Экофеминизм в Республике Корея и Японии: трудности адаптации

Автор – Чертыковцева Варвара, студентка 3 курса Института востоковедения и африканистики НИУ ВШЭ – Санкт-Петербург

Исследование экофеминизма в Корее и Японии сохраняет высокую актуальность в контексте международных отношений на фоне глобальных климатических вызовов и региональных сдвигов в гендерной повестке. Оно позволяет анализировать пересечения экологических движений, феминизма и дипломатии. Более того, актуальность темы возросла благодаря присуждению Нобелевской премии по литературе южнокорейской писательнице Хан Ган (кор. 한강) в 2024 г. за роман «Вегетарианка» (кор. 채식주의자). Это произведение интерпретируется как манифест экофеминизма, где отказ от мяса символизирует сопротивление патриархату, эксплуатации природы и гендерному насилию [7]. Эта награда усилила глобальный интерес к темам, связанным с телесной автономией и экологическим сопротивлением.

Источник: Freepik

Экофеминизм – что это?

Экофеминизм – это направление феминистской теории, которое анализирует взаимосвязь между угнетением женщин и разрушением природной среды, объясняя указанные проблемы патриархально-капиталистической моделью власти, выстроенной вокруг контроля, объективации и эксплуатации «женского» и «природного». В центре этого подхода идея о том, что активизм должен быть направлен сразу на обе сферы, ввиду неразрывности женской безопасности и климатической справедливости.

Экофеминизм берёт свое начало во французской феминистской традиции: в 1952 г. идеолог женского движения Симона де Бовуар (фр. Simone de Beauvoir, 1908-1986 гг.) отметила сходство между положением женщин и природы в патриархальной модели общества [1]. Сам же термин «экофеминизм» появился несколько позднее – впервые его употребила французская писательница и феминистка Франсуаза д'Обонн (фр. Françoise d'Eaubonne, 1920-2005 гг.) в 1974 г. в работе «Феминизм или смерть» (фр. «Le Féminisme ou la Mort») [2]. Она призывала женщин к экологической революции, проводя параллель между репродуктивным насилием и эксплуатацией природных ресурсов.

Дискуссия продолжилась и в США. Одной из видных представительниц американской школы экофеминизма можно назвать Карен Уоррен (англ. Karen J. Warren, 1947-2020 гг.). В 2000 г. она опубликовала своё кульминационное исследование «Философия экофеминизма: западный взгляд на то, что это такое и почему это важно» (англ. «Ecofeminist Philosophy: A Western Perspective on What It Is and Why It Matters»), в котором описала связь между угнетённым положением женщин и природы, привела контекст использования экофеминистской философии, например, в случае вегетарианства [3].

Японский контекст

Экофеминизм как направление проник в Японию в начале 1980-х гг. через США на фоне развития идей глубинной экологии и радикального феминизма. В Японии экофеминизм не получил серьёзного признания со стороны активисток женского движения, как это случилось среди их коллег в Европе и США. Это непринятие обусловлено тем, что западный экофеминизм плохо адаптировался к японскому контексту; при этом традиционные японские экологические практики, связанные с синто и буддизмом, развивались отдельно от феминистской теории.

Впервые предприняла попытку представить экофеминизм в Японии Аоки Яёй (яп. 青木やよい) в своей работе 1983 г. «Женственность и экология тела» (яп. 女性性と身体のエコロジー) [4]. С одной стороны, она усваивает американскую критику дуализмов «культура/природа», «мужское/женское», с другой – переинтерпретирует их через идею комплементарности инь-ян, а также критику модернизма и цивилизации как инструментов эксплуатации природы и женского тела. Согласно Аоки Яёй, преодоление цивилизационного отчуждения от тела и природы проходит через «выдвижение женственности» и телесности: «женский принцип» мыслится как ресурс радикальной критики индустриализма, а не как возврат к идеалу «домашней женщины».

В середине 1980-х гг. в лице её оппонентки выступила социолог и феминистка Уэно Тидзуко (яп. 上野 千鶴子 ). В основе её критики лежала идея о том, что акцент на создании позитивного образа женской телесности, который представила Аоки Яёй, сводится к слепому признанию важности концепций «женской природы» и «естественности материнства», ввиду чего есть риск оказаться в тех же рамках доминирующей патриархальной культуры [5]. Уэно Тидзуко как важная фигура в японском женском движении представила экофеминизм в качестве нежизнеспособного и даже «опасного» явления, которое не имеет отношения к борьбе против структурного гендерного неравенства.

