Современная наука
о международных отношениях
за рубежом

Российский совет

по международным делам

Хрестоматия
в трех томах

Российский совет
по международным делам

Современная наука
о международных отношениях
за рубежом

Хрестоматия
в трех томах

Редакционная коллегия

Главный редактор докт. ист. наук, член-корр. РАН И. С. Иванов

Члены коллегии докт. экон. наук С. А. Афонцев,

докт. юрид. наук, проф. А. Н. Вылегжанин,

докт. филос. наук, проф. В. С. Глаголев,

докт. экон. наук, проф., акад. РАН А. А. Дынкин,

канд. экон. наук С. Ф. Иванов,

канд. ист. наук А. В. Кортунов,

докт. полит. наук, проф. М. М. Лебедева,

докт. экон. наук, проф. Н. А. Пискулова,

докт. ист. наук, проф. В. М. Сергеев,

канд. полит. наук Э. Г. Соловьев,

канд. ист. наук Д. В. Тренин,

канд. ист. наук А. В. Фененко,

докт. филос. наук, проф. П. А. Цыганков

Составители доктор философии В. Зубок,

и научные редакторы доктор философии Э. Ширяев,

канд. полит. наук И. Н. Тимофеев,

канд. полит. наук Т. А. Махмутов,

канд. полит. наук Е. С. Алексеенкова,

В. А. Морозов

Переводы публикаций, включенных в хрестоматию, выполнены Р. И. Алибеговым, В. В. Антоновым, А. О. Блохиной, С. А. Епифановым, Г. Б. Ермаковой, И. П. Каленовым, Л. М. Клецко, Е. В. Леоновой, В. В. Михеевым, А. А. Пименовым, Н. Сергеевой, А. Е. Таркиным, а также специалистами Русской переводческой компании.

В подготовке издания также участвовали О. С. Рождественская, В. Е. Петровский, Л. В. Филиппова, Е. С. Чимирис, Т. Латыпов.

Российский совет по международным делам не несет ответственности за содержание включенных в хрестоматию работ, достоверность использованных в них материалов, а также предлагаемые авторами выводы, обобщения, прогнозы, сценарии и т.п. Высказанные в хрестоматии мнения отражают исключительно личные взгляды и исследовательские позиции авторов и не обязательно совпадают с точкой зрения Некоммерческого партнерства «Российский совет по международным делам».

Российский совет

по международным делам

Современная наука
о международных отношениях
за рубежом

Хрестоматия
в трех томах

Том 3

НП РСМД Москва

2015

УДК 327

ББК 66.4 (0)

С56

Выпуск хрестоматии инициирован и подготовлен
Российским советом по международным делам

С56 Современная наука о международных отношениях за рубежом : Хрестоматия в трех  томах / Под общ. ред. И. С. Иванова. — М.: НП РСМД , 2015.

ISBN 978-5-9905847-2-3

Т. 3 — 2015. 1096 с.

ISBN 978-5-9905847-5-4

Хрестоматия объединяет широкий спектр статей зарубежных исследователей международных отношений в начале XXI века: от традиционных подходов к изучению фундаментальных вопросов и проблем международных отношений и мировой политики, до более нестандартных позиций и взглядов.

Каждый раздел Хрестоматии предваряет статья видного российского международника, специально подготовленная для данного издания.

Для студентов, изучающих международных отношения, и преподавателей. Для специалистов, участвующих в подготовке решений в сфере международного сотрудничества.

УДК 327

ББК 66.4 (0)

ISBN 978-5-9905847-5-4 (т. 3) © Некоммерческое партнерство «Российский
ISBN 978-5-9905847-2-3 совет по международным делам», 2015

Содержание

Раздел 11

нематериальные факторы
в международных отношениях

Открывая раздел

Глаголев В. С. Нематериальные факторы в международных отношениях 10

Этические и гуманитарные подходы
в международных отношениях

Дэн Булли. Этическая внешняя политика: кого она призвана защищать? 19

Питер Мансур. «Мягкая» сторона войны: влияние фактора культуры
на военную доктрину 46

Культурные факторы
в международных отношениях

Ричард Херрманн, Вон Шэннон. Защита международных норм:
нравственный долг, материальные интересы и восприятие ситуации в процессе принятия решений 56

Национализм и вопросы идентичности
в международных отношениях

Микаэль Цюрн, Джеффри Чекел. Социализация как средство наведения
мостов: конструктивизм и реализм, Европа и национальное
государство 102

Джерри Мюллер. Мы и они: этнический национализм
как непреходящее явление 145

Религиозный фундаментализм
в международных отношениях

Скотт Томас. Глобализованный Бог: растущее влияние религии
в международной политике 162

Влияние политических режимов на развитие
международных отношений: демократия и авторитаризм

Брюс Буэно де Мескита, Джеймс Морроу, Рэндолф Сиверсон, Аластер Смит. Проверка новых выводов из селекторатной теории войны 173

Раздел 12

региональные и страновые проблемы
в международных отношениях

Открывая раздел

Сергеев В. М. Новые центры силы на мировой арене 202

Россия

Уильям Уолфорт. Российско-советская империя: проверка теории
неореализма 209

Нил МакФарлейн. «Р» в аббревиатуре «БРИК»: является ли Россия
«восходящей державой»? 243

Дмитрий Саймс. Теряя Россию: цена возобновления конфронтации 265

США

Кеннет Уолтц. Глобализация и сила Америки 280

Збигнев Бжезинский. Что случилось с Обамой? 297

Роджер Олтман, Ричард Хаас. Американское расточительство
и американская мощь. Последствия финансовой безответственности 302

Джозеф Най-младший. Будущее американской власти. Доминирование
и упадок в перспективе 314

Роберт Гейтс. Помогая другим, защищать себя. Будущее американской
помощи другим странам — в обеспечении безопасности 327

Даниел Дрезнер. Есть ли у Обамы большая стратегия?
Почему в смутные времена нам нужны доктрины 333

Мелвин Леффлер. Теракты 11 сентября в ретроспективе.
Большая стратегия Джорджа Буша. Переосмысление 343

Майкл Макфол. Демократия на марше? Америка и продвижение
ее ценностей 354

Мартин Индик, Кеннет Либерталь, Майкл О’Хэнлон. Оценка внешней
политики Обамы. Прогрессивный прагматик пытается изменить
ход истории 369

Мелвин Леффлер. Оборона на диете: как бюджетные кризисы улучшили
стратегию США 383

Генри Фаррелл, Марта Финнемор. Конец лицемерия: американская внешняя политика в век утечек 395

Майкл Леви. Энергетические возможности Америки:
как использовать новые источники американской силы 401

Стивен Брукс, Джон Айкенберри, Уильям Уолфорт. Назад пути нет:
в защиту активной позиции США 414

Барри Поузен. Умерить пыл: доводы в пользу менее активной
внешней политики 428

Фарид Закариа. Можно ли поправить дела Америки? Новый кризис
демократии 441

Европейский союз

Ульрих Кроц, Ричард Маэр. Теория международных отношений
и развитие европейского сотрудничества в сфере внешней
политики и политики безопасности 452

Эндрю Моравчик. Европа после кризиса 485

Великобритания

Малкольм Левитт. Лондонский Сити и ЭВС 500

Роберт Купер. Британия и Европа 521

Германия

Саймон Балмер, Уильям Патерсон. Германия и Европейский союз:
от «усмиренной державы» к нормальному государству? 540

Франция

Жан-Пьер Шевенман. «Возвращение» Франции в НАТО:
несвоевременное решение 574

Ханс Старк. Париж — Берлин: прочные отношения, асимметричные связи, противоречивая политика 581

Япония

Тецуо Котани. Зигзаг неудачи 596

Китай

Хэфун Хун. Главный слуга Америки? Дилемма КНР в ситуации
глобального кризиса 608

Майкл Бекли. Век Китая? Почему Америка сохранит господство 631

Юй Лю, Диндин Чэнь. Почему Китай станет демократическим государством 673

Индия

Рахул Сагар. Настрой на будущее, или Какого рода державой станет Индия? 700

Эндрю Кеннеди. Атомная одиссея Индии: негласная защита, провалы
дипломатов и атомная бомба 724

Башарат Пир. Индия: невыполненные обещания: как спотыкается
«восходящая» великая держава 762

Бразилия и Латинская Америка

Эмир Садер. Самое слабое звено? Неолиберализм в Латинской Америке 772

Хорхе Баттаглино. Трансформационные процессы в сфере
международной безопасности после окончания холодной войны:
их влияние на Южную Америку 801

Луис Далланегра Педраса. Политика латиноамериканских стран. Ее место
в мировой политике. 829

Феликс Пенья. Региональная интеграция и участие Латинской Америки в международном взаимодействии в условиях многообразия
возможностей 862

Ручир Шарма. Рейтинг Бразилии понижается. Снижение спроса
на сырьевые товары и завершение чудесного момента 875

Иран, Израиль и арабские страны

Эрик Эдельман, Эндрю Крепиневич-младший, Эвен Монтгомери.
Опасность ядерного Ирана: пределы сдерживания 882

Джек Голдстоун. Понимание революций 2011 года 899

Шади Хамид. Исламисты: дорога к власти 910

Мортен Вальбьёрн, Андре Банк. «Новая арабская холодная война»:
возвращение к арабскому аспекту региональной политики
на Ближнем Востоке 919

Центральная Азия, Афганистан и Пакистан

Анатоль Ливен. Понять Пакистан. Почему простые рецепты
там не работают 952

Генри Хейл. Формальные конституции в неформальной политике:
институты и демократизация в постсоветской Евразии 967

Асад Дуррани. «Большая игра» для всех. Афганистан после ухода НАТО:
последствия для региональной безопасности 1006

Сохейл Махмуд. Пакистан как гарант будущего Афганистана 1014

Джон Подеста, Стивен Хэдли. Как правильно уйти из Афганистана.
И оставить после себя жизнеспособное государство 1018

Турция

Илтер Туран. Турция на подъеме: от неразвитой страны
к региональной державе 1028

ЮАР

Крис Альден, Макси Шёман. ЮАР в компании гигантов:
стремление к лидерству в условиях меняющегося мирового порядка 1042

Африка южнее Сахары

Алекс де Вааль. Миссия бесконечна? Миротворчество
на «рыночной площади» африканской политики 1068

Об авторах и составителях 1090

Российский совет по международным делам 1096

Раздел 11

нематериальные факторы
в международных отношениях

Открывая раздел

В. С. Глаголев

Нематериальные факторы
в международных отношениях

«Нематериальные факторы» международных отношений не существуют в чистом виде. Они сопряжены с поистине властным вторжением материальной реальности. А на войнах — вторжением в самых трагических и отталкивающих формах.

Эти факторы являются символической деятельностью. Такова, например, дипломатия в двусторонних и многосторонних переговорах (как в составе делегаций с распределением ролей и функций их участников, так и с глазу на глаз). С другой стороны, она — информационная и организационная подготовка общения такого типа, за которым стоит обстоятельное знание не только партнеров, но и состояния представляемой ими страны, ее отношений с союзниками и оппонентами. Последние, как известно, могут быть как долгосрочными, так и ситуативными. В символике дипломатии важное место принадлежит владению общей и профессиональной культурой, международными коммуникациями. Последние обеспечивают глубину понимания забот партнеров и оппонентов в переговорах, иерархию их приоритетов, средств их обеспечения, возможности достижения уступок и компромиссов. Немаловажна оценка готовности участников договоренностей следовать достигнутым соглашениям в течение того или иного периода сложившихся отношений и, возможно, готовности к их корректировке.

