Война между США, Израилем и Ираном: международно-правовая квалификация

28 февраля 2026 г. США и Израиль нанесли массированные удары ракетами и беспилотниками по Ирану и базам «Хезболлы» в Ливане (операции «Эпическая ярость» и «Рев льва»). В результате ударов погибли около тысячи человек, в том числе несколько высших должностных лиц Ирана. В ответ Иран нанес удары по Израилю и американским объектам, расположенным на территориях восьми арабских стран, и заявил о перекрытии Ормузского пролива, в результате чего трафик через него упал на 95%. Испания, Россия Китай, Турция, Армения, Бразилия, Чили, Казахстан, Норвегия, Пакистан, Оман и некоторые другие государства осудили американо-израильские атаки. Ответные удары Ирана были осуждены Австрией, Бахрейном, Египтом, Индией, Казахстаном, Кувейтом, Нидерландами, Катаром, Саудовской Аравией, Иорданией и др. Страны Персидского залива и Азербайджан заявили о своем праве на самооборону. Ряд государств осудили закрытие Ормузского пролива, а Великобритания, Франция и Португалия разрешили США использовать свои базы в целях самообороны.

Международное право предусматривает два бесспорных основания применения силы: санкция Совета Безопасности ООН, предоставляемая в случае угрозы международному миру и безопасности, и самооборона post factum. Помимо этого, существуют несколько оснований, правомерность которых является предметом дискуссии: самооборона, осуществление правосудия, гуманитарная интервенция и реализация ответственности за защиту (responsibility to protect). Другой вопрос связан с критериями применения данных оснований. Например, существует несколько точек зрения по поводу условий, достаточных для превентивной самообороны: жертва вправе реагировать на уже начавшееся нападение; также превентивная самооборона оправдана, если решение о нападении принято и является безотзывным; если у агрессора есть намерение и способность напасть, а у жертвы осталась последняя возможность защититься (теория «последнего окна возможностей»). Принудительные меры в отношении стран, враждебных США, могут быть оправданными с учетом ориентации политического режима, массовых нарушений прав человека, военных приготовлений и т.д. (доктрина Буша). Также существуют разные мнения в отношении требования пропорциональности, которому должны соответствовать действия в порядке самообороны: классический подход предполагает баланс между нападением и ответом (halting and repelling), альтернативный — анализ действий защищающегося государства в контексте преследуемых им целей: чем более важными являются эти цели, тем более мощным может быть ответ.

Несмотря на относительную гибкость указанных оснований, ни одно из них не может оправдывать удары США и Израиля. Первая причина носит общий характер и состоит в отсутствии международных обычаев, легитимирующих применение силы в ситуациях, не предусмотренных Уставом ООН. Ссылки на указанные основания использовались в политической риторике лишь небольшой группы государств, в которую входят США, Израиль, Великобритания, Австралия, Канада и некоторые другие. Позитивного отношения со стороны этой группы государств недостаточно для того, чтобы сформировать общую практику и opinio juris. Вторая причина состоит в невыполнении критериев, предусмотренных данными основаниями. Доктрины, обосновывающие превентивную самооборону, гуманитарную интервенцию и т.д., выглядят нечеткими, но это нечеткость относительна и создает трудности лишь в пограничных ситуациях. Примером могут служить удары по Ирану летом 2025 г., мнения по поводу правомерности которых разделились. В иных ситуациях соответствующие критерии вполне функциональны, то есть могут быть использованы для оценки действий государств с позиций международного права. Ни один ведущий западный эксперт, однако, не признал удары США и Израиля правомерными. Наконец, третья причина состоит в том, что сами США и их союзники рассматривают свои действия как ведущиеся за пределами права, из чего иногда делается вывод об их намерении сформировать новые нормы, регулирующие применение силы.

Некоторые комментаторы оправдывают атаки США при помощи концепции «продолжающегося конфликта» (ongoing conflict). Удары 2026 г. являются очередным этапом противостояния между США и Ираном, которое длится с 1979 г. Тезис о «продолжающемся конфликте» — центральный в письме США в Совет Безопасности ООН, а также в пресс-релизе ЦАХАЛ по поводу проведения операции «Рык льва». Однако концепция «продолжающегося конфликта» едва ли соответствует действующему международному праву. Во-первых, действие конвенций в сфере международного гуманитарного права привязано к фактическому ведению и окончанию военных действий. Во-вторых, данная концепция оправдывает поддержание вооруженного конфликта в тлеющем состоянии и в связи с этим противоречит главной цели Устава ООН — ограничению применения силы. В-третьих, прекращение войны (в том числе путем заключения мирного договора) — это не право государств, которое может быть использовано по их усмотрению, а их обязанность, и продолжение войны после фактического окончания военных действий равносильно агрессии. В-четвертых, если отталкиваться от концепции «продолжающегося конфликта», то конфликт между Израилем и Ираном должен считаться закончившимся 23 июня 2025 г., когда было заключено соглашение о прекращении огня. Такие же соглашения заключили с Израилем ХАМАС (9 октября 2025 г.) и Ливан (27 ноября 2024 г.). В-пятых, действия «Хезболлы» и ХАМАС не могут атрибутироваться Ирану, поскольку они не находятся под его непосредственным контролем, как того требует статья 8 Статей об ответственности государств за международные противоправные деяния 2001 г.

Удары США и Израиля по Ирану проходят на фоне общего кризиса международного права, который в 80-летнюю годовщину Устава ООН был констатирован ведущими западными специалистами. Удары США и Израиля по Ирану не только подтверждают тезис о разрушении международного права, но и манифестируют главный инструмент разрушения: им является концепция экзистенциальной угрозы (экзистенциального врага), которая существует не в физическом, а в метафизическом пространстве, не во временных и пространственных границах текущей политической ситуации, а на уровне идей и истории. Это создает совершенно иную систему координат, в рамках которой мифологический образ экзистенциального врага заслоняет его реальные характеристики, а преодоление экзистенциальной угрозы становится исторической миссией, при выполнении которой совершенно не обязательно принимать в расчет отношение к этой угрозе со стороны общества, задействовать демократические институты или руководствоваться международным правом.

Порядок, построенный на идее экзистенциальной угрозы, не предполагает равенства, являющегося основным принципом права, и в этой связи не является правовым. Другими его чертами являются акцент на двусторонних отношениях, игнорирование международных институтов, необязательность договоров, отказ от рациональной аргументации и принципа пропорциональности. Данный порядок, таким образом, представляет собой не что иное, как перенос в область международных отношений ценностей и императивов Ветхого завета, хорошей иллюстрацией которых являются события, связанные с взятием Иерихона воинством Иисуса Навина, когда все, кто был в городе — мужи и жены, молодые и старые, волы, овцы и ослы — были «истреблены мечом»; сам же город и все, что в нем было, «сожгли огнем». Данный вывод не является смелой гипотезой или оригинальной метафорой — речь идет о той реальности, в которой мы живем и заложниками которой мы является.

Порядок, построенный на идее экзистенциальной угрозы, представляет собой отрицание международного права — не только позитивного, но и естественного, учение о котором было разработано отцами Церкви и классическими юристами. Порядок, построенный на идее экзистенциальной угрозы, представляет собой отрицание международного права — не только позитивного, но и естественного, учение о котором было разработано отцами Церкви и классическими юристами. Международное право пронизано христианскими идеалами, а его основы были заложены святым Августином и Фомой Аквинским. Богословие евангелистов, поддерживающих геноцид в Израиле, однако, противоречит простым христианским идеалам: миротворчество, братская любовь и умеренность отвергаются в пользу пуританского абсолютизма. «Христиане за Израиль» (CUFI) — крупнейшая христианская группа в США — ссылается на стих Исаии 62:1: «Не умолкну ради Сиона». На веб-сайте CUFI содержится призыв: «Поддержите Израиль прямо сейчас, пока он борется с варварами у своих ворот». Это не послание Нового Завета о мире и прощении, а язык Ветхого Завета, повествующий о неисполненных пророчествах и возмездии. Ранние отцы Церкви рассматривали Ветхий Завет как аллегорический текст и пророчество о пришествии Христа. Переосмысление фрагментов из Ветхого Завета вне контекста и рамок учения отцов Церкви — зловещее, неискреннее и политически спланированное действие, направленное на мобилизацию богобоязненных масс США ради поддержки сионизма. В этой риторике «победа» и «следование намеченному курсу» стали самостоятельными добродетелями. Вопросы о том, в какой войне одерживается победа или куда на самом деле ведет курс, не имеют значения.

Со времен первых квакеров и пуритан американцы видят мир в понятиях моральных абсолютов. Это перекликается с верой в то, что возвращение евреев в Палестину ускорит возвращение Иисуса. В этом мировоззрении все имеет экзистенциальный характер. Экзистенциальная угроза может быть физической: «оружие массового поражения»; или моральной: «защита наших ценностей и образа жизни». В этом замкнутом круге все оправдано, даже смерть миллиона иракских детей. Обычный американец не любит задир, презирает обман и ценит честную конкуренцию. Поэтому, когда международное право декларирует, что «пропорциональные» жертвы среди гражданского населения допустимы в целях достижения законной военной цели, это воспринимается американцами как справедливость. Само понятие «пропорционального» оставляет широкую свободу выбора. Если конечная цель — возвращение Мессии, никакая мера не может быть непропорциональной. Таким образом, искаженное сионистское христианство подорвало христианские основы международного права.

