Неоконченная война на Ближнем Востоке: региональные трансформации на глобальном фоне

Многие в Соединенных Штатах считают, что у американского президента нет стратегического видения. Он делает хаотичные ходы, играя без правил, даже принятых на Западе, тестирует реакцию внутри страны и в окружающем мире, затем отходит назад в случае неудачи, ищет новые подходы к «возвеличиванию» Америки в его собственном понимании и далее по кругу. То есть это такая зигзагообразная политика, замешанная на эгоцентризме и способности давать задний ход, не особенно заботясь о своем имидже за океаном. К чему все это приведет, трудно пока предвидеть. Слишком много несовместимостей: стычки с наркобаронами, борьба с нелегальной миграцией, тарифные войны, блокада Кубы, претензии на Гренландию, строгие выговоры в адрес «старой» Европы и в то же время попытки предстать в образе миротворца между Россией и Украиной, на Ближнем Востоке (пожизненный председатель Совета мира) и в Азии. При такой политике Соединенные Штаты все больше начинают выглядеть как держава, играющая роль поджигателя и пожарника одновременно.

2026 г. начался сенсационно. Похищение лидера Венесуэлы произвело шоковый эффект, в том числе среди союзников США. Фигура американского президента заполнила собой информационное поле, но сама эта высокотехнологичная спецоперация не сделала Америку великой, а вызвала в мире смешанную реакцию, близкую к настороженности. Затем, после «дружеского поглощения Венесуэлы», Д. Трамп вновь сосредоточился на Ближнем Востоке, откуда он, казалось было, собрался уходить, объявив поворот в сторону Китая.

Среди политологов идут дискуссии о том, кто кого втянул в эту безумную авантюру без «ясно обозначенных целей» и «стратегии выхода»: Д. Трамп или Б. Нетаньяху. Сама постановка вопроса в такой плоскости кажется нам не совсем релевантной. Ответственность перед государствами региона за развязывание войны в Заливе и ее тяжелые последствия для всего мира несут в равной степени оба государственных деятеля.

Прогнозы – дело, безусловно, важное. Это часть внешнеполитического планирования в любом развитом государстве, позволяющая руководству принимать взвешенные решения и избегать стратегических просчетов. Но оно и столь же неблагодарное, особенно в отношении стремительно меняющегося мира и такого турбулентного региона, как Ближний Восток. Алармизм и построение катастрофических сценариев всегда были более выигрышной стратегией. В мире до сих пор с едкими насмешками вспоминают полные бодрого оптимизма слова бывшего советника президента США по национальной безопасности Дж. Салливана о стабилизации обстановки на Ближнем Востоке буквально накануне трагического обострения в Газе 7 октября 2023 г., погрузившего весь регион в пучину новых потрясений.

Достоверность прогнозов, какими бы проницательными ни были институты научного анализа, тем ниже, чем сильнее роль личности, склонной к авторитарности, в принятии государственных решений. История знает примеры, когда мировые лидеры предотвращали войны и, наоборот, когда их безумные действия приводили к катастрофам глобального или регионального масштаба. С возвращением в Белый дом президента Д. Трампа персонализация внешней и внутренней политики и ее непредсказуемость стали особенно заметны, все отчетливее приобретая реваншистский характер.

Путь к большой войне. США и Израиль

Многие в Соединенных Штатах считают, что у американского президента нет стратегического видения. Он делает хаотичные ходы, играя без правил, даже принятых на Западе, тестирует реакцию внутри страны и в окружающем мире, затем отходит назад в случае неудачи, ищет новые подходы к «возвеличиванию» Америки в его собственном понимании и далее по кругу. То есть это такая зигзагообразная политика, замешанная на эгоцентризме и способности давать задний ход, не особенно заботясь о своем имидже за океаном. К чему все это приведет, трудно пока предвидеть. Слишком много несовместимостей: стычки с наркобаронами, борьба с нелегальной миграцией, тарифные войны, блокада Кубы, претензии на Гренландию, строгие выговоры в адрес «старой» Европы и в то же время попытки предстать в образе миротворца между Россией и Украиной, на Ближнем Востоке (пожизненный председатель Совета мира) и в Азии. При такой политике Соединенные Штаты все больше начинают выглядеть как держава, играющая роль поджигателя и пожарника одновременно.