Материал М. Цюрна и Д. Т. Чекела посвящен проблемам социализации как средства наведения мостов между странами — участниками Европейского союза. Термин «социализация», примененный к процессам европейской интеграции, в данном контексте существенно трансформирован по сравнению со своим исходным социопсихологическим содержанием: его исходное смысловое значение указывает на интериоризацию личностью внешних требований социального окружения, их превращение во внутреннюю установку и побуждение к настойчивым, последовательным и адекватным действиям в соответствии с явными требованиями и со скрытыми «импульсами» внешней среды. На начальных стадиях социализация протекает, как известно, на условно-рефлекторном уровне; дальнейшее расширение ее задач и рамок осуществляется путем активной деятельности с подключением репродуктивного и продуктивного воображения, осознания наличных и возможных ресурсов реализации предварительных проектов, их уточнения, а то и радикального пересмотра. Поэтому несколько условно применение данной категории к деятельности международных чиновников ЕС и активных акторов внешней политики за пределами этой организации и прямого членства в ней тех или иных стран. Чиновники и политики буквально «с младых ногтей» освоили существенные ценности национального выбора тех стран, в которых осуществлялось их первоначальное воспитание и образование, а затем и возможности трансформации данных ценностей в более широких контекстах интернационального взаимодействия. В том числе при разработке и реализации проектов развития ЕС, поддержания достаточного уровня стабильности в отношениях его членов. Авторы акцентировали отношения «учитель — ученик», «принципал — агент», «ведомые — ведущие» в сети интенсивных противоречий, потенциальных конфликтов и текущих коллизий между членами ЕС.

Они поставили задачу не злоупотреблять «вертикалями» властных, экономических, военных и организационных влияний, действующих по принципу «обер давит унтера» (Л. Фейхтвангер). Взамен предложено маневрирование максимально широкими рамочными лимитами, обязательными для всех участников сообщества ради достижения временных и долгосрочных компромиссов. Тем самым смягчается исходное противостояние «конструктивистов» — инициаторов инноваций для стран — настоящих и будущих партнеров ЕС, и «реалистов», сохраняющих (а при определенных случаях и активирующих) свою лояльность национальным интересам тех стран, с которыми связаны как их патриотические ценности, так и служебное положение ответственных государственных служащих.

«Политическое вознаграждение» сторонников этой линии стимулируется «золотыми снами» неуклонного процветания стран ЕС в отдаленном будущем, т.е. «отсроченным вознаграждением», а конечной целью разносторонних многоуровневых и динамичных маневров является восприятие картины фундаментальных международных интересов ЕС как базовой задачи национальных политиков. Последним предоставлена возможность «выпускать пар» демонстрацией заботы о национальных задачах, совпадающих в более или менее отдаленном будущем с реализуемым курсом европейской интеграции. Издержки этого курса представляются временными, компенсируемыми отчасти финансовыми вливаниями более весомых партнеров.

Инструментальная методология взаимодействия национальных политик в контексте европейской интеграции дополняется обсуждением Д. Булли вопросов «этической внешней политики» на фоне «гуманитарного» вмешательства Великобритании в конфликты, развертывавшиеся в Косово, Сьерра-Леоне, Афганистане и Ираке.

Огромная литература, накопившаяся на эту тему за последние два десятилетия, является, с одной стороны, признаком обеспокоенности аналитиков усиливающейся тенденцией включения США и ведущих стран Западной Европы в конфликтные ситуации, складывающиеся далеко от их государственных границ. Как правило, подобное вмешательство обостряет конфликты, переводя вооруженную эскалацию на новые, более высокие уровни.

С другой стороны, эта литература отражает аксиологический разброд в системе ориентации политологов. Этическое обоснование «права сильного» воскрешает в памяти неприглядные ситуации внешнеполитических агрессивных действий как в отдаленном, так и в недавнем прошлом. Более того, злоупотребление этим «правом» дискредитирует политику, превращая ее в заведомо внеэтическое занятие. Или по крайней мере в деятельность, отмеченную дефицитом реальных проявлений этических ценностей. Понятно, что политологи, занимающие ангажированные позиции в отношении внешнеполитических актов британского правительства последнего времени, усматривают в них этическую составляющую и утверждают их этическую состоятельность, невзирая на неизбежные и значительные человеческие жертвы — прямое следствие этих действий. Авторы ссылаются на доклад Международной комиссии по вопросам вмешательства и государственного суверенитета (ICISS) 2001 г., предложивший членам ООН «брать на себя ответственность по защите», если какое-то национальное государство не желает или не в состоянии обеспечить защиту прав человека, а его граждане испытывают тяжкие страдания, притеснения и репрессии. Оправдываются разнообразные формы вмешательства иностранных государств во внутренние дела того или другого «национального» государства (особенно если оно переживает кризис своих политических и правовых структур). Неизбежным следствием подобной практики становится снижение уровня доверия (а то и окончательная утрата его) к искренности намерений крупных стран мира улучшить положение с фундаментальными правами граждан иностранного государства, особенно с их правами на жизнь, на доступ к элементарным жизненным благам и условиям. Иностранная интервенция, активизация чувств расовой, этнической и религиозно-политической идиосинкразии со стороны значительных групп населения, ставшего объектом иностранного вмешательства, обычно усугубляет разрушение и без того слабых инфраструктур, обеспечивавших защиту населения от смерти, голода и других лишений.

Дополнительная политическая и этическая коллизия состоит в том, что международный терроризм демонстративно включается в подобные ситуации, радикализируя насилие своими жестокими действиями, сопровождающимися большим числом невинных жертв. Как эффективно вести борьбу с этим международным феноменом, не прибегая к вмешательству во внутренние конфликты других государств? Очевидно, что международно-правовым и одновременно этически обоснованным действием может быть лишь решение Совета Безопасности ООН, выражающее волю мирового сообщества к необходимости последовательной и решительной борьбы с практикой международных террористических организаций. При этом исключительно трудно, если не невозможно, оправдать гибель невинных людей в ходе вооруженных операций, направленных на ликвидацию террористов. Минимизация потерь среди мирного населения является безусловным приоритетом и базовым этическим мотивом посылки миротворческих сил ООН и поддержки структур, способных защищать право людей на жизнь. Напрашивается аналогия с предельно осторожными и тщательно просчитанными действиями микрохирурга, оперирующего человеческий мозг. Этически отвратительными на этом фоне будут последствия действий «слонов, оказавшихся в посудных лавках».

Ричард К. Херрманн и В. П. Шэннон дополняют и развивают проблематику этических основ защиты международных норм и принятия ответственных политических решений. Их внимание сосредоточено на различиях в трактовках международных норм, представленных в соответствующей современной литературе. Авторы связывают это явление с тремя основными факторами. Во-первых, это материальный интерес. Здесь, с одной стороны, налицо «приземление» символического статуса международных норм; с другой же стороны, реалистическое восприятие их как инструмента для достижения прагматических целей. Во-вторых, в силу трезвого прагматического расчета, чувство нравственного долга присутствует в функции требования обязательности следования международным нормам. Бесчисленные примеры ситуаций в прошлом и в современности свидетельствуют, что нарушение международных норм влечет за собой лавинообразное нарастание негативных последствий. Их объем и формы проявления часто неожиданны. В-третьих, собственно нематериальным фактором является в данном случае «восприятие ситуации», в основе которого лежит адекватно структурированный и достаточный объем качественной объективной информации. Воображение моделирует наиболее вероятные пути развертывания событий, представленных как объективно обоснованные сценарии их развития в краткосрочных, среднесрочных и долгосрочных прогнозах. Трудность состоит не только в скрупулезном и добросовестном выстраивании и тщательном прописывании существенных особенностей каждого из событий, но и в последующем определении степени вероятности их развития. От аналитика требуется своевременная констатация признаков того, что развитие событий пошло в направлении, не предусмотренном данным сценарием, а возможно, и другими «домашними заготовками». Тогда, очевидно, потребуется оперативное выстраивание модели, адекватной содержанию наметившихся тенденций, и соответственно перестройка под нее работы с ранее накопленной и уже проинтерпретированной информацией. Иначе восприятие реально существующего процесса окажется в плену заготовленных схем.

«Логика соответствия» и «логика последствий» призваны скорректировать риски догматического восприятия. Первая вводит императивы, связанные с чувством долга, и отождествляет их с моральными соображениями и оценками политико-правовых ситуаций. Вторая рассматривает возможности утверждения собственных интересов — материальных и нематериальных. То есть в конечном счете соображения престижа и перспектив активизации собственных практических инициатив в достижении эгоистических целей. На этой основе предлагается экспериментальный метод моделирования политических перспектив, являющийся, по существу, вариантом умозрительного проектирования сочетаний возможных проб и возможных ошибок. Эти логические построения прилагаются к политике США в зоне Персидского залива. Модели намеренно отстранены от прямых материальных интересов этого государства, предлагаются мысленные эксперименты типа «Ответ агрессору», «Защита пострадавшей стороны», «Персидский залив», «Бомба в автобусе». Два последних предполагают учет интересов Саудовской Аравии, курдов и Израиля в его противостоянии Ирану и арабам. Отрабатывается процедура защиты правовой нормы в условиях динамики и разнообразных сочетаний ситуационных и перцептивных факторов. Вводятся различия внутригосударственного и международного характера рассматриваемых конфликтов.

Характерно, что в социологических опросах респонденты проявляли больше чувства нравственного долга в тех случаях, когда противник был слаб; в отношении же сильного противника на первый план выступали стратегические соображения: потворство деятельности противника может усилить его и без того значительные возможности. Обширный статистический материал иллюстрирует распределение ответов в зависимости от степени заинтересованности США, мощи агрессора, спровоцированности или неспровоцированности совершенного нападения, развертывания конфликта в условиях демократии или диктатуры. Учитывались также особенности личности лидера-агрессора, применения им массовой жестокости в отношении к собственному населению и т.д.

Градуировалась и зависимость действий от представления о степени наказания виновного в агрессии. Характерно, что критерии агрессии опираются на тезисы политико-дипломатической службы США и их союзников. Здесь проступили особенности позиций представителей американской элиты, обнажившие релятивность ее оценок и их зависимость от наличия или отсутствия материальных интересов американского государства (реальных или предполагаемых). При этом, однако, в расчет принимались прежде всего позиции лидеров американской власти. Неясно, однако, имелись ли в виду те, кто уже располагал властью, предполагал прийти к власти в ходе выборов или уже испытал бремя ранее принятых решений с неоднозначными последствиями, обнаружившими отчасти свою непредсказуемость. Отмечено, что представители элит проявляли чаще и последовательнее склонность к использованию силы при отстаивании материальных интересов. В этом «повинна» прямая зависимость факторов комплектации политических элит от степени их готовности защищать материальные интересы имущих классов американского общества и международных финансовых групп.

Примечателен тезис исследователей: «благодаря своему могуществу США занимают нетипичную позицию: они ответственны за защиту норм и соблюдение системных стандартов… В ситуации, когда ими движет чувство нравственного долга, вероятность того, что сторонние наблюдатели отнесут это за счет давления извне, гораздо меньше, чем когда речь идет о более слабых государствах»1. Итак, «что дозволено Юпитеру, не дозволяется быку». Мотивация действий американского «Юпитера» возвышает его материальные интересы до уровня соблюдения международных норм и системных стандартов.

Тематика «селекторатной войны», рассматриваемая Б. Б. де Мескита, Дж. Морроу, Р. Сиверсоном и А. Смитом, обращена к «проверке новых выводов» из теории войн этого класса. В последней принято различать масштаб и возможности воюющих коалиций: последние существенно различаются по геополитическим, экономическим, демографическим и технико-интеллектуальным параметрам. Разнообразие и специфические особенности ресурсов повышают потенциал коалиции, пользующейся одинаковыми технологическими и тактико-стратегическими стандартами расчетов. Напротив, данные качества могут отрицательно сказаться на результативности коалиций, которые не стандартизировали названные параметры. Последнее сказалось, в частности, на особенностях взаимодействия России с другими державами Антанты, а османской Турции — с армиями Германии и Австро-Венгрии в ходе Первой мировой войны. Имеет значение и характер политических режимов — автократический или демократический.

Данное исследование увидело свет в 2004 г. Однако его компаративная методология оказалась востребованной в части, касающейся актуальности ряда положений трактата «Искусство войны» Сунь-цзы, обсуждавшихся 24–27 августа 2014 г. в Циндао (КНР), где состоялся 9-й международный симпозиум, посвященный актуальному значению этого сочинения. Здесь, понятно, имел место не простой перенос в современные условия положений древнекитайского теоретика войны, а их насыщение содержательными характеристиками основных компонентов, обеспечивающих успешное ведение высокотехнологичной динамичной войны. С использованием всего спектра возможностей, предоставляемых техническими достижениями конца XX — начала XXI в. для технологического обеспечения идеологических войн, развертывающихся, как правило, задолго до того, как в ход идут крылатые ракеты, бомбардировщики, вертолеты, танки и бронетранспортеры в сочетании с контингентом пехоты.

