпретации. В результате происходит не резкий разрыв с секулярной моделью, а ее постепенная эрозия, выражающаяся в расширении религиозного дискурса в светских областях — от социальной политики до исторической памяти.

Подобные сдвиги, как показывает международный опыт, редко вызывают немедленную реакцию со стороны государства, поскольку на начальном этапе они воспринимаются как естественное проявление плюрализма. Однако со временем институционализированная религиозная экспертиза начинает претендовать на нормативный статус, вступая в конкуренцию с правовыми и научными основаниями принятия решений. Именно на этом этапе религия из элемента культурной идентичности превращается в фактор политического давления.

В этом смысле узбекский кейс следует рассматривать как часть более широкой тенденции, характерной для государств, находящихся в поиске новой модели общественной консолидации. Выбор партнеров, форматов и идеологических рамок религиозного образования становится здесь вопросом стратегического планирования. Ошибки на этом уровне редко дают немедленный эффект, но почти всегда определяют траекторию развития на десятилетия вперед.

*Организация признана террористической и запрещена на территории РФ.