Распечатать
Оценить статью
(Голосов: 43, Рейтинг: 2.19)
 (43 голоса)
Поделиться статьей
Николай Мурашкин

Эксперт проекта «Азиатский вектор», эксперт РСМД

Искандер Акылбаев

c.н. с. Отдела внешней политики и международной безопасности Казахстанского института стратегических исследований (Астана)

Современная японская дипломатия в Центральноазиатском регионе незаслуженно привлекает мало внимания, несмотря на свое более чем двадцатилетнее существование.

В отличие от начала 2000-х гг., сейчас Япония не претендует на трансформацию статус-кво в Центральной Азии, который уравновешивал бы влияние России или Китая. Экономическое присутствие Японии в Центральной Азии во многом обусловлено пресловутой многовекторностью внешних политик самих стран региона, максимизирующих взаимодействие с внешними игроками. Вектор проводимых Японией в Центральной Азии проектов вполне может быть сонаправлен интересам России. Для Москвы участие Токио в центральноазиатских процессах имеет больше преимуществ, чем недостатков.


Активность Токио в Центральноазиатском регионе была охарактеризована не столько громкими инициативами, сколько постепенным развитием практических проектов, представляющих прежде всего экономический интерес.

В начале июня премьер-министр Японии Синдзо Абэ сделал заявление, которое, на первый взгляд, могло показаться беспрецедентным: С. Абэ выразил готовность сотрудничать с Пекином по инициативе «Один пояс — один путь». Япония, особенно при текущем правоконсервативном руководстве, нередко воспринимается как давний соперник Китая, особенно в азиатском регионе. Однако и заявление С. Абэ, и предшествовавший ему визит генерального секретаря правящей Либерально-демократической партии Японии Тосихиро Никаи в Пекин напомнили о существовании «подводной части айсберга» японо-китайских отношений, а именно — о крупномасштабном экономическом сотрудничестве. И если соперничество Токио и Пекина в Юго-Восточной или Южной Азии регулярно попадает в СМИ, то современная японская дипломатия в Центральноазиатском регионе незаслуженно привлекает меньше внимания, несмотря на свое более чем двадцатилетнее существование.

Последним знаковым моментом в этих отношениях стало турне японского премьера по Центральной Азии в октябре 2015 г. Эта поездка получилась яркой благодаря контрасту с менее выраженным интересом предшественников С. Абэ к региону, а также за счет совокупной ценности заключенных соглашений в 27 млрд долл. Вместе с тем, несмотря на то, что обозреватели нередко интерпретируют турне С. Абэ как частный случай общеазиатского соперничества Японии с Китаем, последующая активность Токио в Центральноазиатском регионе была охарактеризована не столько громкими инициативами, сколько постепенным развитием практических проектов, представляющих прежде всего экономический интерес.

KYODO
Встреча С. Абэ и И. Каримова в Ташкенте, 2015 г.

Отзвуки нарастающей японско-китайской конкуренции в области инфраструктуры и ее финансирования долетели до Центральной Азии. В сентябре и октябре 2016 г. в Бишкеке и Ташкенте прошли мероприятия, посвященные развитию качественной инфраструктуры. А качество объектов инфраструктуры, которое Япония считает своим естественным конкурентным преимуществом, стало в последние годы частой темой в японской внешнеполитической риторике, получив особенное освещение в ходе саммита «Группы семи» в Исэ-Симе и отражение в его итоговых документах.

Вместе с тем не стоит преувеличивать степень конкуренции между Японией и Китаем в Центральной Азии, имея в виду и примеры сотрудничества. Так, два из четырех первых кредитов, направленных Азиатским банком инфраструктурных инвестиций в 2016 г. на нужды стран региона, в той или иной мере предполагали сотрудничество с Японией. В частности, в Таджикистане кредит АБИИ на пограничные с Узбекистаном дороги софинансируется Европейским банком реконструкции и развития, где Япония занимает положение неформального «куратора» Центральноазиатского региона. А в Пакистане дорога Шоркот-Ханевал поддерживается АБИИ совместно с Азиатским банком развития (АБР), где Япония играет ключевую роль в принятии решений. Сам же упомянутый дорожный участок представляет собой часть программы Центральноазиатского регионального экономического сотрудничества (ЦАРЭС) — одного из ранних трансрегиональных проектов АБР, направленных на улучшение транспортной инфраструктуры и взаимосвязанности (connectivity) регионов Центральной Азии, стартовавшего в 1996 г.