Примечательно утверждение, согласно которому демократические режимы, не имея крайне высоких шансов на успех, стараются избегать войны и решать разногласия путем переговоров. Автократии же готовы «участвовать в конфликтах при отсутствии шансов на победу; вступив в конфликт в таких обстоятельствах, они с полной готовностью начинают войну»2. При этом, как правило, отсутствуют взвешенные оценки использования людской силы и техники, последствий разрушения экономики и т.д. Справедливость данной точки зрения подтверждает история современных войн.

П. Р. Мансур предлагает в этой связи анализ «мягкой» стороны войны, т.е. влияния культуры на военную доктрину. В данном случае в понятие «культура» включены религиозные и этнические особенности населения, роль этно-племенного фактора и соответствующих обычаев. Последнее не только актуально в связи с обстановкой в Ираке и Сирии, складывающейся в наши дни, но и влияет на характер взаимодействия афганских сил и американо-европейского военного контингента в Афганистане, Африке и в других районах земного шара. Так, существует мнение, что афганские моджахеды сохранили уважение к советским противникам 1979–1989 гг. благодаря тому, что «русские» вели контактные боевые действия. Беспилотники американо-европейской коалиции на этом фоне воспринимались афганцами как проявление «злобной хитрости дьявола», а комфортные (относительно) условия размещения американцев и европейцев в их стране (особенно биотуалеты) породили град язвительных насмешек и подпитывают устойчивые негативные стереотипы.

Как известно, модернизация военной тактики благодаря ее направленности на разрушение систем связи, управления, блокирования боевой техники и т.д. способствует сокращению потерь местного населения. В свою очередь считается, что контакты с мирным населением для разъяснения этой позиции помогают сократить базу повстанческого движения. В данном отношении сегодня востребован опыт Великобритании, Германии и России в ходе Первой и Второй мировых войн.

В наше время особый интерес представляет дихотомия «мы и они» применительно к международным военно-политическим конфликтам. Д. З. Мюллер склонен сквозь эту призму рассматривать этнический национализм как непреходящее явление. Он выделяет основные азимуты активизации этнонациональных и этнорелигиозных политических движений. Здесь в большинстве случаев используется материал, относящийся к периоду, предшествующему распаду Советского Союза. Последний, как известно, способствовал новой фазе этнонациональной активности в Восточной Европе и на евроазийских просторах. Вне поля внимания исследователя остались, однако, проблемы механизмов, обеспечивающих через сплочение «своих» национальную стабилизацию в Японии, Китае и ряде стран Юго-Восточной Азии. Заметим, что продолжение их эффективного функционирования способно радикально изменить глобальную геополитическую ситуацию в ближайшие десятилетия.

Логично в данной связи выделение М. Скоттом религиозной проблематики в теории и практике международных отношений. Правда, его эссе «Глобализованный Бог» касается лишь одной из нескольких тенденций влияния религиозного сознания на международную жизнь. «Боги» «Аль-Каиды», сирийских суннитов, иранских и иракских шиитов, алавитов, синьзянских мусульман и буддистов Тибета далеки от того, чтобы обрести в наше время сближающиеся и сходные трактовки в сознании противостоящих друг другу движений, выступающих под религиозными знаменами. Лишь экуменическое движение в христианстве, захватившее часть европейских, американских и вестернизированных протестантов других континентов, пытается найти в богословии и проповедях соответствие глобализирующим тенденциям в современном мире. К экуменизму проявляет повышенное внимание высший эшелон католического клира во главе с папой Франциском. В мусульманском же мире встреча и объятия папы римского с израильским лидером Нетаньяху были восприняты как свидетельство сговора главы католиков с международным сионизмом. Русская православная церковь, отстаивая в нашей стране традиционалистские ценности и популяризируя их для православных «миров» за пределами России, демонстрирует глубокое недоверие к глобализирующим тенденциям в религиозной культуре, относя их к очередной волне происков западных либералов. Поэтому оценки глобализации как фактора сближения религиозных позиций сегодня односторонни. Нарастают как раз дивергирующие тенденции, противостояние, условно говоря, христианского «севера» и мусульманского «юга», интеграционистских векторов политики ЕС и Таможенного союза. Разнонаправленны этнонациональные тенденции, охотно использующие религиозные стереотипы. Такими являются и проекты тюрко-мусульманского «мира», инспирируемые некоторыми представителями интеллигенции Турции и ряда центральноазиатских государств. Параллельно они девальвируют механизмы экономического, социального и культурного взаимодействия, которые были порождены трехсотлетней историей Российской империи и столетием (почти) существования СССР и постсоветского пространства.

Внимание аналитиков международных отношений к спектру нематериальных факторов активизирует дифференциацию методологических подходов и детализацию аргументации. В целом, несмотря на наличие очевидных идеологем и в определенных случаях заметной государственно-политической ангажированности, данный блок аналитической работы способствует бо`льшей взвешенности суждений и оценок, стимулируя атмосферу обстоятельных и добросовестных интеллектуальных дискуссий.

Примечания

1 Richard K. Herrmann and Vaughn P. Shannon, ‘Defending International Norms: The Role of Obligation, Material Interest, and Perception in Decision Making’, International Organization, 55:3 (Summer, 2001), pp. 621–654.

2 Bruce Bueno De Mesquita, James D. Morrow, Randolph M. Siverson, and Alastair Smith. Testing Novel Implications from the Selectorate Theory of War // World Politics. 2004. Vol. 56, Issue 3, pp. 363–388.

Этические и гуманитарные подходы
В междунарОдных отношениях

Дэн Булли*

Этическая внешняя политика:
кого она призвана защищать?**

Этическая внешняя политика продолжает оставаться проблемой в международных отношениях, в особенности в том, что касается гуманитарного вмешательства. Тем не менее, несмотря на очевидные международные потрясения, споры о нравственности вмешательства в гуманитарных целях остаются принципиально неизменными. В попытке преодолеть ограниченность такого рода споров в статье переосмысливаются претензии Великобритании на нравственность проводимой ею внешней политики с 1997 г. в контексте самих претензий, а также современной литературы о гуманитарном вмешательстве. Как выясняется, британские этические основы, так называемая доктрина международного сообщества, которой оправдываются вмешательства в Косово, Сьерра-Леоне и Афганистане, разрушаются в результате аномального, но одновременно показательного вторжения в Ирак. Это демонстрирует политический аспект этической внешней политики, а именно то, что, во-первых, любое вмешательство, каким бы «нравственным» или «правильным» оно ни было, ведет к страданиям и гибели людей, а во-вторых, что мы не можем точно знать, правильно ли мы поступаем, вмешиваясь. Вместо того чтобы затушевывать политическую природу этической внешней политики, ее надо учитывать, и это открывает более честное в интеллектуальном смысле и потенциально позитивное будущее и возможность действовать более ответственно в международных делах.

Споры об этической внешней политике далеко не закончились. В конце концов, как провокационно предполагает Джон А. Васкес (John A. Vasquez, 2005: 307), почти все думают, что «мораль должна играть определенную роль во внешней политике», по крайней мере все, «за исключением профессиональных дипломатов» и «политологов». Однако в последние годы «нравственность, ценности, этика, всеобщие принципы — весь этот арсенал идеалов в международных делах» прочно укоренились и во внешнеполитическом сообществе (Gelb and Rosenthal, 2003: 2). Как убедительно доказывает Мервин Фрост (Mervyn Frost), это и не удивительно, ведь разработка внешней политики «обязательно имеет этическое измерение» (Mervyn Frost, 2001: 35). Разработчики внешней политики не стоят перед выбором: быть или не быть нравственными. «Мы этически стеснены во всем, чем мы занимаемся» (Frost, 2001: 35, выделение в тексте оригинала). Но при всей неизменности этой темы она не делает этическую внешнюю политику очевидной. Наоборот, даже для Фроста (Frost, 1999: 88) нравственность в области международных отношений оказывается особенно затруднительной: «[в]о многих международных ситуациях наблюдается дефицит средств» для ее достижения.

По мнению Фроста, причина наших моральных затруднений лежит в неустойчивости международной среды. Сходным образом Асле Тойе (Asle Toje, 2002: 7) утверждает, что нравственность всегда была спорной темой, но «при связывании этого понятия с “внешней политикой” в концептуальном и практическом плане оказываешься “на минном поле”». В результате литература об этической внешней политике продолжает обращаться к традиционной критике международной этики, в которой все международное считается областью, идущей вразрез с нравственными принципами (Walker, 1993). Согласно этому мнению, внешняя политика действует за пределами внутригосударственных процессов, где вопросы этики становятся довольно очевидными ввиду упорядоченности общества и власти (Ashley, 1987). Однако в области внешней политики анархия и неупорядоченность делают по-настоящему нравственную политику нелепой, а то и невозможной.

Британская внешняя политика с 1997 г. находится в очевидном противоречии с этим утверждением. Выступая на конференции Глобального этического форума в 2000 г., премьер-министр Тони Блэр объяснил, что его внутренняя политика основана на моральной ценности сообщества и связанных с нею правах и обязанностях.

При этом такая нравственная позиция распространяется и на его доктрину международного сообщества: «[к]ак внутри стран, так и между странами» (Blair, 2000a). Для Великобритании мораль на международной арене столь же однозначна, как и внутри страны, и последовательное соблюдение этого принципа в значительной степени прослеживалось и при Гордоне Брауне. Дэвид Милибэнд (David Miliband, 2008), министр иностранных дел в его правительстве, говорит о «нравственном импульсе» во внешней политике. Как предсказывал Пол Уильямс (Paul Williams, 2005: 210), не исключено, что «приверженность морализму», которая демонстрировалась начиная с 1997 г., «усложнит будущим правительствам Великобритании задачу прекращения споров о “нравственном измерении” проводимой ими внешней политики, нравится им это или нет». Этический характер британской внешней политики с 1997 г. не определяет рамки этической внешней политики. Тем не менее он предлагает ясную концепцию этики, на которую может опираться анализ.

В этой статье предлагается критическое постструктуралистское прочтение нравственности и условий ее вопрощения, как это понимается британской внешней политикой. Демонстрируется, как такая этика не только подрывает саму себя, но и нарушает традиционное научное понимание этической внешней политики, сформулированное в литературе о гуманитарном вмешательстве. Здесь нет попытки дать постструктуралистское обоснование гуманитарного вмешательства, о чем уже писал Дэвид Кэмпбелл (David Campbell, 1998); я также не пытаюсь предложить нормативные критерии для оценки этичности конкретного вмешательства. Скорее хотелось бы показать, как все критерии оценки этичности и в политических, и в научных кругах сами себя дестабилизируют, не оставляя прочных основ для нравственной оценки. Концепции и идеи, позволяющие Великобритании утверждать, что ее внешняя политика этична — особенно благодаря ответственному гуманитарному вмешательству, — отмечены неразрешимыми, хотя и неизбежными противоречиями. В отличие от традиционных подходов, здесь не утверждается, что сложность международной этики вызвана анархией на международной арене; скорее она является результатом этической политики — в международных делах и не только. Выделение этого политического аспекта — важнейший и позитивный шаг в переосмыслении нравственных претензий, на которые опираются ведущиеся споры о внешней политике.

