Три масштаба завтрашнего дня для Ближнего Востока

2026 год начался на Ближнем Востоке весьма бурно. Протесты в Иране, договоренности между Дамаском и курдами, переформатирование конфликта в Йемене, резкое осложнение саудовско-эмиратских отношений, подвижки в Газе, заключение оборонного договора между Саудовской Аравией и Пакистаном с возможностью присоединения Турции, с одной стороны, и намерения об оборонном сотрудничестве между ОАЭ и Индией – с другой.

И все это под тревожное ожидание новой войны США с Ираном.

Какие-то из событий были вполне ожидаемы, иные же могли быть спрогнозированы только весьма узким кругом специалистов, знающих детали происходящего на земле. В любом случае совпадение по времени весьма важных и стремительных изменений в разных проблемных узлах региона и многовариативность развития ситуации в каждом из них делают сценарное прогнозирование региональной ситуации на данный момент малоперспективным.

Тем не менее, вероятно, можно выделить три сюжета, развитие которых будет играть определяющую роль.

Мир останется прежним,
Да, останется прежним,
Ослепительно снежным
И сомнительно нежным…

2026 год начался на Ближнем Востоке весьма бурно. Протесты в Иране, договоренности между Дамаском и курдами, переформатирование конфликта в Йемене, резкое осложнение саудовско-эмиратских отношений, подвижки в Газе, заключение оборонного договора между Саудовской Аравией и Пакистаном с возможностью присоединения Турции, с одной стороны, и намерения об оборонном сотрудничестве между ОАЭ и Индией – с другой.

И все это под тревожное ожидание новой войны США с Ираном.

Какие-то из событий были вполне ожидаемы, иные же могли быть спрогнозированы только весьма узким кругом специалистов, знающих детали происходящего на земле. В любом случае совпадение по времени весьма важных и стремительных изменений в разных проблемных узлах региона и многовариативность развития ситуации в каждом из них делают сценарное прогнозирование региональной ситуации на данный момент малоперспективным.

Тем не менее, вероятно, можно выделить три сюжета, развитие которых будет играть определяющую роль.

Три сюжетные линии

Во-первых, ситуация вокруг Ирана будет развиваться еще несколько лет вне зависимости от того, дойдет ли сейчас дело до нового вооруженного конфликта или же случится детант. Дальнейшее течение событий может получить региональное измерение, включающее в себя военные действия против Исламской Республики и ответ на них с возможным перенесением противостояния в другие страны (Ирак, Афганистан, Ливан, Сирия, а потенциально и Азербайджан – те, что приходят в голову первыми).

Оно, разумеется, получит и внутрииранское измерение.

Здесь возможны варианты – от сохранения политического режима и начала комплексных реформ до его быстрого (или медленного) слома. В первом случае иранским властям придется существенным образом пересмотреть экономическую политику не только посредством обращения за помощью к союзникам и попыток снизить давление со стороны противников, но и начав предпринимать комплексные меры по оздоровлению экономики и борьбе с коррупцией. Одновременно им нужно будет развести между собой две основные базы недовольных – тех, кто консолидируется на ценностной основе, и тех, кто выступает с экономическими требованиями.

В случае же слома режима характер дальнейшей трансформации будет зависеть и от внешних факторов (договоренностей претендентов на власть с США и косвенно с Израилем, а также позиции старых союзников Тегерана – Москвы и Пекина), и от внутренних (в какой форме и к какой именно группе элит перейдет власть, будет ли означать этот переход открытый отказ от ценностей Исламской революции, сумеют ли новые власти обеспечить поддержку себе со стороны других элитных групп и т.д.).

При том что факторов неопределенности очень много, все же можно предположить, что любые изменения будут носить в основном институционализированный характер и даже самое серьезное изменение политической системы, вероятнее всего, не приведет ни к развалу государства, ни к фундаментальному его ослаблению.

По крайней мере, исторический опыт Ирана подталкивает именно к такому суждению.