Сердце его твердо, как камень, и жестко, как нижний жернов.
Когда он поднимается, силачи в страхе, совсем теряются от ужаса.
Меч, коснувшийся его, не устоит, ни копье, ни дротик, ни латы.
Железо он считает за солому, медь — за гнилое дерево…
Нет на земле подобного ему; он сотворен бесстрашным;
на все высокое смотрит смело; он царь над всеми сынами гордости.

Иов 41:16-26

28 февраля 2026 г. США и Израиль нанесли массированные удары ракетами и беспилотниками по Ирану и базам «Хезболлы» в Ливане (операции «Эпическая ярость» и «Рев льва»). В результате ударов погибли около тысячи человек, в том числе несколько высших должностных лиц Ирана, среди которых верховный лидер (рахбар) аятолла Али Хаменеи, министр обороны А. Насирзаде, командующий КСИР М. Пакпур, начальник Генштаба А. Мусави. Кроме этого, недалеко от Шри-Ланки подводная лодка США потопила иранский фрегат Dena. В ответ Иран нанес удары по Израилю и американским объектам, расположенным на территориях восьми арабских стран. Большинство иранских ракет были перехвачены, но Ирану удалось нанести ущерб нефтегазовой инфраструктуре в Катаре и Саудовской Аравии и аэропортам в Кувейте и ОАЭ. От ударов беспилотников также пострадала Нахичевань; Иран, однако, заявил о своей непричастности. В первый день войны Иран остановил движение судов по Ормузскому проливу, направив проходящим через него судам уведомления о его закрытии.

1 марта Великобритания заявила о намерении принять меры для защиты своих союзников в регионе (то есть государств Залива): использовать средства перехвата иранских ракет и разрешить США использовать британские базы на Кипре и Диего-Гарсия для ударов по иранским ракетным объектам, которые участвовали в нанесении ударов по союзникам. Экономическими последствиями операции стал резкий рост цен на углеводороды, продовольствие и удобрения, сбои в авиационном и морском сообщении, скачки валютных курсов.

В своем видеообращении от 28 февраля президент США Д. Трамп напомнил о захвате заложников в Тегеране в 1979 г., заявил о причастности Ирана и его прокси к терактам против американцев и угрозе со стороны иранской ядерной программы, пообещал уничтожить ядерные объекты и флот Ирана, призвал иранских военных сложить оружие, а иранский народ — взять власть в свои руки и попросил благословения Бога на операцию. 6 марта он потребовал от Ирана капитуляции. Премьер-министр Израиля Б. Нетаньяху сделал похожее по содержанию заявление, назвав Иран «экзистенциальной угрозой».

10 марта США направили в Совет Безопасности ООН письмо, в котором определили свои действия как защиту американского народа и вооруженных сил от нападений, оправданную статьей 51 Устава ООН, и как последний этап продолжающегося (ongoing) вооруженного конфликта. В письме перечисляются угрозы со стороны Ирана: расширение производства баллистических ракет, использование прокси, реализация ядерной программы, прямые атаки на персонал и объекты США в Сирии и Ираке. Систематические акты агрессии и провокации против США и их союзников начались еще в 1979 г.; было бы опасно предполагать, что иранский режим прекратит свою агрессию добровольно. Усилия США по мирному урегулированию не привели к результату, в этой связи они посчитали себя вправе действовать в порядке самообороны.

Реакция международного сообщества

Германия, Франция, Великобритания, Австралия, Канада, Украина, Чехия, Латвия, Аргентина, Парагвай и некоторые другие государства поддержали США, призвав Иран отказаться от ядерной программы и сесть за стол переговоров. Глава Европейской комиссии Урсула фон дер Ляйен и председатель Европейского совета А. Кошта призвали проявлять сдержанность, в то время как верховный представитель ЕС по иностранным делам К. Каллас поддержала действия США. Некоторые должные лица стран ЕС выразили сожаление по поводу нарушения международного права, но сочли его оправданным в данном контексте. Так, канцлер Германии Ф. Мерц отказался «читать нотации» своим партнерам и союзникам, а министр иностранных дел Нидерландов Т. Берендсен заявил, что международное право не единственная основа, которую можно применить в этой ситуации, учитывая кровопролитный характер иранского режима. Похожие заявления сделали министры иностранных дел и обороны Бельгии.

Испания, Россия Китай, Турция, Армения, Бразилия, Чили, Казахстан, Норвегия, Пакистан, Оман и некоторые другие государства осудили удары. МИД России назвал действия США и Израиля «вооруженной агрессией» и «безрассудным шагом» и заявил о готовности России «содействовать поиску мирных развязок на базе международного права, взаимного уважения и баланса интересов». МИД Китая и Турции выразили серьезную обеспокоенность и призвали к прекращению операции.

Ответные удары Ирана были осуждены Австрией, Бахрейном, Египтом, Индией, Казахстаном, Кувейтом, Нидерландами, Катаром, Саудовской Аравией, Иорданией и др. Страны Залива и Азербайджан заявили о своем праве на самооборону. Ряд государств осудили закрытие Ормузского пролива, а Великобритания, Франция и Португалия разрешили США использовать свои базы в целях самообороны.

11 марта 2026 г. Совет Безопасности ООН принял Резолюцию 2817. В ее преамбуле упоминается письмо Байхрейна, представленное от имени Совета сотрудничества арабских государств Персидского залива, говорится о важности региона для международного мира и безопасности и мировой экономики, подтверждается право на самооборону в ответ на «достойные сожаления вооруженные атаки Ирана» и выражается сожаление по поводу их неизбирательности. Резолюция подтверждает поддержку территориальной целостности и суверенитета Бахрейна, Кувейта, Омана, Катара, Саудовской Аравии, ОАЭ и Иордании, осуждает нападения Ирана на территории этих стран, квалифицирует их как нарушение международного права и серьезную угрозу международному миру и безопасности и требует от Ирана прекращения атак, а также использования прокси. Кроме этого, закрытие Ираном Ормузского пролива квалифицируется как угроза миру и безопасности. За принятие Резолюции проголосовали 13 членов Совета; Китай и Россия воздержались от голосования, но не использовали право вето.

Владислав Толстых:
Удары Израиля и США по Ирану: международно-правовая квалификация

Политический контекст

Удары 2026 г. являются очередным этапом противостояния между США и Ираном, которое длится с 1979 г. и охватывает события революции 1979 г. и захват американских заложников в Тегеране; Ирано-иракскую войну, в ходе которой США напали на иранский флот и по ошибке сбили иранский гражданский самолет; поддержку Ираном «Хезболлы» и ХАМАС; ядерную программу Ирана и ответные санкции США и Израиля; убийство генерала КСИР К. Сулеймани (2020), удары по ядерным объектам в 2025 г. и протесты в Иране 2025 г. и другие события. В этом смысле они не выглядят чем-то необычным или неожиданным; удивительным представляются эффективность ударов США и Израиля и очевидная беспомощность Ирана. События 2026 г. имеют несколько важных особенностей, позволяющих сделать общие выводы о ситуации в мире.

Первая особенность — связь конфликта между США и Ираном с другими конфликтами: между Израилем и Палестиной, Израилем и Ливаном, Ираном и ОАЭ, Ираном и Азербайджаном, Россией и Украиной, но самое главное — между США и Китаем. Удары по Ирану не только представляют собой очередной этап американо-иранского противостояния, но и выступают частью стратегии в отношении данных конфликтов — в любом случае они неизбежно скажутся на последних. Происходящие события в этом смысле являются мировой войной — не только потому, что в нее вовлечены государства из разных регионов, но и потому что ставкой в ней является будущее устройство мира.

По мнению Б. Гокея и Л. Хамуртзяду (Великобритания), Д. Трамп реализует проект, направленный на установление господства над богатыми энергоресурсами регионами Ближнего Востока. Дестабилизация Ирана позволяет усилить давление на Россию и противостоять Китаю, которые были главными геополитическими целями разных администраций США. Нынешняя цель — повлиять на поставки нефти в Китай, особенно на фоне смены режимов в Сирии и Венесуэле. Прекращение импорта иранской нефти серьезно ослабит позиции Китая. Утверждения США о разработке Ираном ядерного оружия — ложь, опровергаемая заявлениями МАГАТЭ. Алгоритм действий США напоминает события их ранней истории: регулярные переговоры с индейцами и последующее нарушения заключенных с ними договоров. Насилие в подобных случаях оправдывает убежденность в том, что экспансия США божественно санкционирована и неизбежна.

Вторая особенность — самоподдерживающийся характер насилия. Удары 2026 г. и более ранние события не связаны друг с другом логически, а скорее выглядят бессистемной реакцией на некий внешний раздражитель, служат своеобразным «выпусканием пара». Этим раздражителем является концепция общественного договора, предполагающая наличие угрозы, ради которой объединяются люди и создается порядок. Данная угроза нуждается в постоянной актуализации: по мере преодоления старых угроз возникает потребность в новых, каждая из которых должна быть на порядок опасней предыдущей и предполагать все более масштабные, интенсивные и регулярные ответные меры. Политическая функция ударов по Ирану в этом смысле совпадает с функций ограничений, введенных в период пандемии: в обоих случаях «безопасность и чрезвычайные ситуации выступают не как преходящие явления, а как новая форма управления» [1].

