К чему приведет война в Иране, сменят ли туристы Дубай на Уругвай и почему российская экономика «доохлаждалась»

«Китай получил очень сильный удар из-за последовательного сокращения доступа к энергетическим ресурсам внешнего мира. В этом отношении наша долгосрочная стратегия на развитие энергетического сотрудничества с Китаем — это колоссальный плюс и для нас, и для китайских партнеров», — констатирует известный экономист, заместитель директора по научной работе ИМЭМО РАН Сергей Афонцев. В интервью «БИЗНЕС Online» он рассказал, какие риски и возможности создает для России эскалация на Ближнем Востоке, можно ли сравнить нынешнюю ситуацию с энергетическим кризисом 1970-х и почему курсу рубля необходимо умеренное ослабление.

«Китай получил очень сильный удар из-за последовательного сокращения доступа к энергетическим ресурсам внешнего мира. В этом отношении наша долгосрочная стратегия на развитие энергетического сотрудничества с Китаем — это колоссальный плюс и для нас, и для китайских партнеров», — констатирует известный экономист, заместитель директора по научной работе ИМЭМО РАН Сергей Афонцев. В интервью «БИЗНЕС Online» он рассказал, какие риски и возможности создает для России эскалация на Ближнем Востоке, можно ли сравнить нынешнюю ситуацию с энергетическим кризисом 1970-х и почему курсу рубля необходимо умеренное ослабление.

Крупнейший энергетический кризис с 1970-х

— Сергей Александрович, главный вопрос: насколько текущая ситуация на Ближнем Востоке влияет на мировую экономику? Оценки очень разные: вице-премьер Александр Новак говорит о крупнейшем энергокризисе за 50 лет, предприниматель Олег Дерипаска — что сейчас ситуация хуже, чем во время ковида. Как вы сами оцениваете разрушительность ситуации?

— Действительно, кризис очень серьезный. Точка зрения о том, что мы имеем дело с крупнейшим энергетическим кризисом, в настоящее время разделяется большинством экспертов. Если сравнивать его с кризисом 1970-х, то, во-первых, тот кризис относился к рынку нефти. А сейчас кризис затрагивает рынки и нефти, и газа — в первую очередь сжиженного, но через него — и трубопроводного. С другой стороны, если говорить о нефти, то кризис 1970-х был преимущественно ценовым, нехватки сырья на мировом рынке не было — требовалось просто платить дороже, чем раньше. Сейчас же мы сталкиваемся с физическим недостатком сырья. Идет конкуренция между странами — куда будут развернуты танкеры, газовозы. Одни контракты отменяются, заключаются другие, и в сравнении с 1970-ми это совершенно другая ситуация, гораздо более сложная.

Ну и наконец, мы видим, что затронуты многие неэнергетические рынки. Во-первых, это рынки товаров, в первую очередь удобрений, потенциально алюминия и гелия. Но, во-вторых, затронуты также финансовые рынки, потому что под удар поставлена вся финансовая инфраструктура нефтяных монархий Персидского залива. Может быть, сейчас этот фактор на фоне всех остальных менее заметен, но на самом деле в долгосрочной перспективе он очень серьезен. За прошедшие десятилетия в регионе созданы мощные финансовые центры, которые выполняли очень важные функции в мировой экономике. Сейчас, в условиях военных угроз, доверие к этим финансовым центрам радикально подорвано. Сколько времени потребуется для того, чтобы это доверие восстановить, и возможно ли это даже в среднесрочной перспективе — это большой вопрос. Тем более что никто не знает, когда закончится собственно военная фаза кризиса.

— В вопросе финансовых рынков важен еще и психологический аспект — он сильно влияет на ситуацию?

— Это важно даже не столько для рынков как таковых, сколько для роли стран региона как центров экономической активности. Помимо того, что регион генерировал и привлекал огромные объемы финансовых средств, он же еще был магнитом для большого количества высококвалифицированных специалистов, которые приезжали туда работать — и в сфере финансов, и в сфере разработки программных продуктов, и в сфере высоких промышленных технологий. Эти люди приезжали за комфортом и безопасностью. Деньги они могли получить где угодно. Но регион обеспечивал высокое качество жизни, среды, высокую стабильность.

