Свобода от нейтралитета: как понять трансформацию северной стратегии безопасности

Устойчивые представления о безопасности Северной Европы, связанные с концепцией «северного баланса», инициативами по созданию безъядерной зоны на севере Европы и военно-политической сдержанностью, постепенно размываются и уходят в прошлое. Хотя на практике и в выступлениях официальных лиц они частично еще могут продолжать жить. Премьер-министр Норвегии Йонас Гар Стере, выступая в феврале 2026 г. перед Студенческим обществом Бергена, подтвердил, что норвежская политика по неразмещению постоянных военных баз на своей территории (basepolitikk) по-прежнему действует, речь идет лишь об усилении военно-тренировочной деятельности совместно с союзниками по НАТО. Обеспечение стабильности и предсказуемости на пространстве Северной Европы вероятно потребует переосмысления рецептов и формул холодной войны, но в новых условиях и при новом поколении североевропейских политиков, находящихся у власти.

Тот комплекс проблем, с которым сталкивались Швеция и Финляндия и сейчас встречаются немногочисленные европейские нейтралы, целесообразно обозначить как «дилемму нейтралитета». Под ней можно понимать необходимость для государства, придерживающегося того или иного вида нейтрального статуса или следующего определенной формуле политики нейтралитета, в условиях международной неопределенности и нестабильности учитывать во внешнеполитическом или оборонном планировании возможность возникновения потенциальной предкризисной, кризисной или конфликтной ситуации, при которой риски дальнейшего сохранения нейтрального статуса для безопасности и выживания страны будут выше, чем отказа от него, и принимать решение о том, чтобы начинать вести или не вести военно-политическую подготовку на случай наступления такой ситуации.

Таким образом, альтернативы атлантизму или, по меньшей мере, его подпорки и предохранительные клапаны для Дании и стран Северной Европы, по всей видимости, расположены не столько в общеевропейской, сколько в региональной плоскости. В этой точке, вероятно, сейчас сходится консенсус экспертного сообщества стран Северной Европы: «Существует северная стратегия безопасности. Если правительство выберет ее, то Швеция и Польша станут важнейшими партнерами Дании». Более поэтично эту же мысль выразил польский министр иностранных дел Радослав Сикорский в феврале 2026 г. во время визита в Норвегию: «Нам нравится думать о самих себе как южных скандинавах». Можно ли в таком случае представить основной контур военно-политической трансформации северных стран после окончания холодной войны как постепенное, но временами непоследовательное, превращение Северной Европы в Северо-Восточную? В то же время нельзя исключать, что, несмотря на заявляемое сближение, Польша, страны Балтии и северяне могут и конкурировать друг с другом за крайне ограниченные внимание и ресурсы Вашингтона на балтийском векторе.

В речи 2 марта 2026 г. французский президент Э. Макрон обозначил Данию и Швецию в числе восьми стран, с которыми возможно сотрудничество по обеспечению европейского ядерного сдерживания. Несмотря на то, что нынешнее шведское правительство дало согласие на начало углубленного диалога по этой тематике с Францией, оно подтвердило, что по-прежнему не рассматривает возможность постоянного размещения иностранных вооруженных сил и ядерного оружия на своей территории в мирное время (i fredstid). Ценность в повторении этой установки, однако, крайне расплывчата, так как свое пребывание на посту главы правительства Ульф Кристерссон начал с того, что в декабре 2022 г. обозначил стратегическую ситуацию, в которой находится Швеция, как постоянную серую зону (permanent gråzon) между миром и войной. В январе 2025 г. он вновь вернулся к тому же тезису: «Швеция не находится в состоянии войны. Но при этом время, в которое мы живем, нельзя назвать мирным». Представляется, что Стокгольм видит общую цель в развитии диалога с Парижем по вопросам ядерного сдерживания в том, чтобы такая малая периферийная страна как Швеция в случае кризисной ситуации могла проявить максимальную гибкость, избежать изоляции и имела максимально доступную ей свободу действий и широкий набор инструментов военно-политического реагирования. Для ее достижения Швеция наряду с другими северными странами стремится к тому, чтобы привлекать как можно большее число союзников к проблематике североевропейской безопасности.

Наталья Вяхирева:
Арктика как новый регион мировой политики: стратегии западных государств

Шведские социал-демократы, сейчас находящиеся в оппозиции, однако, подвергли критике решение правоцентристского правительства начать с Францией подобный диалог, но, скорее всего, это — лишь попытка немного разогреть протестные настроения перед грядущими парламентскими выборами. Отчетливой альтернативы в области безопасности шведские левые уже не могут предложить, поэтому говорят о необходимости изменений, но не уточняют, каких.

Та же ремарка, касающаяся ядерного оружия, была озвучена и предыдущим правительством Дании, где в настоящий момент идут переговоры о формировании новой правящей коалиции по итогам досрочных парламентских выборов, состоявшихся 24 марта 2026 г. В Финляндии политическое руководство также готовит законопроект, который позволял бы сделать исключение из действующего законодательства и разрешал доступ на ввоз и транзит ядерного оружия в страну, если это требуется в интересах обеспечения национальной обороны. Однако, по словам финского президента, речь опять же не идет о размещении такого вида вооружений на финской территории, а лишь о том, чтобы Хельсинки придерживался в этом вопросе той же линии, что и ее северные соседи.

В марте 2026 г. глава Командования воздушно-космической обороны Северной Америки и Северного командования вооруженных сил США, в зону ответственности которого в июне 2025 г. полностью перешла Гренландия, на слушаниях в Сенате сообщил о переговорах с Данией по поводу создания трех новых военных объектов на гренландской территории, помимо действующей космической базы Питуффик. Ушедшая в отставку после конфликта с собственной партией министр иностранных дел Гренландии Вивиан Мотцфельдт в конце марта 2026 г. напомнила, что недавно созданная совместная рабочая группа из представителей США, Дании и Гренландии по-прежнему функционирует, и ей необходимо дать спокойное рабочее пространство. Тем не менее после периода наступательной и непредсказуемой риторики Дональда Трампа слова американского военного о намерении создать новые военные объекты — первое конкретное обозначение того, как США планируют использовать Гренландию для наращивания своего военного присутствия в Арктике.

Устойчивые представления о безопасности Северной Европы, связанные с концепцией «северного баланса», инициативами по созданию безъядерной зоны на севере Европы и военно-политической сдержанностью, обусловленной ограничениями на деятельность и размещение вооруженных сил стран, постепенно размываются и уходят в прошлое. Хотя на практике и в выступлениях официальных лиц они частично еще могут продолжать жить. Премьер-министр Норвегии Йонас Гар Стере, выступая в феврале 2026 г. перед Студенческим обществом Бергена, подтвердил, что норвежская политика по неразмещению постоянных военных баз на своей территории (basepolitikk) по-прежнему действует, речь идет лишь об усилении военно-тренировочной деятельности совместно с союзниками по НАТО. Обеспечение стабильности и предсказуемости на пространстве Северной Европы вероятно потребует переосмысления рецептов и формул холодной войны, но в новых условиях и при новом поколении североевропейских политиков, находящихся у власти.

Поиск новой конфигурации региональной безопасности и управления конфронтацией подталкивает страны Северной Европы и к «перенастройке» исторической памяти. Так, крупный шведский исследователь международного права Ове Бринг вместо опоры на привычную «200-летнюю традицию шведского нейтралитета» в апреле 2025 г. выступил со статьей «Вокруг мифа о нашей исторической свободе от союзов», в которой практически с самого начала говорит о том, что популярный и ностальгический тезис о том, что Швеция, вступив в НАТО, оставляет позади себя более, чем 200-летний период свободы от союзов, откровенно «вводит в заблуждение». На деле, по мнению О. Бринга, Швеция несколько раз, начиная с Карла XIV Юхана, становилась участником альянсов, пусть и краткосрочных.

Кроме того, холодная война как политически, так и историографически снова «в моде» в Северной Европе, к ней обнаруживается новая волна исследовательского интереса, а масштабный и незавершенный процесс трансформации региональной безопасности подталкивает северные страны к переосмыслению собственного не такого далекого прошлого. Иронично и символично одновременно, что шведский дипломат Стаффан Карлссон после восьми лет работы в архивах в июне 2023 г. опубликовал новую биографию «иконы» шведской внешней политики Дага Хаммаршельда, когда Швеция уже сделала немало шагов на пути к вступлению в НАТО. Один из рецензентов назвал эту работу «Эпитафией эпохи свободы от союзов». Сам С. Карлссон стремился, по собственным словам, дать более реалистичный и менее мифологизированный портрет легендарного генерального секретаря ООН: «Ни один политик, в том числе Д. Хаммаршельд, не хотел бы, чтобы мы проецировали на него наши мечты или причисляли его к лику святых». Эта фраза, особенно учитывая обращение Д. Трампа и его сторонников к символике и риторике христианского национализма, пожалуй, выглядит далеко не бесспорной. В марте 2026 г. в Дании была опубликована книга историка Стина Андерсена «Планы уничтожения Дании. Ядерная угроза и планы наступления Восточного блока во время холодной войны», основанная главным образом на недавно рассекреченных источниках из польских и датских архивов. Это далеко не полный список работ из потока новых исторических и политологических исследований холодной войны в Северной Европе, которые издаются на фоне нынешнего кризиса европейской безопасности.