Во-вторых, саудовско-эмиратские противоречия пока что будут лишь углубляться. Об этом свидетельствуют не только события в Йемене и начавшееся сближение двух монархий с противостоящими друг другу южноаравийскими гигантами, но и сама логика соперничества. Накапливавшиеся на протяжении десятка лет противоречия долгое время оставались в тени, поскольку страны находились по одну сторону баррикад перед иными, более серьезными противниками: Ираном, «Братьями-мусульманами» (организация запрещена на территории РФ) и поддерживавшим их Катаром и др. Однако по мере того, как общих врагов становилось меньше, начинало расти недовольство друг другом, что в результате и вылилось в почти открытый конфликт в Йемене (впрочем, сами йеменские игроки тоже сыграли в этой истории немалую роль).

На эту историю имеет смысл смотреть не как на случайный казус, а как на проявление усиливающегося расхождения между монархиями Персидского Залива. Наблюдаемый в них в последние годы «националистический поворот» влечет за собой и обостренное восприятие вопросов суверенитета, и (прежде всего у меньших по размеру государств) стремление отгородиться от более крупных соседей, укрепив военное сотрудничество с более отдаленными крупными государствами, и продемонстрировать свою значимость в мировой политике и экономике, и, наконец, более четко, нежели ранее, определить собственные внешнеполитические интересы. Некоторые трения в отношениях со старыми союзниками, порой рассматривающих себя как «старших братьев», оказываются практически неизбежны. Острота этих разногласий и их продолжительность, вероятно, будут определяться тем, получат ли они не только политическую, но и идеологическую интерпретацию и как быстро стороны смогут договориться о новых правилах игры.

Поскольку обе стороны будут стараться избегать прямых столкновений (они слишком рискованны для обеих), то им придется и дальше переносить выяснение отношений на иные территории – в Йемен, Сирию, в страны Африканского Рога, Сахеля или Магриба и т.д. В любом случае эти противоречия будут служить серьезным отягчающим фактором во всех конфликтах, сказываясь на ситуации в регионе едва ли не в большей мере, нежели непосредственно на двусторонних отношениях Абу-Даби и Эр-Рияда.

В-третьих, многое будет зависеть от развития конфликтов в Сирии, Йемене и Палестине, а также в Ираке. Характер этой динамики, в свою очередь, будет в значительной степени сопряжен не только с системными, но и с личностными факторами. Способность Ахмада аш-Шараа консолидировать власть вокруг себя и своих союзников, расширив их круг за пределы членов семьи и старых соратников; способность и желание Айдаруса аз-Зубейди сохранять лидерские позиции в никуда не исчезнувшем Южном переходном совете; способность Нури ал-Малики стать более эффективным лидером Ирака, чем в прошлую его каденцию; способность палестинских лидеров вдохнуть новую жизнь в национальное движение и т.д., и т.п. Во всех этих случаях (а их намного больше) судьба отдельных стран и целого региона во многом зависит от сложно описываемого набора интеллектуальных и психологических качеств политических лидеров, вынесенных на авансцену истории. В этом плане Ближний Восток, конечно, живет в эпоху харизматиков.

Три описанные группы факторов, как представляется, будут в значительной, если не в ключевой, степени определять динамику событий на Ближнем Востоке на протяжении не только ближайшего года, но вполне вероятно, и далее.

Впрочем, дело, конечно, ими не ограничивается – понимание их настоящей роли и характера воздействия требует их контекстуализации.

И вот здесь возникают проблемы.

 Ближний Восток и мир-система

Ближний Восток остается глубоко интегрирован в мировую политику, и протекающие в нем процессы отзываются на глобальную повестку дня весьма чутко.

Развитие событий вокруг Ирана, саудовско-эмиратские отношения, равно как и внутренняя динамика региональных конфликтов, могут рассматриваться и как специфические ближневосточные феномены, и как конкретные региональные проекции неких общих закономерностей развития мировой политики – как специфические ближневосточные отклики глобальных процессов.

Впрочем, такие слова, как «отклик» или «проекция», возможно, не вполне верны: характер отношений между глобальными, региональными и локальными процессами сегодня очень неоднозначен.

В течение последних нескольких столетий он неоднократно менялся.

Можно много спорить о том, насколько само понятие «международных отношений» применимо к довестфальской эпохе (думаю, применимо) и когда появилась глобальная система международных отношений. Мне представляется, что она возникла вместе с колониализмом, и потому вообще может быть названа продуктом модерна. Такой ее генезис предопределил изначально более или менее односторонний характер отношений между центром и периферией. Отношения между метрополиями напрямую сказывались на ситуации в зависимых странах, но не наоборот. Эта односторонность, впрочем, не мешала локальным лидерам пытаться использовать глобальных игроков в своих интересах (достаточно вспомнить метавшегося между европейскими дворами Джамал ад-Дина ал-Афгани).

