Евразийская архитектура безопасности: к опознаванию источников угроз

Автор: Никита Рябченко, исследователь международных отношений и мирового развития (Беларусь)

За последние годы мысль о новой, континентальной архитектуре безопасности в Евразии стала важным сюжетом российской внешнеполитической повестки как в научно-экспертных кругах, так и на высшем государственном уровне. Специалисты из разных областей знания обсуждают её общий замысел и систему понятий, состав акторов и характер процессов, тематический охват сферы безопасности и взаимодействие на уровне институтов. Однако в большинстве этих дискуссий преобладает политико-дипломатический, институциональный подход, где центральное место отводится межгосударственным отношениям по поводу безопасности и тому или иному оформлению этих отношений. Тогда как изучение самих объективных факторов опасности, характера их поражающего воздействия на евразийские страны и народы, а также их субъективного восприятия лицами, принимающими внешнеполитические решения, практически ускользает из фокуса публичных экспертных бесед.

Источник: Freepik

Классическое определение безопасности, занявшее прочное место в профильных доктринальных документах, гласит: безопасность — это состояние защищённости национальных интересов от внутренних и внешних угроз. Чтобы с достаточной ясностью соотноситься с этим определением, надо, в таком случае, единообразно понимать, что представляют собой национальные интересы и что есть угроза. Если последнее понятие не вызывает больших разночтений и на бытовом, и на международно-политическом уровне (наглядные примеры: угроза применения ядерного оружия, угроза торговой блокады, шах как явная и прямая угроза королю в шахматной партии), то с первым дело обстоит сложнее. А в свою очередь, не определившись с существом и составом самих «национальных интересов», на практике становится неочевидным сделать даже самый первый, базовый шаг к обеспечению всякой безопасности — распознать, что в окружающей обстановке представляет для нас действительную угрозу, а что нет.

Разумеется, можно начать с того, что психология определяет интересы как осознанные потребности. Но теория и история международных отношений, помня об эпохе абсолютных монархий в стиле «Государство — это я!» с её брачной дипломатией и династическими союзами, сразу же ставит здесь резонный вопрос: а собственно, чьи это потребности и кем конкретно они осознаны? Само выражение «национальные интересы» возникло по историческим меркам сравнительно недавно, и кроме того, в русском языке оно является переводным, тесно увязанным с западноевропейским понятием национального государства.

Соответственно этому в отношении понятия о национальных интересах возникает целый ряд неопределённостей: одинаковы ли они при разных формах правления? Какие они могут быть у многонационального государства? А у геополитического блока, объединяющего несколько даже классических национальных государств? Каковы национальные интересы при разных типах общественного устройства, тождественны ли они, к примеру, в традиционном, буржуазно-либеральном и социалистическом обществе, где пути формирования кадрового корпуса верховной власти (включая внешнеполитическое и военное ведомства) заметно отличаются? Наконец, можно ли говорить о «национальных интересах» в случае макрорегионов, государств-цивилизаций или геостратегических держав?

Вполне вероятно, что на первый взгляд такой поиск определения национальных интересов может показаться абстрактным, отвлечённым от реальной политической практики и насущных задач обеспечения безопасности на евразийском континенте. Поэтому обратимся к нескольким общеизвестным практическим примерам, показывающим зависимость исторической судьбы народов от того, как народы и их правители в разное время понимали соотношение национальных интересов, угроз и безопасности (как состояния защищённости первых от последних).

Индия и Китай — несомненно, обе тысячелетние цивилизации, обладающие каждая своей стратегической культурой и несущие в себе давние традиции государственности. Тем не менее, с наступлением эпохи Модерна их тысячелетнее культурно-цивилизационное, государственное и полководческое наследие никак не помогло обеспечить защиту их базовых стратегических интересов ни от угрозы колониального захвата в первом случае, ни от угрозы опиумных войн — во втором. Следовательно, развитая в Китае и Индии государственность (в лице их соответствующих правящих династий) ко времени прихода европейцев не сумела вовремя распознать ключевой для той стратегической обстановки спектр внутренних и внешних угроз и должным образом защититься от них. Как внешняя угроза не воспринималось создание европейскими державами мощного парусного флота с развитым артиллерийским вооружением, а в более широком контексте — освоение Европой передовых военных технологий благодаря переходу в индустриальную фазу развития на основе естественнонаучной парадигмы с ньютоновской механикой и «Новым Органоном» Ф. Бэкона. А в качестве внутренней угрозы не воспринимались форма правления, тип культуры и общественный уклад, которые не позволяли тогдашним Индии и Китаю выйти на путь научно-технического прогресса наравне с европейскими державами.

К середине 1980-х гг. СССР и США в целом достигли паритета и в сфере стратегического ядерного оружия, и по конвенциональным системам вооружения. Однако исторически реально Советский Союз потерпел сокрушительное поражение в Холодной войне, поскольку стратегические удары «вероятным противником» наносились по советскому строю и мировой системе социализма невоенными средствами поражения — в другой плоскости и с большой задержкой по времени. Следовательно, верховная власть и в этом случае не распознала ряд внешних и внутренних социальных процессов (от фундаментальной науки и административной культуры до музыки и моды) в качестве потенциальных источников угроз безопасности.

И в наши дни на евразийском континенте сосуществуют очень разные народы с их правящими элитами, имеющие собственные субъективные представления о стратегических интересах, угрозах этим интересам и, соответственно, самом явлении безопасности. Вместе с тем, уже сейчас наметилась тенденция к расширительному толкованию безопасности, когда последняя не сводится лишь к сохранению мира, недопущению вооружённых конфликтов и избеганию прочего военно-стратегического неблагополучия, а включает теперь и целый ряд «нетрадиционных» аспектов — от продовольственного и биологического до электорального и когнитивного. Но если придерживаться такого расширительного толкования безопасности, интересов и угроз, то в конечном счёте международная дискуссия о евразийской архитектуре безопасности закономерно выйдет на ряд принципиальных вопросов за пределами внешней формы, которые также нужно будет разрешать по их существу. Вот лишь некоторые из них:

• в мусульманской культуре издавна существует запрет на алкоголь и ссудный процент, который имеет под собой определённый общественно-управленческий смысл; тогда как и христианская, и атеистическая Европа не видит в обоих этих социальных явлениях источника угроз своей безопасности — как к этому относиться?
• китайцы имеют исторически сложившийся конкретно-символический тип мышления на основе иероглифического письма, а индийцы сохраняют шлейф исторически сложившейся варново-кастовой социальной системы — станут ли обе эти особенности источниками угроз для опережающего научно-технологического развития в будущем?
• русский когнитивный код имеет преимущество в междисциплинарных сборках и стратегических обобщениях, но (в отличие от немецкого или китайского) слаб в приложении равномерных рутинных интеллектуальных усилий — таится ли в этом угроза или возможность при переходе в новый технологический уклад? А русской политической культуре свойственен «мерцающий» интеллектуальный суверенитет, при котором народ внешне возлагает надежды на катехона, верховного правителя, «вождя-отца», но внутренне готов самоорганизоваться на доменно-общинном уровне в решающие моменты истории — есть ли здесь источник угрозы с учётом текущей геополитической обстановки?

Поэтому в обозримом будущем ключевые разговоры о евразийской архитектуре безопасности могут пойти не вокруг известных всем акторов, отношений и институтов, а вокруг самих источников стратегических угроз безопасности — распространённых на континенте массовых социальных практик, форм правления, хозяйственных укладов и других социокультурных факторов, которые объективно влияют на жизнь и смерть народов, самосохранение и саморазрушение цивилизаций, расцвет и упадок держав.