 Кульминацией становится общий симпозиум в Киото 12 мая 1985 г., после которого многие японские феминистки фактически закрывают дискуссию, маркируя экофеминизм как «реакционную» мысль. Таким образом, позиция Уэно Тидзуко стала канонической в академических кругах, оставив экофеминизм без поддержки.

Однако экофеминистская повестка прослеживается в дискурсе современных японских феминисток. Япония переживает «возрождение экофеминизма» после катастрофы на АЭС «Фукусима-1» в 2011 году, когда экологические и гендерные проблемы вновь стали пересекаться в общественном дискурсе. Например, с 2023 года японское отделение феминистской организации «Women’s International League for Peace and Freedom» (яп. 婦人国際平和自由連盟, далее – WILPF) проводит кампании против сброса очищенной воды с АЭС «Фукусима-1» в Тихий океан. Они выпустили совместные заявления с 33 женскими группами, встретились с министром иностранных дел и создали два документальных фильма о продолжающихся последствиях катастрофы.

Таким образом, экофеминизм как самостоятельное течение встретил сопротивление среди активисток женского движения и не смог плотно закрепиться в Японии. Однако отдельные кампании, например, антиядерный активизм, требования о защите экосистем и т. д. остаются важными элементами женского движения, хотя и не представляются как акции в рамках экофеминизма. Более того, экофеминизм функционирует как критический язык, с помощью которого исследовательницы и часть активисток анализируют японский патриархат, капитализм и экологический кризис, однако массового движения, открыто позиционирующего себя как экофеминистическое, на данный момент в Японии не наблюдается.

Южнокорейский контекст

В Республику Корея экофеминизм проник несколько позже – в 1990-х гг. В южнокорейских реалиях это направление сформировалось скорее не как единое движение в теоретическом смысле, а как широкий комплекс практик и дискурсов, связывающих женский опыт, экологию и критику капитализма.

Пионером южнокорейского экофеминизма можно назвать организацию «Korean Women’s Environmental Network» (кор. 여성환경연대, далее – KWEN), основанную в 1999 г. Эта организация представляет собой ключевой экологический актор, формирующий «женскую экологическую повестку» и связывающий гендер и окружающую среду. Деятельность KWEN включает кампании против одноразового пластика, за безотходное производство, городское садоводство, безопасные менструальные продукты и просвещение по вопросам климатического кризиса, например, экологические лагеря для девушек-подростков.

Бывший генеральный секретарь KWEN Ли Миён (кор. 이미영) отмечала, что из-за культурных различий западная теория экофеминизма тяжело приживается в Республике Корея, в связи с чем происходит отчуждение нового направления [9].

Так, ввиду необходимости локализации экофеминизма возникла концепция «феминизм жизни» (кор. 생명 페미니즘) – вариант экофеминизма, который ставит в центр жизнь как переживаемую и политическую реальность, полную гендерного неравенства, а не только «природу». «Феминизм жизни» рассматривает женщин как субъектов, борющихся за восстановление и защиту этой жизни в её телесном, социальном и экологическом измерениях [8]. Таким образом, это направление отличается от экофеминизма заменой понятия «экология» на «жизнь» – более сильного термина для корейской культуры. Под этим понятием скрывается целый спектр значений: энергия (кор. 기), судьба, любовь, глубокая национальная корейская эмоция хан (кор. 한), взаимосвязь человека со всем сущим, в том числе и с природой. При этом основные идеи и направления активизма во взаимосвязи женщины и природы сохраняются, например, защита локальных экосистем, критика патриархального господства.

Важно отметить, что теоретическое «освоение» философии экофеминизма происходило в пространстве литературы. Так, южнокорейская исследовательница Ку Чжахи (кор. 구자희) использовала теоретическую рамку экофеминизма для литературного анализа в своей работе «Аспекты экофеминизма в современной корейской литературе» (кор. 한국 현대 소설에 나타나는 에코페미니즘) 2006 г. [6]. Более того, в 2007 г. южнокорейская писательница Хан Ган (кор. 한강) опубликовала роман «Вегетарианка» (кор. 채식주의자), благодаря которому в 2024 г. стала лауреатом Нобелевской Премии по литературе. В связи с изданием романа «Вегетарианка» появился интерес к анализу самого романа сквозь призму экофеминистской традиции. Например, уже в 2010 г. вышла работа Ли Чхангю (кор. 이찬규) и Ли Ынчжи (кор. 이은지), которая посвящена роману «Вегетарианка» с точки зрения экофеминизма, где исследовательницы утверждают важность связи между женщиной и природой с точки зрения эстетических ценностей [7].

