Университет, ценности и современная молодёжь: как это соединить?

Первый выпуск блога ректора ТГУ Эдуарда Галажинского в новом году посвящён разговору о ценностях, проблеме принятия их современными молодыми людьми и какую роль в этом играет университет.

«Ценности не передаются как знания;
они возникают в пространстве интерпретации и выбора».
«Ценности существуют ровно настолько, насколько они переживаются»
Поль Рикёр 

«Ценности не существуют вне поступка;
они живут только в ответственной позиции человека»
Михаил Бахтин 

«Традиция — это не поклонение праху,
а сохранение огня»
Томас С. Элиот

Первый выпуск блога ректора ТГУ Эдуарда Галажинского в новом году посвящён разговору о ценностях, проблеме принятия их современными молодыми людьми и какую роль в этом играет университет. 

— Эдуард Владимирович, в январе обычно говорят о планах: что запускаем, что усиливаем, какие приоритеты ставим. А у нас год начинается с разговора о ценностях. Почему?

— Потому что планы без смысла очень быстро превращаются в инерцию. Можно грамотно расписать дорожные карты, разложить год по кварталам, назначить ответственных, определить показатели — и в какой-то момент обнаружить, что движение есть, а настоящего понимания направления нет. Внешне всё может выглядеть вполне благополучно, но внутри начинает накапливаться усталость и ощущение пустоты. Начало года — редкий момент относительной паузы. Не в том смысле, что ничего не происходит, а в том, что ещё не набрано до конца ускорение и повседневная срочность. И в этой паузе появляется возможность задать себе и другим вопросы, которые в обычном режиме часто откладываются. Среди них и вопросы о ценностях; о том, что для нас принципиально допустимо, а что — нет, даже если это кажется выгодным или эффективным. Для меня разговор о ценностях — это разговор о внутренних критериях и границах. Университет — это ведь не сервис по выдаче дипломов. Это место, где у молодого человека постепенно формируется внутренний каркас: способность думать, выбирать и отвечать за свой выбор. Если мы начинаем год только с обсуждения планов, мы рискуем говорить о средствах, забывая про цель и ради чего она поставлена.

— Что именно вы хотели бы «настроить» в начале года — в себе и в университете?

— Способность удерживать смысл в повседневности, чтобы год не превратился в бесконечный бег по кругу задач, а оставался движением, в котором люди понимают, зачем они здесь и что для них действительно важно — в профессии, в человеческих отношениях, в отношении к стране и к себе. Второе — внимание к норме. В университете многое решается не приказами и не стратегическими документами, а тем, что считается нормальным в повседневной жизни. Например тем, как мы спорим, как относимся к ошибке — как к провалу или как к опыту; как реагируем на слабого и как на сильного. Допускаем ли неудобную позицию или стараемся её как можно быстрее сгладить. Это и есть ценностная ткань университета. Она не всегда видна и проговаривается вслух, но именно она определяет атмосферу, в которой живут студенты и преподаватели. Молодёжь очень чувствительна к этому. Она мгновенно считывает, где разговор ведётся всерьёз, а где — формально, «для галочки».

Мне кажется, что один из вопросов, который стоит задавать себе в начале нового года, звучит так: мы по-прежнему удерживаем сложность — или уже начинаем упрощать реальность до удобных для нас представлений? Потому что в упрощении ценности очень быстро превращаются в лозунги и инструмент давления. А в сложности они остаются опорой, помогающей ориентироваться в самых непростых ситуациях. Если ценности откладывают «на потом», они всё равно возвращаются — но уже не как осознанный выбор, а в виде последствий. Где-то в форме конфликтов. Где-то в виде недоверия. Где-то в ощущении у студентов, что университет — это просто система процедур, а не пространство взросления. И вот этого сценария очень хотелось бы избежать.

— Можно ли сказать, что университет сегодня отвечает не только за образование, но и за внутреннюю устойчивость человека?

— Я бы сказал так: университет не может взять на себя ответственность за всю жизнь человека. Но он может дать очень важный опыт — опыт осмысленного отношения к себе, к знаниям и к миру. Это не гарантирует правильных решений, но формирует привычку задавать вопросы и видеть последствия. Современный мир очень быстро меняется. В нём много неопределённости, шума, противоречий. В такой ситуации особенно важно, чтобы у человека были внутренние ориентиры. Не навязанные, а выработанные. Университет — одно из немногих мест, где этот процесс может происходить относительно безопасно, без давления и спешки. Если университет сохраняет способность быть пространством честного разговора — не упрощающего, не манипулятивного, тогда ценности не нужно специально «воспитывать». Они начинают складываться естественно. И, возможно, именно в этом сегодня заключается одна из ключевых задач университета.

