Распечатать
Оценить статью
(Нет голосов)
 (0 голосов)
Поделиться статьей
Юрий Пивоваров

Научный руководитель Института научной информации по общественным наукам РАН, академик РАН, член РСМД

60 лет назад была опубликована повесть Ильи Эренбурга "Оттепель", вызвавшая бурную дискуссию в стране. С годами, правда, повесть была почти забыта, зато ее название стало нарицательным: вошло и в широкий обиход, и даже в историческую науку как символ смягчения режима, осуждения репрессий, синоним интеллектуальной свободы. Сегодня в общественном восприятии оттепель — это явление, которое связано не только с эпохой Хрущева, а со всей отечественной историей. Какова эта связь, разбирался "Огонек"

Когда и почему тепло сменяется заморозками и наоборот, "Огонек" спросил у Юрия Пивоварова, директора ИНИОН РАН

— Оттепель 50-х годов прошлого века часто вписывают в большие циклы русской истории: то ужесточение режима, то послабление и либерализация. Эти циклы заметны?

— На самом деле я не люблю говорить о циклах, потому что они отменяют всякое развитие — это раз — и подчиняют его "естественным" законам — это два. Из цикла нет выхода, а история все-таки не предопределена, она вариативна. Но события, схожие по типу, повторяющиеся в российской истории, все же случаются. Они образуют подводные течения истории, некие тенденции. В их ряду оттепель, начавшаяся при Хрущеве и закончившаяся при Брежневе, конечно, абсолютно уникальное явление. Причина проста: никогда страна еще не выпутывалась из того тоталитарного капкана, в который она попала перед оттепелью. Ни во времена Александра II, ни в 1905 году — хотя и там, и там имела место либерализация. Но именно в 1950-х освобождение человека носило такой яркий, удивительно творческий характер. Оттепель была подготовлена Великой Отечественной, и отнюдь не случайно, что Эренбург, публицист, прославившийся в военные годы, первым нашел определение новой эпохе. Главное, что изменила война,— это самоощущение человека: он перестал бояться. Собственное ничтожество и слабость перед режимом перестали давить на него, определять всю его жизнь. В некотором смысле Великая Отечественная была самоэмансипационной войной: мы не только освободили Европу от фашизма, но и освободили себя от себя же самих.

— То есть ХХ съезд только констатировал перемены общественного сознания?

— Думаю, он сделал больше. Чтобы заморозки кончились, общество должно не просто "потеплеть", но должен найтись человек, готовый зафиксировать изменение температур. Произошедшее хочет быть названным. И здесь нас ждала большая историческая удача: люди, которые сами были палачами, сами работали со Сталиным, вдруг вспомнили, что они люди. Никто ведь не понуждал Хрущева разоблачать культ личности, это было его собственное решение — не жить в крови, откреститься от нее. И схожее настроение царило в элитах, так возник новый договор: не сажать друг друга, не убивать, не пытать.

— Настроения элит в период "потеплений" сразу передаются обществу? Или это общество диктует элитам новые правила игры?

— Здесь как раз появляется общее настроение, Великая Отечественная война сделала его возможным. И элиты, и простые люди не хотели больше конфликтов, зато хотели пожить. Смягчается тотальный контроль, появляются пусть карикатурные, но все же реальные формы гражданского общества — будь то товарищеские суды или дружинники. Люди начинают сами что-то решать, у них появляются первые квартиры, машины, 6 соток... Во внешней политике звучит новаторский тезис: социализм может побеждать в других странах не только революционным, но и парламентским путем, можно сосуществовать с капитализмом. А самое главное — именно в эту оттепель гражданское сознание додумывается до того, что было еще не вполне ясно ни России Серебряного века, ни нашей эмиграции: оно признает право не инструментальной, а фундаментальной ценностью. Мы до конца не поняли, каким прорывом для отечественной культуры стало правозащитное диссидентское движение в СССР. Впервые наша интеллектуальная элита осознала, что ни религиозные принципы, ни личные качества лидера не гарантируют справедливого руководства государством, что нам нужна эта диковина — право, Конституция, признанная всеми. Заметьте, что даже сегодня, при всей противоречивости политической ситуации, Конституция остается тем последним аргументом, к которому апеллирует гражданское сознание.

— Кажется, идеям права очень быстро изменили, и снова зазвучали имперские, мессианские призывы, причем как раз среди тех интеллектуалов, которых родила оттепель. Не поэтому ли она закончилась, "заморозилась"?