Но как России относиться к исторической ревизии, проходящей в северных странах? Может ли она извлечь из этого процесса значимые стратегические уроки? В России вступление Швеции и Финляндии в НАТО подается, с одной стороны, как иррациональный, внезапный и осуществленный в противоречии с демократическими процедурами отказ от традиционной внешнеполитической линии, приносившей им множество выгод, своего рода «сальто-мортале». С другой стороны — как «во многом формальный шаг», ставший результатом предыдущего развития партнерства с НАТО и сотрудничества с государствами — членами альянса и лишь фиксирующий реальность и комплекс представлений, сложившиеся задолго до 2022–2024 гг. Отдельные российские исследователи также указывают на то, что кампания по вступлению Швеции и Финляндии в НАТО «была бы запущена вне зависимости от Cпециальной военной операции» и что эта идея в действительности принадлежит не Хельсинки или Стокгольму, а руководству НАТО.

Игорь Жуковский:
Балтийский регион: от сотрудничества к конфликту

От «дилеммы нейтралитета» к дилемме альянса?

Как в апреле 2026 г. заметила редактор политического раздела газеты Svenska Dagbladet Тове Лифендаль, когда речь идет о шведской политике, «компас важнее, чем карта». Так чем же в таком случае были шведские «политика нейтралитета», «свобода от союзов», «внеблоковость», «традиционный нейтралитет» и другие наименования шведской внешнеполитической концепции, на которые частично ориентировалась и соседняя Финляндия? Были ли они лишь общими ориентирами или подробными картами с четко очерченными красными линиями? И должно ли это волновать Россию, и как ей следует представлять эволюцию внешнеполитического курса своих северных соседей?

Сейчас, учитывая вступление в НАТО, в пространстве так называемой «публичной истории» шведские историки, конечно, склоняются к восприятию нейтралитета как «компаса» или инструмента, который должен был обеспечивать «мир» и «свободу» для шведского народа, но который в изменившихся условиях европейской безопасности перестал выполнять эту функцию. Так, шведский популяризатор исторической науки Дик Харрисон отмечает: «В первой половине XIX в., когда внешнеполитический курс определял Карл XIV Юхан, Швеция никогда на международном уровне не признавалась в качестве нейтрального государства, как это, напротив, имело место с Бельгией и Швейцарией. Если мы хотим быть ближе к действительности, то правильней будет воспринимать шведский курс как прыжки от одного временного нейтралитета к другому (hoppande mellan temporära neutraliteter)». В этой связи подчеркивается, что шведский нейтралитет диктовался соображениями прагматизма, а не приверженностью идеологическим ценностным установкам: «В целом отношение шведских правительств к нейтралитету (neutralitet) и свободе от союзов (alliansfrihet) в XIX–XX вв. характеризовалось прагматизмом. Ясная, четкая идеологическая линия отсутствовала. Внешняя политика менялась от строгого нейтралитета к полной противоположности… Отчетливая преемственность от времен Карла XIV Юхана до сегодняшнего дня прослеживается в одном существенном пункте: главной целью внешней политики все время было избежать того, что Швеция будет затронута войной. Споры велись о методе ее достижения, но не о самой цели».

Бывшему министру обороны Швеции Петеру Хультквисту, вероятно, еще долго будут припоминать слова, произнесенные на съезде шведских социал-демократов в ноябре 2021 г.: «Пока правительственная власть находится в руках социал-демократов, никаких заявок на членство в НАТО подаваться не будет. Я совершенно точно никогда, пока я нахожусь на посту министра обороны, не буду участвовать в таком процессе. Это я могу гарантировать вам всем». По всей видимости, чувствуя необходимость объяснить такой резкий поворот и переход ранее обозначенной им самим красной линии, П. Хультквист в начале лета 2025 г. опубликовал мемуары «Когда все меняется» (När allt förändras). При этом П. Хультквист не теряет надежды вернуться на правительственную должность, если парламентские выборы 2026 г. в Швеции сложатся удачно для шведских соцдемов. Самому повороту в сторону НАТО посвящена лишь небольшая часть книги: глава «Путь в НАТО» (Vägen till NATO) занимает в мемуарах всего 21 страницу из книги, общий объем которой составляет около трехсот страниц.

П. Хультквист суммирует цели и итоги своего пребывания на посту министра обороны Швеции следующим образом: «Отказаться от свободы от военных союзов (den militära alliansfriheten) было совсем не маленьким дельцем. Речь шла об изменении образа мышления, которым руководствовались в течении двухсот лет. Я отчетливо проводил линию, направленную на углубление сотрудничества с Финляндией, северными странами (Norden), США, Великобританией, Францией и рядом других стран. Партнерство с НАТО также было важной сферой сотрудничества. Но нашей целью при этом не было в конечном итоге подать заявку на членство в НАТО. Все должно было происходить в рамках свободы от военных союзов. Целью более чем 20 договоров о военном сотрудничестве (militärt samarbete), которые мы заключили пока были у власти, была возможность кооперации в случае кризиса (kris) или войны (krig). Эти усилия должны были дополняться постепенным увеличением потенциала национальных вооруженных сил, что требовало существенных экономических вливаний. Эта совокупность задач и инструментов и получила название доктрина Хульктвиста (Hultqvistdoktrinen)» [1].

Оказался ли этот подход в итоге жизнеспособным? П. Хультквист предсказуемо избегает прямого ответа на этот вопрос, говоря, с одной стороны, что при нем на посту министра обороны «шведско-финское оборонное сотрудничество развивалось так стремительно, как никогда раньше», что послужило «отличной платформой в преддверии членства обеих стран в НАТО» [2]. С другой — он фактически признает, что после 24 февраля 2022 г. «доктрина Хультквиста» перестала быть адекватным ответом на угрозы для безопасности Швеции и что, ссылаясь на «драматические изменения в мировой политике», ему постепенно пришлось прийти к выводу, что «другой альтернативы кроме подачи заявки на членство в НАТО не было», в чем он лично видит проявление политической ответственности: «Любое другое решение было бы отказом от осуществления необходимого политического лидерства» [3]. Решающим, по словам бывшего министра обороны, в его повороте к НАТО было осознание того, что в случае, если Швеция сохранит свободу от военных союзов в ситуации, когда все ее северные соседи будут членами Североатлантического альянса, это может привести к ослаблению оборонного сотрудничества северных стран и восприятию Швеции как «слабого звена» как со стороны НАТО, так и Москвы: «Возник бы вакуум в военном планировании, охватывающем Северную Европу, что ослабило бы Швецию, а также другие северные страны и НАТО. Неуверенность относительно коллективных действий в случае кризиса или вооруженной агрессией была явным фактором риска. Эта уязвимость была очевидна, и Россия точно не преминула бы ей воспользоваться» [4].

Хотелось бы задать П. Хультквисту риторические вопросы о том, как и можно ли вообще в текущем катаклизме, охватившем европейскую безопасность, отличить «кризис» от «войны» и чего больше в «гибридной войне» (hybridkrig) — кризисных или военных элементов? И как именно «военное сотрудничество» в случае отношений Швеции и Финляндии с НАТО можно было на практике четко отделить от «военного союза» и сочетать с сохранением «свободы от военных союзов»? Если сами шведские исследователи-юристы в январе 2022 г. приходили к выводу о том, что с точки зрения права ЕС Швеция «вовсе не свободна от союзов» (inte alls alliansfria) и что, учитывая членство страны в ЕС и внесенные Лиссабонским договором изменения в его учредительные акты, «Швеция не только не свободна от союзов, но и не нейтральна (neutral) в подлинном смысле», то в чем были практическое значение и конечная цель сохранявшейся в 2014–2022 гг. «свободы от военных союзов», о которой пишет П. Хультквист? Должна ли, к примеру, Россия была интерпретировать эту формулировку и позицию как сохранявшееся намерение Швеции оставаться «нейтральной» в случае масштабного конфликта в Европе в том смысле, как это сформулировал министр иностранных дел Швеции Эстен Бо Унден в 1957 г.: «Иногда оппортунистический характер подобной политики нейтралитета признавался самим государственным руководством, которое характеризовало свою позицию как „неучастие в войне” в отличие от нейтральной позиции…Точно так же понятно без всяких разъяснений, что если политика Швеции характеризуется как политика нейтралитета, то это как раз и означает, что наша политика направлена на сохранение мира в случае войны» [5]? Или же «доктрина Хультквиста» оказывалась как раз ближе к «оппортунизму», критикуемому Э.Б. Унденом? И она скорее говорила о намерении оставаться «невоюющей», но не «нейтральной» стороной в случае конфликта, то есть, пользуясь разграничением этих статусов, представленным в «Словаре международного права» 1982 г., первом издании советского словаря международного права, «в отличие от нейтральной не связывающей себя обязательством равного отношения к воюющим» [6]? Более того, следование статусу «невоюющей», но не «<нейтральной» страны в случае конфликта между Россией и НАТО даже без полноценного членства Швеции в Североатлантическом альянсе формально позволяло бы ей «принимать участие в войне иными средствами в пользу одной из воюющих сторон (предоставление вооружений, военного имущества, баз, аэродромов и т.п.» [7]. Маловероятно, что Москва смирилась бы с подобной двусмысленностью, так как в данном случае переход границы между «нейтралитетом во время войны» и просто «неучастием в войне» был бы весьма ощутим.