— Когда разговор заходит о ценностях и влиянии университета на молодёжь, довольно быстро появляется слово «манипуляция». Его часто используют как обвинение. Насколько вообще корректно так ставить вопрос?

— Хотим мы того или нет, манипуляция, как один из способов влияния, — это неотъемлемая часть человеческого общения. Мы все так или иначе влияем друг на друга. Родители — на детей, учителя — на учеников и так далее. И дети, и ученики, в свою очередь, тоже влияют на родителей и учителей и часто весьма успешно. Это нормальная, живая ткань социальных отношений. Но нужно различать влияние как социально-психологическое воздействие, при котором его цели прозрачны и очевидны для всех участников коммуникации; и влияние как манипуляция, при которой игра идёт «втёмную» для того, кем пытаются манипулировать. Поэтому вопрос не в том, есть ли манипуляция или нет. Она есть всегда. Вопрос в другом: с какой целью она осуществляется, насколько она осознаётся и есть ли у человека возможность её распознать и отрефлексировать. Поэтому с психологической точки зрения самая проблемная форма влияния — это влияние скрытое, неосознаваемое. То есть, когда человеку кажется, что он свободно принимает решения, а на самом деле его аккуратно подталкивают в нужную сторону, не оставляя пространства для вопроса и сомнения. Именно здесь возникает риск и для личности, и для общества.

— То есть задача университета — не устранить влияние, а сделать его прозрачным?

— Именно. Университет не может и не должен быть стерильным пространством, где никто ни на кого не влияет. Это утопия. Но университет может быть пространством, где влияние проговаривается, обсуждается и становится предметом осмысления. В этом и заключается принципиальное отличие образования от манипуляции как скрытой формы влияния. Образование расширяет сознание и даёт инструменты различения. Манипуляция его сужает и старается сделать эти инструменты ненужными. Когда мы говорим со студентами о сложных темах — истории, культуре, политике, технологиях, мы неизбежно на что-то в них влияем. Но если при этом мы оставляем право на вопрос, на несогласие и собственный вывод, это влияние становится развивающим, а не подавляющим. И здесь университету очень важно быть честным с самим собой и сохранять в своём сообществе людей, имеющих разные точки зрения и позиции относительно одних и тех же важных вопросов. Если мы декларируем ценности, но не допускаем обсуждения, мы фактически воспроизводим ту же модель скрытого давления, против которой вроде бы выступаем. А молодёжь такие противоречия чувствует очень быстро.

— Вы не боитесь, что такой подход выглядит слишком «неуправляемым»?

— Наоборот. Я боюсь управляемости без смысла. Управляемый человек без внутренних критериев — это риск и для него самого, и для общества. Университет не должен производить удобных людей. Он должен помогать формироваться ответственным. Ответственность — это ведь не послушание, это способность соотносить свои действия с последствиями. Понимать, что выбор всегда имеет цену, которую придётся платить самому, а не перекладывать на систему или обстоятельства. Если мы говорим о ценностях всерьёз, то должны быть готовы к тому, что они проявляются не в словах и лозунгах, а в ситуациях выбора. Когда можно промолчать, но берёшь на себя риск сказать. Или, скажем, когда можно спрятаться за формальную роль, но выходишь за её пределы. И здесь университет может дать очень важный опыт — опыт безопасной, но реальной ответственности. Не имитацию, не «воспитательное мероприятие», а ситуацию, в которой от человека действительно что-то зависит.

— Вы имеете в виду такие практики, как волонтёрство, проекты, участие в общественной жизни?

— Да, но с важной оговоркой. Любая практика может превратиться в формальность, если она существует сама по себе. Волонтёрство ради отчёта ничем не лучше формальной лекции о ценностях. Важно не количество мероприятий, а качество включённости. Когда человек сталкивается с реальной задачей, реальными людьми, реальными последствиями своих решений, то ценности перестают быть абстракцией и проверяются на прочность. И иногда это болезненно, но без этого взросления не происходит. Для университета здесь важно не подменять опыт инструкцией и не превращать живую ситуацию в заранее прописанный сценарий. Нужно создать пространство, в котором человек может ошибаться, делать выводы и меняться. Конечно, это требует доверия и к студентам, и к преподавателям.