— Если вы говорите о Солженицыне, то он, конечно, не вполне "оттепельное" явление, это фигура такого масштаба, как протопоп Аввакум или Лев Толстой, которая проявит себя при любой погоде. Но международное значение и особый резонанс его словам действительно обеспечил политический момент. Ответственность интеллектуалов, а тем более гениев за развитие общества для меня очевидна. Безответственный немецкий гений повинен в том, что национал-социализм возник и распространился. Гениальное явление нашей литературы — проза деревенщиков, изменившее себе и склонившееся к черносотенству, ответственно за многие опасные тенденции в сегодняшних общественных настроениях. В этом смысле и Солженицына можно назвать безответственным гением. Но это не отменяет всех заслуг этих авторов и писателей перед страной, их заслуги в "оттепельное" время. Тогда они помогли "человеку культуры" одержать победу над невежеством, над слабым и загнанным человеком бескультурья.

— И все-таки, почему оттепель "заморозилась"?

— Если бы она продолжилась, советский режим кончился бы еще раньше. Это была его логика — логика самосохранения. С другой стороны, она вполне соответствовала общественным настроениям: люди не хотели потрясений, они переходили от мобилизации к расслабленности, и их можно понять. Но ведь "заморозка" была неполной. Процессы, запущенные в 50-х, дали себя знать при Горбачеве. Оттепель породила нового человека в номенклатуре. Вы спросите: почему она сразу не дала результата? Почему сразу не было перестройки? У меня есть ответ: смены режимов происходят только после того, как несколько поколений граждан той или иной страны успевают пожить в спокойствии. Это очень давно замеченная историческая и, если хотите, психологическая закономерность. Еще Ключевский писал: на Куликово поле вышло поколение людей, за плечами которых было еще несколько поколений, не знавших татаро-монгольских набегов, не имевших суеверного ужаса перед степняком, и они одержали победу. Точно так же говорили, что на Сенатскую площадь вышло поколение непоротых дворян, хоть здесь все и закончилось провалом. Революция 1905 года — тоже плод долгих лет спокойствия, равно как и перестройка. Общество должно пожить, собраться с силами, чтобы не просто оттаять, а разогреться, потребовать свобод. Сила нового "человека оттепели" впервые была явлена советскому режиму в 1980 году, на похоронах Высоцкого. Тогда вопреки верховной власти на улицы вышло миллион человек, и стало понятно: общество созрело настолько, что посмело иметь собственных, только им чтимых лидеров.

— Вы упомянули нового "человека оттепели". Видимо, он породил перестройку, отвечал за развитие внешней политики страны, требовал консенсуса во внутренней жизни. Не заканчивается ли сейчас его время?

— В основе "оттепельного типа" человека лежит русская культура, и люди такого типа, конечно, всегда были и будут в стране. Они и при Сталине встречались. Но, что тоже справедливо, такие люди почти никогда не правили. Я, конечно, верю, что раз у нас есть "Капитанская дочка", страна не может до конца озвереть, она может впасть в тоталитарное безумие, заболеть собственными комплексами, но нечто человеческое в ней останется навсегда. Однако понятно и то, что "люди оттепели" сегодня отходят на второй план, возобладала другая тенденция — охранительная и изоляторская. Приходится признать, что руководители, которые не допустили третьей мировой войны, пережили Вторую мировую и понимали, о чем идет речь. Сегодняшние политики — как российские, так и западные — это послевоенное поколение, которое таким знанием не обладает: локальные конфликты не в счет, они только распаляют аппетит. И это действительно опасно и тревожно. Параллели возникают не с 50-ми годами ХХ века, а с 20-30-ми, когда советские граждане, разочарованные несправедливой, как многим казалось, политикой нэпа, захотели твердой руки. Как тогда, так и сейчас они не видят гибельных последствий своих желаний, и благородное, но часто безнадежное дело интеллектуалов — попытаться их предупредить. Повторюсь: предопределенности в истории нет, есть закономерности и тенденции. Иногда России удавалось их преодолеть.

Беседовала Ольга Филина

Источник: Огонёк

Оценить статью
(Нет голосов)
 (0 голосов)
Поделиться статьей
 
Социальная сеть запрещена в РФ
Социальная сеть запрещена в РФ
Бизнесу
Исследователям
Учащимся