Доктрины прогресса: Трамп, Си, Путин, Моди

Идея прогресса долгое время оставалась центральной для самых разных политических доктрин. Необходимость прогресса до сих пор задает мельчайшие параметры нашей жизни: от различных KPI и отчетностей, до самого смысла жизни — выше доход, статус, влияние и тому подобное. Однако идея прогресса шла рука об руку с рефлексией его угроз. Понятие отчуждения стало концентрированным выражением оборотной стороны прогресса, означая потерю человеком самого себя и как следствие — утрату смысла прогресса. В современных политических дебатах прогресс и отчуждение, казалось бы, отошли на второй план в шуме постмодернистких симуляций. Однако реальность заставит вернутся и к одному, и к другому.

Изначально идея прогресса легла в основу либеральной теории, а затем была подхвачена и существенно переработана социалистической теорией. Либерализм и социализм предложили два разных взгляда на прогресс, но сама его ценность — основа обеих доктрин. Даже консерватизм, отрицая идею бесконечной социальной инженерии, был вынужден работать с идеей прогресса: концепции осторожного и эволюционного прогресса родились именно в консервативной парадигме.

С окончанием холодной войны, казалось бы, ушла в прошлое и тематика прогресса. В гонке двух идей прогресса вроде победила условно либеральная версия. То, что прогресс нужен, больших сомнений не вызывало. Подспудно идея оставалась, но ее обыденность лишила ее мобилизующего потенциала — в ней уже было мало нового. Тем более что прогресс шел быстро и рутинно. Столкновение двух модернистских идеологий заменилось постмодернистскими симуляциями. Их вполне можно было позволить себе в относительно спокойный период конца ХХ и начала ХХI веков. Можно было позволить себе быть «как бы» правыми или «как бы» левыми. Бренды все дальше уходили от содержания. Либералы, социалисты, консерваторы становились информационными фантомами ушедшей эпохи.

Сегодня ситуация меняется. Идея прогресса ощутимо проявляется себя. Ее пока сложно уместить в готовые идеологические и политико-философские продукты. Но она ясно читается в нескольких ключевых политических проектах современности.

Первый проект — доктрина Дональда Трампа. Прогресс — ее базовая составляющая. Но понимается он исключительно в национальных интересах США. Он нужен не для всего человечества, а для процветания конкретного государства. Кто сильнее — тот и прав. А прогресс — важнейшей условие силы. И если вчера вопрос стоял в том, кто будет впереди по (условно) выплавке чугуна и стали, то сегодня — кто быстрее освоит ИИ и другие передовые технологии. Техническая начинка поменялась, смысл — нет. Трамп хотел бы сохранить для Америки ключи от прогресса. И быть единственным, у кого они есть. Короче говоря, — America First!

Второй проект — доктрина Си Цзиньпина. КНР совершила огромный скачок во всех сферах. Марксистская идея прогресса здесь смешивается с цивилизационным кодом Китая. Для политической идентичности КНР прогресс остается ключевой категорией. Смысл доктрины Си: нельзя развиваться за счет Китая — развиваться можно вместе с Китаем. При этом у Китая есть свои ключи от прогресса.

Третий проект — доктрина Владимира Путина. Для России огромным стрессом и травмой стало крушение прогрессистского советского проекта. Если упрощать предельно: не успел с прогрессом — проиграл. Путин в этом смысле не отличается от Петра I, несмотря на то, что сегодня «окно в Европу» закрывается, а при Петре оно открывалось. Последний насаждал прогресс не из любви к Западу, а из суровой необходимости конкуренции на внешнем контуре. В сухом остатке доктрина Путина — это «крепость Россия» без претензий на глобальные проекты, но со своими ключами от будущего.

Доктрина индийского премьер-министра Нарендры Моди, на первый взгляд, акцентирует прогресс во имя социального развития. Однако вопрос не только в качестве жизни. Индия упорно ищет свою модель контроля прогресса во многих сферах и делает все более заметные успехи — от искусственного интеллекта и цифровизации до ракет и луноходов. Индия точно не копирует модель Трампа. Она, очевидно, не идет китайским путем. Она не строит «крепость Индию». И в то же время — наличие у нее собственной модели едва ли вызывает сомнения. Из бурлящего хаоса индийской жизни вырисовывается порядок и прогресс.