Третья особенность состоит в отчуждении подавляющего большинства населения от внешней политики собственных государств. Люди не понимают эту политику, не одобряют ее, не хотят в ней участвовать, не могут на нее повлиять — их главное желание состоит в том, чтобы быть незатронутыми ею. Это желание проявляется в разных формах — от неучастия в выборах и уклонения от службы в армии до концентрации на частной жизни и эмиграции. Речь идет о повсеместном явлении, подтверждаемом данными общественных опросов: 44% американцев не поддержали удары по Ирану, 34% поддержали их, а 22% не определились. Это отчуждение, как это показала Х. Арендт, служит питательной почвой для фашизма [2]. Фашизм как идеология укрепления государства, однако, едва ли жизнеспособен в условиях общего кризиса института государства — более вероятным сценарием выглядит дальнейшая хаотизация [3].

Четвертая особенность состоит в дефиците легитимности лидеров, вовлеченных в глобальное противостояние. Одни из них заняли свои должности в нарушение конституционных процедур, другие не поддерживаются значительной частью элит и общества, третьи — замараны в коррупционных и сексуальных скандалах. Военные действия в связи с этим становятся средством отвлечения избирателей и инструментом наращивания легитимности (rally around the flag). Этот феномен не новый и был хорошо изучен [4]; его современные проявления, однако, носят повсеместный характер. Как и в предыдущих случаях, это свидетельствует не только о проблемах конкретного государства, но и об общей разбалансировке института государства. По мнению политологов, эффект от «ралли-эффекта» длится не более шести месяцев [5], что означает, что военная машина США должна запускаться как минимум два раза в год — и практика вполне подтверждает эту гипотезу.

Исследователь Н. Боеглин (Коста-Рика) видит в ударах Трампа по Ирану способ отвлечь внимание общественности от файлов Эпштейна и резонансного решения Верховного суда о признании незаконными введенных Трампом пошлин. Израиль, в свою очередь, отвлекает внимание всего мира от геноцида в Газе, стремительной колонизации Западного берега и судебных процессов в Международном суде ООН.

Основания применения силы

Международное право предусматривает два бесспорных основания применения силы: санкция Совета Безопасности ООН, предоставляемая в случае угрозы международному миру и безопасности (статья 42 Устава ООН), и самооборона post factum (статья 51). Помимо этого, существуют несколько оснований, правомерность которых является предметом дискуссии. К их числу относятся превентивная самооборона, осуществление правосудия, гуманитарная интервенция и реализация ответственности за защиту (responsibility to protect). Их нормативной основой может выступать только обычное право, что предполагает необходимость доказывания государственной практики и opinio juris (убежденности в существовании обычая).

Другой вопрос связан с критериями применения данных оснований. Например, существует несколько точек зрения по поводу условий, достаточных для превентивной самообороны: в соответствии с первой жертва вправе реагировать на уже начавшееся нападение (например, перед тем как танки агрессора, развернутые в боевой порядок, перейдут границу и вступят в боестолкновение); в соответствии со второй превентивная самооборона оправдана, если решение о нападении принято и является безотзывным; в соответствии с третьей она оправдана, если у агрессора есть намерение и способность напасть, а у жертвы осталась последняя возможность защититься (теория «последнего окна возможностей») [6]; в соответствии с четвертой принудительные меры в отношении стран, враждебных США, могут быть оправданными с учетом ориентации политического режима, массовых нарушений прав человека, военных приготовлений и т.д. (доктрина Буша). Также существуют разные мнения в отношении требования пропорциональности, которому должны соответствовать действия в порядке самообороны: классический подход предполагает баланс между нападением и ответом (halting and repelling), альтернативный — анализ действий защищающегося государства в контексте преследуемых им целей: чем более важными являются эти цели, тем более мощным может быть ответ [7].

Несмотря на относительную гибкость указанных оснований, ни одно из них не может оправдывать удары США и Израиля. Первая причина носит общий характер и состоит в отсутствии международных обычаев, легитимирующих применение силы в ситуациях, не предусмотренных Уставом ООН. Ссылки на указанные основания использовались в политической риторике лишь небольшой группы государств, в которую входят США, Израиль, Великобритания, Австралия, Канада и некоторые другие. Позитивного отношения со стороны этой группы государств недостаточно для того, чтобы сформировать общую практику и opinio juris [8]. Вторая причина состоит в невыполнении критериев, предусмотренных данными основаниями. Доктрины, обосновывающие превентивную самооборону, гуманитарную интервенцию и т.д., выглядят нечеткими, но это нечеткость относительна и создает трудности лишь в пограничных ситуациях. Примером могут служить удары по Ирану летом 2025 г., мнения по поводу правомерности которых разделились. В иных ситуациях соответствующие критерии вполне функциональны, то есть могут быть использованы для оценки действий государств с позиций международного права. Ни один ведущий западный эксперт, однако, не признал удары США и Израиля правомерными. Наконец, третья причина состоит в том, что сами США и их союзники рассматривают свои действия как ведущиеся за пределами права, из чего иногда делается вывод об их намерении сформировать новые нормы, регулирующие применение силы (2 марта 2026 г. министр обороны США П. Хегсет заявил, что операция будет проводиться «без глупых правил ведения боевых действий и без упражнений по построению демократии»).

Иван Тимофеев:
Атака на Иран. Баланс результатов

Право на самооборону

Статья 51 Устава ООН допускает только самооборону post factum («Настоящий Устав ни в коей мере не затрагивает неотъемлемого права на индивидуальную или коллективную самооборону, если произойдет вооруженное нападение на Члена Организации…»). Помимо наличности посягательства самооборона предполагает необходимость и пропорциональность: она может осуществляться лишь после исчерпания всех доступных средств урегулирования и должна ограничиваться отражением нападения (halting and repelling). В последние двадцать лет институт самообороны был подорван действиями западных государств в Афганистане, Ираке, Ливии и Сирии, для легитимации которых были разработаны следующие аргументы: во-первых, превентивная самооборона в настоящее время оправдана с учетом особой опасности террористических атак и атак с использованием оружия массового уничтожения: адекватная реакция на них невозможна после их осуществления; во-вторых, будучи «неотъемлемым», право на самооборону не может ограничиваться и основывается не только на Уставе ООН, но и на обычном праве; в-третьих, статья 51 оправдывает самооборону, осуществляемую в ответ на неминуемую атаку («последнее окно возможностей»); в-четвертых, пропорциональность предполагает соотношение между средствами, используемыми потерпевшим, и его целями: любые действия, используемые для достижения легитимной цели, в том числе вторжение, свержение режима и оккупация, — правомерны.

Хотя эти аргументы не поддерживаются большинством специалистов, некоторые из них были использованы для оправдания ударов по Ирану, нанесенных летом 2025 г. Так, М. Шмитт (США) писал, что после 11 сентября 2001 г. возникла концепция «последнего окна возможностей», предполагающая три условия: намерение напасть, способность напасть, последняя оставшаяся возможность защититься. Эта концепция применима и к событиям 2025 г.: во-первых, иранские лидеры давно угрожали Ирану; Израиль имел основания рассматривать их заявления всерьез; во-вторых, нельзя исключать, что Иран находится в процессе создания ядерного оружия; после того как оно будет создано, оно станет неуязвимым для израильских атак.

Позиция М. Шмитта была подвергнута критике М. Милановичем (Великобритания) и А.А. Хеком (США), сославшимися на недоказанность угрозы и «последнего окна». К.Д. Келлер (Нидерланды) отметил несостоятельность концепции «последнего окна», которая было поддержана только Великобританией, США, Австралией и Израилем и осуждена Движением неприсоединения; кроме того, эта концепция является неточной, в связи с чем ей можно легко злоупотребить. Довод об ее рациональности, выдвинутый Шмиттом, неубедителен: многие нормы международного права абсурдны, но это не ставит их юридическую силу под сомнение.

Концепция «последнего окна», даже если принимать ее как основанную на праве, не может оправдывать удары 2026 г. Существование «последнего окна» опровергается заявлениями самих США, сделанными в 2025 г., о том, что им удалось нанести непоправимый ущерб ядерной программе Ирана. Информация о наличии ядерного оружия или подготовке к его созданию в 2026 г. не была подтверждена МАГАТЭ. Непосредственно перед нанесением ударов США и Иран вели переговоры по ядерной программе, и Иран продемонстрировал желание выработать консенсус; удары по нему, соответственно, не были необходимыми. В подобных случаях, как и в обычном судебном процессе, бремя доказывания фактов лежит на заинтересованной стороне. США же не предприняли абсолютно никаких усилий для того, чтобы доказать неминуемую угрозу: в риторике Д. Трампа прослеживаются мотивы мести и наказания, а не желание защитить американцев.

По мнению М. Милановича (Великобритания), удары США и Израиля являются настолько очевидным нарушением запрета применения силы, закрепленного в статье 2 (4) Устава ООН, насколько это вообще возможно. Статья 51 не может их оправдывать: Иран не нападал на США или Израиль, по крайней мере в последнее время. Любая угроза, которую могло представлять любое предыдущее нападение, давно рассеялась (между агрессией и самообороной не должно быть большого временного разрыва). Концепция превентивной самообороны также неприменима. Даже самая широкая ее трактовка предполагает наличие трех условий: Иран был намерен напасть на США или Израиль; он имел такую возможность; применение силы было необходимым с учетом наличия «последнего окна возможностей». Ни одно из этих условий не было выполнено. Конечно, кто-то может сказать, что сила может быть применена против любых будущих угроз, но это уже будет не самообороной, а полным уничтожением jus ad bellum.