Сейчас по крупнейшим городам нефтяных монархий прилетают ракеты и беспилотники, под удар попадают центры деловой активности, гостиницы, обломки падают на территории зон, которые стандартно отличались высоким комфортом и безопасностью. Что будет с этой частью экономики стран залива тоже большой вопрос, потому что возможен радикальный и долгосрочный отток специалистов.

— Можно ли сказать, что Дубай перестал быть некой тихой гаванью? Или пока преждевременно делать такие выводы?

— Такой сценарий не исключен. Понимаете, уже сама постановка вопроса об эвакуации небоскреба Бурдж-Халифа — это очень серьезно. Очевидно, что в каких-то условиях его можно эвакуировать, а в каких-то с учетом масштабов и высоты здания это просто будет невозможно. Если что-то, не дай бог, пойдет не так, количество жертв может оказаться больше, чем в ходе трагедии 11 сентября 2001 года с башнями-близнецами в Нью-Йорке. Поэтому здесь проблем очень много, и чем дольше военная фаза кризиса длится, тем меньше шансов, что долгосрочных негативных последствий можно будет избежать.

—А вообще этот кризис по чьим интересам бьет в первую очередь? Британии, наверное? Все-таки Дубай считался проектом британских элит, финансовых.

— Я бы не сказал, что здесь можно отследить особо большой ущерб для внерегиональных игроков, по крайней мере пока. Переместить экономическую, в том числе финансовую активность можно в разные места. И если говорить о Британии, то, пожалуйста, есть Сингапур и ассоциированные с ним финансовые и деловые центры.

— Насколько Дубай и его элита на самом деле суверенны?

— В современном мире вообще очень трудно говорить о суверенитете в плане «какое решение хочу, такое принимаю». Финансовые и политические элиты нефтяных монархий вполне комфортно чувствовали себя в рамках той конфигурации сил и того баланса интересов, которые установились в регионе. Конечно, стимулы изменить этот баланс всегда существовали (особенно в случае Саудовской Аравии), но брать на себя риски его радикального пересмотра никто желанием не горел. А сейчас этот баланс перекраивается внешними игроками без всякой оглядки на интересы монархий Залива.

И в этой ситуации возникает вопрос, как региональные игроки будут реагировать. Судя по реакции Объединенных Арабских Эмиратов, можно видеть, что они очень четко понимают характер возникших рисков и отнюдь не возражают против применения военной силы для скорейшего разрешения ситуации. Понятно, что к Ирану никогда особо не испытывали любовь ни в Эмиратах, ни в Саудовской Аравии, но по крайней мере в начале кризиса были осторожные ожидания того, что кризис долго не продлится, цели будут достигнуты и все успокоится. Прошло полтора месяца, и ничего не успокоилось. Ущерб наносится немалый, и риторика начинает ужесточаться. Очевидно, что особой охоты самим вмешиваться в достижение военным путем целей антииранской операции у региональных держав нет, а вот готовность мириться с ужесточением военного давления на Иран, на мой взгляд, налицо.

«Есть возможности, которые открываются, и есть то, как мы их используем…»

— Нефтяной кризис 1979 года оказался для Советского Союза в некотором смысле ловушкой. Поверив в долгосрочную перспективу высоких цен на нефть, в итоге мы попали в зависимость от нефтяного экспорта, и это плохо кончилось. Нет ли риска, что сейчас Россия допустит аналогичную ошибку? Или стремительного и долгосрочного взлета цен не будет, поскольку у Саудовской Аравии есть возможность резко нарастить добычу?

— Ловушка всегда скорее в голове, чем во внешних обстоятельствах. Поверить можно во все что угодно. Вот только вопрос: каковы для этого основания, какой смысл это делать? В данном случае речь идет о том, что главный фактор, определяющий тяжесть энергетических проблем, связан с возможностью (или невозможностью) быстрого восстановления поставок. Как быстро будет открыт Ормузский пролив — это первая проблема. Но этим все не ограничивается. Нанесен значительный ущерб нефтедобывающей, перерабатывающей, логистической инфраструктуре стран региона. И этот ущерб может оказаться еще выше. Если начнутся бомбардировки острова Харк — под ударом окажутся 90 процентов экспорта нефти из Ирана. Сама нефть никуда не денется, но для того, чтобы восстановить инфраструктуру ее экспорта, потребуется очень много времени и денег. Время — это одно, а кто ж деньги-то даст?