Этика — что «надлежит» делать в конкретной ситуации^1 — подразумевает непростой выбор и решения, и я проиллюстрирую это на аномальном, но показательном примере вмешательства в Ираке. Это вмешательство попросту не вписывается в этические рамки Великобритании. Что отличает вмешательство в Ираке, так это то, что его часто характеризуют как особенно сложное моральное решение. Эта сложность вскрывает проблематичность природы любого вмешательства по этическим соображениям. Во-первых, любое вмешательство, каким бы «нравственным» или «правильным» оно ни было, неизбежно ведет к страданиям и гибели людей. Во-вторых, мы не можем точно знать, поступаем ли мы правильно, вмешиваясь, независимо от уровня наших знаний или норм, которых мы придерживаемся. Такого рода нормы и оправдания не мешают нам спать по ночам, но они не могут устранить страдания и человеческие жертвы, которые вызывают^2. Я утверждаю, что учет политического аспекта этической внешней политики открывает более честное в интеллектуальном смысле и потенциально позитивное будущее для ответственного подхода к международным делам.

Я исследую эту проблему в рамках анализа посредством деконструкции британского внешнеполитического дискурса^3, по примеру Жака Дерриды (Jacques Derrida). В одной статье невозможно провести полный анализ всех претензий британцев на нравственность в этот период^4; поэтому я уделяю главное внимание силовому гуманитарному вмешательству, которое лежит «в основе практически всех существующих озабоченностей в связи с этической внешней политикой» (Frost, 2001: 43) и считается «самой актуальной» темой для британских политиков (Blair, 1999c). Гуманитарное вмешательство, особенно в период с 1999 по 2003 г., оказалось в центре нравственных претензий британцев. Ввиду такого особого внимания необходимо начать анализ с исследования того, как с 2001 г. развивалась дискуссия о гуманитарном вмешательстве. Я полагаю, что, несмотря на всю изменчивость в мире после 2001 г. (Booth, 2007; Boothand Dunne, 2002), дискуссии о нравственности гуманитарного вмешательства отличаются значительной последовательностью.

Гуманитарное вмешательство, Ирак
и Международная комиссия по вопросам
вмешательства и государственного суверенитета

Девяностые годы были отмечены значительным ростом поддержки военных гуманитарных интервенций; более того, этот «новый интервенционализм <…> сыграл важную роль в формировании международных отношений в 1990-е годы» (Orford, 2003: 2). Ко времени проведения в 1999 г. Организацией Североатлантического договора (НАТО) интервенции в Косово гуманитарное вмешательство стало, пожалуй, нормой международного общества (Wheeler, 2002: 289). Этот рост признания всегда вызывал споры, и его масштабы нередко преувеличиваются (см., например, Weiss, 2004). Однако после 2001 г. споры об этике и гуманитарном вмешательстве стали еще жарче, чем обычно. Последствия теракта в США 11 сентября были в значительной степени неясными, но они высветили две главные, хотя вполне самостоятельные темы, изменившие условия дискуссии: во-первых, доклад Международной комиссии по вопросам вмешательства и государственного суверенитета (ICISS) (2001), в котором прозвучал призыв взять на себя «ответственность по защите», и, во-вторых, война в Ираке.

Комиссия ICISS была учреждена правительством Канады в ответ на просьбу Кофи Аннана разработать критерии для реагирования на «грубые и систематические нарушения прав человека, идущие вразрез со всеми нормами». В докладе ICISS предлагалось перейти от языка «гуманитарного вмешательства» и «права на вмешательство» к «ответственности по защите» (International Commission on Intervention and State Sovereignty, 2001: 11). В докладе сформулированы два «базовых принципа». Во-первых, государственный суверенитет не только является правом, но и подразумевает обязанность заботиться о своих гражданах и защищать их. Таким образом, основная ответственность по защите прав человека лежит на государстве. Второй принцип заключается в том, что там, где граждане испытывают тяжелые страдания, притеснения или репрессии, «государство не желает или не в состоянии остановить или предотвратить это, данный принцип невмешательства уступает место международной ответственности по защите» (International Commission on Intervention and State Sovereignty, 2001: xi). Этот доклад преследовал цель сформулировать «теоретические и этические основы решений о вмешательстве, которые до тех пор принимались каждый раз в особом порядке» (Williams, 2002: 106). Несколько рекомендаций соответствующего характера были сделаны в адрес Генеральной Ассамблеи ООН и ее генерального секретаря (International Commission on Intervention and State Sovereignty, 2001: 74–5).

Вторым важным событием, повлиявшим на ход дискуссий о гуманитарном вмешательстве, стала война в Ираке. Предлагаются различные аргументы относительно того, как события в Ираке могли сказаться на вопросе о гуманитарной интервенции (см. Bellamy, 2005b). Так, например, меньшинство, представленное Фернандо Тесоном (Fernando Tesón), утверждает, что война в Ираке имела положительное воздействие на ведущиеся дискуссии: это нравственное и легитимное вмешательство показало, что «будь мы консерваторами, либералами или прогрессистами, мы не должны под видом защиты мира охранять тиранов» (Fernando Tesón, 2005: 20).Такая позиция имеет серьезные последствия: очевидный отказ от суверенитета по этическим соображениям ведет к увеличению вмешательств в будущем (Farer, 2003).

Однако большинство наблюдателей утверждает, что война в Ираке негативно сказалась на потенциале гуманитарных интервенций, что подтверждается неспособностью международного сообщества осуществить вмешательство в Дарфуре (Bellamy, 2005b; Williams and Bellamy, 2005). Для этой группы ученых вторжение в Ирак «не имело ничего, кроме внешнего гуманитарного лоска» (Weiss, 2004: 149). Оно показало, что в «войне с терроризмом» гуманитарный подход в списке приоритетов Запада оказался гораздо ниже стремления к обеспечению безопасности. В любом случае это вызвало у многих государств «еще больше подозрений в том, что ссылки Запада на гуманитарные соображения маскируют неоимпериалистические амбиции» (Williams and Bellamy, 2005: 36). Это бросило тень сомнения на «искренность США и Великобритании как носителей норм гуманитарного вмешательства» (Bellamy, 2005b: 51). По мнению Беллами, гуманитарное вмешательство как норма опирается на честность и добросовестность его основных сторонников, и поэтому потеря доверия в результате войны в Ираке, возможно, нанесла непоправимый ущерб возможности будущих интервенций.

Несмотря на то что доклад ICISS и война в Ираке изменили условия дискуссии, гуманитарное вмешательство, как и прежде, считается нравственным «добром», пусть и подчас плохо осуществляемым. На самом деле нравственное оправдание гуманитарного вмешательства принимает различные формы. Так, Терри Нардин (Terry Nardin, 2002) указывает на его моральные основы в рамках современной переработки традиции естественного права; его позиция не меняется под влиянием войны, цели которой, по его мнению, связаны не столько с гуманитарным правом, сколько с «империей» (Nardin, 2005: 25). Другие ссылаются на традиции справедливой войны, особенно в том, что касается войны с терроризмом (Bellamy 2005a). Тесон (Tesón, 2003, 2005) основывает свою моральную аргументацию гуманитарного вмешательства на либеральной защите прав человека и свобод гражданина от тирании, а другие явно предпочитают универсальную защиту (см. Smith, 2007). Таким образом, ни доклад комиссии ICISS, ни война в Ираке практически не сказались на том, как мы понимаем нравственность гуманитарного вмешательства. «Обязанность защищать» не стала «ни предвестником, ни застрельщиком», а «установила золотую середину» (Weiss, 2004: 140). Мы продемонстрируем это ниже при рассмотрении того, как британская внешняя политика с ее претензией на нравственность опередила по времени формулировку «ответственности по защите». Доклад международной комиссии, не открыв никаких новых горизонтов, сделал попытку формализовать то, что уже было предметом растущего консенсуса среди западных государств относительно исключений из правила нерушимости государственного суверенитета.

Аналогичным образом война в Ираке, возможно, нанеся урон репутации Великобритании и США как «носителей норм», не нарушила моральных основ гуманитарного вмешательства. Заявления Уильямса и Беллами (Williams and Bellamy, 2005: 36–40) относительно «препятствий для вмешательства» в Дарфуре основываются на том, что после Ирака в международных отношениях стало сложнее применять этику. «Поэтому норма гуманитарного вмешательства ослаблена и оспаривается» (Williams and Bellamy, 2005: 42), и ситуация еще больше осложнилась в связи с вторжением в Ирак. Но нравственность вмешательства и сама норма не изменились. Действительно, «разрыв между словом и делом не является неизменным» (Williams and Bellamy, 2005: 44).Те, кто выступает за обязанность защищать, должны убедить Запад в необходимости соответствовать своим собственным этическим претензиям: «Как ни печально для дарфурцев, политическая и материальная цена, которую надо было заплатить за выполнение обязанности серьезно защищать идею, выросла как раз в тот момент, когда уменьшилась готовность Запада платить» (Williams and Bellamy, 2005: 44). Я говорю о том, что гуманитарное вмешательство не становится менее нравственным после 2003 г. Просто, говоря словами Фроста, изменилась «международная ситуация», в результате чего стало сложнее, чем в 1990-е годы, поступать этично.

Размышляя над этой литературой, хотелось бы заметить, что дискуссии о гуманитарном вмешательстве остаются чрезвычайно ограниченными и не касаются того, что «ответственность по защите» и война в Ираке означают для нравственности самой гуманитарной интервенции. В рамках ведущихся дискуссий этическое иностранное вмешательство считается более трудным, но все же потенциально возможным. Более конкретно — дискуссии воспроизводят традиционное применение этики как «сформировавшегося свода принципов, норм и правил, уже закрепленных в текстах и традициях» (вне зависимости от того, на чем они основаны — естественном праве, справедливой войне, либерализме или универсальности), который должен применяться к конкретной международной ситуации, «крайне нуждающейся в более высоком уровне моральности» (Walker, 1993: 50). В этой статье используется критический подход, отказывающийся от этих ограничений и излагающий скорее политическую характеристику этики. Изучение нравственности, выражаемой британской внешней политикой, позволяет понять, что «ответственность по защите» и война в Ираке означали для возможности проведения этической внешней политики. Деконструктивный анализ речей британских политиков, их заявлений и интервью прослеживает дискурсивную последовательность с 1990-х годов, показывая, что этические головоломки во внешней политике остаются теми же, несмотря на потрясения в международной сфере. Этика гуманитарного вмешательства остается такой же противоречивой сегодня, как и в 1990-е годы, но, расширив рамки, можно утверждать, что любая этика одинаково неудобна. Международная арена вовсе не является особо сложной для этики, она подтверждает ее неизменно политический и спорный характер.

Этическое измерение в Великобритании

«Этическое измерение» британской внешней политики^5 было привязано к гуманитарному вмешательству с самого начала, когда министр иностранных дел Робин Кук (Robin Cook, 1997b) утверждал, что «право пользоваться нашими свободами существует вместе с обязанностью защищать права других людей» и что мы не можем «уклониться от этой обязанности, ссылаясь на то, что в мире слишком много зла, чтобы мы могли с ним бороться». Как будет показано ниже, именно в Косово наиболее четко проявилась связь между этикой и гуманитарным вмешательством. При том что этические основы британской внешней политики представляются «туманными и нечеткими» (Williams, 2005: 7), более внимательный анализ позволяет увидеть довольно отчетливые формулировки, касающиеся предотвращения человеческих страданий и доктрины международного сообщества.

В своем первом изложении этики Кук (Cook, 1997a) утверждал, что «благодаря телевидению мы у себя дома оказываемся непосредственными свидетелями человеческой трагедии в далеких странах и поэтому обязаны взять на себя моральную ответственность и отреагировать». Именно эта человеческая трагедия и, что примечательно, непосредственное ее наблюдение являются мотивацией нравственной ответственности британцев. Сходным образом Блэр (Blair, 2001b) утверждал, что человеческие страдания подтолкнули вмешательство в Косово и что «если бы сегодня, как в 1993 г., вновь произошла Руанда, где были хладнокровно уничтожены миллионы человек, мы были бы морально обязаны действовать и там тоже». Джек Стро (Jack Straw, 2003a), став министром иностранных дел, заявил, что «гуманитарная катастрофа» в Косово сделала «неоспоримой нравственную обоснованность военного ответа». В неизученной концепции «человеческого» было что-то, что для британской внешней политики означало нравственную неприемлемость страданий и жертв. Как позже заявлял Блэр (2005), говоря об Африке, «хотя это вряд ли нуждается в упоминании, так много людей не должны умирать, если их гибель можно предотвратить».