Попытки министра обороны путем описанных масштабных модификаций сохранить статус-кво во внешнеполитическом курсе Швеции вызывали подозрения как со стороны собственной партии, так и организаций шведского гражданского общества, которые все чаще замечали, что правительство сообщает Риксдагу далеко не о всем масштабе взаимодействия Швеции и НАТО: «Что движет Петером Хультквистом и заставляет его идти на тотальное изменение шведского подхода к безопасности, которое едва ли сделает Швецию более защищенной и которое не поддерживается шведским народом?» Под давлением таких настроений П. Хультквист, по собственным словам, и был вынужден дать процитированное в начале раздела обещание, чтобы сохранить возможность реализации уже согласованных правительством планов по развитию вооруженных сил.

Разумеется, в мемуарах нашлось место и оценке роли Финляндии и даже общению с матерью П. Хульквиста — Анной-Инез Хультквист (урожд. Каллунки), родившейся в 1935 г. в деревне недалеко от города Куусамо: «Всего несколько дней после того, как Россия начала военные действия я говорил с моей мамой, Анной Инез по телефону. Хотя она и живет в Швеции, в ней говорила та часть ее души, которая осталась в Финляндии. Обращаясь к воспоминаниям о войне против соседа на востоке, она произнесла — теперь вы должны присоединиться к НАТО. Другого выхода нет. Мы не можем быть сами по себе» [8]. Кроме того, рассуждая о Финляндии, П. Хультквист упоминает, что весной 2022 г. в его дискуссиях с финскими коллегами фигурировал и альтернативный вариант вступлению в НАТО: «Мне представлялось, что общественное мнение Финляндии развивалось в том же русле, что и размышления моей мамы. Идея о вступлении в НАТО распространилась как степной пожар… В неформальных контактах и необязывающих беседах в том числе с бывшим министром иностранных дел Финляндии Эркки Туомиоя и министром обороны Анти Кайкконеном мы рассуждали об альтернативах членству в НАТО. Речь в первую очередь шла о шведско-финском оборонном союзе, но мы пришли к тому, что продвигать эту идею на серьезном уровне не стоило усилий. В Финляндии народ уже сделал выбор, и это было членство в НАТО» [9].

На эти мемуары, в целом, возможно и не стоило бы обращать особого внимания, но так как внешнеполитические курсы Швеции и Финляндии обозначались не просто как «нейтральные», а зачастую связывались с отдельными политическими лидерами — «линия Ундена», «линия Паасикиви-Кекконена» и менее известная «доктрина Хультквиста» — то, пожалуй, вписать их в общий процесс осмысления дипломатических и военных трансформаций этих двух стран все же стоит. Кроме того, пытаясь обосновать традиционность или преемственность своего внешнеполитического курса для населения и международного сообщества, страны зачастую обращаются к ярким событиям относительно недавнего прошлого. Для Швеции и Финляндии таким удобным прошлым для оправдания сохранения уже не просто «свободы от союзов», а именно «свободы от военных союзов» какое-то время была холодная война, но и ее интерпретация и извлекаемые из нее уроки со временем перестали быть понятными и прямолинейными, как того желали бы сторонники шведского нейтралитета.

Так, в уже указанной современной биографии Дага Хаммаршельда 2023 г. акцент делается скорее не на отстаивании им принципа внеблоковости и беспристрастности, а больше на его прагматизме особенно в контексте шведской политики: «Он работал с Эрнстом Вигфорсом и Эстеном Унденом, при этом не разделяя их безразличия к соседям Швеции и романтического взгляда на русскую революцию. Особые отношения Д. Хаммаршельда с более открытым к сотрудничеству с западным блоком Таге Эрландером дали ему возможность внести в вклад в укрепление связей Швеции со свободным Западом. Это произошло через участие в создании Организации европейского экономического сотрудничества и подписании договора о военно-техническом сотрудничестве с США». О. Бринг в середине 2000-х гг. также писал о том, что опыт Д. Хаммаршельда вряд ли применим к международной среде, сложившейся по итогам распада биполярности: «Д. Хаммаршельд работал в то время, когда идеализм, связанный с принятием устава ООН, еще оставался, что облегчало его задачу. В США администрации Д. Эйзенхауэра и Дж. Кеннеди не отставали от этой тенденции и верили в мультилатерализм как принцип организации международной среды. Развивающиеся страны не видели — как порой случается сейчас — в ООН угрозу и инструмент давления на них, находящуюся под контролем великих держав, а воспринимали ее как организацию, стоящую на защите их интересов. У них и у генерального секретаря был общий интерес в сохранении целостности ООН».

Владислав Белов:
Европейская архитектура безопасности: французская ядерная инициатива и трансформация позиции Германии

Можно также осторожно предположить, что в российской скандинавистике применительно к историческим исследованиям шведского и финского «нейтралитетов» будет усиливаться интерес к деконструкции приписывавшегося этим странам «традиционного» характера их нейтральных курсов. В этом контексте интерес к взглядам отдельных политиков, дипломатов и военных, вероятно, также будет расти, особенно учитывая, что полностью изучены еще не все важные источники личного характера.

Наиболее часто российские скандинависты в качестве доктринальных источников шведской политики нейтралитета ссылаются на две статьи министра иностранных дел Э. Б. Ундена — уже упомянутую «Нейтралитет и свобода от союзов» в журнале «Новое время» за 1957 г. [10] (русский перевод его эссе, опубликованного в шведском журнале Världshorisont, посвященном ООН и просвещению шведского общества о ее деятельности) и статью «Эстен Унден о политике нейтралитета Швеции», опубликованную в том же советском журнале (перевод разделов из его доклада «Реализм и идеалы во внешней политике», произнесенного 4 июля 1962 г. в шведском городе Рансэтер) [11]. Безусловно важным источником для понимания сути «линии Ундена» также выступают мемуары Э. Ундена «Мысли о внешней политике», изданные в 1963 г. [12] Реже в анализе истоков шведской внешней политики используются два тома дневников Э. Ундена за 1918–1952 гг. и 1952–1966 гг., изданные в 2002 г. [13], отчасти потому что эти дневники скорее позволяют составить личные и культурные портреты Э. Ундена и его ближайших друзей и соратников как Эрнст Вигфорсс и Улла Линдстрем и дипломаты Рольф Сульман, посол Швеции в СССР, и Карл Иван Вестман, директор шведского МИД и посол в Париже. Подробного политического анализа, объяснения мотивов лиц принимавших решения и тщательного пересказа рабочих заседаний в них, по признанию самого Э. Ундена, практически нет, и в этом отношении они, пожалуй, менее интересны для исследователей, чем, к примеру, многотомное издание мемуаров и заметок шведского премьер-министра Таге Эрландера, которое было опубликовано еще при его жизни в 1972–1982 гг.

С 2001 г. более личные записи и дневники Т. Эрландера, изначально не предназначавшиеся для публикации, начал издавать его сын Свен Эрландер. К концу 2016 г. было опубликовано 17 томов его дневников, охватывающих период 1945–1969 гг., то есть незадолго до получения им поста премьер-министра Швеции, так и все 23 года его пребывания в качестве главы шведского правительства, что остается рекордом политического долгожительства и не только по шведским меркам. Т. Эрландер также оставался членом шведского Риксдага до 1973 г. и вел дневники вплоть до 1984 г., но заключительная часть его дневников все еще не доступна. Отчасти это может быть связано с тем, как отмечают С. Эрландер и его жена Лиллемор Эрландер, подготавливавшие рукописи к изданию, что с годами его почерк становилось все труднее понять, поэтому, например, в заключительном томе за 1969 г. часто встречается пометка «неразборчиво» / «нечитаемо». Тем не менее даже изданные дневники в контексте шведской внутренней и внешней политики пока подробно не разбирались в российской историографии. Более того, практически не изучено скрытое соперничество Т. Эрландера и Э.Б. Ундена за наибольшее влияние на внешнюю политику Швеции, так как Т. Эрландер активно боролся за то, чтобы шведский премьер-министр не был «хромой уткой» или просто общим голосом правительства, а имел собственный управленческий аппарат и вовлекался в дела других министерств и координировал их работу, особенно в условиях внешних кризисов.