— Некоторые аналитики считают, что к середине лета чуть ли не до 200 долларов может вырасти цена на нефть. Верите ли вы в такой сценарий?

— Чтобы был такой скачок цен, нужно действительно разбомбить остров Харк. Но даже в этом случае большой вопрос — насколько долго продержатся эти аномально высокие цены. Скачки цен на нефть на дневном, на недельном интервале — это явление достаточно характерное для периодов высокой волатильности. Но резкие «выбросы» цены редко формируют долгосрочный тренд. Будет ли новый коридор среднесрочных колебаний нефтяных цен приближаться хотя бы к 150 долларам, на сегодня неочевидно.

Кроме того, здесь есть еще одна тонкость. Когда мы говорим о цене на нефть, первое, на что мы смотрим, — это фьючерс на Brent. Но это, мягко говоря, не та нефть, которая прямо сейчас может быть куплена и отправлена танкером в ту точку, где есть человек, который хочет ее купить. Если мы говорим о конкретных ценах поставок, там совсем другая история. Они зависят от конкретной страны, сроков поставок, от физической доступности конкретного сорта нефти для конкретного региона. Здесь разброс цен действительно может быть весьма высок.

— Какими для России могут оказаться последствия? Цена на нефть высокая, но у нас проблемы с экспортом.

— Есть возможности, которые открываются, и есть то, как мы их используем. Возможности открываются очень большие — и по энергетическому экспорту, и по удобрениям, и по логистическим коридорам. Здесь очень много разных вариантов.

В то же время есть и факторы риска. Например, на территории нефтяных монархий функционировала, по сути дела, единственная группа финансовых центров, которые были готовы конструктивно работать с российскими партнерами. Сейчас эта возможность уходит. Страны Персидского залива играли важную роль в обслуживании внешней торговли Россией в условиях тех ограничений, с которыми мы столкнулись. Сейчас наши компании вынуждены искать других посредников. Это возможно, но дорого.

Еще одна проблема — это экономические трудности в странах, которые страдают в текущей ситуации. Их спрос на нашу продукцию — за исключением энергетического сектора — может снизиться от того, что у них будут расти цены и, соответственно, замедлится экономический рост.

Это те возможности и риски, которые непосредственно связаны с событиями в Персидском заливе. А уж как мы с этими рисками будем справляться и как соответствующие возможности использовать, зависит от нас. В целом экономический баланс возможностей для России положительный, и его надо реализовать.

— Конфликт на Ближнем Востоке также оказывает серьезное негативное воздействие на рынок нефти, газа, нефтехимической и газохимической продукции. И по цепочке это влияет еще сразу на многие отрасли экономики.

— Здесь для нас тоже открываются достаточно широкие перспективы. По нефтехимии в последние годы страны Персидского залива сделали колоссальный рывок, в частности в производстве полимеров. Этот прорыв в значительной степени создал проблемы для выхода аналогичной российской продукции на мировые рынки. Собственно говоря, эти риски отслеживались еще 10–15 лет назад, когда только начали создаваться соответствующие мощности в странах Залива. Потом эти мощности вошли в строй, и мы увидели возросшую конкуренцию на рынках. Сейчас пока не очень очевидно, в какой мере разрушения затронут отраслевую инфраструктуру, но в целом снижением предложения надо пользоваться, причем как можно быстрее.

В сфере экспорта азотных удобрений, производимых газохимическим комплексом, возможности еще шире. До начала военных действий через Ормузский пролив проходило порядка четверти мирового экспорта азотных удобрений. Сейчас этот канал закрыт. Я далек от того, чтобы согласиться с катастрофическими прогнозами влияния этого факта на мировое сельское хозяйство, но потенциал роста мировых цен и расширения поставок азотных удобрений из России грех не использовать.

— Насколько текущая ситуация позволит России преодолеть изоляцию со стороны Запада? Ведь страны Европы на фоне сокращения поставок с Ближнего Востока, вероятно, вновь заинтересованы в российской нефти.