Большинство американских аналитиков также признали действия своего правительства незаконными. М. Шмитт, Т. Бриджман и Р. Гудман отмечают, что ядерное нападение Ирана не было неизбежным, так как у него нет ядерного оружия и он не выражал намерения напасть на США; кроме того, существовала альтернатива нападению — переговоры.

Концепция «продолжающегося конфликта»

Некоторые комментаторы ударов США оправдывают их при помощи концепции «продолжающегося конфликта» (ongoing conflict). Согласно концепции, предложенной Й. Динштейном (Израиль), вооруженный конфликт является юридическим состоянием, которое возникает в момент объявления войны и заканчивается, когда подписывается мирный договор, принимаются односторонние заявления и т.п. В отсутствие такого инструмента юридическое состояние войны сохраняется даже тогда, когда военные действия фактически не ведутся, что снимает с его сторон обязанность оправдывать свои удары, нанесенные после долгого перерыва, самообороной [9].

Тезис о «продолжающемся конфликте» — центральный в письме США в Совет Безопасности ООН. В пресс-релизе ЦАХАЛ от 4 марта 2026 г. также указывается, что операция «Рык льва» не является началом нового вооруженного конфликта, а проводится в рамках многолетнего продолжающегося конфликта между Ираном и Израилем. Иранская агрессия против Израиля осуществляется в течение многих лет и включает нападения с использованием прокси, прямые атаки (например, ракетные обстрелы в апреле и октябре 2024 г.), кибер- и скрытые атаки. Она сопровождается публичными заявлениями иранских чиновников, выражающих намерение уничтожить Израиль.

Концепция «продолжающегося конфликта» едва ли соответствует действующему международному праву. Во-первых, действие конвенций в сфере международного гуманитарного права привязано к фактическому ведению и окончанию военных действий (см.: статья 3 Дополнительного протокола I 1977 г. к Женевским конвенциям 1949 г.); разумно предположить, что и jus ad bellum действует похожим образом [10]. Во-вторых, данная концепция оправдывает поддержание вооруженного конфликта в тлеющем состоянии и в связи с этим противоречит главной цели Устава ООН — ограничению применения силы. В-третьих, прекращение войны (в том числе путем заключения мирного договора) — это не право государств, которое может быть использовано по их усмотрению, а их обязанность, вытекающая из статьи 2 (4) Устава. Продолжение войны после фактического окончания военных действий равносильно агрессии [11]. В-четвертых, если отталкиваться от концепции «продолжающегося конфликта», то конфликт между Израилем и Ираном должен считаться закончившимся 23 июня 2025 г., когда было заключено соглашение о прекращении огня. Такие же соглашения заключили с Израилем ХАМАС (9 октября 2025 г.) и Ливан (27 ноября 2024 г.). В-пятых, действия «Хезболлы» и ХАМАС не могут атрибутироваться Ирану, поскольку они не находятся под его непосредственным контролем, как того требует статья 8 Статей об ответственности государств за международные противоправные деяния 2001 г.

Иные основания применения силы

Помимо права на самооборону, США и Израиль, а также поддерживающие их комментаторы ссылаются на некоторые другие основания применения силы, которые в связи с этим должны быть рассмотрены.

1) Разрешение со стороны Совета Безопасности ООН. Резолюция Совета 1737 от 23 декабря 2006 г., касающаяся ядерной программы Ирана, не определяет действия Ирана как угрозу миру и безопасности и предусматривает фиксированный набор мер: она, таким образом, отличается от резолюций, в которых Совет разрешил применение силы. Резолюция 2817 от 11 марта 2026 г. квалифицирует удары Ирана по территориям арабских стран как угрозу миру и безопасности, но не может оправдывать действия США и Израиля post factum. Более того, ее правомерность вызывает сомнения: Совет проигнорировал агрессию со стороны США и Израиля, не упомянул право Ирана на самооборону и не рассмотрел возможный аргумент о том, что ущерб гражданским лицам и объектам на территории арабских стран был оправдан в контексте преследуемого военного преимущества (статья 51 (5) (b) Дополнительного протокола I 1977 г.).

Комментируя Резолюцию 2817, С. Сауфей (США, Нидерданды) отмечает, что законность применения силы не может оцениваться в отрыве от применения силы, предшествовавшего ему. Объявив удары Ирана «нарушением международного права» и отказавшись при этом определить, в ответ на что они были нанесены, Совет вынес непоследовательное решение. Существует также процедурная проблема: статья 27(3) Устава требует от сторон спора воздержаться от голосования при принятии решения на основании Главы VI. Резолюция, предложенная Бахрейном, была сформулирована в терминах, близких к главе VII, и США формально не были обязаны воздержаться. Это, однако, не решает проблему легитимности, а лишь усугубляет ее. Действительно, постоянный член Совета, являющийся активным участником продолжающегося вооруженного конфликта, проголосовал за осуждение своего противника, заблокировал проверку собственных действий и использовал свой институциональный пост председателя, чтобы помешать Совету рассмотреть вопрос о прекращении огня. Основной принцип, согласно которому сторона спора не должна судить о собственном поведении, был полностью отвергнут. Таким образом, «Совет Безопасности принял документ, который использует институциональный авторитет коллективной безопасности для достижения противоположной цели: заморозить в юридическом янтаре одностороннее видение продолжающегося вооруженного конфликта».

2) Отправление правосудия. Несколько силовых операций США за рубежом были обоснованы необходимостью отправления правосудия; последней такой операцией был захват президента Венесуэлы Н. Мадуро в январе 2026 г. Данный аргумент, однако, не может обосновывать удары по Ирану. Во-первых, международное право однозначно не разрешает применять силу в подобных ситуациях: в 1949 г. по этому поводу весьма красноречиво высказался Международный суд ООН [12]. Во-вторых, высшие должностные лица защищены от судебной юрисдикции США персональным иммунитетом (действие иммунитета в ситуациях, когда таким лицам вменяются нарушения норм jus cogens, является предметом дискуссии). В-третьих, в отличие от ситуации в Венесуэле США не предприняли попытки осуществить правосудие в отношении высших должностных лиц Ирана, а просто уничтожили всех тех, кого они считали причастными к преступлениям.

3) Гуманитарная интервенция. Правомерность гуманитарной интервенции (применения силы для защиты граждан другого государства) широко обсуждалась в конце XX в. в контексте операции НАТО против Югославии. Хотя некоторые ученые поддержали такую возможность [13], большинство высказались против, сославшись на абсолютный характер запрета применения силы, отсутствие единообразной практики и opinio juris, неоднозначность имеющихся примеров, возможность злоупотреблений и наличие механизма, предусмотренного главой VII Устава ООН [14]. В Решении по делу о военной деятельности в Никарагуа от 27 июня 1986 г. Международный суд ООН указал: «Хотя США могут формировать собственную оценку ситуации, связанной с уважением прав человека в Никарагуа, использование силы не может быть подходящим инструментом контроля или обеспечения такого уважения» (параграф 268). Даже если предположить, что гуманитарная интервенция сформировалась как институт обычного права, она не может осуществляться одним или двумя государствами в отсутствии поддержки со стороны международного сообщества; сопровождаться масштабным разрушением промышленной инфраструктуры; основываться на различии политических систем; выступать аргументом второго плана (например, по отношению к аргументу о самообороне) и предполагать двойные стандарты. Все эти условия не были соблюдены США и Израилем, хотя подавление массовых протестов в Иране зимой 2025–2026 гг. действительно сопровождалось огромными жертвами (6,8 тыс. погибших только по минимальным оценкам).

М. Шмитт, Т. Бриджман и Р. Гудман (США) пишут: «Утверждение о существовании нормы обычного международного права, допускающей гуманитарную интервенцию, остается маргинальным… Но даже если принять такой подход, военная операция США против Ирана не пройдет проверку… Наиболее важным здесь является то, что гуманитарная интервенция допустима только тогда, когда ее цель — прекращение человеческих страданий. Именно риск того, что гуманитарная интервенция может быть прикрытием для вмешательства в дела другого государства, делает эту доктрину неприемлемой для многих государств. В данном случае этот риск слишком реален: сомнительно, что администрация Трампа действительно руководствовалась гуманитарными мотивами, особенно учитывая то, как быстро исчезла заявленная забота о протестующих, сменившись давлением с целью принудить принять требования США в переговорах по ядерной программе» [15].

Н. Миланиния (США) отмечает: ««Иранский кризис показывает не провал международного права, а сдержанность правовой системы, призванной ограничивать силу, — даже когда это чревато людскими потерями. Если США предпримут военные действия против Ирана в обстоятельствах, несовместимых с Уставом, может возникнуть иная, столь же серьезная угроза праву, легитимности и геополитической стабильности — угроза, которая рискует еще больше ослабить и без того напряженные правовые нормы, регулирующие применение силы».

