Распечатать
Оценить статью
(Голосов: 30, Рейтинг: 4.93)
 (30 голосов)
Поделиться статьей
Владислав Иноземцев

Основатель и директор Центра исследований постиндустриального общества, член РСМД

Колонка автора: Дискуссионный клуб

Материал Александра Крамаренко, размещённый на сайте практически одновременно с моим текстом о «больших стратегиях», сложно оставить без внимания — и не столько потому, что он изобилует обидными для меня выс¬казываниями и местами напоминает больше фельетон, чем теоретическую работу, сколько потому, что общий стиль изложения и аргументация автора прекрасно иллюстрируют все основные недостатки в осмыслении отече¬ственными экспертами современной международной ситуации.

Прежде всего, я хотел бы отметить, пожалуй, единственный пункт, по которому у меня с А. Крамаренко нет разногласий: я также убеждён в том, что современные западные, и прежде всего американские доктрины выглядят во многих своих элементах идеологизированными, односторонними, предвзя¬тыми и порой просто устаревшими. Это, на мой взгляд, позволяет их оппонентам предложить иной подход, не скованный традиционными измышле¬ниями, опирающийся на анализ новейших тенденций, пытливо подвергаю¬щий сомнению кажущиеся привычными установки. Однако именно этого и не хватает нашим исследователям, для которых в последнее время всё, о чём бы они ни писали, выглядит… очевидным.


Материал Александра Крамаренко, размещённый на сайте практически одновременно с моим текстом о «больших стратегиях», сложно оставить без внимания — и не столько потому, что он изобилует обидными для меня высказываниями и местами напоминает больше фельетон, чем теоретическую работу, сколько потому, что общий стиль изложения и аргументация автора прекрасно иллюстрируют все основные недостатки в осмыслении отечественными экспертами современной международной ситуации.

Прежде всего, я хотел бы отметить, пожалуй, единственный пункт, по которому у меня с А. Крамаренко нет разногласий: я также убеждён в том, что современные западные, и прежде всего американские доктрины выглядят во многих своих элементах идеологизированными, односторонними, предвзятыми и порой просто устаревшими. Это, на мой взгляд, позволяет их оппонентам предложить иной подход, не скованный традиционными измышлениями, опирающийся на анализ новейших тенденций, пытливо подвергающий сомнению кажущиеся привычными установки. Однако именно этого и не хватает нашим исследователям, для которых в последнее время всё, о чём бы они ни писали, выглядит… очевидным.

Текст А. Крамаренко в этом отношении очень типологичен. Для автора «очевидно» не только то, что «Китай может занимать в альянсе с Америкой только подчинённую роль» (хотя, напомню, он уже обогнал США по ВВП, измеряемому с учётом покупательной способности валют), но и то, что «в Восточной Азии сейчас больше стабильности, чем в Европе» (видимо, все остальные просто не знают, где в Европе проходит аналог 38-й параллели, между какими европейскими странами пограничные споры напоминают те, что имеются между Китаем, с одной стороны, и Индией или Японией, с другой). Если автору что-то не «очевидно», то тогда «всё указывает» на какие-то тренды — в частности, «в направлении формирования более устойчивой и естественной системы международных отношений» (но если так, то почему же автор тут же сетует, что «всё в мире вышло из состояния покоя»?), или все его оппоненты являются просто «наивными» (например, те, кто полагал возможность «чего-то стратегического» между Китаем и США) на фоне тех, кто твёрдо знает, что «действительно стратегическим» является лишь партнёрство между Китаем и Россией (стоит ли напоминать, что в начале 1950-х гг. дружба между КНР и СССР была ещё более «стратегической», только потом история кому-то на что-то там указала).

Иначе говоря, основной слабостью оппонента мне кажутся две основные черты его текста.