2026 г. начался сенсационно. Похищение лидера Венесуэлы произвело шоковый эффект, в том числе среди союзников США. Фигура американского президента заполнила собой информационное поле, но сама эта высокотехнологичная спецоперация не сделала Америку великой, а вызвала в мире смешанную реакцию, близкую к настороженности. Затем, после «дружеского поглощения Венесуэлы», Д. Трамп вновь сосредоточился на Ближнем Востоке, откуда он, казалось было, собрался уходить, объявив поворот в сторону Китая.

Среди политологов идут дискуссии о том, кто кого втянул в эту безумную авантюру без «ясно обозначенных целей» и «стратегии выхода»: Д. Трамп или Б. Нетаньяху. Сама постановка вопроса в такой плоскости кажется нам не совсем релевантной. Ответственность перед государствами региона за развязывание войны в Заливе и ее тяжелые последствия для всего мира несут в равной степени оба государственных деятеля.

На протяжении всей сорокалетней политической карьеры Нетаньяху открыто выступал за смену власти в Иране, считал это делом своей жизни, искусно манипулируя ядерными угрозами. После 7 октября наступил момент, чтобы на фоне военных успехов Израиля окончательно снять проблему палестинского государства с международной повестки дня. В Израиле сложилось большинство, рассматривающее «режим аятолл» как экзистенциональный вызов, главное препятствие к переформатированию региона. Поэтому нужно, мол, использовать благоприятную ситуацию для закрепления за Израилем статуса признанной региональной державы и установления контроля США за потоками энергоресурсов. Тем более что на этот раз в Соединенных Штатах оказался партнер, готовый идти на риск. Все предыдущие президенты не разделяли воинственные призывы Б. Нетаньяху из опасений реакции арабо-мусульманского мира. Но в случае с Д. Трампом ему не пришлось ломиться в закрытую дверь.

Американский президент, продавивший нормализацию отношений между Израилем и тремя арабскими государствами Персидского залива, превзошел всех своих предшественников в близости союзнических отношений с Израилем, покончив с политическим лицемерием и посчитав, что арабская почва для установления американо-израильского кондоминиума над Ближним Востоком вполне созрела. Решение об ударах по Ирану было принято не только под влиянием Нетаньяху, как считают многие политологи. В 2024 году США ограничились предоставлением Израилю противовоздушного зонтика, в 2025 году координировали удары по ядерной инфраструктуре, но в 2026 году это была уже полностью совместная операция, хотя каждая из двух сторон преследовала и свои цели. Никогда в истории США и Израиль не действовали в такой тесной связке, хотя, как это ни парадоксально, в самих США быстро распространялись антиизраильские настроения, особенно среди молодежи.

Готовность Д. Трампа идти на риск большой войны с Ираном подкреплялась и тем, что все предыдущие силовые акции в регионе (и не только в нем) не имели серьезных последствий и даже могли быть зачислены в его политический актив. В их числе убийство командующего Корпуса стражей исламской революции (КСИР) Касема Сулеймани в 2020 г., удары по ядерным объектам в Иране в 2025 г., по сути безоговорочная поддержка Израиля в войне с палестинцами, одобрение странами региона плана Трампа по «реконструкции Газы и вечному миру на Ближнем Востоке» под угрозой применения силы.

Арабо-иранский узел

После исламской революции в Иране 1979 г. региональное устройство, более всего в Персидском заливе и в Леванте, развивалось под воздействием двух пересекающихся траекторий: формирования антииранского альянса и обоюдного стремления к наведению мостов. Каждая из сторон воспринимала другую как источник угроз и соответственно выстраивала свою внешнеполитический курс. Иран избрал стратегию «обороны на дальних подступах», опираясь на подконтрольные ему «народные милиции», политическое влияние и военное присутствие в Ираке и Сирии. Интересы Ирана в Ливане обеспечивались через союзнические отношения с военно-политическим движением «Хизбалла», инкорпорированным в конфессиональную политическую систему Ливана. Суннитские монархии Залива воспринимали иранскую «ось сопротивления» как вмешательство во внутренние дела и усиленно вооружались, полагаясь на американские гарантии безопасности. В последние годы, когда начался процесс нормализации арабо-израильских отношений, Иран, не признающий само право Израиля на существование, рассматривался как одно из препятствий на этом пути. Тем не менее полосы напряженности в отношениях, особенно в годы гражданских войн в Ираке и Сирии, обострений обстановки в Ливане, сменялись периодами разрядки.