— Я достаточно критически отношусь к такой перспективе. Во-первых, нет никаких оснований ожидать разумного, основанного на национальных интересах поведения политических элит в странах Европейского союза. Когда людям четверть века говорят, что у них вообще нет национальных интересов, то, придя к власти, они вместо национальных интересов ставят во главу угла какие-то даже не могу сказать интеллектуальные конструкции — это какие-то фантасмагорические химеры, ради которых они приносят в жертву интересы собственных граждан. Судя по тем персонажам, которые в настоящее время отвечают за принятие политических решений в Европейском союзе, у меня нет никакой надежды на то, что ситуация изменится. Ну конечно, возможно, если там будет ухудшаться ситуация, избирателям придет в голову, что нужно что-то менять. Но это случится нескоро. Недавние выборы в Венгрии наглядно это показали: национальные интересы и рациональное мышление в современной Европе совсем не в чести.

— А как же бизнес-круги и бизнес-элита Европы? Она вообще безмолвствует?

— Их заставили молчать еще в 2014 году. Еще когда только начали вводить санкции, были попытки со стороны европейских бизнес-кругов хотя бы задать вопрос: «Как же так? Нам же выгодно работать с Россией. Разрушение экономических связей принесет потерю рабочих мест, налоговых поступлений». Я прекрасно помню эту историю. Я тогда был советником круглого стола промышленников России и ЕС. Наши коллеги из европейских бизнес-кругов сказали, что когда они вышли на представителей Европейской комиссии с вопросом о том, нельзя ли избежать разрыва отношений с Россией, им в грубой форме заявили, чтобы они замолчали, что их мнение никого не интересует, что они и так слишком долго получали выгоды от сотрудничества с Россией и теперь должны за это заплатить. И с тех пор европейский бизнес молчит и платит. А кто предпринимал попытки нарушить молчание — сразу объявлялся «агентом Кремля».

Теперь что касается США. Соединенные Штаты очень хорошо отработали стратегию и тактику взаимодействия по линии «пообещал — не сделал». Мы это видели многократно. Мы смотрим на то, как они относятся к другим странам, как они относятся к своим собственным партнерам, к тем же европейским странам. Любимая тактика Соединенных Штатов: вы делаете для США что-то прямо сейчас, а США вам что-то обещают — может быть, когда-нибудь они это сделают. Но не делают. А потом говорят: «Мало ли что мы обещали! Это же не было оформлено на бумаге — значит, не было и формальным обязательством!»

Если со стороны Соединенных Штатов делается что-то, что идет нам на пользу, то надо понимать, что делается это абсолютно эгоистично, цинично для решения конкретной проблемы. Вот Трамп приостановил санкции в отношении российской нефти — не следует ли из этого, что он и дальше будет ослаблять санкции? Конечно, не следует! Он приостановил санкции на месяц ровно для того, чтобы нефть поступила на рынок и дала сигнал к снижению цен. У него выборы на носу. В Америке цены на бензин растут, избиратели недовольны. Вот он делает краткосрочные пассы руками для того, чтобы дать сигнал, что цены на нефть должны падать, а на бензин не расти. Вот для чего это сделано.

—То есть на Европу как на потенциального технологичного союзника нам рассчитывать, наверное, на целые поколения не придется?

—О поколениях не знаю — все-таки я не Нострадамус. А в ближайшие годы точно нет. Это направление сейчас для нас совершенно безнадежно.

«Урон для китайской экономики от конфликта на Ближнем Востоке значителен…»

— Сергей Александрович, давайте вернемся к более общему воздействию иранского кризиса на глобальную экономику. МВФ снизил свой прогноз по росту глобального ВВП до3,1 процента в 2026 году. Вы как считаете, насколько реалистичен этот сценарий?

—У меня перед глазами есть замечательный пример 6-летней давности. В начале 2020 года, когда только начиналась пандемия коронавируса, Организация экономического сотрудничества и развития (ОЭСР) опубликовала прогноз влияния COVID-19 на мировую экономику. Этот прогноз был торжественно обнародован, сорвал аплодисменты и хвалебные отзывы. А потом начались массовые локдауны, которые прогнозом предусмотрены не были. И его просто отправили в корзину для бумаг.