Другим хранителем и претворителем в жизнь шведской политики нейтралитета, конечно, можно считать дипломата Сверкера Острема, чьи мемуары «Мгновения из полувека на дипломатической службе» (Ögonblick, från ett halvsekel i UD-tjänst) были впервые изданы в 1992 г. и переиздавались несколько раз. Даг Хаммаршельд, другая «звезда» не только и не столько шведской, сколько мировой дипломатии, оставил после себя не политические мемуары, а более мистическую и личную книгу «Вехи» / «Путевые знаки» (Vägmärken), изданную в 1963 г. уже после его гибели, которая в самой Швеции была изначально воспринята скорее негативно или, по меньшей мере, не встретила понимания у читателей. Ее описывали как трудночитаемую и невнятную, а самого Д. Хаммаршельда как оторванного от действительности. В целом ряде биографий и исследованиях, посвященных Д. Хаммаршельду, он зачастую представляется как чуждый элемент в привычном распорядке шведской политической жизни, поэтому, по его же словам, «выйдя на мировую орбиту, он уже не приближался слишком близко к какой-то конкретной стране». В своей деятельности Д. Хаммаршельд сочетал глубокую христианскую религиозность с уважением к достижениям науки, понимание жестких реалий мировой политики и приверженность к realpolitik с оптимизмом и верой в идеалы, но назвать его именно идеологом шведской внеблоковости все же не выходит. Возможно его деятельность на посту генерального секретаря ООН воплотила часть лучших ожиданий международного сообщества, связанных с идеалами внеблоковости per se в условиях холодной войны, но привести именно ее шведскую версию в цельную и подробную доктрину он, по всей видимости, не мог и не особо стремился. Как замечал один дипломат: «Он единственный живой человек на Земле, которому удается выражаться совершенно непонятно на четырех языках, которыми он овладел в совершенстве». При этом его книга «Вехи» до сих пор не переведена на русский язык. Хотя в контексте построения многополярного мира и борьбы с неоколониализмом, которые провозглашены в действующей внешнеполитической концепции России, его рассуждения о закрытости европейского сознания могут показаться небезынтересными. Так, в небольшом эссе в мае 1959 г. он писал: «…Это лишь один из примеров того, как много образованный азиат может знать о культуре западных стран — намного больше, чем выходец с Запада как правило знает о культуре Азии…Мы сильно отдалились от мира, который нашел отражение в произведениях Киплинга или Свена Хедина… Европа начала XIX в. предстает в сегодняшнем свете как плотно закрытый культурный мир с ярко выраженными региональными особенностями. Универсализм Гете сочетался с твердой убежденностью в превосходстве европейского культурного человека, которое возвело вокруг его духовной жизни невидимые стены по отношению к другим частям мира».

Но в чем смысл приведения всех этих мемуаров, дневников и источников личного характера? Представляется, что, когда российские исследователи пытаются сформулировать практическое содержание и параметры функционирования «традиционного» нейтралитета Швеции и Финляндии в период после Второй мировой войны, они так или иначе вынуждены обращаться к размышлениям и поведению довольно экстраординарных личностей, причем даже по меркам политической культуры тех стран, к которым они сами же и принадлежали. Так, Э. Унден занимал пост министра иностранных дел в 1945–1962 гг., то есть 17 лет, рекорд шведского политического долгожительства, который до сих пор не побит. Для этих личностей, принадлежавших особому поколению североевропейских прагматиков, которое постепенно исчезло из нынешней политической жизни Северной Европы, важным было не только и не столько подробное описание доктринальных установок политики нейтралитета, сколько политическая борьба и выживание и одновременное закрепление за собой статуса главных хранителей и претворителей в жизнь нейтрального курса. Но реализация такого статуса «хранителей» и «претворителей» заключалась не в четком следовании какому-то алгоритму или предписаниям, потому что их попросту не было, а в некоем образе мышления и поведения, следование которому требовало выдержки и холодного рассудка.

Рисунок 1. Статья Э. Ундена «Нейтралитет и свобода от союзов»

Источник: Унден Э. Нейтралитет и свобода от союзов // Новое время, № 28, 1957, С.8.

Перевод программной статьи Э. Ундена о политике нейтралитета Швеции на русский язык занял всего одну страницу (см. Рис. 1). Нейтралитет с целью сохранения его прочности как корабль Тесея было необходимо регулярно в напряженных обстоятельствах пересобирать, модифицировать и по-новому добиваться вокруг него широкого политического консенсуса. Наверное, отчасти в силу этих соображений Э. Унден так немногословен и сдержан при описании шведской внешнеполитической концепции. В своей статье 1957 г. он, в сущности, говорит, что адекватного и абсолютно точного термина для выражения содержания внешней политики Швеции не существует. Более того, несмотря на «почти единодушное мнение об основном направлении во внешней политике нашей страны», остается риск превращения «свободы от союзов» в «свободу действий», при которой можно «избрать войну в качестве той политики, которая при определенной обстановке была бы наиболее подходящей для нас».

В речи 1962 г. Э. Унден, с одной стороны, отвергал какие-то попытки придать шведскому нейтралитету моральное измерение, а с другой стороны, утверждал, что «свобода от союзов» или, точнее, «политика нейтралитета» ( именно этот термин предпочитал сам Э. Унден) не служит твердой гарантией сохранения нейтралитета во время войны: «Кто может предсказать будущее? Возможно, конечно, что во время третьей мировой войны политику нейтралитета осуществить не удастся. Но, с другой стороны, есть некая возможность не быть втянутым в войну — по крайней мере в течение некоторого времени. А политика участия в союзах означает вовлечение в конфликт с первого же дня его возникновения» [14]. Показательно, что свою позицию Э. Унден представлял именно как следование реализму: «В своей политике мы реалисты. Мотивация нашей позиции политическая. Пока не будет усовершенствована система коллективной безопасности, мы будем придерживаться следующей установки: стараться избегать возможности быть втянутыми в конфликт» [15].

Провокационно, но необходимо спросить, а насколько Э. Унден лукавил, когда, защищая дальнейшее проведение политики нейтралитета, говорил о «почти единодушном мнении об основном направлении во внешней политике нашей страны» [16], о «внешней политике, поддерживаемой большинством»[17] и о том, что «в принципе все партии в этом вопросе придерживаются единого мнения [18]? Особое внимание в этой связи привлекают не мнения тогдашних прозападных философа и журналиста Ингемара Хедениуса и Герберта Тингстена, а писателя левого толка Эйвинда Юнсона, близкого к рабочему движению и шведской социал-демократии, который вопреки ожиданиям в мае 1951 г. выступил резко против возможности проведения нейтрального «третьего пути» в условиях холодной войны, приравняв такую позицию к скрытому предательству. Выступая перед студентами в Уппсале, он произнес: «Есть третья категория интеллектуалов: те, кто не занимают четкую позицию. Часто они называют себя друзьями мира. Они обращаются против Североатлантического альянса, который, по их мнению, угрожает России, но не против восточных и азиатских альянсов, которые, возможно, угрожают Европе… Они говорят о нависшей угрозе войны, которая действительно есть. Но они не говорят, откуда исходит наибольшая угроза».

Любопытно, что схожий с логикой Э. Ундена аргумент, но со знаком минус, то есть против продолжения нейтралитета и в пользу вступления в НАТО, использовали датские атлантисты. Так, их логика в обосновании отказа Дании от политики нейтралитета на рубеже 1940–1950-х гг. выглядела следующим образом: «Мы, как и все остальные, можем позволить себе надеяться, что третья мировая война не наступит. Но факт в том, что мы вступили в коалицию, которая готовится к тому, что она может произойти, и которая, исходя из такой возможности, основывает свою безопасность, прежде всего, на военной мощи. Здесь нет места разоружению или мыслям о нейтралитете. Мы обозначили нашу позицию… Мы должны мыслить в масштабах всего континента, а не только локально. Новое сложнее, чем старое в той степени, в какой нам приходится решать гораздо большее число проблем. Но и легче, так как мы теперь знаем, на чем мы стоим. Политика нейтралитета имела целью не допустить вовлечения нашей страны в войну. В случае ее провала мы не могли заранее просчитать, когда мы окажемся в состоянии войны или на чьей стороне. События на фронте, ход мысли во враждебных или благожелательно настроенных генеральных штабах и правительственных кабинетах решали нашу судьбу. И мы сами понятия не имели об этих судьбоносных решениях, пока не становилось слишком поздно… Теперь мы знаем наше положение. Мы знаем, кто наши друзья и кто может стать нашими врагами. И мы знаем, что, если война придет, мы будем ее участниками с первого же дня» [19]. Пожалуй, многое в этой обширной цитате может сегодня показаться не только комичным, особенно когда отношения Дании с американским союзником вызывают столько беспокойства и напряженности, но и откровенно опасным. Как малая страна может в принципе начать считать вовлечение в войну с первого же дня преимуществом?