За последние годы японское руководство стало более прагматичным и взвешенным в оценках своих возможностей и ограничений в Центральной Азии, акцентируя свое внимание на экономических и гуманитарных связях.

Сохраняющееся значение Центральноазиатского региона во внешнеполитической повестке Японии на двустороннем уровне подчеркнул ноябрьский визит президента Казахстана Нурсултана Назарбаева. Несмотря на относительно скромные показатели торговли между Казахстаном и Японией, главы двух стран, начиная с исторического турне С. Абэ в Центральную Азию в октябре 2015 г., провели несколько двусторонних встреч. Поездка Н. Назарбаева в Токио стала уже четвертой по счету (начиная с 1994 г.), и таким образом выведя казахстанского президента на первое среди центральноазиатских лидеров место по частоте посещений Японии.

Впрочем, некоторые проекты японско-казахстанского сотрудничества все же «провисли». Например, что касается судьбы затянувшихся переговоров по участию японской компании Toshiba и российского «Росатома» в строительстве АЭС в Казахстане, то в ноябре 2016 г. правительство Казахстана официально заявило, что не будет рассматривать данный вопрос в течение семи лет, обосновав свой отказ переизбытком электроэнергии.

Один из ключевых активов Японии в регионе — ее позитивный имидж, сформировавшийся вопреки или, напротив, благодаря отсутствию прямой увязки между финансовой дипломатией и саморекламой, а также географической отдаленности.

На этом фоне контрастно выглядело подписание совместного заявления Казахстана и Японии «О расширенном стратегическом партнерстве в век процветания Азии», которое повысило статус Токио до уровня ключевых стратегических партнеров наряду с Москвой и Пекином, вписавшись в проводимую Казахстаном политику многовекторности. Важность документа проявилась в расстановке новых акцентов двустороннего сотрудничества: помимо его традиционных областей — инфраструктуры, технологии, торговли, медицины и образования — отдельным пунктом была выделена сфера безопасности. Знаковым в этом ключе представляется заявление об активизации «обмена взглядами по региональной ситуации», «противодействию терроризму». С учетом последних поправок в области национальной обороны и безопасности (1, 2) Япония поэтапно старается повышать свою активность как участник международного сотрудничества в этом направлении. Тем более что предметом возрастающей озабоченности Токио служат, с одной стороны, инциденты с захватом японцев в заложники террористическими организациями, такими как ИГ, а с другой стороны, участие японцев в их рядах. В этом контексте теракты в Алматы и Актобе, а также атака на посольство КНР в Бишкеке придают новую актуальность сотрудничеству Японии со странами Центральной Азии.

Встреча С. Абэ и Э. Рахмона в Душанбе, 2015 г.

Если говорить о геополитическом контексте, то, в отличие от начала 2000-х гг., сейчас Япония не претендует на трансформацию статус-кво в Центральной Азии, который уравновешивал бы влияние России или Китая. У Токио сложилась своя система поведения в регионе. Как отмечает профессор Университета Цукуба Тимур Дадабаев, активность правительства С. Абэ «знаменует переход от расплывчатых идеологических постулатов к реальному сотрудничеству». По сравнению с прошлым, когда правительство Японии пыталось продвигать в Центральной Азии идей демократиии, общих ценностей и прав человека в рамках своей внешнеполтичской стратегии «Арки свободы и процветания», то за последние годы японское руководство стало более прагматичным и взвешенным в оценках своих возможностей и ограничений в Центральной Азии, акцентируя свое внимание на экономических и гуманитарных связях.

Можно также утверждать, что прагматизм давно был основой японского присутствия в Центральной Азии и выражался как в миллиардах долларов непосредственно двусторонней финансовой помощи [1], так и многостороннего финансирования, привлеченного по линии Азиатского банка развития (например, в рамках уже упомянутой ЦАРЭС, привлекшей за 20 лет 28 млрд долл., треть из которых была предоставлена АБР) и других финансовых институтов. В этом смысле скорее стоит отметить, что, в отличие от, например, Китая, Япония пока не научилась твердо конвертировать отдачу от предоставленного региону финансового и иного содействия в политические «очки», используя свою роль спонсора развития в качестве символического капитала и имиджевого ресурса, не говоря уже о нем как о политическом рычаге.