Другой элемент британского этического измерения сформулирован гораздо более четко. Он делает акцент на «сообщество» и нравственную ответственность, связанную с ним. Этот элемент вытекает из предположения Кука (1997b) о том, что если «все государства относятся к одному международному сообществу <…>, то разумно требовать от всех правительств соблюдать правила участия в нем», сформулированные во Всеобщей декларации прав человека. С 1999 г. возрастает значение сообщества (Bulley, 2008) вместе с международным подходом Блэра, основанным на международном сообществе, «определяемом общими правами и взаимными обязанностями» его участников (1999a). Сообщество, национальное или международное, «основано на равной ценности всех, на фундаменте взаимных прав и взаимной ответственности» (Blair, 2000a, 2004b)6.

Права участника международного сообщества включают получение помощи на развитие и облегчение бремени задолженности, ведение торговли на свободных рынках и право жить в незагрязненной среде (Blair, 1999a), но, пожалуй, самым важным является «право жить в условиях свободы от угрозы насилия» (Blair, 1999a). Если государство является частью международного сообщества, его суверенитет и территориальная целостность соблюдаются; государство, похоже, лишается этого права, если оно не является членом сообщества. Это подразумеваемое условие обычно явно не просматривается; «принцип невмешательства» продолжает действовать, но «с некоторыми оговорками» (Blair, 1999c). Тем не менее неудивительно, что акцент на международное сообщество и требование к участникам соблюдать свои обязанности появились в то время, когда Блэр настаивал на сухопутной операции в Косово (Kampfner, 2003: 48–53; Riddell, 2004: 101–3). Джек Стро (Jack Straw, 2002) выдвинул ряд дополнительных аргументов в отношении Афганистана и Ирака, подчеркивая, что «права участников мирового сообщества зависят исключительно от их готовности брать на себя свою глобальную ответственность». Таким образом, к 2002 г. право на невмешательство стало исключительно условным. Как подчеркивал Блэр (Blair, 2004b), речь уже не идет о том, что «внутренние дела страны — это ее собственное дело, и мы не вмешиваемся, если эта страна нам не угрожает, не нарушает договор или не создает ситуации, в которой начинают действовать союзные обязательства».

Интервенция стала допустимой с этической точки зрения, если государство не соблюдает свои международные обязательства. Эти обязательства первоначально имели отношение к правам человека (Cook,1997b), когда министр иностранных дел Билл Раммелл (Bill Rammell, 2003) говорил, что «главная задача любого государства — гарантировать основные права человека: на жизнь, безопасность и равенство перед законом», даже если «некоторые с этими обязанностями не справляются». Среди других обязанностей — сохранение международного мира (Blair, 1999a), отказ от актов геноцида (Blair, 1999c), поддержки терроризма (Blair, 2004a) или разработки оружия массового поражения (ОМП) (Blair, 2003f). В тех случаях, когда эти обязанности «открыто игнорируются, не соблюдаются или нарушаются, у международного сообщества может возникнуть необходимость вмешаться» (Straw, 2004a). Эта интервенция необязательно должна быть коллективным вмешательством международного сообщества. Оправдывая действия в Косово в отсутствие резолюции Совета Безопасности, Блэр утверждал, что «если нет возможности или времени договориться о коллективных мерах», для вмешательства может потребоваться, чтобы «страны с чувством глобальной ответственности взяли на себя это бремя» (1999a).

Таким образом, основная доктрина международного сообщества уже существовала к 1999 г., более чем за год до составления международной комиссией своего доклада. Кук (Cook, 2000) даже предложил ООН шесть определяющих принципов для проведения гуманитарного вмешательства, которые были удивительным образом схожи с «ответственностью по защите». Согласно третьему принципу Кука, «непосредственная ответственность за прекращение насилия лежит на государстве, в котором оно происходит» (Cook, 2000). В обоих случаях подчеркивается ответственность государств, а также то, что если государство игнорирует эту ответственность (или намеренно нарушает ее), «принцип невмешательства уступает место международной ответственности по обеспечению защиты» (International Commission on Intervention and State Sovereignty, 2001: xi)7. Таким образом, Международная комиссия «подтвердила и развила» принципы Кука (Williams, 2005: 173). Неудивительно, что Стро (Straw, 2005), приветствуя «ответственность по защите», отметил, что Великобритания уже давно настаивала на признании этой ответственности как «отражении нашей общей морали». Доклад Международной комиссии ICISS, не став ничем из ряда вон выходящим, попытался институционализировать то, что «этическое измерение» в британской внешней политике поддерживало как минимум с 1999 г. Доктрина международного сообщества вместе со стремлением предотвратить человеческие страдания служит логичным нравственным основанием для гуманитарного вмешательства, чему способствует идея о важности «сообщества» как на международной, так и на внутренней арене (Blair, 2000a). В обеих ситуациях должны соблюдаться обязанности, и поэтому было бы удивительно, если бы эти моральные убеждения могли пострадать в результате той или иной интервенции.

Обязанность Великобритании защищать:
Косово, Сьерра-Леоне, Афганистан…

В период с 1997 по 2003 г. Великобритания приняла участие в беспрецедентном числе военных интервенций. Согласно Кампфнеру (Kampfner, 2003: 385), сюда необходимо включить бомбардировки Ирака в 1998 г., Косово в 1999 г., Сьерра-Леоне в 2000 г., операцию против афганского движения «Талибан» в 2001 г. и вновь бомбардировки Ирака в 2003 г. Уильямс (Williams, 2005:26) добавляет менее масштабные действия в Восточном Тиморе в 1999 г. и Демократической Республике Конго в 2003 г. Необходимо посмотреть, каким образом некоторые из этих операций сочетались с этической внешней политикой Великобритании, доктриной международного сообщества и, как следствие, ответственностью по защите. Только таким образом мы сможем увидеть, как Ирак одновременно стабилизирует и нарушает логику этики и сообщества.

Конфликт в Косово описывался явно в гуманитарных терминах. Блэр говорил о происходивших «неописуемых преступлениях», «заплаканных лицах» беженцев и их «душераздирающих рассказах о жестокости» (1999c). Именно поэтому НАТО «не может потворствовать злодейским этническим чисткам» и «не должна останавливаться до тех пор, пока это зло не будет прекращено» (Blair, 1999c). Подчеркивая моральную неприемлемость человеческих страданий, позднее Блэр (1999e) говорил о встрече с беженцами в Македонии, «жертвами ужасного преступления», как об «одном из самых тяжелых, шокирующих моментов в его жизни». Эти люди «стали причиной наших вoенных действий, <…> ни одно цивилизованное государство не может оставаться в стороне и наблюдать за такой жестокостью, бездействуя» (Blair, 1999e). Поэтому вмешательство в Косово можно истолковать как относительно четкое выражение этической внешней политики Великобритании: международное сообщество, защищающее граждан государства от нарушений прав человека. Сербия и ее «безнравственный», «жестокий» и «варварский» диктатор не только не предотвратили эти нарушения и страдания, но и активно им способствовали (Blair, 1999d).

Нравственность не была единственной причиной для вмешательства в Косово. Марк Кёртис (Mark Curtis) прав, обращая внимание на другие мотивы, например, репутация НАТО, расширение этой организации на восток и, с меньшими основаниями, стремление открыть новые экономические рынки (Mark Curtis, 2003: 152–154). Более того, никаких попыток скрыть эти мотивы не предпринималось. Например, Кук (Cook, 1999) задавался вопросом: «С какой репутацией останется НАТО, если мы позволим президенту Милошевичу полностью растоптать соглашение [в Рамбуйе] и пальцем не пошевелим, чтобы остановить его?» Блэр (1999c), отмечая важность победы НАТО, говорил на праздновании 50-летия альянса, что «если НАТО проиграет в Косово, следующий диктатор, которому мы будем угрожать применением вооруженной силы, может и не поверить нашей решимости довести наши угрозы до конца».

Неоднозначность мотивации демонстрировалась с гордостью, поскольку вмешательство было «ради нас самих, но и ради беженцев тоже» (Cook, 1999). Но это не означает, что «заявления о действиях из гуманитарных соображений были мифическими» (Curtis, 2003: 156). Крис Браун (Chris Brown) отвергает саму мысль о том, что разнообразие мотивов делает безнравственными действия в международных отношениях, называя это «поп-реализмом» (Chris Brown, 1999: 24). В повседневной жизни редко кто действует из чистого альтруизма, почему тогда в международных отношениях должно быть иначе? Напоминая о том, что существование «одновременно материальной заинтересованности и правовых принципов» стало мотивацией в первой войне в Персидском заливе в 1990 г., Браун утверждает, что «нет таких причин, по которым такого рода комбинация должна считаться аморальной или неэтичной» (Brown, 1999: 22–23).

В отношении Сьерра-Леоне звучало больше альтруистических заявлений. В мае 2000 г. Великобритания осуществила вмешательство, которое позже было охарактеризовано как попытка предотвратить геноцид в руандийском стиле и сохранить мир. Это была менее масштабная кампания по сравнению с Косово, и единственным прозвучавшим оправданием стала защита гражданского населения. Отвечая на обвинения в неоимпериализме, Блэр с горечью заметил: «Когда говорят о “проведении этической внешней политики”, я отвечаю, что примером этому была Сьерра-Леоне. Это все оправданно с нравственной точки зрения» (цитируется по Kampfner, 2003: 69). Эта акция без корыстных интересов была оправданной: «Мы сделали, что могли, чтобы спасти африканские народы от варварства и диктатуры», и поэтому Великобритания может по-настоящему «гордиться этим» (Blair, 2000b).

Представление действий в Афганистане было сложнее, чем в двух первых случаях, что, по мнению некоторых наблюдателей, отражало очевидные изменения в гуманитарных интервенциях после 2001 г. (например, Bellamy, 2005b; Weiss, 2004; Williams and Bellamy, 2005). Главной причиной, которой объясняли вмешательство, была безопасность: следовало ликвидировать военные лагеря, в которых, судя по всему, готовились теракты 11 сентября. От правящего режима талибов потребовали выдачи Усамы бен Ладена, считавшегося основным вдохновителем сети «Аль-Каида» и отдавшего приказ провести теракты, но на это требование они ответили отказом. В британской внешней политике этот отказ был представлен как невыполнение воли международного сообщества. Таким образом, «друг нашего врага также становится нашим врагом. <…> Решив помогать друзьям террористов, они [талибы] предпочли стать нашими врагами» (Blair, 2001a).

Однако так же, как в случае с Косово, этическая составляющая гуманитарного подхода является частичным, если не единственным оправданием вторжения в Афганистан. «Талибан», помимо того, что стал «нашим» врагом, поддержав «Аль-Каиду», был «режимом без уважения и справедливости по отношению к своему народу», это были люди, «ни во что не ставящие человеческую жизнь» (Blair, 2001a). Действительно, временами создается впечатление, что моральная обязанность защищать является основной причиной для вмешательства. Афганский народ «стал жертвой режима “Талибана”. Они живут в нищете, их жестоко подавляют, женщины лишены практически всех основных прав человека и существуют в условиях грубой формы теократической диктатуры, жестокой и деспотичной» (Blair, 2001c). Отсюда прямое сравнение с Сербией и Косово, когда Великобритания вмешалась, поскольку «то, что он [Милошевич] делал <…>, было несправедливо» (Blair, 2001c).

Интервенции в Косово, Сьерра-Леоне и Афганистане были представлены сходным образом: в каждом случае просматривались и другие мотивы, но все они были явным образом связаны с этической внешней политикой Великобритании и ответственностью по защите. Соответствующие государства не защищали права человека всего населения или не выступали как ответственные члены международного сообщества. Поэтому государствам с «чувством глобальной ответственности» пришлось взять на себя «бремя» вмешательства (Blair, 1999a). Но если эти интервенции превосходно вписываются в структуру этической внешней политики, Ирак на первый взгляд представляется иным случаем.Однако проблема с Ираком заключается не в том, что он не вписывается в рамки, а в том, что он оказался в самом их центре. Поэтому когда об Ираке говорят как о нравственной противоречивости самой британской внешней политики, это указывает на более глубокую проблему этической внешней политики в целом.