В ХХ веке система усложнилась. Деколонизация, формирование новых независимых государств и складывание биполярной системы повлекли за собой формирование пространства для отношений внутри периферии по линии Юг – Юг. Влияние центра на периферию сохранялось, как сохранялась и его способность транслировать туда свои интересы, однако в то же время тотальный контроль над тем, что там происходит, стал непомерно затратен. Периферия по-прежнему не могла серьезным образом влиять на центр, но могла развиваться сама.

Наконец, после разрушения биполярной системы произошло новое изменение. Точнее два.

Во-первых, началось размывание понятия центра. Короткий момент однополярности сменился долгим периодом формирования полицентричности, в рамках которой, что такое центр и что такое периферия вообще не очень ясно. Очевидно, что понимаемые в военно-политическом, экономическом, технологическом и идейном смыслах эти центры будут включать в себя несколько (хотя и не полностью) разные наборы государств.

Во-вторых, 9/11 продемонстрировало способность периферии прямым образом влиять на центр. В дальнейшем эта способность только усиливалась. «Арабская весна» полтора десятилетия назад стала одним из звеньев глобальной волны протестности и вместе с тем обозначила начало долгого кризиса отношений между обществами и элитами по всему миру. Одновременно она дала старт масштабным миграционным процессам, непосредственно сказавшимся на ситуации в Европе. Последовавшая за ней трансформация Ближнего Востока выдвинула на авансцену региональных и мировых процессов монархии Залива, усилила позиции Турции и Ирана. Международное влияние всех этих игроков с тех пор вышло далеко за пределы собственно Ближнего Востока. Если бы это влияние затрагивало только поблизости расположенные страны ЕС, то можно было бы сказать, что последние просто утратили свое место в центре мир-системы, постепенно сползая на позиции полупериферии. Это, конечно, так во многих отношениях, но проблема в том, что под влияние не управляемых извне ближневосточных процессов попадают и США, принадлежность которых к центру оспорена быть не может.

Наличие такого влияния сегодня проявляется все более отчетливо. Соглашения по Газе, хотя и были встречены бурными овациями, не повлекли за собой реального урегулирования конфликта. Двенадцатидневная война не решила проблему Ирана, как не решили ее и январские угрозы повторения эскалации. Более того, в отличие от любых ситуаций ХХ и начала XXI века, ключевую роль во всех этих эпизодах играли не сами США, а именно их региональные партнеры. Израиль вынудил Белый дом ввязаться в войну с Ираном в июне и придумать план по урегулированию ситуации в Газе. Монархии Залива в категорической форме (по крайней мере, публично) отказались поддерживать новую эскалацию в январе. В результате США из державы, которая ранее считалась главным «кукловодом» Ближнего Востока, стремительно превращаются в наемного брокера (причем слово «наемный» при Трампе заиграло новыми красками). Одновременно с этим резкая реакция американского общества на события в Газе стала важным фактором обострения конфликта между Белым домом и университетским сообществом, непосредственно сказываясь уже на политической ситуации в самих Штатах.

Таким образом, Ближний Восток из (полу-) периферии мир-системы превратился в нечто иное. Это иное способно напрямую влиять на страны, считавшиеся ранее центром во всех отношениях: в экономическом, поскольку регион остается основным поставщиком энергоресурсов и через него проходят ключевые транспортно-логистические пути; в военно-политическом, т.к. идущие здесь конфликты легко перекидываются на другие территории; в ценностно-смысловом, ведь местные идеологии политического ислама, политического сионизма, пантюркизма обретают сторонников далеко за его пределами.

В реальной жизни эти изменения означают довольно многое. Они включают в себя и характер отношений между глобальными и региональными державами, и претензии локальных акторов играть ведущую роль в мировой политике и экономике, и воздействие региональных процессов (в том числе и конфликтов) на глобальную повестку дня. Соответственно, без учета этих изменений рассуждать о будущем и Ближнего Востока и мира в целом затруднительно. Точно так же без их учета и практически невозможно понять характер описанных в начале статьи региональных процессов. Можно лишь зафиксировать, что они как отражают общемировые изменения, так и влияют на них. Где, как, до какой степени – неизвестно.