Сейчас мы находимся ровно в такой ситуации. Я бы сначала дождался понимания того, что в ближайшие месяцы будет происходить в Персидском заливе, а потом уже делал какие-то прогнозы. Ситуация может развиваться по любому сценарию.

— А как развитие кризиса может повлиять на туристическую отрасль? Периодически звучат мнения, что туризм в том виде, в котором он был последние 20–30 лет, в перспективе вообще вымрет. И люди будут совершать только короткие поездки в рамках региона.

— Возможная потеря стран Ближнего Востока как туристических направлений очень значима с точки зрения мирового туризма. Но это не единственная угроза. На территории региона находились крупнейшие авиахабы, которые обеспечивали связь между Европой и Юго-Восточной Азией и дальше — Австралией, Новой Зеландией, Океанией. Как теперь лететь из Европы в Сингапур или Шанхай? Обычно пересаживались либо в Дубае, либо в Абу-Даби, либо в Дохе. Сейчас это невозможно. Альтернативные пути дороги и имеют ограниченную пропускную способность. А тут еще рост цен на авиационное топливо…

С другой стороны, туристический бизнес очень динамичный. Одни дестинации начнут «выпадать», другие будут развиваться. Это хорошо видно даже на примере нашей страны. Плакали-плакали, что Европа закрыта, туда ехать нельзя, сюда нельзя — и выяснилось, что и в нашей стране, и за рубежом очень много мест, куда можно ехать. Так же и в глобальном масштабе. Нет возможности из Европы ехать в Юго-Восточную Азию — поедут в Уругвай, например. Замечательная страна, тоже безопасная, возможно, не такая продвинутая в финансовом плане, как Эмираты, но комфорт жизни и безопасность будут заведомо предоставлены. Я бы скорее говорил о времени адаптации. Сколько нужно лет для того, чтобы установить новую равновесную структуру туристических потоков? Думаю, что много.

— Как возможное продолжение кризиса на Ближнем Востоке скажется на Китае? Существует точка зрения, что США последовательно отрезают союзников КНР — сначала Венесуэлу, потом Иран.

— Китай получил очень сильный удар из-за последовательного сокращения доступа к энергетическим ресурсам внешнего мира. В этом отношении наша долгосрочная стратегия на развитие энергетического сотрудничества с Китаем — это колоссальный плюс и для нас, и для китайских партнеров.

Хоть это и фактор ослабления того удара, который получил Китай, но урон для китайской экономики от конфликта на Ближнем Востоке все равно значителен. Тот же МВФ дает прогноз роста ВВП КНР на уровне 4,4 процента в 2026 году по сравнению с 5,0 процента в прошлом году. Это очень серьезное замедление. В данном контексте усилия Китая по поиску путей урегулирования конфликта в Персидском заливе вполне оправданы. Вопрос только в том, насколько они могут быть в принципе успешны, потому что для Соединенных Штатов помощь Китаю — это самое последнее, о чем они могут подумать.

— А как на нас могут сказаться эти проблемы Китая? С одной стороны, Поднебесная дороже покупает нефть, но это замедление ее экономики и в перспективе снижение энергопотребления. И можем ли мы предложить КНР что-то, кроме нефти и сырья?

— Торговля России с Китаем в последние годы развивается очень динамично. Важную роль в ней действительно играют углеводороды. Но говорить, что все ограничивается нефтью и газом, было бы сильным преувеличением. А стратегически я бы сказал так: кризис в Персидском заливе укрепляет основы нашего долгосрочного партнерства с Китаем, делая его еще более выгодным для нас и для китайской стороны.

— А несет ли кризис на Ближнем Востоке какие-то возможности для Китая? Первым на ум приходит конкуренция транзитных коридоров: «Пояс и путь» и «Север-Юг». Может он здесь какое-то преимущество для себя извлечь?

— Не думаю. Дело в том, что проект «Пояс и путь» был завязан на многотрековой логистике с Востока Евразии на Запад. Если в центре Евразии все полыхает, то сама идея этого хода оказывается под очень большим вопросом. Потому что Иран играл большую роль в расчетах китайского руководства. Сначала США путем жесткого давления добились сворачивания сотрудничества европейских стран с проектом «Пояс и путь». Теперь американцы откровенно радуются перспективе того, что из него выпадет Иран как одно из центральных звеньев.