Токио снижает свои риски за счет действий в рамках международного консорциума, причем сотрудничая с Турцией как своего рода «лоцманом» — одной из немногих стран, имеющих относительно привилегированные отношения с Туркменистаном.

Вместе с тем один из ключевых активов Японии в регионе — ее позитивный имидж, сформировавшийся вопреки или, напротив, благодаря отсутствию прямой увязки между финансовой дипломатией и саморекламой, а также географической отдаленности. Согласно опросу социологического центра (БИСАМ), проведенному в 2015 г., образ Японии позитивно воспринимается у жителей Центральной Азии. Тогда как Китай, несмотря на серьезные инвестиционные вливания в экономики стран региона, сталкивается с проблемой синофобии. Это, в свою очередь, было отчетливо видно на фоне земельных протестов в Казахстане в мае 2016 г., где спусковым крючком определенной степени стал дискурс о «китайской земельной экспансии». Вместе с тем Китай сохраняет привлекательность у региональных элит за счет своего торгового и инвестиционного потенциала, особенно в Казахстане, ставшим основным реципиентом прямых иностранных инвестиций Китая, на которого приходятся 23,6 млрд долл. из 27 млрд долл., накопленных к 2015 г. в СНГ. Таким образом, на данном этапе имидж Японии в регионе в большей степени является результатом ее «мягкой силы», основанной на многочисленных программах содействия развитию, проводимых центрами JICA (Японского агентства по международному сотрудничеству), культурной дипломатии, образовании и гуманитарной помощи, чем на экономическом или политическом весе.

В рамках расширения своего присутствия в Центральной Азии Япония опирается и на взаимодействие с внерегиональными игроками. В этом контексте следует отметить наметившиеся очертания сотрудничества Турции и Японии в Центральной Азии. По мнению профессора Тецудзи Танака, объединение усилий Анкары и Токио в Центральной Азии может способствовать продвижению сотрудничества Токио с регионом и разделению ответственности с Анкарой.

Вектор проводимых Японией в Центральной Азии проектов вполне может быть сонаправлен интересам России.

Так, с 2000 г. Анкара и Токио проводят периодические консультации по вопросам стабильности и развития Центральной Азии, Ближнего Востока и Кавказа. Вместе с этим существуют разные примеры работы турецких и японских компаний и консорциумов над совместными проектами в сфере энергоресурсов и логистики. Например, турецкий Çalyk Holding и японский Mitsubishi Corporation с 2015 г. участвуют в строительстве завода по производству карбамида мощностью в 1,155 млн тонн в год в Туркменистане.

На территории Туркменистана также действует японо-турецкий консорциум, включающий в себя такие компании, как JGC Corporation, Itochu, Chiyoda и Sojitz, а также турецкие Çalyk Holding и Ronesans Endustri Tesisleri. Основная задача консорциума направлена на освоение газового месторождения Галкыныш, представляющего собой важный элемент энергетической магистрали Туркменистан–Афганистан–Пакистан–Индия (ТАПИ).

Здесь следует отметить следование двум характерным для Японии подходам к региону. С одной стороны, Токио снижает свои риски за счет действий в рамках международного консорциума, причем сотрудничая с Турцией как своего рода «лоцманом» — одной из немногих стран, имеющих относительно привилегированные отношения с Туркменистаном. С другой стороны, акцент делается прежде всего на выгоде для японского частного сектора. Интерес для Японии в данном случае представляет не столько непосредственно геополитическое значение ТАПИ (хотя его важность в 2006 г. подчеркивал нынешний министр финансов Таро Асо, тогда возглавлявший МИД), сколько экспорт японскими компаниями своих технологий с высокой добавленной стоимостью. В свою очередь, такой подход интересен и Туркменистану, власти которого осенью заявили о стремлении развивать перерабатывающее направление нефтегазовой отрасли. Неслучайно две трети инвестиций (18 из 27 млрд долл.), объявленных в ходе турне С. Абэ по региону в 2015 г., пришлись именно на Туркменистан. В этом свете недавний курс туркменских властей на активное привлечение иностранных авиакомпаний может содержать в себе деловые возможности для Японии, если речь пойдет о модернизации аэропортов: японские компании еще в 1990-е гг. проводили ее в Кыргызстане и Узбекистане.