Ответ на этот вопрос заключается не только в механизмах интерпретации исторического опыта, которые складываются в конкретной стране, но и более предметно в том, насколько вероятным страна считает сохранение своего нейтралитета в случае войны и насколько открыто она говорит об этом с международным сообществом или демонстрирует свои опасения и страхи действиями военно-политического характера. Так, другой уже упомянутый «хранитель» шведского нейтралитета С. Острем в небольшой брошюре «Политика нейтралитета Швеции», изданной на основе его лекции в 1976 г., еще более конкретно утверждал о том, что политика нейтралитета — лишь шанс, а не гарантия сохранения нейтралитета во время войны: «Конечно, нельзя сказать точно, насколько сильной должна быть наша оборона для выполнения этого условия (сохранения нейтралитета во время войны — [прим. авт.]). Но некоторые принципы важны. Она должна быть достаточно сильной, чтобы сопротивление имело смысл, по меньшей мере перед некоторыми видами нападения. У нас, разумеется, нет реальной защиты против ядерного удара. Структура обороны не должна быть такой, чтобы ее очевидно можно было развернуть только в одном направлении. Она должна быть организована и оснащена таким образом, чтобы она была самоподдерживающейся, без внешней помощи, на протяжении определенного периода… Я сказал ранее, что цель нашей политики — сохранить и укрепить шанс того, что война в Европе нас не затронет. Мы, таким образом, исходим из того, что такой шанс существует, и за него стоит держаться. Но при составлении наших планов мы никогда не должны забывать, что такое предположение может оказаться неверным» [20].

Иван Тимофеев:
Безопасность в Европе: проблема без архитектуры решения

Шведские военные были еще более категоричными в оценке того, что политика нейтралитета сводится к сопоставлению различных вероятностей и сценариев. Так, главнокомандующий Швеции в 1944–1951 гг. Хельге Юнг в заключении к экспертному докладу «Восток — Запад — Мы» 1957 г. пишет: «Сохранение мира лежит в основе внешней политики Швеции. Но стремление нашего народа к миру сочетается с такой же сильной волей к защите нашей свободы любой ценой, если мир не удастся сохранить… Ход событий, которые могут развернуться, когда война уже началась или угрожает разразиться, может означать для Швеции любые возможные сценарии — от крайне маловероятного случая (det föga troliga fallet), что Швеция будет единственной страной, подвергшейся агрессии (Sverige ensamt blir anfallet), до небольшого шанса (den lilla chansen), что мы во время полноценной мировой войны (ett helt världskrig) останемся нейтральными. Технологическое развитие вкупе с нашей ухудшившейся военно-политической ситуацией делает для нас задачу избежания в будущем вовлечения в большую войну (ett storkrig) более сложной, чем в годы Второй мировой войны» [21].

Возвращаясь к вопросу, поставленному в начале статьи, о том, как России воспринимать происходящую деконструкцию «традиционного» характера шведской политики нейтралитета, следует принять во внимание, что уже в период холодной войны отстаивание нейтрального курса требовало политической стойкости и мастерства, таланта отдельных политических деятелей и дипломатов, но при этом его практическая реализуемость во-многом зависела от оценки военно-политическом руководством уровня международной напряженности. Достаточно обратить внимание на то, как в представленных цитатах идет перечисление различных обозначений потенциального вооруженного «конфликта» в зависимости от его географического масштаба, конечных задач и применяемых вооружений — «мировая война», «большая война», «изолированное нападение», «война рядом с нами» и т.д. Х. Юнг говорит как о крайне маловероятном сценарии того, что Швеция может быть избрана единственной и первоочередной целью для масштабной агрессии, так и о том, что в случае масштабного конфликта в Европе у Швеции есть лишь небольшой шанс сохранить нейтралитет. Хотя вопрос о масштабах и границах потенциального межблокового столкновения и где и как оно приобретет наиболее угрожающую для нейтралитета Швеции форму оставался крайне подвижным и дискуссионным в различные периоды холодной войны.

В этой связи тот комплекс проблем, с которым сталкивались Швеция и Финляндия и сейчас встречаются немногочисленные европейские нейтралы, целесообразно обозначить как «дилемму нейтралитета». Под ней можно понимать необходимость для государства, придерживающегося того или иного вида нейтрального статуса или следующего определенной формуле политики нейтралитета, в условиях международной неопределенности и нестабильности учитывать во внешнеполитическом или оборонном планировании возможность возникновения потенциальной предкризисной, кризисной или конфликтной ситуации, при которой риски дальнейшего сохранения нейтрального статуса для безопасности и выживания страны будут выше, чем отказа от него, и принимать решение о том, чтобы начинать вести или не вести военно-политическую подготовку на случай наступления такой ситуации.

Более кратко эту дилемму можно выразить следующим образом: «Чтобы сохранялась уверенность в оправданности дальнейшего сохранения нейтрального статуса и проведения политики, основанной на нем, необходимо параллельно также готовиться к сценариям его нарушения или провала такой политики». Применение этой концепции помогло бы дополнить укрепившееся в России устойчивое представление о постепенной эрозии «традиционных» политик нейтралитета Швеции и Финляндии после завершения холодной войны и показать, что они имела смысл не только в условиях межблокового противостояния, а с исчезновением биполярности якобы начала утрачивать прежний смысл, а что уже в холодную войну в содержании и реализации их нейтралитета наблюдался комплекс внутренних противоречий, который можно свести к «дилемме нейтралитета».

Подход «дилеммы нейтралитета» также позволил бы уйти от споров о степени «традиционности» шведского нейтралитета и произошедшем якобы «историческом разрыве» с предшествующей 200-летней шведской традицией мира и внеблоковости, а рассматривать внешнюю политику и оборонное планирование Швеции и Финляндии в совокупности через степень обострения «дилеммы нейтралитета» в тот или иной период времени и выбора соответствующего реагирования на нее.

Так, одним из возможных путей решения «дилеммы нейтралитета» может стать «отложенный союз», состоящий в том, что в мирное время нейтральное государство в приемлемой и не широко освещаемой форме начинает прорабатывать потенциальные варианты военно-политического или других форм взаимодействия с теми или иными государствами или союзами и (или) поддерживать даже практическую возможность вступления в них. Одним из примеров «отложенного союза» можно считать «опцию НАТО», закрепленную в финских стратегических документах и периодически обсуждавшуюся в Швеции. В этом случае пример Швеции и Финляндии показывает, что степень остроты «дилеммы нейтралитета» может по-разному восприниматься и открыто проговариваться в той или иной стране.

Предложенную «дилемму нейтралитета» российским исследователям стоит воспринимать, прежде всего, как возможный аналитический инструмент, а не как стремление постфактум придать легитимность вступлению Швеции и Финляндии в НАТО, хотя шведские и финские атлантисты обычно истолковывали двойные стандарты шведской внеблоковости в годы холодной войны в пользу своей позиции, показывая, скажем, на примере сотрудничества Швеции и западногерманских ВМС в 1970–1980-е гг., что шведский нейтралитет уже тогда был далеко не полным и не пользовался реальным доверием со стороны СССР. Игра в разоблачение мифа о шведском нейтралитете вошла в моду и у шведских политиков. Так, премьер-министр Швеции Ульф Кристерссон в марте 2024 г. практически открыто указал на «двойные стандарты» шведской внеблоковости времен холодной войны: «Даже наше сотрудничество с США углублялось на протяжении многих лет. Уже в период Таге Эрландера обмен разведданными и военно-техническое сотрудничество с США были крайне важными. Не было никаких сомнений, куда повернется Швеция в случае войны. Тогда военное сотрудничество было чувствительной темой и часто скрытой. Теперь мы можем работать вместе открыто и честно — как союзники».

Вполне вероятно, что дискурсивные инструменты, которые применялись для размывания шведской и финской внеблоковости, могут быть применены и в случае других нейтральных государств. Когда речь потенциально заходит о «нейтрализации» Украины, то здесь «дилемма нейтралитета», пожалуй, должна проявиться особенно остро, так как вопрос, так или иначе, будет состоять в обеспечении прочных и долгосрочных внутренних и внешних гарантий такого нейтралитета, если они вообще будут возможны. Или, как и в случае Швеции и Финляндии, такая «дилемма нейтралитета» незаметно превратится в дилемму «скрытого» или «отложенного» альянса?

Деколонизация, но не «гренландизация»?

Если обратить внимание на то, какие проблемы отношений Гренландии и Дании были наиболее болезненными в середине 1950-х гг. и периодически обсуждались в датских и гренландских СМИ, то мы увидим, что спустя более 70 лет ситуация практически не изменилась. Вопросы отсутствия должного уважения и учета гренландских интересов и контроля, либо его отсутствия над военной деятельностью США в Гренландии по-прежнему доминируют.

Рисунок 2. Статья из газетыInformation, 20 октября 1955 г.

Источник: Архив газеты Information

Отсутствие достаточного внимания к запросам и мнению гренландцев со стороны бывшей метрополии остается давней и болезненной проблемой. Так, даже после формальной «деколонизации» Гренландии в 1953 г. газета Information в октябре 1955 г. со ссылкой на гренландское издание Kalatdlit писала, что создание Министерства по делам Гренландии отдает «колониальным привкусом» и ведется ради конкретного датского политика Йоханнеса Кьербеля, а не самой Гренландии (см. Рис. 2).