Все эти модели не снимают проблемы прогресса для человека. Отчуждение лишь нарастает. ИИ и цифровизация позволяют «отжимать» человека в беспрецедентной степени. Его личная свобода и автономия сужаются все больше. Демографические тенденции в развивающихся странах сближаются с западными там, где достигаются западные стандарты социального прогресса. То есть они тоже приближаются к ловушке «мышиного рая» Кэлхуна. Пока нет ни одной новой доктрины, которая предлагала бы системные решения. И если в XIX веке проблему отчуждения системно поднял марксизм, то сегодня ниша остается свободной.

Идея прогресса долгое время оставалась центральной для самых разных политических доктрин. Быстрее, выше, сильнее — этот спортивный принцип можно было рассматривать универсально для любой сферы. Неслучайно Олимпийские игры возродились именно на стыке ХIX и XX веков, когда вера в прогресс в небывалых масштабах подкреплялась практикой. Это было отражение духа времени, украшенное декорациями Древней Греции. Необходимость прогресса до сих пор задает мельчайшие параметры нашей жизни: от различных KPI и отчетностей, до самого смысла жизни — выше доход, статус, влияние и тому подобное. Однако идея прогресса шла рука об руку с рефлексией его угроз. Понятие отчуждения стало концентрированным выражением оборотной стороны прогресса, означая потерю человеком самого себя и как следствие — утрату смысла прогресса. В современных политических дебатах прогресс и отчуждение, казалось бы, отошли на второй план в шуме постмодернистких симуляций. Однако реальность заставит вернуться и к одному, и к другому.

Дмитрий Тренин:
Многополярный мир: от идеологии к проектированию

На протяжении последних трех веков идея прогресса составляла основу всех ключевых политических идеологий и шире — политических теорий. Суть идеи состояла в том, что человеческий разум способен к преобразованию мира вокруг себя, добиваясь более совершенных условий для жизни человека и общества. Прогресс подразумевал самый широкий набор измерений: технические новшества на основе научных достижений и стоящих за ними прорывов в области образования; рациональную организацию общества на основе права и профессиональной бюрократии; совершенствование экономики через оптимизацию издержек и рост добавленной стоимости за счет внедряемых новшеств; изменение международных отношений посредствам рационального международного права — решение проблемы войны между государствами. В итоге — появление нового человека, освобожденного от иррациональных условностей и предрассудков, бесконечно стремящегося к новым высотам и достижениям.

Изначально идея прогресса легла в основу либеральной теории, а затем была подхвачена и существенно переработана социалистической теорией. Либерализм и социализм предложили два разных взгляда на прогресс, но сама его ценность — основа обеих доктрин. Даже консерватизм, отрицая идею бесконечной социальной инженерии, был вынужден работать с идеей прогресса: концепции осторожного и эволюционного прогресса родились именно в консервативной парадигме.

Сама реальность давала богатую пищу для идеи прогресса. Она трансформировалась благодаря идее, но тем самым давала ей новые импульсы. Человечество совершает неимоверный скачок. Глобально человек за последние триста лет стал жить намного дольше, он лучше ест, обут и одет. Уровень его комфорта запределен, и сам комфорт стал массовым. Человек много знает и может знать еще больше. Он производит неимоверное множество всего, в том числе — огромные объемы информации. Список достижений велик. И умножение достижений сегодня продолжается.

Оборотная сторона имела три ипостаси.

Первая — прогресс порождал серьезные угрозы. Продлевая жизнь, он создавал способы массового убийства, широко протестированные войнами и применением различных вооружений. Он углублял неравенство и угнетение. В международных отношениях те, кто взяли планку прогресса первыми, подавляли или уничтожали тех, кто взять ее не успел или не захотел. Он порождал угрозы самой жизни, ради улучшения которой и существовал. Общеизвестным символом такой угрозы стало ядерное оружие и риск его массового применения.