Неспровоцированные американо-израильские удары по Ирану 28 февраля 2026 г., имевшие опасные последствия в том числе и для самих Соединенных Штатов, полностью нарушили начавшую было складываться новую динамику в регионе. С 2003 г. на Ближнем Востоке наметилась тенденция к переформатированию локальных альянсов. К числу признаков смягчения напряженности, своего рода ближневосточного «детанта», можно отнести целый ряд важных подвижек в межгосударственных отношениях.

Проводя политику «стратегической автономии», Турция пошла по пути примирения с Египтом и Саудовской Аравией, а также с Советом сотрудничества арабских государств Персидского залива (ССАГПЗ) в целом, сохраняя при этом отношения с Ираном. К этой арабской «тройке» присоединился и Пакистан, заключивший договор с Саудовской Аравией, включающий в себя и военный компонент. В этот короткий период было урегулировано большинство внутренних разногласий, сковывавших работу ССАГПЗ, заметно возросла роль ОАЭ, Египта и Катара в качестве медиаторов конфликтов. Дипломатия Катара и Египта внесла незаменимый вклад в усилия по прекращению огня в секторе Газа. Саудовская Аравия вышла из переговоров о нормализации отношений с Израилем, увязав это с принятием дорожной карты по созданию палестинского государства.

Новая региональная динамика вряд ли была бы возможной без восстановления дипломатических отношений между Саудовской Аравией и Ираном. Этот крупный прорыв, которому предшествовали посреднические усилия не только Китая, но и самих арабских государств, способствовал временному оздоровлению обстановки. Наметившаяся разрядка региональной напряженности прошла проверку на устойчивость в ходе обострившегося палестино-израильского конфликта в Газе и после смены власти в Сирии. Даже первый обмен ракетными ударами между Израилем и Ираном в июне 2025 г. не вызвал негативных последствий.

Внесет ли большая война, развязанная США и Израилем против Ирана, какие-то существенные перемены в социально-политический порядок и структуры безопасности в регионе? Войны разного рода и по разным причинам, отдельное рассмотрение которых не входит в задачу данной статьи, возникали на Ближнем Востоке постоянно. Одни из них были ожидаемые, другие вспыхивали спонтанно, как проливные дожди в пустыне. Достаточно отметить такие крупные конфликты, также вышедшие далеко за региональные рамки, как гражданская война в Ливане (1975–1990 гг.), вторжение США в Ирак в 2003 г., обвальная дестабилизация региона после 2011 г. с серьезными международными политическими и гуманитарными последствиями, развал государственности Сирии, Ливии, Йемена и Судана, вспышки напряженности в зоне Персидского залива и, наконец, трагедия в Газе, которая открыла «ящик Пандоры».

При этом слома самих основ живучих политических систем по большому счету не происходило. Напряжение спадало или становилось привычным, острота насилия в межгосударственных или внутригражданских конфликтах то ослабевала, то вспыхивала вновь, переходя затем в латентное состояние. Региональные лидеры старались адаптироваться к переменам, строить шаткие ситуационные альянсы, а внешние интервенции напрямую не воздействовали на внутриполитические процессы, развивавшиеся в сторону «нового авторитаризма».

Это не значит, что Ближний Восток как бы застыл в развитии. Модернизационные процессы ускорялись и здесь, несмотря на их неравномерный характер на всем арабском пространстве, от «океана до залива», и отставание от других незападных частей мира. Но нечто специфическое, присущее больше всего именно этому региону, оставалось неизменным: ригидность политических систем, сверхперсонификация власти и дефицит инклюзивности, медленное обновление правящих элит на общем демографическом фоне «молодеющего» населения, слабость государственных институтов и особая роль теневых механизмов в их функционировании, неистребимая коррупция и многое другое.

Взрывной потенциал, вылившийся в трагический террористический акт 7 октября и не менее трагические события на Ближнем Востоке – от конфликта в Газе до большой войны в Иране – накапливался долгое время.