Впрочем, основная проблема с пониманием происходящего состоит не в том, чтобы обозначить ключевые региональные процессы, и даже не в том, чтобы продемонстрировать их амбивалентную связь с глобальными изменениями и с поведением внерегиональных акторов, а в том, чтобы верно определить реальные масштабы происходящих трансформаций.

Масштабы

Здесь, как представляется, есть три основных варианта.

Вариант первый: флуктуация

Можно сказать так.

Да, конечно, изменения происходят, да, полицентричный мир формируется, глобальные институты переживают кризис, который вместе с возросшими рисками безопасности приводит и к авторитарному откату по всему миру, и к персонификации мировой политики, и к насильственному упрощению, даже примитивизации, международных отношений. Так называемая дипломатия сделок, о которой много говорят в последнее время, очевидный рост значимости фактора силы в международных отношениях, примат двусторонних договоренностей над сложными многосторонними конструкциями, да даже набившее оскомину дело Эпштейна, словно специально придуманное для всех любителей теории заговоров, – все это признаки той самой примитивизации. Мировая политика откатывается к простейшему состоянию «человек человеку волк».

На Ближнем Востоке все это проявляется, возможно, более ясно, чем где-либо еще.

Однако ничто из этого не указывает на неизбежность разрушения институтов, формировавшихся на протяжении последних столетий или десятилетий. Никто не сомневается в значимости государств и суверенитетов, никто не отказывается от ООН как идеи, а прочие институты глобального управления, если и переживают кризис, то ведь не разрушаются же. Да и с центр-периферийной моделью ситуация может описываться по-разному – возможно, дело в том, что просто сам состав центра и, соответственно, периферии меняется, но архитектура их отношений никуда не исчезает.

Если дело обстоит именно так, то задача государств Ближнего Востока в принципе понятна: нужно использовать текущий момент неопределенности, чтобы укрепить позиции в существующих системах управления.

Это означает, во-первых, приоритет эгоистических интересов национальных государств региона над интересами любых других общностей (собственно региона, цивилизации, религии или, наоборот, родоплеменных или этноконфессиональных групп); во-вторых, жесткий государствоцентризм международных отношений (что на региональном, что на глобальном уровне); в-третьих, необходимость укрепления этих самых национальных государств, в том числе посредством идеологической консолидации населения на базе общей национальной идентичности и укрепления институциональных основ политических систем. В последнем случае речь может идти как о демократизации (понимаемой именно институционалистски), так и о зрелых формах авторитаризма.

Следование этой логике мы и наблюдаем в политике наиболее сильных государств.

Внешняя политика Турции, Ирана, ОАЭ, Саудовской Аравии, Израиля, Египта и далее по списку со всей определенностью свидетельствует о стремлении отстаивать национальные интересы каждой из стран, как их понимают те или иные элиты. В эту логику вписывается даже новое руководство Сирии. О ней же со всей определенностью свидетельствует неготовность арабских и исламских стран оказывать действенную поддержку палестинцам во время войны в Газе. О ней же говорит демонстрируемый иранским руководством приоритет национальных интересов над интересами союзных Исламской Республике шиитских меньшинств Ливана, Сирии или Йемена.

При всей готовности стран региона использовать в своих интересах тех или иных негосударственных акторов никакого желания интегрировать их в региональную систему международных отношений также никто не проявляет. ХАМАС, «Хизбалла», «Ансар Алла», Южный переходный совет (ЮПС) и прочие могут претендовать на место под солнцем, но не на то, чтобы считаться легитимными и равноправными участниками международных договоренностей. Именно поэтому для ХАМАС столь важно войти в органы управления Газой, для «Хизбаллы» – стать частью ливанского правительства, а ЮПС по той же причине борется за провозглашение независимости Южного Йемена.

Наконец, наблюдаемый в последние годы националистический поворот во всех без исключения странах региона направлен ровно на консолидацию обществ на национальной основе.

 Вариант второй: крах Ялтинско-Потсдамского порядка

Ялтинско-Потсдамский порядок основывался на довольно жестком понимании именно центр-периферийной архитектуры международных отношений, оформленной через глобальные институты управления – прежде всего, ООН.