В этом смысле разговор о ценностях — это разговор о доверии как институциональной норме. О том, готовы ли мы признать студента субъектом, а не объектом воздействия. Если готовы, тогда у этого разговора есть шанс быть честным и живым. Если нет, то он так и останется набором правильных слов.

— Сегодня много говорят о манипуляциях в цифровой среде. Как это меняет ответственность университета?

— Существенно. Потому что значительная часть влияния на молодого человека сегодня происходит вне университетских стен: через алгоритмы, ленты, рекомендательные системы, ИИ. И в отличие от университетского разговора, это влияние, как правило, не проговаривается и не рефлексируется. В этой ситуации у университета возникает новая задача: научить распознавать влияние. Не только чужое, но и собственное. Понимать, какие эмоции, смыслы и реакции у тебя вызывают тексты, образы, технологии. Задавать себе вопрос: почему мне это кажется убедительным? на каких основаниях я принимаю то или иное объяснение мира? Это, по сути, и есть работа с ценностями в современном виде. Не навязывание «правильной позиции», а формирование способности видеть рамки, в которых эта позиция возникает. Если человек это умеет, он становится гораздо менее уязвимым для грубых и тонких форм манипуляции — и со стороны людей, и со стороны технологий.

О многих из этих проблем, касающихся формирования ценностного потенциала молодого поколения, мы говорили на семинаре по социально-гуманитарному ядру высшего образования в Севастополе, организованном Минобрнауки РФ в конце октября. Он многое «подсветил» в этом плане, как и посещение музейного комплекса «Новый Херсонес».

— Что именно в этом опыте оказалось для вас принципиально важным?

— Сам характер разговора. Мы говорили не столько про учебные планы и перечни дисциплин, сколько про взросление. О том, что делает человека устойчивым в ситуации, когда мир меняется быстрее, чем обновляются инструкции. По привычке мы часто думаем об университете только как о месте передачи знаний и формирования компетенций. Это по-прежнему важно. Но сегодня всё очевиднее, что знания без внутреннего стержня — рискованная комбинация. Человек может быть сильным специалистом, владеть сложными инструментами, принимать технически безупречные решения, но при этом оставаться внутренне не собранным, легко внушаемым, не различающим границы допустимого. А с учётом технологических возможностей, которыми мы сегодня располагаем, и особенно искусственного интеллекта, цена таких искажений становится слишком высокой. Поэтому разговор о гуманитарном ядре — это не история про «добавить несколько гуманитарных курсов». Это разговор о том, что выпускник уносит с собой из университета как человек. Какие ориентиры у него остаются, когда он выходит за пределы аудитории и сталкивается с ситуациями, где нет готовых ответов и правильных формул.

Для меня было принципиально, что этот разговор не был гладким. В нём участвовали люди с разными взглядами и разными интеллектуальными традициями, представляющие разные сферы жизни нашего общества. В частности, были философ Александр Дугин, руководитель проекта «ДНК России» Андрей Полосин, митрополит Симферопольский и Крымский Тихон, министр высшего образования и науки РФ Валерий Фальков — фигуры, которые задают разные оптики, вызывающие разную реакцию. И это нормально. Потому что, если разговор о ценностях не вызывает напряжения, значит, он поверхностный или формальный. Основания всегда задевают.

— В чём, на ваш взгляд, заключалось основное различие позиций?

— В способе описания опоры. Почти все сходились в одном: опора необходима. Но дальше начинались расхождения. Для кого-то эта опора прежде всего связана с духовной традицией, для кого-то — с государственностью, для кого-то — с философской школой и культурой мышления. И здесь возникает соблазн: как можно быстрее всё это зафиксировать в виде документа, формулы, концепции. Однако, сколько бы мы ни писали программ и концепций, гуманитарное ядро начнёт работать только тогда, когда станет частью повседневной университетской жизни. Когда преподаватель перестаёт «отчитывать дисциплину» и начинает говорить со студентом как со взрослым человеком, то есть с уважением к его уму и свободе. Когда сложные вопросы не выносятся за скобки как «опасные», а становятся предметом спокойного, аргументированного обсуждения.