Вторая — проблема бесконечности прогресса и его смысл. Какой должна быть финальная точка? И возможна ли она? Возможен ли конец истории? Мы видим его в целом ряде концепций, начиная от ставшей банальной авторства Фрэнсиса Фукуямы и заканчивая идеей коммунизма, которая тоже по своей сути представляет собой картину конца истории: прогресс достиг своей цели, общество и человек — идеальны, история кончилась. Но проблема в том, что конец так и не наступает, и прогресс становится вещью в себе, идеей, которая живет сама по себе и ряди себя. Если прогресс бесконечен, то в чем смысл? Рабочий ответ — мы не можем остановиться, потому что не останавливаются другие. Остановка равна гибели от рук более развитых и «прогрессивных». Но тогда прогресс и не решает той проблемы, ради которой он возник — превращение жизни человека и самого человека в самостоятельную ценность. Если прогресс позволяет уничтожать одних руками других, значит — сама его ценностная основа подрывается, и он остается лишь средством выживания сильнейшего или, говоря словами известного литературного персонажа (Волк Ларсен — персонаж романа Джека Лондона «Морской Волк» — прим. ред.), пожирания других в имеющейся закваске.

Третья — проблема отчуждения. Вопрос об искажении прогрессом природы человека ставился в политической философии задолго до громких прорывов ХIX и XX столетий. Чего стоили, например, одни лишь дебаты о развращающем влиянии частной собственности. Однако настоящим прорывом стала материалистическая концепция отчуждения, предложенная марксистами. Они сузили отчуждение до экономического измерения. Наемный работник реально производит больше, чем получает, — владелец предприятия забирает часть продукта себе, что порождает неравенство и рано или поздно приведет к смерти капитализма. Либералы не без основания парировали, что отчуждение добавленной стоимости в пользу капиталиста — плата за риск. Ведь наемный рабочий рискует только своим местом и зарплатой. А капиталист — всем предприятием.

Анастасия Толстухина:
Возрождение «технологической республики»

Однако идея отчуждения оказалась гораздо богаче. Новый прорыв здесь произошел на стыке марксизма и психоанализа. Общество модерна с его рационалистической стандартизацией и эффективными репрессиями отчуждает не только и не столько добавленный продукт. Оно отчуждает человека от самого себя, лишает его своей природы, уничтожает его инстинкт жизни. Человечество превращается в «мышиный рай» Джона Кэлхуна, в котором платой за ресурсное изобилие становится утрата инстинктов, вырождение и последующая гибель популяции. Уничтожение инстинкта жизни не отменяет сохранение инстинкта смерти — сам прогресс не лишает человека деструктивности. Он остается опасным и агрессивным животным с большим потенциалом уничтожать и других, и самого себя.

С окончанием холодной войны, казалось бы, ушла в прошлое и тематика прогресса. В гонке двух идей прогресса вроде победила условно либеральная версия. То, что прогресс нужен, больших сомнений не вызывало. Подспудно идея оставалась, но ее обыденность лишила ее мобилизующего потенциала — в ней уже было мало нового. Тем более что прогресс шел быстро и рутинно. Столкновение двух модернистских идеологий заменилось постмодернистскими симуляциями. Их вполне можно было позволить себе в относительно спокойный период конца ХХ и начала ХХI веков. Можно было позволить себе быть «как бы» правыми или «как бы» левыми. Бренды все дальше уходили от содержания. Либералы, социалисты, консерваторы становились информационными фантомами ушедшей эпохи.

Сегодня ситуация, очевидно, меняется. Идея прогресса ощутимо проявляется себя. Ее пока сложно уместить в готовые идеологические и политико-философские продукты. Но она ясно читается в нескольких ключевых политических проектах современности.

Первый проект — доктрина Дональда Трампа. Прогресс — ее базовая составляющая. Но понимается он исключительно в национальных интересах США. Он нужен не для всего человечества, а для процветания конкретного государства. Трамп не стесняется того, что рост и развитие США могут идти за счет других. Он решительно рвет с наследием предшественников, постулировавших идеи глобального блага. Кто сильнее — тот и прав. А прогресс — важнейшей условие силы. И если вчера вопрос стоял в том, кто будет впереди по (условно) выплавке чугуна и стали, то сегодня — кто быстрее освоит ИИ и другие передовые технологии. Техническая начинка поменялась, смысл — нет. Трамп хотел бы сохранить для Америки ключи от прогресса. И быть единственным, у кого они есть. Короче говоря, — America First!