Рисунок 3. Статья из газеты Information, 1 октября 1955 г.

Источник: Архив газеты Information

Датский ученый-геолог Йоханнес Троельсен выступал в роли «связующего» между Министерством по делам Гренландии, созданным в 1955 г., и научным персоналом американской авиабазы Туле, но, по крайней мере судя по открытым газетным статьям, не придавал большого значения тому, что США роют туннели в ледовом щите Гренландии, считая это больше фантастическим проектом и не видя его потенциальных военных целей (см. Рис. 3). Единственным публично заявляемым военным аспектом американской деятельности в Гренландии была, по сообщениям газет, заинтересованность американских ВВС в изучении структуры гренландского ледяного покрова для совершения экстренных посадок и подготовки к ведению потенциальных боевых действий в условиях низких температур.

Главным для датской стороны, таким образом, остается не столько хоть какой-нибудь реальный контроль американской военной деятельности в Гренландии, сколько стремление избежать нежелательных медийных утечек. Зачастую датское правительство избегало и продолжает избегать слишком большого погружения в то, что США на самом деле строят и планируют размещать на гренландской территории. Особенно показателен в этом плане ответ премьер-министра Ханса Кристиана Хансена от 16 ноября 1957 г. на вопрос американского посла Вала Петерсона о том, в какой степени датская сторона желает быть проинформированной о потенциальном решении США разместить ядерное оружие на территории Гренландии: «Вы не предоставили каких-либо конкретных планов, касающихся хранения таких боеприпасов, и не поставили вопрос об отношении датского правительства к таким действиям. Я не думаю, что Ваши ремарки нуждаются в каких-либо комментариях с моей стороны».

Для датчан, впрочем, привычно интерпретировать внешнеполитические уступки в духе прагматизма. Например, бывший министр иностранных дел Уффе Эллеманн-Йенсен в 2015 г. в связи с премьерой фильма «Идеалист» о событиях вокруг крушения американского бомбардировщика в 1968 г. в Гренландии выступил с защитой главы датского правительства Х. Хансена, закрывшего глаза на намерение США разместить в Гренландии ядерное оружие, заявив, что у того просто не было иного выбора.

В самой Гренландии при этом продолжаются сложные поиски собственных подлинных корней, отличных от датских. Так, гренландский писатель Оле Корнелиусен в 1999 г. с горечью писал об утраченной идентичности: «Я повалил родовое древо бензопилой и взорвал его корни динамитом». Острота таких поисков и борьбы за собственную идентичность проявляется и в небольших, на первый взгляд, вопросах, к примеру, давнем споре о том, что соответствует норме датского языка – «в Гренландии» (i Grønland) или «на Гренландии» (på Grønland). В интересном положении в этой связи оказываются датские культурные деятели, к примеру писательница Ибен Мондруп, которая, несмотря на датские корни, считает себя «принадлежащей родственной Гренландии» и посвящает немалую часть собственного творчества развенчанию мифов датского колониализма и альтруизма по отношению к Гренландии.

Если понимать под «гренландизацией» именно процесс придания гренландскому обществу некоего аутентичного нативистского характера и выдвижения «коренных гренландцев» на ведущие роли, к примеру, в крупных компаниях, принадлежащих автономному гренландскому правительству, как это происходило перед принятием Закона об автономии Гренландии 2009 г., то эта трансформация далеко не завершена. Тогда недовольство и обвинения в национализме со стороны Копенгагена вызвало решение гренландского самоуправления c 1 января 2008 г. ввести требование о владении как гренландским, так и датским языком при занятии руководящих постов в министерствах местного правительства. Более того, создание и функционирование полноценной системы продвижения и преподавания гренландского языка среди прибывающих в Гренландию датчан и иностранцев также по-прежнему в зачаточном состоянии. Так, только в конце 2021 г. было принято решение сделать отдельные модули портала «Учи гренландский» бесплатными и выложить их в открытый доступ, чтобы улучшить коммуникацию и понимание между гренландцами и датчанами в Гренландии.

Иван Тимофеев:
Пять «что делать» Европейского союза

В гренландской системе образования языковой вопрос остается одним из центральных и также тормозит формирование социальной основы и прослойки высококвалифицированных гренландских специалистов необходимой для желаемой независимости. Основная проблема заключается в том, что после гренландской школьной реформы 2002 г. образование «раздвоилось» в языковом плане: если в начальных классах дети в основном учат гренландский и преподают гренландские учителя, то в старших классах, необходимых для получения высшего и профессионального образования, по-прежнему преподают датские учителя, которые сталкиваются с учениками, которые не владеют датским языком в достаточной степени для освоения сложных тем. Для успешной карьеры владение гренландским языком, таким образом, попросту недостаточно. В то же время сложившаяся языковая ситуация в Гренландии открывает реальное «окно возможностей» для США, так как именно продвижение преподавания английского языка и американских образовательных возможностей для гренландской молодежи может постепенно ослабить культурные связи между Гренландией и Данией. Английский язык может начать восприниматься в Гренландии как более удобный пропуск в полицентричный мир и мировую политику, нежели такой малораспространенный европейский язык, как датский. Так как гренландское общество разделено на небольшую, хорошо образованную элиту, которая владеет как правило двумя и более языками, и более традиционное население, сконцентрированное по большей части на проблемах местного характера, то заявления об использовании в предвыборных кампаниях, выступлениях в парламенте и других контекстах исключительно гренландского языка становится индикатором популистской нативистской линии, стремления привлечь голоса менее образованных гренландцев из небольших поселений и городов. Парадокс состоит в том, что большинство официальных документов в Гренландии приводятся одновременно и на гренландском, и на датском языках, хотя доля населения, которая говорит главным образом на датском, составляет лишь около 10%. Из-за того, что до сих пор существенная часть повседневной коммуникации и управления осуществляется на датском языке, гренландцы, владеющие исключительно гренландским языком, ощущают себя изолированными и маргинализированными в пространстве коммуникаций с властями и социальными службами.

При этом долгосрочное, устойчивое и планомерное движение к независимости в случае Гренландии зачастую оказывается еще и в заложниках внутриполитической нестабильности и частой пересборки политических сил и смены руководящих лиц в гренландских партиях. В этих условиях между гренландскими партиями происходит частая смена в общем-то схожих ролей и позиций, они попеременно примеряют на себя то роли «радикалов-нативистов», то расчетливых и сдержанных прагматиков, желающих выгодного диалога, а не разрыва с Копенгагеном. Если после получения автономии в 2009 г., проводником радикального нативисткого курса пыталась выступить «Партия Инуит», основанная выходцами из более крупной «Инуит Атакатигиит», то сейчас на себя такую же роль примеряет партия «Налерак», созданная Хансом Эноксеном, изначально членом партии «Сиумут».

Более того, в контексте конфронтации Дании с США по поводу Гренландии и настойчивого стремления Копенгагена перевести ее в более конструктивное и предметное русло на основе действующей правовой базы, среди датских экспертов появились отсылки к «финляндизации». Датский исследователь Оле Вэвер, к примеру, подчеркнул насколько важно, если не проявлять самоцензуру, то хотя бы крайне ответственно подходить к публичным высказываниям, касающихся отношений между Данией и Гренландией, чтобы предотвратить нежелательное внешнее внимание и сохранять внутреннее единство в рамках Содружества Дании, Гренландии и Фарерских островов. В работе «Подрыв: разведка оценивает угрозу со стороны трампистских США», изданной в феврале 2026 г., бывший главный аналитик датской военной разведки Якоб Корсбо и журналист-расследователь Стеффен Нюбо Макги отмечают, что наибольшее беспокойство у Дании как раз вызывали регулярные попытки США установить прямой диалог с Гренландией: «В ноябре 2025 г. газета Politiken писала, как США предпринимали усилия по организации встреч на высоком политическом уровне с Гренландией в обход Дании. Согласно источникам газеты, в Вашингтоне, Нууке и Копенгагене американское правительство несколько раз после выборов в Гренландии весной 2025 г. пыталось вступить в прямой диалог с главой гренландского правительства Йенсом-Фредериком Нильсеном, что стало открытым нарушением дипломатических норм, противоречащим предыдущей практике устанавливать контакты одновременно с Данией и Гренландией, когда обсуждаются масштабные внешнеполитические вопросы вокруг Гренландии» [22]. Кроме того, в работе упомянуты консультант Дрю Хорн, а также бизнесмен и инвестор Томас Данс и инфлюэнсер Чарли Кирк как наиболее активные и заметные организаторы и лица кампании Д. Трампа по получению контроля над Гренландией. В январе 2025 г. Т. Данс и Ч. Кирк также сопровождали старшего сына Д. Трампа во время визита в Гренландию.

В этом отношении «гренландизацию» можно также концептуально определить как процесс превращения стратегически важной территории из преимущества и ценного актива в союзнических отношениях в источник уязвимостей и алармизма, а также обвинений в недостаточном взятии на себя ответственности по коллективной обороне, затрагивающей такую территорию.