4) Утрата легитимности. Концепция, согласно которой режим, утративший легитимность, становится законной военной целью, не обсуждается в доктрине и едва ли может восприниматься всерьез; ее, однако, недавно использовали Ю. Шани и А. Коэн (Израиль). По их мнению, иранский режим перестал считаться легитимным после того, как он жестоко расправился с протестующими в январе 2026 г. Угроза Ирана отомстить своим соседям в случае нападения, которую он реализовал после начала операции «Эпическая ярость», еще больше подорвала его легитимность. Операция США в связи с этим была «незаконной, но легитимной» и оправданной с учетом массовых нарушений прав человека, бездействия Совета Безопасности и стремления Ирана уничтожить Израиль. В современных реалиях вполне можно говорить о возрождении «права на самосохранение», укоренного в традициях естественного права. В отличие от права на самооборону самосохранение является более гибким понятием, оправдывающим широкий спектр действий — от превентивных ударов и вмешательства во внутренние дела соседних государств до преодоления в них политической нестабильности. Юристы-международники считают, что право на самосохранение было заменено системой ООН, но естественное право существует незаметно, проявляясь лишь в экстремальных обстоятельствах, когда государства сталкиваются с экзистенциальной угрозой. В связи с этим США и Израиль хотят не разрушить международное право, а изменить и укрепить его.

По мнению Т. Данненбаума и Р. Хамильтона (США), позиция Шани и Коэна предполагает добросовестность нарушителей и горстки их союзников, чего на самом деле нет. США и Израиль явно нарушили закон, так как считают, что он не должен к ним применяться. Ревизия международного права, к которой призывают Шани и Коэн, вернет человечество к постоянной войне и породит огромные страдания. Формирование нового обычая часто требует нарушения существующей нормы и наблюдения за реакцией других государств. Но такие действия совершаются в целях продвижения нового правила, применимого ко всем. США и Израиль явно добиваются не этого — они просто нарушают право. «Право на самосохранение» намного превосходит даже самую широкую интерпретацию упреждающей самообороны, а отстаиваемая Шани и Коэном концепция ответственности за защиту была дискредитирована после интервенции в Ливию (2011). Кроме того, удары по Ирану явно не преследуют гуманитарных целей, но, напротив, серьезно угрожают населению. Аргумент об утрате Ираном легитимности также не выдерживает критики: ни Совет Безопасности, ни Генеральная Ассамблея не попытались вывести Иран за рамки международного права, а преступления против человечности не лишают государства статуса субъекта международного права (что подтверждает опыт самих США и Израиля). Проблема неэффективности международного права существует, но она должна быть решена путем реформы действующих институтов, а не путем санкционирования неограниченного применения силы.

Демокрит Заманапулов :
«Дом войны»: военно-политические последствия операции США и Израиля против Ирана

Удары Ирана по объектам на территории арабских стран

Как уже было указано, в ответ на удары Ирана по странам Залива Великобритания разрешила США использовать свои базы на Кипре и острове Диего-Гарсия для поражения иранских ракетных объектов, участвовавших в нанесении данных ударов.

По мнению М. Милановича (Великобритания), это решение является законным, так как Иран нарушил требования необходимости и пропорциональности, предъявляемые к самообороне: американские объекты в странах Залива не использовались для нападения на Иран и нет доказательств того, что они будут использованы с этой целью. Кроме того, Иран нанес ущерб гражданским объектам, нарушив тем самым принцип избирательности. Таким образом, Иран напал на страны Залива, которые в связи с этим могут просить США и Великобританию о помощи. Великобритания, однако, должна следить, чтобы США использовали ее базы только для поражения ракетных установок Ирана, причастных к ударам по странам Залива; в противном случае она станет соучастницей американо-израильской агрессии. Таким образом, Иран является одновременно и жертвой, и агрессором, но это результат его собственного выбора. А. Сари (Великобритания) занимает более сдержанную позицию: по его мнению, Иран был вправе атаковать базы США на территории арабских стран, но не имел права атаковать гражданскую инфраструктуру; поскольку он это сделал, арабские государства и Великобритания имеют право на самооборону [16].

А. де Хоог (Нидерланды), М.Э. О'Коннелл (США), М. Хартвиг (Германия) и А. Фокс (Великобритания) подвергли позицию Милановича критике. Во-первых, Иран вправе наносить удары по военным объектам агрессора, которые потенциально могут быть использованы для нападения на него: военные объекты не могут рассматриваться как невоенные только по той причине, что они не задействованы в текущих военных операциях (ситуация могла бы быть иной, если бы государства Залива однозначно запретили США использовать их базы для нападения на Иран). Во-вторых, разрешив США использовать свои базы, Великобритания стала соучастницей агрессии: статья 3 (f) «Определения агрессии» 1974 г. признает агрессией «действие государства, позволяющего, чтобы его территория, которую оно предоставило в распоряжение другого государства, использовалась этим другим государством для совершения акта агрессии против третьего государства». В-третьих, действия Великобритании не являются необходимыми: она не пыталась проявить солидарность с другими странами и потребовать от США прекратить незаконное применение силы. В-четвертых, чисто технически США не смогут разделить свои удары по установкам Ирана, использованным для нападения на страны Залива, и удары по иным установкам, а Великобритания не сможет гарантировать соблюдение США ее «условия» (требования, чтобы удары наносились только по определенным ракетным установкам Ирана).

Нападения на высших должностных лиц

В отличие от рассмотренных выше вопросов, данный вопрос регулируется не jus ad bellum, а jus in bello (международным гуманитарным правом): не вызывающая сомнений незаконность ударов по Ирану в целом не исключает законности убийств высших должностных лиц (ВДЛ) с точки зрения jus in bello. В течение XX в. государства воздерживались от нападений на ВДЛ, но в 2020-х гг. ситуация изменилась: в 2020 г. США ликвидировали генерала К. Сулеймани, а в 2022 г. — лидера «Аль-Каиды»* А. аз-Завахири; в 2024 г. Израиль ликвидировал лидеров «Хезболлы» Ф. Шукра и Х. Насраллу и лидера ХАМАС И. Ханию.

Международное право не содержит норм, эксплицитно запрещающих нападения на ВДЛ; основной нормой, регулирующей данную ситуацию, в связи с этим является принцип избирательности. Статья 48 Дополнительного протокола I (ДП I) гласит: «Для обеспечения уважения и защиты гражданского населения и гражданских объектов стороны, находящиеся в конфликте, должны всегда проводить различие между гражданским населением и комбатантам»; статья 51 (3) ДП I: «Гражданские лица пользуются защитой… за исключением случаев и на такой период, пока они принимают непосредственное участие в военных действиях». Законными целями, таким образом, могут быть ВДЛ, являющиеся комбатантами (военнослужащими), и гражданские ВДЛ, принимающие непосредственное участие в военных действиях.

Определение комбатанта (военнослужащего) содержится в статье 43 ДП I [17]; главным критерием для отнесения к вооруженным силам является внутреннее законодательство. В соответствии с Конституцией Ирана иранские вооруженные силы состоят из армии (Артеша) и Корпуса стражей исламской революции (КСИР). Еще одной военной структурой выступает Басидж (Мобилизация сил сопротивления) — ополчение, входящее в состав КСИР, но обладающее фактической самостоятельностью и в основном выполняющее полицейские функции. Члены Басидж, участвующие в военных действиях, могут рассматриваться как добровольцы (статья 4 (а) (1) Женевской конвенции об обращении с военнопленными 1949 г.). Таким образом, все члены данных групп, включая высших командиров, могут быть законными военными целями.

Вопрос о непосредственном участии в военных действиях гражданских лиц освещается в Руководстве Международного комитета Красного Креста по толкованию понятия непосредственного участия (2020). Руководство выделяет три критерия такого участия: 1) действия гражданского лица могут негативно повлиять на военные операции или потенциал противника либо причинить ущерб гражданским лицам и объектам; 2) существует прямая причинно-следственная связь между этими действиями и причиненным ими ущербом либо военной операцией, неотъемлемой частью которой они являются; 3) эти действия было специально задуманы с целью причинить соответствующий ущерб. ВДЛ, участвующие в разработке военных решений или сборе разведданных, соответствуют этим критериям и могут быть законными целями.

Согласно статье 51 (3) ДП I гражданские лица могут быть законными целями, пока они участвуют в военных действиях. Позиция Израиля может основываться на теории «продолжающегося конфликта» и предполагать, что гражданские ВДЛ являются законными целями даже в период затишья, если они участвовали в предыдущих эпизодах конфликта. Удары по ВДЛ, не успевшим принять такого участия, в этом случае будут незаконными. Однако Израиль может оправдывать ликвидацию ключевых ВДЛ тем, что они наверняка примут такое участие, поскольку это соответствует сложившейся практике. Этот аргумент делает ликвидацию Верховного лидера Али Хаменеи законной, так как, согласно статье 110 (4) Конституции Ирана, он осуществляет «верховное командование вооруженными силами» и уполномочен принимать кадровые решения в области обороны. Эта позиция обосновывается М. Милановичем (Великобритания) и М. Шмиттом (США), по мнению которых данный вопрос зависит от внутреннего законодательства и практики: например, хотя в Великобритании монарх официально является главнокомандующим и даже носит военную форму, он не может быть законной целью, так как его функции носят исключительно церемониальный характер.