Изменение этого порядка означает не просто частичную смену состава центра и периферии, но размывание самих этих понятий. Как уже отмечалось, в полицентричном мире может быть много центров и много периферий, а государства, претендующие на место в центре по своим экономическим или военно-политическим ресурсам, вполне могут занимать периферийное или полупериферийное положение в качестве поставщиков или потребителей технологий или идей.

Кроме того, Ялтинско-Потсдамская модель мироустройства была тесно связана с процессом деколонизации. Она создала механизмы формирования новых независимых государств по всему миру и одновременно породила целый ряд конфликтов, часть которых в ее рамках так и не была разрешена. Для Ближнего Востока и Северной Африки – это прежде всего арабо-израильский и западносахарский вопросы, а также курдская проблема. Само фундаментальное противоречие между правом наций на самоопределение и признанием незыблемости ценности национального суверенитета – тоже элементы этого порядка.

Наконец, именно в рамках Ялтинско-Потсдамской системы возникла как бы трехуровневая модель международных отношений, предполагавшая сосуществование глобальных, региональных и субрегиональных институтов. Ближний Восток как политическое целое был сформирован именно в рамках этой модели.

Если текущий кризис означает распад Ялтинско-Потдамского порядка, то вместе с ним вполне могут разрушаться и порожденные им сущности.

Среди них несколько основных.

Прежде всего, это сама политическая карта региона. В этом году исполняется столетие соглашению Сайкс-Пико, сыгравшему ключевую роль в формировании современной карты Леванта. И пусть за его пределами политическая карта Ближнего Востока формировалась вне всякой зависимости от этого соглашения, колониальный подход и там играл ключевую роль.

Во второй половине ХХ века карта, конечно, менялась не раз. В 1960–1970-е г.г. обрели независимость арабские монархии Залива. Тогда же завершилась эпоха британского колониализма в Йемене и образовалась НДРЙ. В 1990-е северный и южный Йемены объединились. Арабо-израильские войны 1948, 1967 и 1973 г.г., равно как и Кэмп-Дэвидские соглашения, приводили к изменениям контроля над территориями в Сирии, Ливане, Палестине, Египте. Наконец, в 2011 г. произошло разделение Судана. Таким образом, говорить о неизменности границ на Ближнем Востоке было бы сегодня лицемерием, точно так же как лицемерно говорить о неизменности границ в Европе, где они тоже не раз сдвигались в конце ХХ века.

Однако сегодня во вполне практическом плане идет речь о пересмотре границ Йемена, Сирии, Ирака, Израиля, Палестины. В Марокко такое переосмысление уже состоялось de facto, а с учетом все более широкого признания суверенитета королевства над Западной Сахарой – во многом и de jure. По всей видимости, на повестке дня легко могут оказаться Иордания и Ливан. Качественно это совершенно иная ситуация, нежели более ранние. В случае Аравийского полуострова изменение карты в последней трети ХХ века вполне вписывалось в логику деколонизации и означало уход из региона бывших метрополий. В случае с арабо-израильскими конфликтами израильская экспансия не была признана ни странами региона, ни международным сообществом в целом. В случае с Суданом ситуация развивалась, скорее, не в ближневосточной, а в субсахарской логике.

При этом угрозы, о которых приходится думать сегодня, означают полную перекройку карты центральных стран региона. Только романтически настроенные умы могут считать подобный процесс расправой с ненавистным колониальным прошлым и откатом к более естественному состоянию, потому что никакого более естественного состояния никогда не было. Ни в Османскую эпоху, ни до нее. Более того, возможные сецессии будут означать разрушение на протяжении столетия формировавшихся единых хозяйственных комплексов и образование на месте пусть слабых, но все же существующих государств множества государств новых, жизнеспособность которых ничем покамест не доказана.

Вторая сущность, которая вполне может распасться, – это связанные с формированием Ялтинско-Потсдамской системы региональные конфликты – палестинский и западносахарский. К ним можно добавить и проблему курдов. При этом исчезновение или исчерпание этих противоречий вовсе не означает их разрешения на сколь-либо справедливой основе – надеяться сегодня на реализацию законного права на самоопределение палестинцев или сахрави было бы наивно.