…и Ирак?

В 2003 г. этические и гуманитарные соображения не были основными в оправдании операции в Ираке. Это вторжение подавалось как принуждение к соблюдению норм международного права: «причиной наших действий» стал «мандат ООН в отношении оружия массового поражения» (Blair, 2003d). Подчеркивалось, что хотя смена режима была бы приятным побочным результатом, целью было разоружение. Это стало постоянной характеристикой как главных, так и второстепенных оснований для войны. Даже впоследствии, когда оказалось, что в Ираке, вероятно, не было ОМП, Стро утверждал, что несоблюдение Ираком резолюций ООН и отказ представить доказательства отсутствия ОМП (2004b) дали законные основания для вторжения. Эти жесткие заявления позволяют полагать, что интервенция в Ираке серьезно отличалась от операций в Афганистане, Сьерра-Леоне или Косово: война ради принудительного исполнения норм международного права и воли международного сообщества.

Но представление этих отличий было не очень уверенным. В июле 2004 г. Блэр (2004b) выступил с программным заявлением, связав воедино собственные размышления по поводу международной политики: «Объяснение того, как менялось мое мышление как политического лидера». Вместо того чтобы увязать это с Ираком, Блэр фактически попытался вывести его за рамки международного сообщества. Понятие «гуманитарного вмешательства», заявил он, подкрепляется новым консенсусом, и именно об этом и говорится в его речи в Чикаго (1999c), посвященной международному сообществу:

Таким образом, еще до 11 сентября я шел к иной философии международных отношений, отличной от традиционной, господствовавшей со времен Вестфальского договора 1648 года, а именно, что внутренние дела страны — это ее собственное дело, и мы не вмешиваемся, если эта страна нам не угрожает, не нарушает договор или не создает ситуации, в которой начинают действовать союзные обязательства. Я не считал, что Ирак вписывается в такую философию, хотя видел ужасную несправедливость, которую творил Саддам по отношению к своему народу (Blair, 2004b; выделение автора).

Блэр обобщает свою внешнюю политику, говоря о значении международного сообщества в оправдании гуманитарного вмешательства, а потом открыто исключает Ирак из такого представления. Но почему? В чем было отличие? Важно отметить, что отличие заключается не в том, что вторжение в Ирак было связано с выполнением норм международного права, а не гуманитарным вмешательством. Ирак от Косово, Сьерра-Леоне и Афганистана отличает сложность в принятии решений. Можно провести прямое сравнение: «Для большинства не составляло труда принять решение по поводу Косово, где проводились этнические чистки албанцев, или Афганистана после шока 11 сентября, или Сьерра-Леоне. Об Ираке в марте 2003 г. было чрезвычайно сложно судить» (Blair, 2004b). То же самое он подчеркивает в качестве ключевого отличия и в 2004 г.; если Ирак был основной сложностью, то «мне казалось, что вопрос с Косово решен, как и с Афганистаном, в смысле с талибами» (Blair, 2004c).

В то же время, несмотря на это явное исключение по причине трудности, Блэр продолжает свое программное выступление, вновь включив Ирак в доктрину международного сообщества, уже в рамках гуманитарного вмешательства. Пользуясь языком прав и ответственности, о которых говорилось выше, он утверждает, что его доктрина не является идеалистической:

Сутью сообщества является общность прав и обязанностей. У нас имеются обязательства друг перед другом. Если перед нами встает угроза, у нас есть право действовать. И в сообществе мы не можем согласиться с тем, что у кого-то есть права подавлять и грубо обращаться со своим народом. Мы высоко ставим свободу и достоинство человечества и каждого конкретного человека... Я не говорю, что каждая ситуация ведет к военным действиям. Но мы обязаны действовать, когда народ находится под таким режимом, как режим Саддама (Blair, 2004b).

Теперь вторжение в Ирак стало моральным долгом, и эта обязанность проистекает из того же источника, как и в случае Косово, Сьерра-Леоне и Афганистана, — в результате подавления и грубого попрания человеческого достоинства, а также исходя из прав и обязанностей, которые есть у нас как членов международного сообщества. И подобно тому, что мы слышали за пять лет до этой речи (Blair, 1999a), мы слышим вновь, что ООН не обязательно брать на себя эту ответственность. «Декларация ООН о правах человека — прекрасный документ, <…> странно, что ООН так неохотно добивается их [прав человека] соблюдения» (Blair, 2004b).

Здесь дискурс Блэра направлен на одно — отличие иракского случая, но в то же время он описывает нечто иное — схожесть Ирака с тем, что уже было до него. Стро (Straw, 2003c) утверждает, что «долгая власть террора» при Саддаме является «пятном на совести мира» и «неизменным вызовом идеалам» западной внешней политики. Это пятно возникло не из-за нежелания Ирака выполнять резолюции ООН, а потому что, как говорит Блэр, он «является полной противоположностью ценностям, которые мы отстаиваем» (2002). Он проводит прямые сопоставления с Косово: «когда человеческая катастрофа разворачивалась вживую на наших экранах, моральный долг британского премьер-министра ответить военными средствами не вызывал сомнений», однако в Ираке Саддам «проводил политику террора без телекамер. Поэтому, в отличие от Косово, Ирак не вызывал у мира угрызений совести» (Straw, 2003a). Хотя «не может быть прямых параллелей», многие противились военному вмешательству в Косово; «[к] то бы сегодня мог поставить под сомнение моральное право на интервенцию союзников, которая привела к падению Милошевича?» (Straw, 2003a). Эти случаи не аналогичны, но между Косово и Ираком есть достаточное сходство, чтобы моральные основания для вмешательства в Ираке также казались бесспорными.

Моральные, гуманитарные оправдания в данном случае очевидны, но не они стали причиной вторжения. Нравственность устранения Саддама «не является основанием наших действий» (Blair, 2003a); «причиной» является правоприменение. Блэр это подчеркивает перед началом парламентских дебатов по Ираку, утверждая, что его правительство «никогда не оправдывало действия необходимостью смены режима»: «…Но по этой причине, и я говорю об этом открыто, если мы принимаем меры, мы должны это делать с чистой совестью и решимостью» (Blair, 2003c). Причина вторжения была правовой, но этическое измерение — гуманитарная ответственность перед иракцами — продолжает действовать и служит единственным утешением в этом решении. Как и в случае с предыдущими интервенциями, присутствуют и другие причины для вторжения — причины, которые могут быть первичными, но они не перечеркивают нравственного представления.

Тем не менее, когда Блэр и Стро вновь включают вторжение в Ирак в структуру своей этической внешней политики, это вмешательство остается второстепенным. Данный пороговый случай представлен в рамках международной философии Блэра. В лучшем случае это помогает продемонстрировать особенности более очевидных, однозначных примеров гуманитарного вмешательства (Косово, Сьерра-Леоне и Афганистан); не совсем исключение, которое доказывает правило. В то же время для деконструктивистского прочтения внешней политики как раз эта обособленность случая Ирака и делает его интересным. Как отмечает Джонатан Каллер (Jonathan Culler), обычно деконструирование выбирает то, что в тексте кажется маргинальным (например, примечание или скобки), и показывает, что на самом деле это — главное. «[Т]о, что было вынесено на поля или отброшено предыдущими интерпретаторами, может оказаться важным как раз по тем причинам, по которым это было отставлено в сторону» (Culler, 1983: 140; курсив автора)8.

Как было показано выше, причина, по которой отношение к Ираку было таким неоднозначным — то в рамках, то за рамками доктрины международного сообщества, — таилась в сложности принятия решения о вторжении. Однако поскольку режим Саддама представлялся как весьма сходный с режимом Милошевича в Сербии или талибов в Афганистане — жестокий (Blair, 2002), варварский (Straw, 2003b), зловещий (Blair, 2003b), бессовестный, бессмысленно изуверский и «без тени человечности» (Blair, 2003e), — откуда взяться этой сложности? Я считаю, что поскольку Ирак трактуется как сложный и неоднозначный случай, он порождает дискуссию о сути проблемы. Обращаясь к участникам конференции Лейбористской партии весной 2003 г., Блэр выступил со своим самым эмоциональным объяснением этики вторжения в Ирак. Впервые мы видим, почему решение давалось с таким трудом, потому что Блэр открыто признает, что у тех, кто противился войне, была «нравственная причина» (2003a). Однако это не делает решение о нападении на Ирак неэтичным:

Моральное обоснование отказа от войны имеет свой нравственный ответ: это нравственность устранения Саддама. Не по этой причине мы действуем. Это должно быть в соответствии с мандатом ООН по оружию массового поражения. Но, честно говоря, еcли нам придется действовать по этой причине, мы должны делать это с чистой совестью… Этот режим нарушает все принципы или ценности, в которые любой из нас в политике верит... Поэтому если результатом мира будет то, что Саддам останется у власти, неразоружившись, тогда у этого решения также будут последствия, обагренные кровью. Но только об этих жертвах мы не узнаем. Их никогда не покажут по телевидению, ради них миллионы не выйдут на улицы. Но они все равно существуют. Избавление мира от Саддама будет актом человечности. Оставить его в покое — вот что будет поистине бесчеловечным (Blair, 2003a).

Решение о вторжении спорно, потому что у обеих сторон в споре об Ираке есть нравственный аргумент; есть моральная причина противиться войне, в отличие от Косово, где этические нормы были «бесспорными» (Straw, 2003a). Но в чем заключаются эти нравственные правила и в чем их особенность в случае Ирака? Нравственность противодействия войне опирается на то, что вмешательство означает гибель и травмы людей. Ответственная защита иракцев от Саддама требует гибели и ранения других иракцев, а также британских и американских военнослужащих — «обагренные кровью последствия» интервенции. Вторжение подразумевает защиту и нападение на иракцев, предотвращение человеческих страданий и одновременно причинение их. Стро признает этот факт перед вторжением: «огромные усилия будут приложены к тому, чтобы максимально ограничить страдания иракского народа», однако неизбежная гибель ни в чем не повинных людей ставит политиков перед «извечной моральной дилеммой»(Straw, 2003a).

Эта моральная дилемма извечна именно потому, что у обеих сторон в споре существует нравственная обязанность. Однако в этой связи встает вопрос: где была эта дилемма в описаниях вмешательства в Афганистане, Сьерра-Леоне и Косово? Особенно в Сьерра-Леоне, где британская внешняя политика занимала «позиции морального превосходства», не было никаких затруднений. В то же время там в результате вмешательства должны были пострадать и погибнуть вполне реальные, живые люди. Эти люди как бы не существуют в Сьерра-Леоне для британской внешней политики, и им как будто никто ничего не должен. Но в случае с Ираком вызываемые англичанами страдания и гибель людей признаются, как и долг Великобритании по их защите. Поэтому хотя Ирак оказался на полях доктрины международного сообщества из-за трудности принятия решения, эта трудность на самом деле оказывается в центре существующей конструкции британского этического гуманитарного вмешательства. Ожесточенные споры по поводу Ирака создают этический парадокс, который должен был бы существовать для всех вооруженных вмешательств, а именно, что обязанность защищать людей также всегда означает обязанность нападать на них. Другими словами, насильственное гуманитарное вмешательство по необходимости негуманно.

Нравственно-политическая внешняя политика

Случай Ирака, не будучи таким уж исключительным гуманитарным вмешательством, демонстрирует «извечную моральную дилемму» в центре доктрины международного сообщества. Если взять Ирак в качестве образца, становится ясно не только то, что участник международного сообщества имеет права и обязанности, но и что эти обязанности внутренне противоречивы. Деррида рассматривает показательный пример такой двойственности обязанностей в своей книге «Дар смерти» («The Gift of Death»). Напомнив, что понятия ответственности глубоко связаны с религией (1996: 2), Деррида анализирует притчу об Аврааме, фигуре, объединяющей все три «библейские религии». Посвятив так много лет труду во имя воли Господней и дождавшись наконец сына и продолжателя рода, Исаака, Авраам слышит от Господа, что должен принести Исаака в жертву Богу. Но в тот момент, когда он заносит нож, чтобы убить связанного Исаака, Бог его останавливает и говорит ему, что это было испытание его веры (Книга Бытия 22: 2–12).