Позиция Ирана может предполагать незаконность убийств гражданских ВДЛ, поскольку на момент начала ударов по Ирану они еще не участвовали в военных действиях. Эта позиция выглядит более убедительной, — не только по причине неубедительности концепции «продолжающегося» конфликта, но и исходя из буквального смысла статьи 51 (3) ДП I.

Антон Мардасов, Игорь Субботин:
На заре новой «оси»: как война с Ираном меняет региональные альянсы

Закрытие Ормузского пролива

США, Израиль и Иран не участвуют в Конвенции по морскому праву 1982 г. и связаны только нормами обычного права, существующими параллельно Конвенции. Ормузский пролив является международным проливом, так как он используется для международного судоходства между двумя морскими районами. Его ширина в самом узком месте — между Ираном и Оманом — составляет 20 морских миль; территориальные моря противолежащих государств, соответственно, перекрываются. В 1973 г. Международная морская организация приняла Схему разделения движения в Ормузском проливе, а в 1979 г. пересмотрела ее. По мнению США, Схема не применяется к государственным и военным кораблям, но на практике данные корабли обычно ее соблюдают. Иран контролирует соблюдение Схемы и арестовывает иностранные суда, которые ее нарушают. После 28 февраля Иран стал уведомлять суда, проходящие через пролив, о его закрытии; несколько судов, пытавшихся пройти через пролив, были атакованы. В результате трафик через пролив упал на 95%; в настоящее время через него проходят только иранские, китайские и греческие танкеры. США призвали страны НАТО обеспечить судоходство по проливу. Франция, Великобритания, Германия, Италия, Нидерланды и Япония выразили готовность содействовать обеспечению безопасности прохода через пролив, но пока не приняли конкретных мер. Существует два варианта защиты судоходства в проливе: согласно первому, военные корабли могут сопровождать гражданские суды; согласно второму, они могут постоянно присутствовать в районе пролива. Второй вариант используется Россией, которая зимой 2025–2026 г. начала патрулировать Финский залив с целью предотвратить задержание Финляндией и Эстонией танкеров под нейтральными флагами.

Война на море регулируется Гаагской конвенцией о правах и обязанностях нейтральных держав в случае морской войны 1907 г., Женевскими конвенциями 1949 г. и Дополнительным протоколом I 1977 г. (ДП I), которые, однако, не содержат большого количества специальных норм. В этой ситуации основным инструментом является Руководство Сан-Ремо по международному праву, применимому к вооруженным конфликтам на море, подготовленное Международным институтом гуманитарного права в 1994 г., которое рассматривается как источник обычного права. В соответствии со статьей 60 Руководства Сан-Ремо, в качестве законной цели могут рассматриваться торговые суда: действующие в качестве инструмента вражеских сил, например, перевозящие солдат или заправляющие военные корабли (b); следующие под конвоем вражеских военных кораблей (d); вносящие эффективный вклад в военные действия, например перевозящие военное снаряжение (g). Согласно статье 52 (2) ДП I, «военные объекты ограничиваются теми объектами, которые в силу своего характера, расположения, назначения или использования вносят эффективный вклад в военные действия и полное или частичное разрушение, захват или нейтрализация которых при существующих в данный момент обстоятельствах дает явное военное преимущество». Данные нормы предоставляют Ирану право атаковать танкеры, перевозящие нефть в Израиль и США, в том числе танкеры под флагами нейтральных стран (хотя каждое такое нападение, конечно, будет порождать спор о квалификации).

Вопрос о праве Ирана запретить судоходство по проливу зависит от применимого режима прохода. Конвенция 1982 г. закрепляет два таких режима: режим мирного прохода и режим транзитного прохода. Первый используется в проливах, служащих для судоходства между частью открытого моря или исключительной экономической зоны (ИЭЗ) и территориальным морем, а также в проливах, образованных островом государства и его континентальной частью и служащих для судоходства между частями ИЭЗ и открытого моря при наличии альтернативного пути в открытом море или ИЭЗ (статья 45). Второй используется в проливах, служащих для судоходства между частями ИЭЗ и открытого моря (статья 37). Ключевое отличие между этими режимами заключается в праве прибрежного государства приостанавливать проход. Мирный проход может быть временно приостановлен, если это существенно важно для охраны безопасности прибрежного государства (статья 25). Транзитному же проходу «не должно чиниться препятствий» (статья 38): данная норма была сформулирована еще в Решении Суда ООН по делу о проливе Корфу 1949 г. [18] и может рассматриваться как часть обычного права. Другое различие состоит в праве пролета над проливом: режим транзитного прохода его предполагает, режим мирного прохода — нет. Наконец, мирный проход должен соответствовать ряду требований, установленных статьями 19 и 20 (например, подводные лодки должны следовать на поверхности), и может регулироваться прибрежным государством (статья 21).

Ормузский пролив соединяет ИЭЗ Залива с ИЭЗ Аравийского моря и в связи с этим подпадает под действие статьи 37 Конвенции 1982 г.: проход по нему может считаться транзитным. Иран, однако, утверждает, что в проливе действует режим мирного прохода, ссылаясь на то, что он не участвует в Конвенции 1982 г., а режим транзитного прохода не является частью обычного права. Кроме того, даже если предположить, что данный режим стал частью обычного права, Иран может рассматривать себя в качестве persistent objector, то есть постоянно возражающего государства [19]. США и Израиль, в свою очередь, считают режим транзитного прохода частью обычного права.

По мнению А. Лотта (Норвегия), данный вопрос не имеет однозначного решения. В этих условиях режим прохода через пролив зависит от участия государства флага в Конвенции 1982 г.: государство-участник может настаивать на транзитном проходе; государство, не являющееся участником, не может претендовать на него (но может ссылаться на обычай, отраженный в Решении по делу Корфу). Позиция автора вызывает некоторые сомнения: участники Конвенции едва ли могут требовать от государства, не участвующего в ней, соблюдения ее положений.

В любом случае Иран вправе проводить в проливе операции против кораблей США и Израиля. Исключения составляют нейтральные воды пролива: в соответствии со статьей 2 Гаагской конвенции о правах и обязанностях нейтральных держав в случае морской войны 1907 г., «всякие враждебные действия…, совершенные военными судами воюющих в территориальных водах нейтральной Державы, составляют нарушение нейтралитета и строго воспрещаются».

По мнению М. Шмитта (США) и Р. Маклафлина (Австралия), корабли воюющих сторон могут проходить через оманские воды пролива, только если Оман сохраняет нейтралитет. Удары Ирана по территории Омана, вероятно, повлекли вовлечение Омана в вооруженный конфликт. Султан Омана утверждает, что его страна остается нейтральной, но вооруженный конфликт существует всякий раз, когда между двумя государствами ведутся боевые действия (статья 2 Женевских конвенций 1949 г.). Если предположить, что Оман является воюющей стороной, то пролив полностью состоит из территориальных вод воюющих сторон. Это означает, что, несмотря на сохранение права транзитного прохода для нейтральных судов, в проливе могут осуществляться права воюющих сторон, включая право атаковать военные корабли и захватывать торговые суда противника. Следует отметить, что с учетом низкой интенсивности ударов Ирана по Оману квалификация Омана как воюющей стороны не выглядит бесспорной.

Кризис международного права

Удары США и Израиля по Ирану проходят на фоне общего кризиса международного права, который в 80-летнюю годовщину Устава ООН был констатирован ведущими западными специалистами. Соответствующие публикации вызвали довольно большой резонанс и имеют много общего как с точки зрения содержания, так и с точки зрения тональности.

П.М. Дюпюи (Франция) характеризует 1990-е гг. как «золотой век» международного права: в этот период были приняты Конвенция об изменении климата, конвенции Всемирной торговой организации, Уставы трибуналов по Югославии и Руанде и Статут Международного уголовного суда; международное сообщество осознало необходимость развития международного права; возникающие конфликты разрешались на его основе. Сегодня ситуация принципиально иная: США стали угрозой для международного права. Трамп игнорирует принцип неприменения силы и нормы гуманитарного права, отказывается финансировать международные организации, игнорирует торговые соглашения, препятствует работе МУС и пытается уничтожить ЕС. Речь идет о попытке вернуть всех в естественное состояние, в котором отношения между государствами снова будут регулироваться силой, смягчаемой, по крайней мере для сильнейших, искусством заключения «сделок». Quo usque tandem abutere patientia nostra? («Доколе вы будете злоупотреблять нашим терпением?»). Ученые не способны остановить лидера самой могучей державы, но они по крайней мере должны обсуждать систематические нарушения обязательств Соединенными Штатами. Трамп пренебрегает не только формой права, но и нормами jus cogens. По сути, речь идет о новом типе нарушения, теория которого пока не разработана, — общем (generic) противоправном акте, состоящем в демонстрации при помощи слов и поступков того, что права не существует или оно исчезло. Принципы международного права или даже международный правопорядок в целом должны быть объявлены общим наследием человечества, хранителями которого мы все являемся.