В случае с сахрави речь может идти о полной интеграции западносахарских территорий в Марокко поначалу на правах автономии, исчезновение ПОЛИСАРИО как реального политического актора и снятие вопроса о признании права западносахарского населения на самоопределение. Под вопросом здесь, конечно, оказывается судьба жителей лагерей беженцев, расположенных на территории Алжира, а также будущее малозаселенной так называемой «свободной зоны». Речь может идти, по разным оценкам, о полутора сотнях тысяч человек.

В случае с Палестиной ситуация более болезненна. Конечно, сегодня никто не готов отказаться публично от двухгосударственного решения, но шансы на его реализацию, очевидно, становятся все меньше. Реальных альтернатив три: интеграция в Израиль с перспективой борьбы палестинцев против израильского апартеида; трансфер населения Западного берега в Иорданию с угрозой сохранению нынешней иорданской государственности или же (мечта израильских ультраправых) – постепенное «растворение» палестинцев в других обществах региона. Насколько реализуем последний сценарий, неизвестно, учитывая, что даже у палестинских беженцев национальная идентичность никуда не исчезает на протяжении уже нескольких поколений. Впрочем, даже если его удастся воплотить, потребуется несколько десятилетий, в течение которых будут осуществляться два других варианта.

Наконец, решение курдской проблемы в Сирии, Ираке, Иране или Турции напрямую связано с уже оговоренным ранее вопросом о сохранении карты региона.

Третья сущность, которая может уйти в прошлое, – это сама специфическая ближневосточная архитектура международных отношений. Правда, что Ближний Восток как политический регион сформировался именно в рамках Ялтинско-Потсдамской системы. Предпосылками для этого послужили распад Османской империи, окончание эпохи колониализма, появление новых независимых государств и интегрирующих их в единое целое идеологий и институтов. При этом, будучи глубоко интегрирован на идейном и культурном уровне, в военно-политическом, экономическом и институциональном отношении Ближний Восток всегда оставался довольно разрозненным. Региональная безопасность, как известно, в значительной степени обеспечивалась внешними акторами.

В случае разрушения Ялтинско-Потсдамского порядка, такая ситуация должна измениться. При этом новый расклад сил будет двояким.

С одной стороны, бороться за укрепление позиций в ООН и вообще возлагать надежды на эту или на другие созданные по итогам Второй мировой войны организации глобального управления для региональных акторов должно становиться все менее интересным, ведь все они как раз и были атрибутами уходящего в прошлое порядка.

С другой же стороны, сама значимость укрепления региональной системы международных отношений только возрастет. В самом деле, крах глобального управления и укрепление местных центров силы должны вести к усилению региональных же подсистем. Ключевые государства Ближнего Востока при этом вынуждены будут либо укреплять собственный центр силы (и тогда вполне актуальным становится старый разговор о ближневосточной системе безопасности), либо присоединиться к другим с отказом от самой идеи регионального единства. Очевидно, что второй вариант менее выгоден: возможные центры притяжения – Европа, Россия, Индия, а также более отделенные Китай и США – слишком сильны и смогут предложить лишь периферийную роль ближневосточным игрокам, даже если иные препятствия для интеграции (культурные, географические и пр.) будут каким-то образом преодолены.

На первый взгляд кажется, что сегодня предпосылки для инициатив региональной интеграции слабы как никогда. Ни по одному значимому вопросу страны не демонстрируют единства, и даже такие некогда считавшиеся успешными институты, как ССАГПЗ (не говоря уже о ЛАГ или полузабытом САМ), переживают кризис.

Ситуация, однако, может измениться. В случае преодоления ирано-израильского противостояния и окончания саудовско-эмиратского конфликта, могут созреть условия для новых инициатив, вероятно, на основе формулы «ЛАГ плюс три» и с учетом интеграционного опыта ССАГПЗ.

Кроме того, вполне практический смысл имеет участие стран региона в новых международных структурах вроде БРИКС или ШОС.

 Вариант третий: конец Вестфальской системы

Наконец, есть и еще один вариант интерпретации текущих изменений. В отличие от двух предыдущих, предполагающих пересмотр более или менее конкретных параметров существующей системы международных отношений, на этот раз речь идет о переосмыслении их основополагающих принципов и структур: национального государства, территориального государства, суверенитета и пр.