Для Дерриды вопрос заключается в том, действовал ли Авраам ответственно, решив пожертвовать Исааком. Эта история очень показательна, потому что, как и в случае с этической внешней политикой и гуманитарным вмешательством, у обеих сторон решения Авраама есть своя мораль. Подобно Блэру и Стро, у Авраама два долга: если бы был только один, не было бы дилеммы. Патовая ситуация возникает потому, что у Авраама безусловный долг перед Богом, но также и перед Исааком, семьей и потомством, которых он обязан защищать. Совершенно невозможно подчиниться безусловному долгу как перед одним, так и перед другим. Вот почему эта история «чудовищна, возмутительна, не поддается осознанию»: нет ничего ужаснее «для любви, человечности, семьи, нравственности», но в то же время разве это «не подтверждает даже самое поверхностное исследование понятия ответственности?» (Derrida, 1996: 67–68).

Двойственное нравственное требование действует аналогичным образом и в решении вторгнуться в Ирак и, как следствие, во всех гуманитарных вмешательствах Великобритании. Как утверждает Кэмпбэлл (Campbell, 1998: 498), «дилемма исполнения обязанности <…> делает гуманитаризм по сути и по необходимости политическим». Нападение может позволить ответственно защитить одних (обычно называемых «ни в чем не повинным гражданским населением»), но как быть с другими, которые были убиты в результате? Разве не обязана Великобритания защищать их? Но если Великобритания будет действовать ответственно по отношению к этим другим, что тогда произойдет с первыми — «ни в чем не повинным гражданским населением»?

Есть также другие, их бесконечное число, бессчетное множество других, перед которыми я несу ту же ответственность, общую и универсальную ответственность (которую Кьеркегор называет нравственным порядком). Я не могу отозваться на призыв, просьбу или даже любовь другого, не пожертвовав другим другим, другими другими. Любой другой — точно такой же другой [tout autre est tout autre], любой и каждый — полностью или целиком другой. Простые понятия отличия и единственности составляют концепцию долга, а также ответственности. Как следствие понятия ответственности, решения или долга обречены apriori на парадокс, скандал и безысходность (Derrida, 1996: 68).

Если все другие, кого мы обязаны защищать, в равной степени требуют исполнения этой обязанности, у нас не будет никакого оправдания предпочтению одной ответственности другой или произвольному ранжированию наших обязанностей перед некой привилегированной группой тех, кого мы вызвались защищать. Это поистине извечная моральная дилемма, и она вскрывает по-настоящему политическую природу этической внешней политики. То есть мы не знаем, что делать. Мы не можем быть уверены в правильности избранных действий. Эта парадоксальная ситуация не решаема и не разрешаема — то, что Деррида называет «неразрешимостью», — и это оказывается фактически определением политики и политического (Derrida, 2002: 31; Thomson, 2005: 166). «Поэтому этика и политика начинаются с неразрешимости. Я стою перед проблемой, и я знаю, что оба из двух установленных решений оправданны. С этой точки зрения на мне лежит ответственность, которая оказывается разнородной по отношению к знанию» (Derrida, 1999: 66).

Ирак заставляет с ужасом признать, что этика гуманитарного вмешательства всегда будет неразрешимой и поэтому компромиссной. И это справедливо не только в отношении внешней политики. Этика не самое сложное в международной политике, вовсе нет. Как вопрошает Деррида по поводу «скандальной» истории с Авраамом и Исааком: «Разве это не самая обычная вещь?» (Derrida, 1996: 67). Любое решение, которое мы принимаем, ведет к вопросу о том, кто эти другие, перед кем мы несем ответственность. Нет окончательного объяснения тому, почему Великобритания вмешалась в Сьерра-Леоне, а не в Бурунди или Сомали (Williams, 2005: 79), как и тому, почему мы жертвуем на эту благотворительность, а не на ту; почему подаем милостыню одному бездомному, а не другому; почему мы вызвались помочь одному коллеге, а не другому? Наш долг перед одним означает, что мы жертвуем остальными обязанностями перед всеми другими; Авраам приносит жертву «каждый раз» (Derrida, 1996: 68), его дилемма встает в любой момент, она подрывает структуру общества. «Бесперебойное функционирование» «экономических, политических и правовых механизмов» общества, его «нравственный дискурс и спокойная совесть предполагают постоянное принесение этой жертвы» (Derrida, 1996: 86).

Этическая внешняя политика со всеми присущими ей сложностями ничем не отличается от других областей общественной жизни. Важно учитывать эту политику этики, а не затушевывать и не отрицать ее, утверждая, что мы знаем, «что надо делать», как это делал Блэр (Blair, 1999b) в отношении Косово. Если условием этики и политики является строгая неразрешимость, мы не можем знать, что делать, и должны взять на себя «ответственность, которая не является однородной по отношению к знаниям» (Derrida, 1999: 66). К сожалению, после принятия политики этики в представлении Великобританией войны в Ираке парадокс был оперативно разрешен, и этика была полностью деполитизирована. Так, например, Стро признает политическую природу «извечной моральной дилеммы», но затем деполитизирует и закрывает спор утверждением о том, что «ради иракского народа <…>он [Ирак] становится вызовом, который мы должны принять» (Straw, 2003a). Сходным образом, отметив нравственную правоту с обеих сторон решения, Блэр утверждает, что «избавление мира от Саддама будет актом человечности. Оставить его в покое — вот что будет поистине бесчеловечным»(Blair, 2003a).

Проблема заключается в том, что после важного заключения о политике нравственности (и «извечности» ее дилеммы) последующее разрешение этой проблемы Блэром и Стро (деполитизация) подрывает их первоначальное наблюдение. Упрощенное решение не может сделать того, что они ожидают. Они признают, что вторжение означает гибель американских, британских и иракских солдат и гражданского населения, что эти жертвы с моральной точки зрения несправедливы. Но в то же время если они не осуществят вторжение и не устранят Саддама, он продолжит подавлять иракцев, а ОМП может достаться террористам, которые используют его для нанесения ударов по Западу или для дестабилизации региона. Над иракцами «снова сгустится тьма, и ничто не помешает ему [Саддаму] взять реванш» (Blair, 2003a). Это тоже было бы с моральной точки зрения несправедливо. Но если и то и другое несправедливо, значит, нет удовлетворительного решения, любое выстраивание обязанностей окажется произвольным, и британскому этическому измерению придется оставаться политически уязвимым. Хотя Блэр и Стро утверждают, что точно знают, что нужно делать — что гуманно и что негуманно, — они уже подорвали возможность знания, признав наличие извечной дилеммы этических решений.

В британской внешней политике предпринимались и другие попытки деполитизировать этические дилеммы путем установления критериев для оценки будущих интервенций. Например, в своей речи о «доктрине международного сообщества» Блэр предложил пять «основных соображений», которые следует учитывать при принятии такого решения (1999c). Они позднее были переработаны в шесть критериев гуманитарного вмешательства (Cook, 2000). Эти «критерии», или «основные соображения», направлены на то, чтобы «деполитизировать» путем превращения неразрешимого в решаемое, опираясь на знание ситуации и ее соответствие набору критериев. Аналогичные попытки деполитизации просматриваются в литературе по гуманитарному вмешательству; на самом деле те первые пять «основных соображений» Блэра составил профессор Лоуренс Фридман (Lawrence Freedman) (Kampfner, 2003: 50). Эта тенденция стала настолько распространенной, что теперь трудно писать о гуманитарных вмешательствах, не сославшись на набор критериев. Среди последних примеров четыре критерия Уилера (Wheeler, 2002: 33–37), пять принципов Тесона (Tesón, 2005: 2–3) и пятичастный тест Фарера (Farer, 2005: 214–220). Предложив свои «четыре требования, которым должно удовлетворять вмешательство, чтобы быть гуманитарным», Николас Уилер (Nicholas Wheeler) также подчеркивает, что они не «решают проблемы определения, удовлетворяет ли конкретный случай этим требованиям», а только устанавливают «общие основы, в рамках которых можно приводить свои доводы» (Nicholas Wheeler, 2002: 33–34). Утверждая, что критерии, будучи общими основами, не принимают решение за нас, они явно пытаются сделать решение эффективным. Том Фарер (Tom Farer, 2005: 214) более откровенно предлагает пять тестов в качестве «рабочих критериев для определения», является ли вмешательство гуманитарным. Это делает моральные дилеммы не только разрешимыми, но и решенными, а также установленными. Наше знание ситуации вместе с критериями Фарера преподносит решение, деполитизируя его и разрешая дилемму.

Эти критерии, призванные делать все случаи одинаковыми, чтобы в идеале «обращаться со всеми жертвами одинаково и реагировать на все кризисы последовательно, т.е. по сути лишить всякого значения политику, которая реагирует на конкретные ситуации» (Weiss, 2004: 147). В своем ответе Фареру Крис Браун (Chris Brown) говорит, что идея вроде бы заключается в следующем: «Выбрать правильные критерии, разработать соответствующий тест, <…> и все станет значительно проще <…> Тогда вмешательство нужно будет просто проводить по правилам» (2005: 225). Но как раз такая простота и оказывается неэтичной и безответственной, равно как и опасно оторванной от реальности. Как замечает Майя Зефус (Maja Zehfuss), сложность и рискованность войны одновременно и неизбежны, и неприятны:

Таким образом, мы скорее предпочли бы обойти эту ответственность за решение и вместо этого полагаться на знание. Знание вызывает у нас доверие и как раз помогает избавиться от мучительных сомнений: если мы знаем, что правильно, мы можем с чистой совестью следовать такому курсу действий. Однако это означает, что на самом деле мы действуем безответственно; мы отдаемся на волю иллюзии, что с ответственностью покончено, тогда как мы на самом деле уклонились от этого вопроса. Суть в том, что нет таких знаний, которые могли бы сделать справедливым или ответственным уничтожение гражданского населения за рубежом, чтобы, например, защитить других граждан (Zehfuss, 2007: 264).

Деполитизация этики посредством знания и правил может заставить нас думать, что мы поступаем правильно. Но эти правила не могут вычеркнуть гибель и страдания, вызванные гуманитарным вмешательством. Моральная дилемма извечна, действовать ответственно всегда означает действовать безответственно; правила, какими бы хорошими они ни были, и знание, каким бы полным оно ни было, изменить этого не в состоянии.

Поэтому политический аспект нравственной внешней политики выделяется не для того, чтобы сделать все проще, предложить новый набор критериев для «подлинно» гуманитарного вмешательства. На самом деле все как раз наоборот. Этико-политический подход к внешней политике позволяет признать, что гуманитарное вмешательство всегда будет политическим и что ответственность по защите всегда будет безответственной. Моральные дилеммы, решения и сложный выбор не поддаются упрощению, потому что, нравится это нам или нет, люди будут гибнуть в результате наших действий. Однако было бы лучше и честнее сохранить политический аспект этической внешней политики. Принимая решение в каждый конкретный момент, сознавая сложность ситуации, спрашивая себя, какие конкретные отношения с другими мы пытаемся построить, мы даем себе шанс договориться о более этической внешней политике. Я хочу сказать, что для ответственного отношения к другим необходимо суждение, но это суждение должно признавать свою собственную условность и свою собственную неразрешимость. То есть оставаться открытым для политики.

Заключение

Трудности в этической внешней политике нередко объясняют беспорядком «международных ситуаций» (Frost, 1999: 88). В то же время дискурс по поводу «ответственности по защите», а также война в Ираке, казалось бы, изменили этот международный контекст (Bellamy, 2005b; Weiss, 2004; Williams and Bellamy, 2005), но моральная аргументация гуманитарных вмешательств, будь то на основе естественного права или традиций справедливой войны, либерализма или космополитизма, осталась прежней. Эта ограниченная и ограничивающая дискуссия означает, что исполнение надежды на более нравственную внешнюю политику зависит от большего международного порядка. Мне кажется, что эта надежда ничем не оправдана и демонстрирует потребность в совершенно ином подходе к этической внешней политике.