А. Петерс (Германия) отмечает три события, потрясших международный порядок: российское вторжение в Украину, война в Газе и инаугурация Д. Трампа. При президенте Трампе США разрушают мировой порядок («хозяин разрушает построенный им дом»); в этом им помогают Китай и Россия. Трамп оставляет за международным правом лишь инструментальную функцию, то есть функцию «сделки», не контролируемой нормами более высокого порядка. Старый порядок умирает: указанные события отменяют не только уровни сотрудничества, конституционализации и глобального управления, но и принципы права сосуществования (суверенитет, территориальная целостность, неприменение силы и самоопределение). Новый порядок будет иметь следующие черты: транзакционность, то есть приоритет горизонтальных двусторонних отношений (сделок); отказ от институциональности, многосторонности и общих подходов; влияние геополитики, то есть географических и технологических факторов (новый баланс сил, ослабление принципов суверенного равенства, невмешательства и территориальной целостности); авторитаризм, то есть создание чрезвычайных ситуаций, предполагающих чрезвычайные полномочия. Деюридизация порядка — угроза миру и справедливости; даже лицемер, ссылающийся на международное право, признает его авторитет, позволяя другим формулировать критику в виде правовых аргументов. Мир без апелляций к международному праву — хуже, чем мир с ним.

Президент Американского общества международного права М. Ходгсон перечисляет инициативы США, подрывающие международный правопорядок: предложение о принудительном перемещении палестинцев; прямые угрозы суверенитету и целостности ряда стран; внезапный и процедурно некорректный выход из международных институтов и договоров, таких как Всемирная организация здравоохранения и Парижское соглашение; игнорирование обязательств перед беженцами и мигрантами; прекращение иностранной помощи; давление на Международный уголовный суд. Беспрецедентный отказ Америки от ответственности создает вакуум, который провоцирует хаос, конфликты и насилие и, в конечном итоге, ослабляет сами США.

Доклад РСМД
Конфликты на Ближнем Востоке и в Северной Африке: современное состояние и возможная динамика

Концепция экзистенциальной угрозы

Удары США и Израиля по Ирану не только подтверждают тезис о разрушении международного права, но и манифестируют главный инструмент разрушения: им является концепция экзистенциальной угрозы (экзистенциального врага), которая имеет несколько аспектов.

Во-первых, эта концепция предполагает направленность угрозы против самого существования субъекта. Понятие «существование» может иметь несколько измерений и применительно к политическому образованию охватывать жизни его граждан, политические процессы, экономическую деятельность и, наконец, духовные ценности. Как результат, содержание «экзистенциальной угрозы» является динамичным и неопределимым ad abstractum: в каждый отдельный момент в этом качестве могут быть квалифицированы совершенно различные по содержанию и масштабу действия экзистенциального врага — от военного нападения до уголовного преследования сексуальных меньшинств.

Во-вторых, экзистенциальная угроза существует не в физическом, а в метафизическом пространстве, не во временных и пространственных границах текущей политической ситуации, а на уровне идей и истории. Это создает совершенно иную систему координат, в рамках которой мифологический образ экзистенциального врага заслоняет его реальные характеристики, а преодоление экзистенциальной угрозы становится исторической миссией, при выполнении которой совершенно не обязательно принимать в расчет отношение к этой угрозе со стороны общества, задействовать демократические институты или руководствоваться международным правом.

В-третьих, поскольку экзистенциальная угроза выходит за пределы физической реальности и пребывает в метафизическом пространстве, ее и ее носителя может идентифицировать только тот, кто сам находится в этом пространстве, то есть тот, кто каким-то образом связан с Богом. Анализ конкретных фактов и рациональный расчет становятся бессмысленными — главным является веление Бога, услышать и выполнить которое может только богоизбранный народ или харизматичный правитель. Никто в этом мире не может предоставить статус глашатая божественной воли, это статус может быть только самопровозглашенным.

В-четвертых, экзистенциальная угроза генерируется самим фактом существованием экзистенциального врага, независимо от того, что он уже сделал или еще намерен сделать. Она, таким образом, существует до тех пор, пока существует враг, и не может быть устранена уступками с его стороны, временными договоренностями или локальными победами. Поскольку экзистенциальная угроза не отделима от экзистенциального врага, ее можно преодолеть, лишь уничтожив его: применительно к политическому образованию это может предполагать геноцид населения, свержение правительства, убийство политических лидеров, постоянную оккупацию территории и т.д.

Концепция экзистенциального врага походит на концепцию hostis humani generis (врага человеческого рода), описанную К. Шмиттом [20], и одновременно отличается от нее. С одной стороны, как и концепция hostis humani generis она предполагает отказ от принципа суверенного равенства и преобразование войны в акт уголовного правосудия. С другой стороны, в отличие от данной концепции она не требует наличия человечества, за пределы которого выводится hostis humani generis и от имени которого выступает одно или несколько государств, но предполагает двустороннее противостояние, по отношению к которому человечество выступает пассивным наблюдателем. Кроме того, она не предполагает доказуемой и актуальной угрозы общечеловеческим ценностям: экзистенциальный враг манифестирует совершенно иную угрозу и может быть вполне лоялен по отношению к общечеловеческим ценностям.

Новый нормативный порядок

Порядок, построенный на идее экзистенциальной угрозы, не предполагает равенства, являющегося основным принципом права, и в этой связи не является правовым. Другими его чертами являются акцент на двусторонних отношениях, игнорирование международных институтов, необязательность договоров, отказ от рациональной аргументации и принципа пропорциональности. Данный порядок, таким образом, представляет собой не что иное, как перенос в область международных отношений ценностей и императивов Ветхого завета, хорошей иллюстрацией которых являются события, связанные с взятием Иерихона воинством Иисуса Навина, когда все, кто был в городе — мужи и жены, молодые и старые, волы, овцы и ослы — были «истреблены мечом»; сам же город и все, что в нем было, «сожгли огнем». Данный вывод не является смелой гипотезой или оригинальной метафорой — речь идет о той реальности, в которой мы живем и заложниками которой мы является.

Порядок, построенный на идее экзистенциальной угрозы, представляет собой отрицание международного права — не только позитивного, но и естественного, учение о котором было разработано отцами Церкви и классическими юристами. Действительно, еще Г. Гроций писал: «Что-либо, относящееся к тем добродетелям, соблюдение которых требует Христос от своих учеников, могло быть предписано уже законом Моисеевым, а потому и теперь, если не в еще большей мере, должно соблюдаться христианами. Основанием для такого соображения служит то обстоятельство, что добродетели, предписываемые христианам, как то: смирение, терпение, благотворительность, требуются ныне в большей мере, нежели по постановлению еврейского закона, и совершенно понятно почему, так как и обещания небесных наград в евангелии сделаны гораздо яснее. Оттого ветхий завет по сравнению с евангелием оказывается менее совершенным и небезупречным» [21].

И. Бантекас и А. Дандал отмечают, что международное право пронизано христианскими идеалами, а его основы были заложены святым Августином и Фомой Аквинским. Богословие евангелистов, поддерживающих геноцид в Израиле, однако, противоречит простым христианским идеалам: миротворчество, братская любовь и умеренность отвергаются в пользу пуританского абсолютизма. «Христиане за Израиль» (CUFI) — крупнейшая христианская группа в США, насчитывающая 10 млн последователей, — ссылается на стих Исаии 62:1: «Не умолкну ради Сиона». На веб-сайте CUFI содержится призыв: «Поддержите Израиль прямо сейчас, пока он борется с варварами у своих ворот». Это не послание Нового Завета о мире и прощении, а язык Ветхого Завета, повествующий о неисполненных пророчествах и возмездии. Евангелический электорат, попавший под влияние AIPAC (Американского комитета по связям с Израилем), повлиял на самое могущественное правительство в мире, заставив его подорвать христианские основы международного права. Теория «справедливой войны» была полностью отвергнута. Превентивная война стала приемлемой, как и применение непропорциональной силы. Подавляющее большинство американцев обладают врожденным чувством справедливости, которое было использовано такими организациями, как CUFI. Христос, нарушивший традиции ритуального (но не духовного) иудаизма, стал использоваться для оправдания геноцида. Ранние отцы Церкви рассматривали Ветхий Завет как аллегорический текст и пророчество о пришествии Христа. Переосмысление фрагментов из Ветхого Завета вне контекста и рамок учения отцов Церкви — зловещее, неискреннее и политически спланированное действие, направленное на мобилизацию богобоязненных масс США ради поддержки сионизма. В этой риторике «победа» и «следование намеченному курсу» стали самостоятельными добродетелями. Вопросы о том, в какой войне одерживается победа или куда на самом деле ведет курс, не имеют значения.

Со времен первых квакеров и пуритан американцы видят мир в понятиях моральных абсолютов. Это перекликается с верой в то, что возвращение евреев в Палестину ускорит возвращение Иисуса. В этом мировоззрении все имеет экзистенциальный характер. Экзистенциальная угроза может быть физической: «оружие массового поражения»; или моральной: «защита наших ценностей и образа жизни». В этом замкнутом круге все оправдано, даже смерть миллиона иракских детей. Обычный американец не любит задир, презирает обман и ценит честную конкуренцию. Поэтому, когда международное право декларирует, что «пропорциональные» жертвы среди гражданского населения допустимы в целях достижения законной военной цели, это воспринимается американцами как справедливость. Само понятие «пропорционального» оставляет широкую свободу выбора. Если конечная цель — возвращение Мессии, никакая мера не может быть непропорциональной. Таким образом, искаженное сионистское христианство подорвало христианские основы международного права.

* Организация признана террористической и запрещена на территории РФ.