Некоторые основания для подобной интерпретации существуют.

При том что, строго говоря, упомянутые категории к соглашениям, легшим в основу вестфальского мира, прямого отношения не имели (они были написаны вполне общепринятым языком европейской дипломатии того времени), все же принято считать, что именно после них началось переосмысление базовых категорий государственности.

В более широком смысле последняя была порождена европейским модерном, жестко увязавшим в некое логическое единство категории государства, территориальности и нации. Этот процесс растянулся почти на два столетия. Во второй половине XIX века представления о том, что нация должна находить воплощение в государстве, что государство – это территория, на которую распространяется суверенитет, что суверенитет может быть внешним и внутренним, стали общепринятыми. Одним из условий их укоренения стала секуляризация европейского сознания, в результате которой столь же очевидным стало представление о том, что источником суверенитета является нация.

Все эти вещи хорошо известные.

Впрочем, не менее известно, но менее отрефлексировано то, что все эти вещи имели отношение прежде всего к Западной Европе и в меньшей степени к Америке, в конституции которой «суверенитет» вообще не упоминается. В страны Востока эти концепции хотя и были привнесены колониалистами, но нигде не были восприняты в полной мере. Известные свидетельства этому – полтора столетия продолжающаяся дискуссия о нации и национализме в странах Ближнего Востока или неприятие концепции секуляризма в исламском мире. Более экзотическое свидетельство – детерриториальность ИГИЛ (запрещено в России), претендовавшего на государственность. Однако этот случай лишь одно из проявлений детерриториального характера государственности, проявляющегося, например, в лояльности тех или иных конфессиональных групп внешним акторам: шиитов – Ирану, салафитов 2000-х г.г. – Саудовской Аравии. Да даже особые отношения между ливанскими маронитами и Францией вполне вписываются в традицию детерриториально понимаемых политий.

Слом вестфальской системы, как представляется, связан с двумя ключевыми обстоятельствами.

Во-первых, с усилением (политическим, экономическим, идеологическим и пр.) центров силы, никогда толком к этой системе не принадлежавших и лишь формально признававших навязываемые ею правила игры. При том, что сами эти центры разные и развивались в разных политических традициях, ожидать формирования какой-то новой столь же гомогенной и внутренне непротиворечивой системы не приходится.

Во-вторых, со становлением технологического уклада, предполагающего переход от примата вертикальных связей к примату горизонтальных, само государство нового времени стало возможным в результате распространения огнестрельного оружия, появления книгопечатания (а затем иных СМИ) и полного вытеснения натурального обмена товарно-денежными отношениями с государственной монополией на эмиссию. Эти три новации легли в основу современного государства как машины для управления массами, в которой элиты обладают монополией на военную, экономическую и идеологическую силу. Однако технологический уклад размывает все три монополии посредством информационных технологий, появления новых пространств (и соответственно – новых угроз) безопасности и развития блокчейна. К этому стоит добавить, что философская мысль последних пятидесяти лет утвердила окончание эпохи «методологического принуждения», что влечет за собой легитимизацию и ненаучных способов познания мира, и наступление постсекуляризма. Судьба самой идеи политической власти в эпоху последнего пока что неизвестна.

При таком понимании споры о конфигурации региона, о соотношении сил между расположенными в нем государствами, об их интересах и разногласиях, о местных конфликтах вообще утрачивают смысл.

Впрочем, вопреки распространенным фантазиям, обращение к опыту довестфальского периода, то есть в случае с Ближним Востоком – к опыту экспансии Османской империи или к последним векам Аббасидского халифата, вряд ли будет полезным для понимания будущего региона. Мечтать о восстановлении единства дар ал-ислам – это интересное интеллектуальное упражнение, но не более того. Разрушение Вестфальской системы не означает возвращения к предшествующей ей эпохе, потому что в то время не было ни современных технологий, ни глобальной связности, ни, наконец, опыта последних трех веков.