Во-первых, и это следует из сказанного, чрезвычайно многое принимается за неоспоримые данности. Даже если всё указывает на формирование многополярной системы международных отношений, то почему она обязательно должна быть «устойчивой и естественной»? История если о чем-то и говорит, то только о том, что наличие ряда относительно равных по силе полюсов с гарантией приводило к войне на протяжении многих столетий — и весь европейский опыт тому пример. Исторически многополярность ушла в прошлое с появлением ядерного оружия (я не говорю — из-за его появления — я просто указываю на одномоментность этих явлений), и мы в целом знаем, как функционирует в этих условиях биполярный мир, и какая ситуация складывается при переходе к монополярности, но кто гарантирует, что «более свободный, не зарегулированный, основанный на национальных интересах» миропорядок окажется таким уж устойчивым, тем более если, как говорит автор, «будущее будет за ситуативными альянсами по интересам», а само понятие «союзник» устареет? Все эти утверждения не выглядят аргументированными, а на них строится основная линия авторского анализа и изложения.

Но хотя в некоторых случаях автор относится к истории с пренебрежением (в частности, в вопросах «естественности» устойчивой многополярности), то в других — с удивительным пиететом. Якобы имеющее место отсутствие у Китая желания побороться за глобальное лидерство он обусловливает в том числе историями монгольского (XIII в.) и маньчжурского (XVII в.) нашествий и поведения китайских властей в те далекие времена; при этом почему-то ненавязчивое увеличение Народной республикой военных расходов в 10,5 раз за последние пятнадцать лет совершенно ни о каких амбициях не свидетельствует. «Россия и Китай, — утверждает автор, — две самодостаточные глобальные державы». В чём, позвольте спросить, самодостаточность и глобальность России на фоне Китая? Автор не пытался ли сравнивать, какую долю критически важной наукоёмкой продукции России приходится выменивать на мировом рынке на нефть и газ? И какую долю занимает эта продукция в китайском экспорте? А сколько прямых инвестиций произвёл Китай за рубежом — причём не в яхты и недвижимость, как «глобальные» отечественные олигархи, а во что-то более перспективное? От того, что лидеры России и Китая встречаются по несколько раз в год, Россия не становится самодостаточной и глобальной равной Китаю страной, как это выглядит со страниц статьи А.Крамаренко. Ещё более удивляют пассажи о том, что Д. Трамп, оказывается, «не хочет жить за счёт империи» и предпринимает попытки её «свернуть». Конечно, в наше время сплошь и рядом можно слышать, что Америка — это «имперская страна», но хотелось бы узнать, где те колонии, от которых Трамп стремится освободиться. Это тем более интересно, что автор что-то слышал об империях: он говорит и о британском колониализме, и даже утверждает, что «Россия распустила свою империю». Неужели у Америки есть сегодня такая же, как была у России до того, как она совершенно добровольно от неё избавилась? Если бы автор потрудился обрисовать границы таковой, тексту не было цены. Но это, как и большинство ярких тезисов, содержащихся в статье — не более чем фигуры речи.

Иначе говоря, главное ощущение, которые возникает при прочтении текста А. Крамаренко, сводится к наличию в нём огромного числа бездоказательных или сомнительных утверждений, истинность которых должна приниматься на веру. Однако, на мой взгляд, именно в теории международных отношений, где тенденции развития меняются очень быстро, упадок одних держав и подъём других порой происходит стремительно, таких аксиом вообще не должно быть: главной задачей является оценка текущих трендов, их вызревания и развития; четкий количественный анализ, а не оценка роли «преодоления христианства» в «кризисе европейского сознания».

Во-вторых, важнейшей чертой авторского подхода становится не столько опровержение моего тезиса о том, что в мире XXI века (безусловно, подвижном и даже многополюсном) России правильнее было бы укреплять партнёрство со странами европейской культурной традиции, чем с Китаем, сколько утверждение того, что в этом новом мире стратегии вообще не должно быть места, ибо «просто глупо заниматься стратегированием, которое всегда исходит из привычной, но уже не вполне существующей системы координат». Такое утверждение, на мой взгляд, ошибочно и опасно. Российская внешняя политика является прекрасным подтверждением этому. Начиная с самого распада биполярной системы Москва существовала без стратегии и без «стратегирования». Наша внешняя политика была исключительно ситуативна и эмоциональна. Из-за разваливающейся Югославии (которая была исторически союзником России лишь в воображении тех, кому очень многое кажется «очевидным») Россия впервые противопоставила себя Западу, ничего от этого не получив. Став президентом, В. Путин посетил Ливию, Кубу и Северную Корею, что, казалось бы, свидетельствовало о попытке выстроить отношения с бывшими советскими сателлитами — но при первой же возможности последовал звонок Дж. Бушу 11 сентября 2001 г., и мы взяли курс на поддержку США в борьбе против терроризма. Когда нам показалось, что эта борьба зашла слишком далеко, мы повернулись к Германии и Франции — но только до того, пока Европа не поддержала честные выборы в Украине. После этого пришло время дружбы с Китаем — во многом потому, что все остальные варианты мы перебрали, и не раз, пока не превратились практически в страну-изгоя. Я убеждён, что сегодня как никогда важно понимать, в партнёрстве с кем хочет Россия находиться в ближайшие десятилетия, и — уж коль скоро пришло время «гибких альянсов по интересам» — какие выгоды российский народ сможет извлечь из подобного сотрудничества, и стратегическое мышление здесь особенно необходимо.