Жажда внимания и поиск (новых) союзников

Характерно, что в 2021 г. во время первого срока пребывания на посту премьер-министра Дании Метте Фредериксен называли наиболее проамериканским главой правительства после Андерса Фога Расмуссена, а на исходе 2025 г. она была поставлена изданием Politico на второе место среди наиболее влиятельных европейских политиков и обозначена как «неофициальный вдохновитель европейской оборонной автономии».

Вопрос, однако, в том, насколько устойчивым и необратимым окажется поворот Дании к Европе. М. Фредериксен удалось отменить «оборонную оговорку» по итогам референдума в июне 2022 г., касавшуюся участия Дании в военных аспектах ОВПБ/ОПБО ЕС. Но, к примеру, осуществить на практике призыв партии «Умеренные» в марте 2025 г. провести референдум для отмены сразу двух оставшихся оговорок — «валютной», то есть неучастию в еврозоне, и «правовой», препятствующей полноценному подключению Дании к общему пространству свободы, безопасности и правосудия ЕС — у М. Фредериксен в условиях раздробленного парламента по итогам недавних выборов может не хватить политических ресурсов, особенно когда на крайне правом фланге около 17% голосов избирателей получили три евроскептические партии, в то время как сами соцдемы — 21,8%. При этом намерение больше использовать потенциал ЕС в вопросах обороны и безопасности не раз озвучивалось правительствами других северных стран, включая Швецию, чьи официальные лица во время процесса вступления в НАТО говорили о перемещении основного внешнеполитического фокуса на Северную Европу, Балтийский регион и большем привлечении Брюсселя к формированию внешней политики.

С прикладной точки зрения для России такой частичный отход Дании от предыдущего периода наступательного и гиперактивного сверхатлантизма будет проявляться в том, что Копенгаген, вероятно, будет использовать набор противоречащих друг другу инструментов для решения внешнеполитических и оборонных задач. С одной стороны, как осенью 2025 г. заявлял глава датской военной разведки Томас Аренкиль, задача Москвы состоит в том, чтобы «убедить нас в постоянно нависающей над нами опасностью военного столкновения». Согласно Т. Аренкилю, датское военное и политическое руководство в ответ на это видит своей целью не поддаваться страху и стремиться по возможности разоблачать подобные провокации и скрывающиеся за ними «фактические слабость и бессилие России». При этом состояние самих датских вооруженных сил и их положение в политической системе требуют масштабных реформ. Так, датский бригадный генерал Карстен Расмуссен, первый военный атташе Дании в Китае в 2014–2019 гг., занимавший этот же пост в России в 2019–2022 гг. перед выходом на пенсию в своих мемуарах «Наш человек в Москве», изданных в 2024 г., пишет об этом вполне открыто: «Я устал от того направления, в котором развивались датские вооруженные силы. За 20 лет они превратились из компетентной военной организации во что-то походящее на гражданское предприятие. Теперь они стали обозначаться как концерн, который управляется сверху политической командой, где у офицеров намного меньше свободы действий. И в такой структуре никто ни за что по-настоящему не несет ответственность. Такое состояние дел в наших вооруженных сил побудило меня к тому, что, будучи командиром батальона в 2008 г., я решил начать дипломатическую карьеру на должности военного атташе в Варшаве» [23].

С другой стороны, Дания, как и другие страны Северной Европы, в то же время призывает собственное население к тому, чтобы максимально серьезно воспринимать «гибридную войну» и связанные с ней угрозы, из чего вырастают инициативы по более жесткому регулированию информационного пространства северных стран, вводится понятие «операций по оказанию влияния» (påvirkningsoperation) и раздувание шпиономании на примере документального фильма «Война в тенях», премьера которого состоялась на североевропейских новостных платформах весной 2023 г. Новый параметр в этой установке — то, что впервые и США рассматриваются в качестве источника потенциальных гибридных угроз для безопасности Дании, хотя и в официальном докладе военной разведки, представленном в декабре 2025 г., эта вероятность сформулирована крайне аккуратно: «США в настоящий момент используют свою экономическую и технологическую мощь как средство принуждения также в отношении союзников и партнеров». Одним из маркеров дальнейшего «расщепления» датского атлантизма можно будет считать потенциальное решение Дании по аналогии с Великобританией и Нидерландами официально заявить о частичной приостановке сотрудничества с американской стороной по линии разведывательных служб.

При этом попытки России наладить диалог по военно-политическим вопросам в Дании, как пишет К. Расмуссен, после 2014 г. воспринимались, прежде всего, как стремление создать брешь в евроатлантическом единстве, чего датская сторона всячески старалась избежать: «В Дании мы сталкивались с тем, что посол России Владимир Барбин раз за разом выступал за двустороннее сотрудничество между Россией и Данией. С тем же посылом выступали и российские военные атташе в Копенгагене на встречах с штабными офицерами в Министерстве обороны и Командовании вооруженных сил Дании. Но датский диалог по военным вопросам развивается через НАТО. Мы неотступно следовали этой линии и не проводили с Россией — в отличие от США, Франции, Италии, Великобритании и Финляндии — встреч на уровне начальников Генеральных штабов» [24].

К. Расмуссен также отмечает, что во время подготовки к миссии в России в 2019 г. и зондирования возможностей и областей для диалога с российскими военными он столкнулся с тем, что его пространство для личных инициатив было невероятно ограничено даже по сравнению с недавним периодом, когда у власти были либерально-центристские правительства. Каспер Хег-Йенсен, возглавлявший тогда департамент политики безопасности Министерства обороны Дании, указал на это в беседе с К. Расмуссеном: «… социал-демократическое правительство, по всей видимости, не слишком позитивно относится к идее прямой телефонной линии с русскими. Датская позиция состояла в том, что диалог с Россией по военным вопросам и безопасности должен происходить исключительно через НАТО» [25].

Артем Барынкин:
Польская политика в регионе Балтийского моря? Штрихи к портрету

Даже ведение ограниченного диалога о возможности создания прямой горячей линии с российскими военными, которая могла бы снизить риск непонимания и опасных инцидентов во время проведения учений в Балтийском море уже в 2019 г., не было одним из вариантов для датского военного атташе. Это вызывало непонимание К. Расмуссена: «Мне было сложно понять, почему у Дании не может быть такого же типа контактов с Россией как у многих наших соседей. В Норвегии у военных было две прямых телефонных линии с русскими. Одна была у оперативного командования в Буде. Другая — у норвежского генерального штаба в Осло. У финских военных также были прямые телефонные линии с Россией, которые функционировали в течение многих лет и по которым каждую неделю осуществлялся контрольный прозвон, чтобы убедиться, что они по-прежнему открыты» [26]. Кроме того, с приходом к власти М. Фредериксен, как отмечает К. Расмуссен, возможности чиновников и управленческого аппарата принимать собственные решения, не согласованные с избранными политиками, были также сильно урезаны: «При различных правительствах за те три десятилетия, которые я провел на военной и дипломатической службе, у меня было больше свободы для развития и апробации идей, прежде чем в дальнейшем приходилось вовлекать аппарат премьер-министра… Когда Метте Фредериксен несколько месяцев назад заняла кресло главы правительства, всем в госорганах стало ясно, что сейчас грядут изменения. Власть должна быть у политиков: чиновникам и госслужащим не следует давать слишком много простора для принятия собственных решений» [27]. Следовательно, подход Дании еще до начала СВО в области военных контактов и диалога с Россией был более жестким и закрытым, чем у многих крупных государств — членов НАТО и соседних северных стран.

Наконец, в условиях «конкуренции войн», когда США все больше вязнут в конфликте с Ираном и при этом не должны снижать объем военных средств на тихоокеанском направлении, северным странам и Балтийскому региону крайне необходимо оставаться в фокусе больших медиа и новостных агентств и повестки НАТО и ЕС, когда речь заходит о вопросах безопасности и обороны. Отсюда регулярно повторяемый премьер-министром Дании М. Фредериксен тезис о том, что «Россия не остановится на Украине», который также повторяется в официальных оценках угроз для безопасности страны, где отмечается, что в случае заморозки украинского конфликта у России появится больше ресурсов, чтобы представлять «прямую угрозу для НАТО». Датские журналисты и СМИ активно вовлечены не столько в продвижение русофобии как таковой, сколько в конструирование Украины как де-факто «союзника Европы» и члена евроатлантического сообщества: «Морально и стратегически Европа в долгу перед Украиной. Без сопротивления Украины картина угроза выглядела бы для нас намного опаснее». Схожие оценки важности Украины как европейского союзника звучат и от представителей академического и экспертного сообщества Дании, к примеру, профессора кафедры политической науки Копенгагенского университета Микаэля Ведбю Расмуссена: «Нет, если быть совсем уж честным, это же в интересах Дании, чтобы война на Украине продолжалась, потому что нам следует опасаться того, что в случае ее остановки Россия может переместить внимание и военные силы на что-то другое, и предпринять что угодно в районе Балтийского моря. Время после окончания войны на Украине будет для нас очень опасным». Такая интерпретация, однако, противоречит первому пункту, в котором обозначается задача противодействовать российскому давлению с целью «выявления настоящей внутренней слабости российского государства». Но в этом случае также важно помнить, что Дания исторически сыграла особую роль в восточном расширении ЕС, и в политической карьере А. Расмуссена председательство Дании в ЕС во второй половине 2002 г., на которую пришлось согласование условий приема в ЕС новых десяти членов, завершившегося саммитом в Копенгагене, занимает не меньшее место, чем поддержка американской интервенции в Ираке в 2003 г. Датское руководство вероятно продолжает видеть для себя особую нишу в вопросе координации приема новых членов в ЕС и его дальнейшего восточного расширения.