— Обычно кризисы наступают именно после окончания войн. Когда война идет, интенсивная фаза, все целенаправленно бьет в одну точку. Это один из рисков и для России — сейчас многие вещи прикрыты, а потом они могут стать выпуклыми.

— Применительно к Персидскому заливу я не очень понимаю, как этот фактор может сработать. Обычно его прослеживали на примере крупных войн, где было задействовано большое количество живой силы и осуществлялся значительный структурный маневр в экономике. Где вы видите структурный маневр в экономике США? Его нет. Большого сокращения рабочей силы тоже нет — никаких мобилизаций никто не проводил. Я не вижу в данном конфликте роли для этого фактора.

Наоборот, если в регионе прекратятся военные действия и если возникнет убеждение, что снова все не взорвется, то мощности, которые сейчас разрушены, начнут восстанавливать — это скорее плюс для экономики, а не минус. Но и тут все сложно — слишком велика неопределенность. А чем неопределенность отличается от риска? Когда у нас риск, мы хотя бы можем как-то просчитать вероятности сценарных вариантов. А у нас полная неопределенность. Мы видим широкий спектр возможностей и просто не знаем, с какой вероятностью произойдет то или иное событие. Большинство экспертов не верили, что конфликт продлится хотя бы месяц, — а вот, пожалуйста. Перемирие, переговоры — это хорошо, но каковы реальные шансы увидеть нормализацию ситуации в регионе? Сейчас это сказать никто не может.

«Кто-то должен взять на себя смелость…»

— Кстати, в контексте нефти — российское правительство недавно вновь ввело бюджетное правило до конца года. Как это на рубле будет сказываться, на бюджете? Это попытка наполнить бюджет, помимо высоких цен, еще и за счет снижения курса валюты?

— Это опять-таки краткосрочная история. Не было конфликта на Ближнем Востоке, цены на нефть были низкими — родились планы пересмотра бюджетного правила. Начался конфликт, цены выросли — отказались от этих планов. Только все порадовались, что здесь шараханий не случится, — начались шарахания с операциями по покупке-продаже валюты. Поменьше бы этих шараханий! А что касается валютного курса рубля — умеренное ослабление было бы достаточно полезным для российской экономики. Переоцененный рубль на фоне высоких процентных ставок — лучший рецепт перехода от «охлаждения» экономики к ее «заморозке».

— Как бы вы оценили итоги I квартала 2026 года для российской экономики? Сейчас бизнес будет подводить итоги. Пока представители малого и среднего бизнеса в основном выражают тревогу, говорят, что это худший год с «ковидных» времен.

—Итоги печальны. ВВП в январе – феврале сократился на 1,8 процента, объем производства в обрабатывающей промышленности — на 2,9 процента, объем работ в строительстве — на 14,9 процента. Индекс предпринимательской уверенности в торговле упал до 20-летнего минимума. Одно слово — «доохлаждались»… Если в ближайшее время не будут сделаны выводы в сфере экономической политики, 2026 год и вправду может стать провальным.

— А что говорит на этот счет экономическая теория? Как вообще из ситуации выбираться?

— Экономическая теория говорит: когда расширение спроса наталкивается на ограничения роста предложения и возникают инфляционные риски, есть два возможных пути. Первое — «давить» спрос. Второе — «расшивать» те ограничения предложения, которые существуют в экономике. Проще всего, конечно, «давить» спрос ростом ключевой ставки, что у нас и делается.

Гораздо сложнее искать резервы рабочей силы, возможности реструктуризации экономики, возможности поощрения бизнеса к внедрению трудосберегающих инноваций. Российский союз промышленников и предпринимателей каждый год выпускает рекомендации по этому поводу. Десятки, сотни предложений. Внимание к этим рекомендациям практически отсутствует. Проще сделать так, чтобы одним показателем управлять, как какой-нибудь волшебной палочкой. Взмахнул — и вот вам экономический рост при низкой инфляции. А на самом деле нет такой волшебной палочки.