Таким образом, теоретический экофеминизм был принят в Республике Корее при помощи внутренних инструментов локализации. Южнокорейские активистки восприняли основные идеи экофеминизма и адаптировали их под повседневный активизм в рамках «феминизма жизни» и идей местных женских экологических организаций.

Сравнительный анализ

Республика Корея и Япония демонстрируют заметные параллели в восприятии и развитии экофеминистской повестки.

В первую очередь, обе страны столкнулись с фундаментальной проблемой переноса западной экофеминистской теории в восточноазиатский контекст. Идеи экофеминизма попали в Японию и в Республику Корея через США, таким образом оказавшись в обществах с иной философской традицией, социальной структурой и историческим опытом. Это привело к необходимости их творческой адаптации.

Во-вторых, как в Японии, так и в Республике Корея сам по себе развивался женский активизм, явно или неявно связывающий защиту природы с борьбой против структурного гендерного неравенства. Несмотря на то, что в Японии экофеминизм как теоретическое течение был отвергнут официальным женским движением, отдельные акции феминисток сохраняли антиядерный активизм, требования о защите экосистем и другие инициативы, содержащие в себе экофеминистскую логику, как, например, акции японского отделения организации WILPF.

Аналогично, в Республике Корея идеи экофеминизма были интегрированы в рамках локальной концепции «феминизма жизни». Таким образом, в обеих странах воплощение экофеминистской повестки происходило скорее как практический активизм, чем как открытая теоретическая приверженность данному течению.

При этом интеграция экофеминистической повестки в общественное сознание обеих стран пошла по существенно различным путям. В Японии экофеминизм столкнулся с организованным и убедительным сопротивлением со стороны ведущих фигур японского женского движения при использовании идей экофеминизма в бытовом активизме. В Республике Корея, напротив, произошли утверждение этой теории в контексте литературы и активная локализация экофеминизма: вместо его отвержения, южнокорейские активистки разработали концепцию «феминизма жизни», которая адаптировала основные идеи экофеминизма к корейской культурной, философской и политической реальности.

Второе ключевое отличие касается организационного оформления экофеминистской повестки. В Республике Корея возникла явная институциональная база: KWEN стала ключевым институтом, формирующим женскую экологическую повестку и связывающим гендерное и экологическое направления активизма. Эта организация не только практиковала экофеминистский активизм, но и способствовала его институционализации в южнокорейском женском движении. В Японии же экофеминизм так и не получил институционального закрепления; вместо этого экофеминистская логика проявляется в деятельности отдельных групп и инициатив, например, в кампаниях WILPF, но не объединена под единым «крылом» экофеминисткого течения.

Таким образом, сходства и различия в восприятии экофеминистической повестки в Республике Корея и Японии демонстрируют, что развитие этого направления в восточноазиатском контексте не является ни механическим заимствованием западной теории, ни её отвержением, но происходит через сложный процесс локализации, селекции и творческого переосмысления. Обе страны сталкиваются с необходимостью связать глобальные экофеминистские идеи со своей спецификой, однако способы этого связывания существенно различаются.

Вывод

На основе опыта Японии и Республики Корея становится очевидно, что экофеминистическая повестка не может быть перенесена в готовом виде: она складывается в диалоге с конкретными социальными конфликтами (ядерная энергетика, милитаризация, инфраструктурные проекты), религиозными и философскими традициями, формами общинной солидарности и режимами памяти о войнах и колониализме. При этом женские движения, независимо от степени теоретической артикуляции, демонстрируют способность превращать повседневный опыт заботы, уязвимости и телесной вовлечённости в ресурс политического действия, направленного как против разрушения природы, так и против структурного насилия над женщинами и маргинализированными группами.

Таким образом, экофеминизм предстает не столько как единая завершённая доктрина, сколько как открытое поле для выработки альтернативных моделей совместного существования, в которых забота о жизни, критика иерархий и поиск ненасильственных форм сосуществования людей и других живых существ становятся центральными ориентирами. Опыт Японии и Республики Корея показывает, что перспективность экофеминизма связана с его способностью к локализации, самоотражению и диалогу с разными традициями знания, что позволяет переосмыслять как экологическую, так и гендерную повестку в условиях нарастающих кризисов.