Распечатать
Оценить статью
(Нет голосов)
 (0 голосов)
Поделиться статьей
Иван Тимофеев

К.полит.н., программный директор РСМД

С начала украинского кризиса в 2013 году понятие информационной войны широко используется в России, на Западе и, конечно, на самой Украине. Однако этот термин, столь же широкий и неопределённый, как «гибридная война», даёт мало понимания происходящему в информационном пространстве. Обращает на себя внимание сходство восприятия взаимных информационных потоков. Так, например, и Россия, и западные страны воспринимают себя как жертв информационной агрессии. Каждая сторона настаивает на том, что её информационная политика является оборонительной — она противодействует враждебному информационному потоку.

С начала украинского кризиса в 2013 году понятие информационной войны широко используется в России, на Западе и, конечно, на самой Украине. Однако этот термин, столь же широкий и неопределённый, как «гибридная война», даёт мало понимания происходящему в информационном пространстве.

Отличительная черта войны — целенаправленные враждебные действия централизованных коллективов. И действительно в информационном потоке наблюдается огромное количество профессионально и специально подготовленного враждебного контента.

Проблема в том, что современные средства массовой информации довольно трудно назвать централизованными. Даже в государственных СМИ причинно-следственная связь между «заказом» и контентом крайне условна. А с учётом бурного развития социальных сетей, когда каждый пользователь сам по себе становится СМИ, связь между условным «штабом» и условными «солдатами» информационной войны становится ещё менее очевидной.

Тогда почему же независимые СМИ или блоги подчас оказываются гораздо более агрессивными в сравнении с государственными каналами? Почему пропаганда добровольно и без всякого принуждения сверху самовоспроизводится и порождает мультипликативный эффект?

Объяснение следует искать в гораздо более глубоких слоях нашего коллективного сознания. Эти слои далеко выходят за пределы текущей политической конъюнктуры. Их можно уподобить тому, что Зигмунд Фрейд, Эрих Фромм, а затем и Дэвид Рисман понимали под «совестью» — внутренним установкам, заложенным культурой и воспитанием, своего рода общественным подсознательным, которое в каждом индивиде закладывает внутренние ценностные рамки. Их индивид воспринимает как свои.

Успешным будет тот пропагандист, который точно распознает эти установки и «выстрелит» в них своим информационным месседжем. Точное попадание лишь усиливает принятые установки. При этом политики из манипуляторов общественным сознанием превращаются в его заложников. Им крайне трудно произвольно менять свой месседж. Они вынуждены подстраивать его под уже сложившийся «коралловый риф». И этот «риф» имеет очень долгую историю.

Обращает на себя внимание сходство восприятия взаимных информационных потоков. Так, например, и Россия, и западные страны (не говоря уже об Украине) воспринимают себя как жертв информационной агрессии. Каждая сторона настаивает на том, что её информационная политика является оборонительной — она противодействует враждебному информационному потоку. Каждая сторона серьёзно преувеличивает информационные возможности соседей. Каждая преувеличивает результаты информационных кампаний. Каждая пытается политизировать или преувеличить значение неполитических событий.

Рассматривать всё это, конечно, нужно в более широком контексте — как комбинацию сознательного политического заказа и влияния коллективного бессознательного. В отношении первого следует иметь в виду нерешённые проблемы России и Запада на постсоветском пространстве. В этих отношениях сохранилась конкуренция, игра с нулевой суммой и дилемма безопасности. Происходящее в информационном поле вполне соответствует нерешённым вопросам европейской архитектуры безопасности. В отношении второго следует держать в уме серьёзные травмы, полученные как Россией, так и её соседями в Восточной и Центральной Европе (ЦВЕ) и на постсоветском пространстве.

В случае ЦВЕ практически все страны получили свои травмы в отношениях с Россией/СССР. Тот факт, что местные политические элиты пытаются играть на этих травмах, актуализировать и мифологизировать их, не означает, что нужно отрицать их наличие. Это осложняет общую информационную политику ЕС, где зрелый ответственный подход Западной Европы, сосуществует с чувствительной и ранимой идентичностью стран ЦВЕ. При этом ареал комплекса жертвы расширяется, в том числе за счёт Грузии и Украины.

Ещё более важно понимать то, что сама Россия имеет не менее болезненные травмы. В случае наших восточноевропейских соседей — это травма жертвы геополитики больших игроков, в которой им выпало быть буфером России. В постсоветский период этот мотив был умело превращён в фактор национальной консолидации этих стран.