С моей точки зрения, мы имеем дело с эпическим провалом нашей экономической политики. Проблема нарастания ограничений предложения была видна уже в конце 2024 года. За это время можно было принять массу мер для того, чтобы не сокращать спрос, а расширять предложение. Этого не было сделано. Если продолжать сокращение спроса — начнется высвобождение рабочей силы и падение доходов населения. Если это допустить — потом «разогнать» экономику будет существенно сложнее. О социальной ситуации в стране я уже не говорю.

— А если говорить о наборе действий, помимо ставки, какими вы их видите? Некоторые экономисты говорят, что надо запускать эдакие комсомольские стройки, нужны какие-то глобальные проекты, где экономика может перезавестись. Кто-то говорит: наоборот, нужно налоги снизить, опять либерализировать все максимально, люди сами справятся, им только не мешай. А вы как видите?

— Все эти комсомольские стройки и понижение налогов — очередная попытка найти волшебную палочку или, если угодно, лекарство от всех болезней. А «болезни» — в нашем случае ограничения предложения — в каждом секторе бизнеса разные. И лекарства должны быть разные.

Вот сейчас много говорится о пользе и рисках внедрения технологий искусственного интеллекта. Но перспективы и стимулы к внедрению этих технологий в разных сферах бизнеса разные! В программировании — одни, в разработке маркетинговых решений — другие, в управлении производством — третьи. В каждом случае нужна точная настройка стимулов. И тогда окажется, что вместо высвобождения рабочей силы внедрение этих технологий ведет к повышению производительности и заработной платы работников. Это четко видно на примере конкретных бизнес-кейсов. Но разбираться с конкретными бизнес-кейсами и потребностями реального бизнеса мало кто из чиновников любит. Конечно, проще надеяться на волшебную палочку.

То же самое с так называемым дефицитом рабочей силы. Рабочая сила вроде бы как в дефиците, а курьеры мимо едут с промежутком в один метр. Около 1,5 миллиона человек в курьерском бизнесе — это реально то, что нужно российской экономике? Это реально самая производительная занятость, которую она может предложить людям? Здесь точно все в порядке с регулированием рынка труда? Это разве не ресурс для развития экономики? Дьявол в деталях. И лекарства нужно подбирать применительно к тому, из какой сферы какого дьявола изгонять.

— Обратите внимание, какое количество аптек и продуктовых магазинов, которые тоже огромное количество людей из реального сектора отбирают. Нужны ли они в таком количестве?

—Здесь сложнее. Аптеки закупают и распространяют продукцию реального сектора. Если будет меньше аптек, то и меньше лекарств окажется на рынке, это надо понимать. Но есть сегменты рынка труда, которые с точки зрения их вклада в экономику далеки от высот производительности. Спору нет — для многих людей работа в сфере таксомоторного бизнеса и доходна, и комфортна. А если создать для них позитивные стимулы для занятия более производительной деятельностью? Не запрещать такси, а создавать для бизнеса стимулы создавать рабочие места, где платят больше, чем в такси?

— Если говорить о понятных последствиях для российской экономики — и плюсы, и минусы, — чем это закончится в ближайший год и следующий? Что мы увидим? Сокращение налогового маневра? Усиление? Вот Роскомнадзор просит 250 миллиардов на борьбу со средствами обхода блокировок. Скажется ли это на экономике?

— Все, что связано с государственными доходами и расходами, — это абсолютно стандартная история. Их может быть больше, может быть меньше, но в содержательном плане ничего нового мы не увидим. Основные ресурсы стимулирования экономического роста должны изыскиваться не в стандартных инструментах — их потенциал в значительной мере исчерпан. Как еще повысить государственные расходы относительно того, что уже было сделано?

Нам нужны не прямолинейные варианты наращивания расходов, а последовательная работа по анализу того, что происходит в конкретных секторах и как повысить их эффективность. Где и какие существуют ограничения роста? Может быть, нам нужна не дополнительная рабочая сила, а ее перераспределение между отраслями? Возможно, нам необходимо внедрение информационных технологий не для того, чтобы показывать их руководителям страны, а для того, чтобы люди реально их использовали и зарабатывали деньги?

Это работа очень сложная. Кто-то должен взять на себя смелость поставить такую задачу. 

Источник: Бизнес Online