Отторжение идеи «стратегирования» — важная черта не столько отечественной теории международных отношений, сколько всей ныне формирующейся ментальности российской политической элиты. В отличие от того же Китая, «самодостаточная и глобальная» Россия за последние 20 лет не достигла ни одного из смело обозначавшихся её лидерами ориентиров в экономическом и инфраструктурном развитии; если не считать частные мегапроекты, ни одна крупная народохозяйственная или отраслевая стратегия не была полностью реализована. Мне очень трудно преодолеть ощущение то-го, что сегодняшнее неприятие «больших стратегий» обусловлено прежде всего неготовностью и неумением мыслить «вдолгую», которое стало возводиться у нас в ранг добродетели, хотя таковым это качество мало где ныне считается.

Заканчивая, я хотел бы несколько более жёстко поставить ряд вопросов, которые в той или иной форме содержались в моей статье, но которые, наверное, должны быть сформулированы гораздо чётче. Итак:

  • Есть ли у нас основания, учитывая события последних лет (увеличение китайских военных расходов, акцент на развитие флота и авиации, поведение в Южно-Китайском море, отмену ограничений на пребывание очередного «великого кормчего» у власти, конфронтацию с США и т.д.) считать, что Китай не готовится к утверждению самого себя в качестве одного из важнейших полюсов нового биполярного мира?
  • На чём основана наша уверенность в «стратегическом партнёрстве» с Китаем и в возможности выстраивать с ним равноправные отношения, учитывая, что сейчас вся российская экономика сопоставима с экономикой граничащих с Россией провинций КНР, а технологическое отставание России от Китая по многим направлениям уже превосходит наше отставание от стран Европейского союза?
  • Готова ли Россия в обозримом будущем оставаться сателлитом Китая даже в условиях нарастающей конфронтации КНР с Западом? С кем ещё она способна выстроить партнёрские отношения в случае, если отношения с Китаем охладятся или станут заметны расходящиеся интересы Москвы и Пекина?
  • Возможно ли существенное улучшение отношений России и Запада, в первую очередь Соединённых Штатов? Что готова предложить Россия для такого улучшения?

Все эти вопросы, на мой взгляд, являются далеко не праздными. Отказываясь отвечать на них, мы продолжаем «плыть по течению», которое уносит нас всё дальше от той Европы, исторической частью которой является Россия (я пока воздержусь от обращения к теме о том, как Петербург и Москва пытались на протяжении долгих десятилетий играть на внутриевропейских противоречиях — это предмет отдельной статьи). Этот дрейф обходится нам очень дорого: всё большая часть нашей экономики начинает работать, как и в советские времена, на оборону и безопасность; по своей политической организации мы стремительно «азиатизируемся» в худшем смысле этого слова; десятки тысяч образованных и успешных людей уезжают из страны, и, замечу, вовсе не в Китай. Говоря о необходимости «больших стратегий», я имел в виду не столько потребность немедленно определиться, с кем мы, сколько давно ощущаемую необходимость задуматься о перспективе; о том, что в нынешнем мире существуют задачи поважнее, чем прокладка очередной ветки «Северного потока» и проблемы поактуальнее, чем будущее ДНР. К сожалению, такой подход вызвал явное неприятие — ну что ж, отрицательный результат, как говорится, тоже результат…


Оценить статью
(Голосов: 30, Рейтинг: 4.93)
 (30 голосов)
Поделиться статьей
Бизнесу
Исследователям
Учащимся