В арабском, да и во всем мусульманском мире, происходило подспудное накопление усталости от вооруженных конфликтов и хронической нерешенности ключевой проблемы – палестинской. За последние годы мирные усилия на этом направлении полностью прекратились. Настроения фрустрации, особенно в сознании правящих элит государств Персидского залива, подкреплялись их растущей заинтересованностью не отставать от процессов глобализации, быстрее интегрируясь в мировую экономику и финансы, контролируемые Западом. Приходилось делать непростой выбор между традиционной политикой (в данном случае солидарностью вокруг Палестины) и объективными потребностями развития в постнефтяную эпоху, в новое время высоких технологий. Важную роль в трансформации подходов к вопросам ускоренного развития, к соотношению между экономикой и политикой сыграло обновление правящих элит. К власти пришли молодые амбициозные правители, такие как наследный принц Мухаммад бин Салман в Саудовской Аравии, Мухаммад бин Заид в ОАЭ, Тамим бин Хамад Аль Тани в Катаре.

Собственная архитектура безопасности в регионе, всегда отличавшемся соперничеством и частыми вспышками напряжения в межарабских отношениях, так и не сложилась. Лигу арабских государств (ЛАГ) с момента ее основания в 1945 г. вряд ли можно считать эффективной организацией даже по сравнению с региональными структурами безопасности и сотрудничества в АТР и в Латинской Америке. Напротив, на Ближнем Востоке возобладали тенденции к фрагментации и опоре на внерегиональные державы по типу «зонтика безопасности» в обмен на высокотехнологичное развитие. Тем временем внутренние противоречия в процессе модернизации и внешние интервенции замедляли эту естественную динамику. Образовался своего рода замкнутый круг. Повышенный градус напряженности в регионе постоянно подстегивал наращивание военных расходов. Их доля на Ближнем Востоке составила в 2024 г. 243 млрд долл. при ежегодном росте в 15%, что значительно превышает аналогичные показатели по другим регионам. В итоге в период с 2011 по 2020 г. почти половина экспорта вооружений США пришлась на Ближний Восток. Причем доля Саудовской Аравии составила 25%.

После того, как ОАЭ в конкуренции с Катаром взяли курс на сотрудничество с Израилем в амбициозных планах сделать из Эмиратов безопасное звено технологической и торговой цепочки, соединяющей Соединенные Штаты через Европу и Ближний Восток с Азией, особая роль в планах силовой интеграции Израиля в арабский мир отводилась командой Д. Трампа Саудовской Аравии. Американская дипломатия была близка к этому прорыву. Основные контуры «сделки века» по нормализации саудовско-израильских отношений были практически согласованы до приостановки переговоров после 7 октября 2023 г.

При всей враждебности к Ирану арабские государства Залива в преддверии начала военных действий проявляли достаточную осторожность, рассчитывая избежать втягивания в войну. Чем закончились американские интервенции в Ирак и Афганистан, осталось в памяти их лидеров. В то же время не было предпринято шагов, чтобы как-то сдержать быструю эскалацию. В официальных заявлениях Саудовская Аравия и ОАЭ ограничивались сигналами о нейтралитете и закрытии воздушного пространства в случае ударов по Ирану.

Война стремится в бесконечность

Российские и американские политологи, специализирующиеся в области конфликтологии, вывели некоторые общие закономерности. Если сильная сторона долго не может одержать верх, то в конечном счете она проигрывает, и наоборот, в случае стойкого сопротивления слабое звено побеждает. Есть и другая похожая теория конфликтов. Окончательное урегулирование имеет шансы на успех только тогда, когда воюющие акторы заходят в тупик и цена продолжения военных действий становится слишком высокой. В данном случае эти условия пока не созрели.

Несмотря на то, что американо-израильские удары по Ирану пока прекратились и президент Д. Трамп даже заявил в конгрессе об окончании боевых действий, эту войну, продолжающуюся третий месяц, нельзя назвать завершившейся. В условиях переговорного тупика она переходит в новую вялотекущую фазу «ни войны, ни мира» (точечные удары, блокады, кибератаки, тайные операции и силовое давление), когда каждая из сторон (кроме Израиля) объявляет о победе. Сделка, говоря языком Д. Трампа, не состоялась, и эта фаза конфронтации может продолжаться довольно долго. Слишком большой разрыв в позициях, поскольку в каждой из них есть пункты, полностью неприемлемые для другой. Ормузский пролив в этом случае будет оставаться закрытым с обеих сторон, нанося все больший ущерб мировой экономике, прежде всего игрокам самого региона.