Есть ещё один момент. Мы часто понимаем гуманитарное ядро как некий обязательный набор предметов. В таком виде оно мгновенно считывается молодёжью как формальность. Я бы сформулировал иначе: гуманитарное ядро — это совокупность проблемных вопросов, без обсуждения которых образование превращается в «сервисное» обслуживание навыков. История, философия, культура, этика, основы права, понимание государства — это не дополнительная нагрузка ради диплома. Это инструменты понимания контекста и последствий собственных решений. Особенно это важно для тех сфер, где решения напрямую влияют на людей. Инженер должен понимать не только, как работает система, но и что произойдёт с людьми, если эта система даст сбой. Специалист в сфере IT должен видеть не только алгоритм, но и социальные эффекты его внедрения. Это и есть профессиональная зрелость.

— Создаётся впечатление, что вас сегодня тревожит не столько дефицит знаний, сколько размывание критериев.

— Именно. Мы живём в такое время, когда очень многое объявляется относительным. Даже базовые понятия — достоинство, ответственность, верность, справедливость — иногда звучат так, будто это просто слова без устойчивого значения. Для взрослого человека это уже непросто, а для молодого тем более. Он может сомневаться, спорить, искать — это нормально. Но если вокруг только шум, ирония и постоянное обесценивание, внутри довольно быстро возникает пустота. И вот здесь университет несёт особую ответственность. Мы обязаны сохранять культуру различения. Культуру аргументации. Культуру уважения к сложным вопросам. Если этого не делать, мы получим высококвалифицированных людей, которые не понимают, что делать со своей компетентностью, кроме как монетизировать её любыми доступными способами.

В этом смысле гуманитарное ядро — это своего рода иммунная система. Оно не даёт готовых ответов, но формирует способность отличать содержание от имитации, свободу от манипуляции, ответственность от удобного ухода в нейтралитет. Человек, который умеет думать, читать тексты глубже первого слоя, видеть подмены, становится менее управляемым и более свободным. А свобода без ответственности быстро превращается в хаос. Именно поэтому классический университет сегодня оказывается на передней линии. У нас есть всё, чтобы это ядро было живым: сильные гуманитарные школы, философия, психология, культурология, история, право. Но есть и риск — успокоиться и решить, что раз всё это существует институционально, значит, задача выполнена. Это не так. Гуманитарное ядро не живёт «в отдельной коробке». Оно либо встроено во всю образовательную ткань, либо не работает.

— Выше вы упомянули посещение храмово-музейного комплекса «Новый Херсонес» и что он, как и сам семинар, также «подсветил» что-то важное.

— Да, конечно. Потому что пространство тоже говорит. Иногда даже сильнее, чем слова. Мы можем обсуждать ценности в любом месте. Но когда ты говоришь о них там, где буквально всё собрано как переживание истории, внимание включается по-другому. Ты начинаешь воспринимать тему не как абстрактную, а как личную. «Новый Херсонес» — это не музей в привычном смысле, то есть не витрина с экспонатами и подписями к ним. Это пространство, устроенное как увлекательный маршрут. История здесь не столько сообщается, сколько проживается. И это принципиально важно, если мы говорим о ценностях. Их невозможно «вложить» в человека только словами. Они начинают работать тогда, когда он сам внутренне с ними встречается. Не когда ему объяснили, что правильно, а когда он увидел, сопоставил, почувствовал, сделал вывод. То есть нужны не только «точки кипения», как пространства коммуникаций между представителями власти, бизнеса и образования с целью развития технологического лидерства страны, но и «точки опоры» как специально выстроенные пространства для обсуждения и проживания её истории, культуры и духовных оснований. В этом плане «Новый Херсонес» даёт нам прекрасные примеры таких «точек опоры».

К слову сказать, меня там зацепила одна почти бытовая деталь: бетонное покрытие с керамической крошкой из настоящих античных осколков. Ты буквально идёшь по истории. Не рядом с ней, не «по учебнику», а по ней — шаг за шагом. И это очень сильная метафора того, как вообще должны работать ценности. Идя по «античным» дорожкам «Нового Херсонеса», я поймал себя на мысли, что в университетах мы часто выносим разговор о ценностях в отдельный раздел: «воспитательная работа», «мероприятия», «торжественные даты». А здесь ценности встроены в саму логику движения: куда ты идёшь, где останавливаешься, на что смотришь, как выстраивается маршрут. Это сильный педагогический ход.

Источник: ТГУ.