Японско-турецкий тандем в Центральной Азии не ограничивается исключительно Туркменистаном. C октября 2016 г. Mitsubishi Corporation и Çalyk Holding работают над строительством Туракурганской ТЭС в Узбекистане, финансируемым за счет займа Японского агентства по международному сотрудничеству (JICA). Есть также пример сотрудничества японской компании IHI и турецкой Alsim Alarko в Казахстане, в сооружении подвесного моста в г. Семей (Семипалатинск) Восточно-Казахстанской области в 2001 г.

Не сводится японско-турецкое взаимодействие в регионе и сугубо к коммерции: Турция — партнер для продвижения японских образовательных проектов. Так, при поддержке Фонда Ниппон с 2007 по 2016 гг. осуществлялась работа стипендиальной программы «Ассоциации дружбы между Японией, Турцией и Центральной Азией» (JATCAFA), предназначенная для студентов из стран Центральной Азии и Азербайджана, обучающихся в Турции. Показательно, что первым главой Турецкого агентства по международному сотрудничеству и развитию TIKA был посол Турции в Японии, по словам японских экспертов, взявший модель Японского агентства по международному развитию JICA за основу для TIKA.

Таким образом, можно отметить, что помимо традиционного упора на экспорт технологий, инфраструктуры и капитала в развитии центральноазиатской дипломатии Токио, прослеживаются проявления нарастающей регионализации Центральной Азии со странами не только Северо-Восточной Азии (Японией и Китаем), но и юго-западного субрегиона Большой Евразии (Турцией).

Для России участие Японии в центральноазиатских процессах имеет больше преимуществ, чем недостатков. Если десятилетием ранее, в середине 2000-х гг. японское руководство пыталось использовать свои связи с Центральной Азией в рамках японо-американского союза для балансирования растущему влиянию России и Китая в регионе, то при действующем кабинете С. Абэ Токио, напротив, настроен к России максимально тепло и, помимо полномасштабной активизации двустороннего сотрудничества, выдвигал предложения российско-японского взаимодействия в борьбе с наркотрафиком и терроризмом на таджикско-афганской границе.

Экономическое присутствие Японии в Центральной Азии во многом обусловлено пресловутой многовекторностью внешних политик самих стран региона, максимизирующих взаимодействие с внешними игроками, — то внутрирегиональным есть фактором, который России в любом случае необходимо учитывать. С 1990-х гг. Япония и АБР продвигали проекты создания транспортных коридоров, которые бы диверсифицировали коммуникации Центральной Азии, завязанные тогда на Россию, с внешним миром, что вызывало некоторую настороженность в Москве.

Однако, например, южные маршруты китайской инициативы «Один пояс — один путь», поддерживаемой Москвой, во многом совпадают с коридорами, с начала 2000-х гг. уже предлагавшимися АБР в рамках программы ЦАРЭС. В ней, к слову, с момента основания участвует и Китай. Таким образом, вектор проводимых Японией в Центральной Азии проектов вполне может быть сонаправлен интересам России. Кроме того, многие из партнеров Токио в регионе — Дели, Анкара — являются и значимыми партнерами Москвы. Диверсификация же кредиторов, доноров и экономических партнеров Центральноазиатского региона, в том числе за счет Японии, означает снижение риска попадания Центральной Азии в китайскую долговую яму, что тоже играет на руку России, сохраняющей опасения чрезмерного роста китайского экономического влияния в Евразии.

1. Murashkin Nikolay. Japanese Involvement in Central Asia: An Early Inter-Asian Post-Neoliberal Case? // Asian Journal of Social Science, 43 (2015). Pp. 50–79.


Оценить статью
(Голосов: 43, Рейтинг: 2.19)
 (43 голоса)
Поделиться статьей

Прошедший опрос

  1. У проблемы Корейского полуострова нет военного решения. А какое есть?
    Восстановление многостороннего переговорного процесса без предварительных условий со всех сторон  
     147 (32%)
    Решения не будет, пока ситуация выгодна для внутренних повесток Ким Чен Ына и Дональда Трампа  
     146 (32%)
    Демилитаризация региона, основанная на российско-китайском плане «заморозки»  
     82 (18%)
    Без открытого военного конфликта все-таки не обойтись  
     50 (11%)
    Ужесточение экономических санкций в отношении КНДР  
     18 (4%)
    Усиление политики сдерживания со стороны США — модернизация военной инфраструктуры в регионе  
     14 (3%)
Бизнесу
Исследователям
Учащимся