В российском же случае травмы имеют другую природу. Во-первых, это глубокий след репрессий и прочих перегибов. Он породил парадоксальное сочетание глубокого недоверия, почти сакрального страха и ритуального преклонения перед собственной государственной системой. Во-вторых, опыт краха левиафана, ностальгия по его величию, утрата вообще сколько-нибудь понятных координат, попытка вновь найти их. Всё это наслаивалось на инстинктивную любовь к Отечеству — некому идеалу, далеко выходящему за пределы государства как института и делающему возможным сохранение России после тяжелейших катастроф. Но две этих травмы не исцелены и ещё дадут знать о себе в будущем. Причём информационные импульсы и в России, и приходящие из-за рубежа могут дать самые непредсказуемые последствия.

На этом фоне интересна общая структура месседжа, исходящая из России и из условной «Европы». Понятие информационной войны подразумевает, что эта структура должна быть сходной — противники обмениваются целостными идеологическими посылами, направленными на привлечение максимального числе сторонников. Но на деле это далеко не так. Структура условно российского и условно западного «европейского» месседжей принципиально отличается.

В случае Запада речь идёт о послании, которое принципиально не изменилось со времён холодной войны. Демократия и полноценное национальное государство. Рынок. Главенство права. Свобода как равенство перед законом и проч. В последнее время в этот список добавилась толерантность и страновая мобильность. В общем и целом — это эмансипирующая идеология.

Страны ЦВЕ после окончания холодной войны стали гораздо более ревностными проповедниками этого проекта, чем США и страны «старой» Европы. Хотя на деле в каждой стране он получал собственное звучание. И на деле эмансипация сосуществует с сужением пространства личной свободы, укреплением «надзирающего» государства. Этот же проект, конечно, стал мощным фактором для постсоветского пространства.

Интересно, что Россия в отличие от СССР не предлагает альтернативы (хотя, если разобраться, советский проект был, по сути, западным — эмансипирующим и просвещенческим). Действительно, в России нет зрелой демократической традиции. Для развития рынка требуется укоренение правового государства. Но Россия не отрицает ни одну из ценностей, идущих с Запада. Даже патриотизм, который у нас сегодня выступает официально основой российской идентичности, имеет западное происхождение и коренится в западной же идее национального государства и нации как политического, а не этнического сообщества.

Российский месседж завязан на идее нечестности Запада, который, призывая к порядку, на самом деле ведёт к хаосу. И в украинском, и в сирийском эпизодах эта идея проходит красной нитью. Но эта попытка подловить Запад на нечестности (предпринимаемая и Советским Союзом) не несёт в себе экзистенциальной угрозы Западу как идее.

С другой стороны, сегодня появилась сила, у которой есть альтернативный проект. Он принципиально противоположен западному и бросает ему открытый вызов. Это радикальный исламизм, с принципиально иной трактовкой справедливости, государства, свободы и других основополагающих понятий. Трагедия России и коллективного Запада в том, что они серьёзно недооценивают идейную мощь радикального исламизма, продолжая увлечённо конкурировать друг с другом за билет в прошлое.

Это тупиковый вариант, фантом. Однако фантомы могут оказывать серьёзное влияние на реальную политику. Украина, Грузия и многие страны ЦВЕ ещё долго могут консолидироваться вокруг «российской угрозы». Россия ещё долго может воспринимать их как марионеток некоего западного «центра», в котором плетётся антироссийский заговор. Политики будут получать голоса, а СМИ — рейтинги.

Кстати, ещё одним парадоксом текущего информационного обмена является его капиталистическая природа. Даже государственными СМИ движет не столько политический заказ или директива, сколько стремление попасть в нерв воображаемых потребностей политической элиты и аудитории. Концу странной информационной войне (или концу капиталистического общества) поможет изменение баланса спроса и предложения. Чего ни в России, ни на Западе явно не хотят.

Автор: Иван Тимофеев, к.полит.н., программный директор РСМД, программный директор Фонда клуба «Валдай»

Впервые опубликовано на сайте Международного дискуссионного клуба «Валдай»

Оценить статью
(Нет голосов)
 (0 голосов)
Поделиться статьей

Прошедший опрос

  1. Д. Трамп собирается нарастить ядерный потенциал и выражает сомнения в пользе договора СНВ-III. Что делать России?
    Необходимо настаивать на сохранении традиционных подходов в области контроля и сокращения вооружений  
     272 (40%)
    Это серьезная угроза для мира. Нужны оригинальные инициативы по сотрудничеству в ядерной сфере, например, такие  
     213 (31%)
    Соблюдать паритет, включаться в ядерную гонку  
     106 (16%)
    Искать асимметричные средства нападения  
     87 (13%)
Бизнесу
Исследователям
Учащимся