Иран настаивает на полном урегулировании конфликта с гарантиями ненападения. При этом он не готов отказаться от законного права на мирное использование атомной энергии, не намерен сворачивать ракетный потенциал и рассчитывает сохранить ставший прибыльным контроль над Ормузским проливом. В переговорном плане Соединенные Штаты потеряли политическую инициативу, медленно реагируя на вариативные предложения Ирана. Альтернативу новым воздушным ударам с вероятностью наземной операции Д. Трамп не сбрасывает со счетов, но в американском публичном пространстве относятся к этой опции скорее как к средству психологического давления на противника. Слишком высоки риски военных и еще больше политических потерь внутри страны. По меткому выражению видного иранского политолога Карима Саджадпура, Д. Трамп рассчитывал зажать в «дружеских объятиях» Иран по венесуэльскому примеру Делси Родригес, но в итоге получил иранского Ким Чен Ына.

Региональная безопасность в Персидском заливе

Внесет ли война какие-то существенные перемены в социально-политический порядок и структуры безопасности Ближнего Востока? Ответ на этот вопрос пока остается открытым, но в ближайшее время неизбежно войдет в повестку дня региональной политики. Уверенность в безопасности под американской опекой сильно подорвана, что заставляет правящие элиты задуматься о пересмотре того устройства, которое оказалось несостоятельным. Уже сейчас в арабских государствах Персидского залива начинаются дискуссии о смене подходов к вопросам обеспечения безопасности. Будучи втянуты в войну не по своей воле, они хотят стать частью урегулирования, пусть даже промежуточного. Рассматривается вопрос об оформлении региональной структуры на многосторонней основе (на Ближнем Востоке таковой никогда не было) с тем, чтобы регион не оказывался заложником чужих внешнеполитических интересов.

В ходе закулисной арабской дипломатии, проходящей параллельно с ирано-американскими контактами, вырисовываются ведущие игроки, которые в дальнейшем смогут составить региональное ядро. Это арабская группа – Саудовская Аравия, ОАЭ, Египет, Катар, Иордания – плюс неарабские тяжеловесы, такие как Турция и Пакистан. Если первый шок от ракетных ударов сплотил их ряды на антииранской основе, то по мере затягивания конфронтации, появления неопределенности и угрозы «войны на истощение» среди самих региональных партнеров, как это бывало и раньше, дает о себе знать несовпадение интересов. Разногласия крупным планом развертываются вокруг того, нужно ли менять стратегический выбор. До какой степени скорректировать ориентацию на Соединенные Штаты, сделав крен в сторону Европы и Китая, как быть с Ираном, где вместо смены режима происходит консолидация вокруг правящей элиты, и не в последнюю очередь – каким образом без потери лица в арабском мире выстраивать дальнейшие отношения с Израилем, проводящим политику региональной экспансии. Иран, со своей стороны, подает сигналы о заинтересованности в восстановлении отношений с учетом новых реалий.

Если Саудовская Аравия и Оман постепенно снижают враждебность в отношении Ирана, то ОАЭ и Катар, потерпевшие от войны наибольший урон и финансово-экономические потери, пока занимают особую позицию, окончательно не определившись в отношении к Ирану как к потенциальному партнеру в системе региональной безопасности. Будет ли это мирное сосуществование или политика сдерживания, пока трудно спрогнозировать. Среди политологов существуют на этот счет полярные оценки. Основной упор с их стороны пока делается на создании интегрированной системы противовоздушной обороны без крепких политических обязательств. Соединенные Штаты по-прежнему рассматриваются как ключевой поставщик вооружений и высоких технологий в рамках проводимой политики превращения субрегиона в перевалочное звено коммуникаций Запад – Восток в области дата-центров, искусственного интеллекта, кибербезопасности.

Многое, конечно, будет зависеть от того, с каким балансом потерь и приобретений между непосредственными участниками завершится конфликт. В том или ином случае трудно рассчитывать, что в обозримой перспективе Ближний Восток будет способен позиционировать себя в роли одного из консолидированных полюсов формирующегося многополярного мира. Можно только предположить, что сами государства региона, в первую очередь в Персидском заливе, сделают правильные выводы, встав на путь многостороннего диалога о формировании системы коллективной безопасности, включающей, разумеется, и Иран. Нельзя также не видеть, что в ходе последних дискуссий в региональных рамках постепенно приходит понимание того, что с географией рано или поздно придется считаться.