Чтобы понять, каким может быть этот новый мир, необходимо ответить на принципиальный вопрос о том, что за социальные структуры лягут в основу новых политических отношений. Родоплеменные и этноконфессиональные сети, как представляется, эту роль могут играть лишь в ограниченной мере. Несмотря на то, что кланово-семейные связи продолжают оказывать существенное влияние на политический процесс во многих странах, на самом деле за последние несколько десятилетий это влияние скорее снизилось, чем возросло. То же касается и этноконфессиональных групп солидарности. Конечно, процесс секуляризации в регионе не прошел, однако лишь в некоторых случаях конфессиональная или этническая идентичность играют ключевую роль в определении политического поведения.

Приходится предположить, что в случае верности этой, третьей, интерпретации текущих изменений регион ждет довольно долгий период аномии.

Применительно к выделенным в начале текста трем ключевым факторам развития Ближнего Востока в ближайшей перспективе, эта интерпретация означает, что региональная энтропия будет нарастать. Конфликты не только не завершатся, но, напротив, будут усиливать свое негативное воздействие, превращая все более широкие территории в зоны ослабленной или полностью разрушенной государственности. Ирано-израильское противостояние приведет к политической деградации обеих стран, а саудовско-эмиратские разногласия станут мощным катализатором конфликтности и в других странах. Текущая персонификация международных отношений будет сохраняться еще долго, а все более значимую роль в них будут играть разного рода негосударственные акторы сетевого характера.

При всей жесткости подобного сценария в отдаленной перспективе он может создать предпосылки для развития новых форматов урегулирования конфликтов и появления новых моделей межгосударственных (если это слово будет применимо) отношений. Здесь востребованным может оказаться и курдский опыт демократического федерализма и другие модели низовой горизонтальной кооперации.

 Мир останется прежним

Тремя предложенными вариантами объяснение ближневосточных процессов, конечно, не исчерпывается: при наличии фантазии или при смене методологии можно придумать множество иных.

Тем не менее даже эти три варианта позволяют увидеть несколько разных сценариев развития региона в ближайшие годы.

При их проработке, как представляется, следует учитывать несколько обстоятельств.

Прежде всего, каждый из предложенных масштабов контекстуализации предполагает собственные временные параметры. Если смена порядков международных отношений может занимать несколько лет или десятилетие, то формирование новой системы – процесс намного более длительный. Пусть он займет полвека или век, но всем нам в это время как-то надо будет жить. С учетом колоссальных рисков это означает необходимость выработки правил переходного порядка. Если их практически нереально сформулировать на глобальном уровне, то, возможно, на региональном эта задача вполне выполнима, а попытки ее решить неизбежно отбросят нас к первым двум вариантам интерпретации международных процессов.

Ключевую роль в этой интерпретации сегодня играют, разумеется, политические элиты региона, которые своими действиями способствуют изменениям масштабов. Учитывая неоднозначность центр-периферийных отношений и возросшую роль политических лидеров, сказать, до какой степени последние могут оказывать влияние на региональный процесс, а до какой он остается производной внерегиональных и глобальных факторов, затруднительно.

При этом заинтересованность у разных групп элит в интерпретациях, разумеется, разная.

Лидеры состоявшихся сильных государств в принципе должны стремиться к минимизации масштаба изменений и к сохранению существующего порядка международных отношений, гарантирующего их позицию. Это, между прочим, относится в том числе и ко вчерашним повстанцам, таким как Ахмад аш-Шараа.

Соответственно от таких руководителей в ближайшие годы можно ожидать усилий по укреплению институциональной государственности и попыток повысить значимость государств в глобальной системе.

С негосударственными акторами сложнее.

Те из них, кто стремится стать государством (ХАМАС, «Хизбалла», ЮПС) (или войти в элиты существующих государств), могут быть заинтересованы в реализации второго масштаба изменений. Перспектива появления на ближневосточной карте новых государственных образований вполне может обладать для них некоторой притягательностью.

Наконец, есть и негосударственные акторы, стремящиеся к коренному слому системы, который только и может повысить их роль как в региональной, так и в мировой политике, сделав ненужной обременительную ношу государствоцентризма. К ним относятся прежде всего лидеры радикальных политических религиозных организаций.

Несмотря на то, что в отдаленной перспективе время работает на вторых и третьих, в ближайшем будущем первые, разумеется, будут сохранять свое доминирование в управлении регионом. В случае же, если они смогут продемонстрировать своему населению, что предлагаемые ими модели управления более справедливы, чем те, что реализовывались ранее, это доминирование только усилится.