Второй проект — доктрина Си Цзиньпина. КНР совершила огромный скачок во всех сферах. Марксистская идея прогресса здесь смешивается с цивилизационным кодом Китая. Для политической идентичности КНР прогресс остается ключевой категорией. Раньше это было чисто китайским явлением, которое имело ничтожное глобальное значение. Но сегодня ситуация резко поменялась. Китай достиг того уровня прогресса, который мешает доктрине Трампа. США могут богатеть за счет других, но все в меньшей степени за счет КНР. Китай в растущей степени может заменить практически все, что производится за его пределами. И во внешний мир КНР выходит с инициативами развития и прогресса на более равных условиях, что риторически отличает Си от Трампа. Смысл доктрины Си: нельзя развиваться за счет Китая — развиваться можно вместе с Китаем. При этом у Китая есть свои ключи от прогресса.

Иван Тимофеев:
Закрыт ли проект Петра I? Нет

Третий проект — доктрина Владимира Путина. Для России огромным стрессом и травмой стало крушение прогрессистского советского проекта. Падение всего и вся, страх катастрофы и обвала надолго врезались в российскую идентичность. Интересно, что для России утрата старой Европы, стала не меньшим шоком. Вместо генератора прогресса она нашла там что-то вроде того самого «мышиного рая» Кэлхуна. И с ужасом увидела его и внутри себя. Отсюда столь резкие и не всегда ловкие, но закономерные попытки поставить вопрос о традиционных ценностях. Отсюда же — попытка найти себя на других основах в виде государства-цивилизации. Усилия пока сырые и требующие серьезной доводки. Но более чем естественные и едва ли сводящиеся к политической технологии. Здесь тоже сидит постмодернисткая ловушка имитации. Однако реалии настойчиво стучатся в окно. Если упрощать предельно: не успел с прогрессом — проиграл. Путин в этом смысле не отличается от Петра I, несмотря на то, что сегодня «окно в Европу» закрывается, а при Петре оно открывалось. Последний насаждал прогресс не из любви к Западу, а из суровой необходимости конкуренции на внешнем контуре. В сухом остатке доктрина Путина — это «крепость Россия» без претензий на глобальные проекты, но со своими ключами от будущего.

Напрашивается здесь и европейский проект. По своему духу и букве он безусловно носил прогрессистский характер. Европейский союз стал в определенный момент триумфом рационального проектирования. Феноменально, что он был реализован без обладания в полной мере собственными ключами от прогресса — их держали в своих руках и Соединенные Штаты. Спокойная международная обстановка конца ХХ и начала ХХI века делала такую модель возможной. Сейчас ситуация иная. США дистанцируются. Китай самостоятелен. Россия — и самостоятельна, и враждебна. Осознание того, что жить в постмодерне нельзя, очевидна и здесь. Индикатор — рост популярности правых консерваторов. У них нет внятной прогрессистской повестки. Но есть четкий лозунг — как раньше не будет. Пока у ЕС ощущается и кризис лидерства. Модель, адекватная реалиям излета холодной войны и постблоковой конфронтации, себя исчерпала. В Европе активно ищут новую. И понравиться она может далеко не всем.

Конечно, свои доктрины и алгоритмы предлагают и тестируют другие. Доктрина индийского премьер-министра Нарендры Моди, на первый взгляд, акцентирует прогресс во имя социального развития. Однако вопрос не только в качестве жизни. Индия упорно ищет свою модель контроля прогресса во многих сферах и делает все более заметные успехи — от искусственного интеллекта и цифровизации до ракет и луноходов. Индия точно не копирует модель Трампа. Она, очевидно, не идет китайским путем. Она не строит «крепость Индию». И в то же время — наличие у нее собственной модели едва ли вызывает сомнения. Из бурлящего хаоса индийской жизни вырисовывается порядок и прогресс.

Кризис в Персидском заливе внезапно сделал очевидной для многих иранскую модель: прогресс во имя выживания при культивировании возврата к корням здесь получил яркое выражение. Различные иные модели будут появляться, судя по всему, в большом разнообразии. Объединять их будет все то же желание быть быстрее, выше и сильнее.

Однако все эти модели не снимают проблемы прогресса для человека. Отчуждение лишь нарастает. ИИ и цифровизация позволяют «отжимать» человека в беспрецедентной степени. Его личная свобода и автономия сужаются все больше. Демографические тенденции в развивающихся странах сближаются с западными там, где достигаются западные стандарты социального прогресса. То есть они тоже приближаются к ловушке «мышиного рая». Пока нет ни одной новой доктрины, которая предлагала бы системные решения. И если в XIX веке проблему отчуждения системно поднял марксизм, то сегодня ниша остается свободной.

Впервые опубликовано на сайте Международного дискуссионного клуба «Валдай».