По всей видимости, внешняя политика Дании на российском направлении будет продолжать формироваться на основе этих трех враждебных установок. Но при этом наиболее радикальные и агрессивные шаги в отношении Москвы Копенгаген вряд ли будет принимать в одностороннем порядке, а скорее будет действовать в рамках более широкой коалиции, или вообще предпочтет оставить себе в основном лишь репертуар идеологического и символического вдохновителя, своим примером подталкивая своих соседей и более крупных членов ЕС к более существенным и опасным шагам. По крайней мере, такая тактика сработала в сфере иммиграционной политики, где на Данию и Метте Фредериксен в частности многие праворадикальные партии, включая «Альтернативу для Германии», смотрят как на образец и источник вдохновения. Хью Бронсон, член АдГ, в ноябре 2025 г. с восторгом говорил о лидере датского правительства: «Эта женщина изменила подход Дании к миграции — и она социал-демократ!»

Критически важным остается третий пункт, так как для стран Северной Европы жизненно необходимо сохранять интерес как можно более широкого круга союзников к Балтийскому региону и Арктике и сделать так, чтобы потенциально локальный или региональный конфликт на этом пространстве было сложно изолировать, и он бы быстро перерастал в угрозу столкновения России и НАТО, заставляя российскую сторону действовать под давлением возможности такого сценария. Эту логику мышления северных стран, пожалуй, наиболее точно выразил бывший главнокомандующий вооруженных сил Норвегии в 2005–2009 гг. Сверре Дисэн, который в работе 2023 г. указывает на то, что особую опасность для норвежской и североевропейской безопасности представляет не столько потенциальное масштабное столкновение России и НАТО, охватившее бы всю Северную Европу и Балтику, а скорее именно ограниченный конфликт на периферии альянса: «Альянс, таким образом, может проявить нерешительность в активации статьи №5 в качестве первоочередного шага, если возникнет кризисная ситуация на ограниченном пространстве зоны ответственности. В таких условиях решающим будет то, какие действия решат предпринять наши важнейшие союзники, с которыми у нас помимо членства в общем альянсе есть и двусторонние соглашения, особенно США. Если же речь идет о более крупном конфликте, в который вовлекается Норвегия, то вероятно сомнений в обращении к статье №5 будет меньше, но вместо этого может возникнуть конкуренция по поводу того, где будут размещаться союзнические подкрепления… Именно эти предпосылки определяют то, каким образом должны быть организованы наши вооруженные силы, их главная задача так или иначе будет состоять в том, чтобы гарантировать, что Осло не останется один, а сможет рассчитывать на помощь союзников. Норвежские вооруженные силы в первую очередь должны быть в состоянии самостоятельно отреагировать на очень ограниченное нападение (et meget begrenset angrep) и создать отчетливую боевую ситуацию (en tydelig stridssituasjon), которая ясно покажет, что в Норвегии идет война. Это должно усложнить для НАТО выбор любого другого варианта действий кроме активации статьи № 5… С точки зрения внешнего взгляда наших союзников оказание военной помощи Норвегии должно представляться как политически важным, так и практически осуществимым с военной точки зрения» [28]. Так, в октябре 2025 г. Швеция отдельно поприветствовала готовность Италии принять участие в формировании контингента сил передового развертывания НАТО, предназначенных для размещения в Финляндии.

Таким образом, альтернативы атлантизму или, по меньшей мере, его подпорки и предохранительные клапаны для Дании и стран Северной Европы, по всей видимости, расположены не столько в общеевропейской, сколько в региональной плоскости. В этой точке, вероятно, сейчас сходится консенсус экспертного сообщества стран Северной Европы: «Существует северная стратегия безопасности. Если правительство выберет ее, то Швеция и Польша станут важнейшими партнерами Дании». Более поэтично эту же мысль выразил польский министр иностранных дел Радослав Сикорский в феврале 2026 г. во время визита в Норвегию: «Нам нравится думать о самих себе как южных скандинавах». Можно ли в таком случае представить основной контур военно-политической трансформации северных стран после окончания холодной войны как постепенное, но временами непоследовательное, превращение Северной Европы в Северо-Восточную? В то же время нельзя исключать, что, несмотря на заявляемое сближение, Польша, страны Балтии и северяне могут и конкурировать друг с другом за крайне ограниченные внимание и ресурсы Вашингтона на балтийском векторе.

1. Цит. по Hultqvist P. När allt förändras. – Medströms Bokförlag, 2025, ss.254-255.

2. Цит. по Hultqvist P. När allt förändras. – Medströms Bokförlag, 2025, S. 257.

3. Цит. по Hultqvist P. När allt förändras. – Medströms Bokförlag, 2025, S. 261.

4. Цит. по Hultqvist P. När allt förändras. – Medströms Bokförlag, 2025, S. 261.

5. Цит. по Унден Э. Нейтралитет и свобода от союзов // Новое время, № 28, 1957, С.8.

6. Цит. по Словарь международного права. – Москва, «Международные отношения», 1982, С. 116.

7. Цит. по Словарь международного права. – Москва, «Международные отношения», 1982, С. 116.

8. Цит. по Hultqvist P. När allt förändras. – Medströms Bokförlag, 2025, S. 256.

9. Цит. по Hultqvist P. När allt förändras. – Medströms Bokförlag, 2025, S. 256.

10. Унден Э. Нейтралитет и свобода от союзов // Новое время, № 28, 1957, С.8.

11. Эстен Унден о политике нейтралитета Швеции // Новое время, № 33, 1962, сс. 18-19.

12. Unden Ö. Tankar om utrikespolitik. – Stockholm, Skrifter utgivna av Utrikespolitiska institutet, Raben&Sjögren, 1963, 149 s.

13. Undén Ö. Anteckningar 1918-1952, Vol 1; Anteckningar 1952-1966, Vol 2. – Kungl. samfundet för utgivande av handskrifter rörande skandinaviens historia, 2002, 797 s.

14. Цит. по Эстен Унден о политике нейтралитета Швеции // Новое время, № 33, 1962, С. 18.

15. Цит. по Эстен Унден о политике нейтралитета Швеции // Новое время, № 33, 1962, С. 18.

16. Цит. по Унден Э. Нейтралитет и свобода от союзов // Новое время, № 28, 1957, С.8.

17. Цит. по Унден Э. Нейтралитет и свобода от союзов // Новое время, № 28, 1957, С.8.

18. Цит. по Эстен Унден о политике нейтралитета Швеции // Новое время, № 33, 1962, С. 19.

19. Цит. по Vinding M. Danmarks sikkerhed. – Forlag Arnold Busck, Kjøbenhavn, 1950, ss. 14-16.

20. Цит. по Åstrøm S. Sweden’s Policy of Neutrality. – Stockholm, The Swedish Institute, 1987, pp.10-13.

21. Цит. по Jung H. Slutord. Öst och Väst och Vi. Grupparbete under ledning av Helge Jung. – Stockholm, P.A. Norstedt & Söners Förlag, 1957, ss. 228-229.

22. Цит. по Kaarsbo J., McGhie S.N. Undergravet. En efterretningsvurdering af truslen fra Trumps USA. – København, Forlaget Momenta, 2026, S. 101.

23. Цит. по Rasmussen C. Vor mand i Moskva – en dansk forsvarsattaches møde med Putins efterretningstjeneste. – København, Forlaget Momenta, 2024, S. 10.

24. Цит. по Rasmussen C. Vor mand i Moskva – en dansk forsvarsattaches møde med Putins efterretningstjeneste. – København, Forlaget Momenta, 2024, S. 24.

25. Цит. по Rasmussen C. Vor mand i Moskva – en dansk forsvarsattaches møde med Putins efterretningstjeneste. – København, Forlaget Momenta, 2024, S. 12.

26. Цит. по Rasmussen C. Vor mand i Moskva – en dansk forsvarsattaches møde med Putins efterretningstjeneste. – København, Forlaget Momenta, 2024, S. 12.

27. Цит. по Rasmussen C. Vor mand i Moskva – en dansk forsvarsattaches møde med Putins efterretningstjeneste. – København, Forlaget Momenta, 2024, S. 13.

28. Цит. по Diesen S. Krig, konflikt og militærmakt. Norsk forsvar i en endret verden. – Oslo, Gyldendal Norsk Forlag, 2023, ss. 176-177.