1. Органическая связь между государством и насилием подчеркивалась многими, однако сегодня она демонстрируется во всей своей очевидности и иррациональности. Год назад, комментируя ситуацию в мире, Дж. Агамбен (Италия) писал: «То, что мы называем государством, в конечном счете, представляет собой машину для ведения войны, и рано или поздно это основополагающее предназначение выходит за рамки всех более или менее благовидных целей, которые государство может предлагать для оправдания своего существования. Это особенно очевидно сегодня. Нетаньяху, Зеленский и европейские правительства проводят политику войны любой ценой. Хотя их цели и оправдания, безусловно, можно определить, конечная мотивация бессознательна и основана на самой природе государства как военной машины. Это объясняет, почему война, как это видно на примере Зеленского, Европы и Израиля, ведется даже с риском собственного возможного самоуничтожения. Тщетно надеяться, что этот риск остановит военную машину: она будет работать до конца, какую бы цену ей ни пришлось заплатить».

2. Арендт Х. Истоки тоталитаризма. М.: ЦентрКом, 1996.

3. Е. Мун пишет: «США продолжают смещаться вправо к фашизму, оставаясь нечувствительными к целям народа. Они продолжают финансировать геноцид в Израиле, в то время как Италия Д. Мелони ввела эмбарго на поставки оружия Израилю, демонстрируя, что американцы находятся правее самопровозглашенных итальянских фашистов. Двухпартийная система — маска для фашистской партии: военно-промышленного комплекса. И Трамп, и Харрис принимали миллионы пожертвований от AIPAC, влиятельной произраильской лоббистской группы, заигрывающей с обеими партиями. Сменявшие друг друга президенты США от обеих партий проводили бомбардировки на Ближнем Востоке и в Африке. Капитализм остается краеугольным камнем, и любые усилия по прогрессивным изменениям, такие как сокращение военной помощи Израилю и вместо этого финансирование инфраструктуры, здравоохранения и других социальных проектов для рабочего класса, подавляются пропагандистской машиной, которая умело держит американский народ в покорности, отвлекает его и дезинформирует» (Также см.: Pappenheim F. Alienation in American Society // Monthly Review. 2000. Vol. 52. No. 2.)

4. Mueller J.E. War, Presidents and Public Opinion. N.Y.: John Wiley & Sons Inc., 1973. 326 p.; Казун А.Д. Эффект “rally around the flag”. Как и почему растет поддержка власти во время трагедий и международных конфликтов? // Полис. Политические исследования. 2017. № 1. С. 136–146.

5. Dinesen P.T. & Jæger M.M. The Effect of Terror on Institutional Trust: New Evidence from the 3/11 Madrid Terrorist Attack // Political Psychology. 2013. No. 34. Pp. 917-926.

6. Эта позиция, по сути, представляет собой своеобразную интерпретацию второй позиции. См.: Schmitt M.N. Preemptive Strategies in International Law // Michigan Journal of International Law. 2003. Vol. 24. No. 2. Pp. 513-548. Шмитт пишет: «Было бы абсурдно предполагать, что международное право требует от государства “принимать на себя первый удар”, когда оно может эффективно защитить себя, действуя на упреждение. Учитывая это, правильным стандартом для оценки превентивной операции должно быть то, была ли она проведена в последнем окне возможностей перед лицом нападения, которое почти наверняка должно произойти. Проще говоря, уместно и законно применять силу на упреждение, если потенциальная жертва должна немедленно предпринять действия, чтобы защитить себя эффективным способом, а потенциальный агрессор бесповоротно взял на себя обязательство напасть. Этот стандарт сочетает в себе компонент исчерпания средств правовой защиты с требованием очень высоких разумных ожиданий будущих нападений» (p. 535).

7. Идея о «качественной» пропорциональности была выдвинута Д. Кретцмером (Израиль). Kretzmer D. The Inherent Right to Self-Defence and Proportionality in Jus Ad Bellum // European Journal of International Law. 2013. Vol. 24. № 1. Pp. 235-282. Г. Нольте (Германия) пишет, что принцип пропорциональности может ограничивать, но не расширять право на самооборону; цель сдерживания агрессора не может выводиться из права на самооборону как такового. Nolte G. Multipurpose Self-Defence, Proportionality Disoriented: A Response to David Kretzmer // Ibid. Pp. 283-290.

8. В особом мнении к Консультативному заключению Международного суда ООН о правомерности применения ядерного оружия от 8 июля 1996 г. судья Ши Цзююн (КНР) указал, что практика ядерного сдерживания относится к сфере международной политики, а не права. Кроме того, она не должна учитываться, так как государства, которые ее придерживаются, несмотря на их могущество, не образуют большую часть международного сообщества, основанного на принципе суверенного равенства.

9. Dinstein Y. War, Aggression and Self-Defence. Cambridge University Press, 2026. Pp. 30-50.

10. Б. Финукейн (США) считает, что концепция «продолжающегося конфликта» смешивает два различных свода норм — jus in bello (регулирующее ведение боевых действий во время конфликта) и jus ad bellum (определяющее случаи, когда государства могут применять силу). Наличие конфликта как фактического обстоятельства, на которое распространяется jus ad bellum, не влияет на законность применения силы в рамках jus in bello.

11. «В случае «войны», в которой военные действия де-факто прекратились окончательно и на постоянной основе, даже без официального заключения мира, всякое остаточное право возобновить военные действия как вопрос jus ad bellum будет невозможно в силу запрета на применение силы, содержащегося в Уставе ООН».

12. В деле о проливе Корфу Великобритания утверждала, что ее операция по разминированию в албанских водах была необходима для сбора доказательств и облегчения отправления международного правосудия. В Решении от 9 апреля 1949 г. Международный суд ООН указал: «Так называемое право на вмешательство не может рассматриваться иначе, чем проявление политики силы, политики, которая в прошлом приводила к серьезным злоупотреблениям, и которая не может, какими бы ни были в настоящее время недостатки международного порядка, иметь место в международном праве. Интервенция в той особой форме, в какой она проявляется здесь, допустима еще в меньшей степени, так как, будучи зарезервированной в силу природы вещей за наиболее могущественными государствами, она легко может подрывать отправление международного правосудия».

13. См.: Tesón F.R. The liberal case for humanitarian intervention // Humanitarian intervention: ethical, legal and political dilemmas / ed. by J.L. Holzgrefe and R.O. Keohane. Cambridge University Press, 2003. Pp. 128-129; Tesón F.R. Humanitarian Intervention. An Inquiry into Law and Morality. Transnational Publ., 1988; Abiew F.K. The evolution of the doctrine and practice of humanitarian intervention. Kluwer Law International, 1999.

14. См.: Henkin L. How nations behave: law and foreign policy. Columbia University Press, 1979. Pp. 144-145; Dinstein Y. War, aggression and self-defence. Cambridge University Press, 2005. Pp. 90-91; Franck T.M. & Rodley N.S. After Bangladesh: the law of humanitarian intervention by military force // American Journal of International Law. 1973. Vol. 67. P. 304; Simma B. NATO, the UN and the Use of Force: Legal Aspects // European Journal of International Law. 1999. Vol. 10. №. 1. Pp. 5-6. Brownlie I. Principles of public international law. Oxford University Press, 2003. P. 710.

15. Schmitt M., Bridgeman T., Goodman R. Op. cit.

16. А. Сари, однако, отмечает возможные операционные сложности: «На практике разграничение между “наступательными” и “оборонительными” операциями потребовало бы определенного контроля и ситуационной осведомленности о деятельности американских военных, ведущейся с британских баз, которыми Великобритания может просто не обладать. Риск состоит в том, что, открыв дверь для “ограниченной оборонительной” поддержки, Великобритании будет трудно ее закрыть».

17. «Вооруженные силы стороны, находящейся в конфликте, состоят из всех организованных вооруженных сил, групп и подразделений, находящихся под командованием лица, ответственного перед этой стороной за поведение своих подчиненных, даже если эта сторона представлена правительством или властью, не признанными противной стороной. Такие вооруженные силы подчиняются внутренней дисциплинарной системе, которая, среди прочего, обеспечивает соблюдение норм международного права, применяемых в период вооруженных конфликтов».

18. Суд, в частности, указал: «По общему мнению и в соответствии с международным обычаем, государства в мирное время имеют право проводить свои военные корабли через проливы, используемые для международного судоходства между двумя частями открытого моря, без предварительного разрешения прибрежного государства при условии, что проход является мирным. Если иное не предусмотрено в международном договоре, прибрежное государство не вправе запрещать такой проход через проливы в мирное время» (p. 28).

19. В соответствии с концепцией persistent objector государство, возражающее против обычая с самого начала его формирования, не связано им.

20. Шмитт К. Теория партизана. М.: Праксис, 2007; Шмитт К. Номос Земли в праве народов jus publicum europaeum. СПб.: Владимир Даль, 2008.

21. Гроций Г. О праве войны и мира. М.: Ладомир, 1994. С. 78. Также см.: Ваттель Э. де. Право народов. М.: ГИЮЛ, 1960. С. 31 («Поскольку люди от природы равны, а их права наций и обязанности одни и те же, так как происходят равным образом от природы, то и нации, состоящие из людей и рассматриваемые как свободные личности, живущие вместе в естественном состоянии, также от природы равны и имеют от природы одни и те же обязанности и права»).