Несмотря на очевидные международные потрясения, отслеживание претензий британцев на этическую внешнюю политику в гуманитарных вмешательствах с 1997 г. указывает на примечательную последовательность. Так, доклад Международной комиссии ICISS в целом воспроизвел уже сформулированную в британской внешней политике структуру: резкое неприятие человеческих страданий и основ международного сообщества. Аналогичным образом война в Ираке не стала отходом от этой этической структуры; она была включена в нее как пограничный случай гуманитарной интервенции. В то же время этическая внешняя политика Великобритании и включение «ответственности по защите» благодаря вмешательствам в Косово, Сьерра-Леоне, Афганистане и Ираке продемонстрировали неразрешимый парадокс морали и ответственности. В каждом таком случае у нас сохраняются обязанности перед другими — теми, кого мы спасаем, и теми, кто подвергается страданиям и гибнет под британской «защитой».

Эта дилемма демонстрирует существование необходимого и фундаментального политического аспекта этической внешней политики, который невозможно затушевать утверждениями о знании или наличии «набора критериев» для оценки гуманитарного вмешательства и распределения ответственности по важности. Да это и не нужно. Наоборот, этот политический аспект должен быть распространен за пределы гуманитарных интервенций. С 2003 г. мишень «морализма» британской внешней политики передвинулась в сторону Африки. Как заявил Блэр, «Африка, наверное, самая важная моральная задача нашего времени» (Blair, 2006). Но почему Африка? Почему не Латинская Америка? Почему не конкретные страны в самой Африке? Такой ход позволяет нам уклониться от многих обязанностей, вычеркнуть их, что ведет к деполитизации этики в самых различных контекстах, выходящих за рамки этой статьи (см. Bulley, 2009). Подчеркивая политический аспект гуманитаризма, я в этой статье повторяю доводы Кэмпбелла (Campbell, 1998: 519) о том, что, пытаясь выполнить свой долг в контексте кризиса, при обосновании вмешательства следует думать и действовать политически. Однако, тогда как задачей Кэмпбелла было представить постструктуралистский (в целом в рамках Фуко) довод в пользу борьбы, приводившийся в контексте «Боснии, Руанды, Чечни, Сомали, Афганистана и Судана» в конце 1990-х годов (Campbell, 1998: 497), я призываю к более широкой постструктуралистской (по Деррида) критике деполитизирующих эффектов этики и гуманитаризма, особенно в контексте Афганистана (2001 г.) и Ирака (2003 г.). Ни одно из критических изложений не может гарантировать, что результаты будут «лучше», но они предлагают более открытое пространство для ведения дискуссии, пространство, в котором, возможно, могло бы появиться более ответственное отношение к другим.

Недавно Крис Браун заявил, что международная этика нередко сводится к «трагическому выбору». Он показывает это на примере Антигоны, легенда о которой, в чем-то схожая с историей Авраама, связана с необходимостью сделать выбор «между двумя обязанностями», несовместимыми, но в равной степени жесткими (Brown, 2007: 5). В отличие от Авраама, Антигона уважает свой семейный долг перед братом, «но нельзя отрицать того, что у нее все же есть долг перед Фивами, ее городом, который она не выполнила». Аналогичные ситуации возникают в сфере международной политики, особенно в том, что касается гуманитарных вмешательств (Brown, 2007: 9). В результате возникает «ситуация, в которой обязанности вступают в радикальное противоречие», когда «действовать — означает принести вред»; по определению «от этого конфликта нельзя отмахнуться», его необходимо принять (Brown, 2007: 9). Хотя может показаться, что акцентирование внимания на политическом аспекте этической внешней политики лишь означает, что «действовать — значит, принести вред», между моим «дерридовским» изложением и трагическим видением Брауна есть как минимум два важных отличия.

Во-первых, у Брауна не ясно, насколько полным является его трагическое условие. Временами он, как Деррида, говорит, что оно образует структуру общества и даже что оно, «возможно», является аспектом «самого человеческого существования» (Brown, 2007: 12). Однако в остальном он жестко ограничивает пространство своего трагичного. Так, например, ситуация, в которой есть только один аппарат для гемодиализа и два пациента, нуждающихся в нем, не обязательно должна быть трагической; если «врачи» используют «справедливую процедуру для принятия решения», «смерть одного пациента достойна сожаления и печали, но не трагична» (Brown, 2007: 7). Но согласно доводам самого Брауна, эта дилемма должна быть трагичной, так как долг перед обоими пациентами равноценный. Использование «справедливой процедуры» не может облегчить эту ситуацию и являет собой пример того, как Браун «отмахивается» от дилеммы. Аналогичное ограничение проявляется, когда он обращается к международным делам. «Благотворительные пожертвования от одной страны другой не подразумевают трагичности выбора», согласно мнению Брауна, но как так может быть? У нас что, есть долг только перед определенными странами? Каким образом «отбираются» страны — получатели помощи? Судя по всему, Браун снова полагается на «справедливую процедуру». Однако этим он произвольно ограничивает сферу действия и важность «трагического выбора» в анализе международной политики.

Второе существенное отличие имеет отношение к оптимизму. Брауновское определение трагедии, когда «действовать — значит, принести вред» (Brown, 2007: 9), при том что оно на одном уровне не противоречит моим аргументам, с аналитической точки зрения оказывается тупиком. Оно не дает надежды. Осознание трагедии может «заставить нас действовать осмотрительно, помнить о своих ограничениях и с недоверием относиться к высокопарным рассуждениям о спасении, в которых делается вид, что никакого трагического выбора не потребуется» (Brown, 2007: 11). Не буду с этим спорить, но здесь чего-то не хватает. В попытке сохранить политический аспект этики идея о том, что мы не знаем, что правильно, сохраняет для нас возможность того, что нравственное отношение к другим может существовать, вероятно, в частной ситуации, не поддающейся повторению. Это то, что Деррида называет «ожидаемым будущим». Этика, которая, возможно, наступит, несет с собой высвобождающее и положительное обещание (Derrida, 1994: 75), утраченное в трагическом представлении Брауна. Такая надежда, даже если эта надежда не имеет прочного содержания, является главным в сохранении политического аспекта этической внешней политики.

Примечания

1 Несмотря на постструктуралистское прочтение этики, я следую Питеру Сингеру (Peter Singer, 1994) в понимании нравственности как вопроса «обязанности». Я также следую Киму Хатчингсу (Kim Hutchings, 1996) в отношении к этике и нравственности как к синонимам (и, таким образом, считаю несостоятельным отличие, проводимое Хабермасом и им подобными).

2 Тем не менее, как будет показано ниже, этот нравственный парадокс не является специфическим для внешней политики, он характерен для этики в любой сфере общественной жизни, где необходимо принимать решения, т.е. во всей общественной жизни.

3 Под «внешнеполитическим дискурсом» я понимаю то, как понятия, идеи, убеждения и практика составляют то, что мы подразумеваем под «британской внешней политикой», и устанавливают ограничения для того, что считается приемлемым в ее обсуждении (см. Butler, 1990).

4 Более подробно о британской этической внешней политике см. Bulley (2009).

5 Хотя некоторые утверждают (Curtis, 2003: 364), что после 1998 г. «новые лейбористы» отложили «этическое измерение», на самом деле Блэр четко следовал «собственному этическому измерению» (Kampfner, 2003: 124). Поэтому Уильямс (Williams, 2005) считает «морализм» одной из четырех отличительных особенностей британской внешней политики при «новых лейбористах».

6 Как отмечалось (см. Wheelerand Dunne, 1998), это понятие «международного сообщества» во многом схоже с Английской школой и ее понятием «международного общества». Сходство и отличия здесь не обсуждаются (и выходят за рамки этой статьи).

7 В четвертом критерии Кука аналогичным образом утверждается, что «перед лицом масштабной гуманитарной катастрофы, когда очевидно, что правительство страны не желает либо не в состоянии ее предотвратить или ей активно способствует, международное сообщество обязано вмешаться»(Cook, 2000).

8 Например, см. толкование Дерриды теории речевого акта Джона Остина (Derrida, 1988). Пытаясь понять, в чем залог успешного перформативного высказывания, Остин исключает «ссылку», говоря о ее анормальности и паразитичности. При этом Деррида показывает, что так как структура языка является общей ссылкой через неизбежную итерабильность языка, то, что Остин исключает как маргинальное, на самом деле является центральным для возможностей перформативных высказываний.

Литература

Ashley R. (1987) The geopolitics of geopolitical space: Towards acritical social theory of international politics. Alternatives 12(4): 403–432.

Bellamy A. J. (2005a) Is the war on terror just? International Relations 19(3): 275–296.

Bellamy A. J. (2005b) Responsibility to protect or Trojan horse? The crisisin Darfur and humanitarian intervention after Iraq. Ethics & InternationalAffairs 19(2): 31–54.

Blair T. (1999a) Facing the modern challenge: The third way in Britain and South Africa. 8 January. (Unlessstated, speeches by Prime Minister Tony Blair available from: www.10downingstreet.gov.uk, accessed 1 May 2006 – 1 February 2007.)

Blair T. (1999b) ‘It is simply the right thing to do’ Blair appeal. The Guardian, 27 March.

Blair T. (1999c) Doctrine of international community speech. Economic Club, Chicago, 24 April.

Blair T. (1999d) Statement to Parliament on the NATO Summit in Washington, 26 April.

Blair T. (1999e) Speech to the Muslim Council of Britain, 5 May.

Blair T. (2000a) Speech to Global Ethics Foundation, Tubingen, Germany, 30 June.

Blair T. (2000b) Mansion House speech, 13 November.

Blair T. (2001a) Statement at 10 Downing Street, 25 September.

Blair T. (2001b) Party Conferencespeech 2001, The Guardian, 2 October. Available at: www.politics.guardian.co.uk/labour2001/story/0,1212,562006,00.html (accessed 3 March 2005).

Blair T. (2001c) Statement to the House of Commons, 8 October.

Blair T. (2002) Speech to the TUC Conference in Blackpool, 10 September.

Blair T. (2003a) Let the United Nations mean what it says and do what it means. Speech to the Labour Party Spring Conference, 15 February. Available from: www.labour.org.uk/news/tbglasgow (accessed 3 March 2005).

Blair T. (2003b) Answering questions at MTV forum, 6 March.

Blair T. (2003c) Statement to the House of Commons opening Iraq debate, 18 March 2003.

Blair T. (2003d) Press conference on Iraq, 25 March.

Blair T. (2003e) Press conference with President George Bush at Camp David, 27 March.

Blair T. (2003f) Doorstep press conference in Beijing, 21 July.

Blair T. (2004a) Press conference, 15 January.

Blair T. (2004b) Speech on the threat of global terrorism, Sedgefield, 13 July.

Blair T. (2004c) Interview with Channel 4 in Istanbul, 28 June.

Blair T. (2005) Meeting with the Africa Commission in Rome, 27 May.

Blair T. (2006) Carte Blanche interview, South Africa, 11 February.

Booth K. (2007) Theory of World Security. Cambridge: Cambridge University Press.

Booth K., Dunne T. (eds) (2002) Worlds in Collision: Terror and the Future of Global Order. Basingstoke: Palgrave MacMillan.

Brown C. (1999) Ethics, interests and foreign policy. In: SmithKE, Light M(eds) Ethics and Foreign Policy. Cambridge: Cambridge University Press, 15–32.

Brown C. (2005) What, exactly, is the problem to which the ‘five-parttest’ is the solution? International Relations 19(2): 225–229.

Brown C. (2007) Tragedy, ‘tragic choices’ and contemporary international political theory. International Relations 21(1): 5–13.

Bulley D. (2008) ‘Foreign’ terror? London bombings, resistance and the failing state. British Journal of Politics and International Relations 10(3): 379–394.

Bulley D. (2009) Ethics as Foreign Policy: Britain, the EU and the Other. London: Routledge. Butler J (1990) Gender Trouble: Feminism and the Subversion of Identity. London and New York: Routledge.

Campbell D. (1998) Why fight: Humanitarianism, principles, and post-structuralism. Millennium: Journal of International Studies 27(3): 497–521.

Cook R. (1997a) Mission Statement. 12 May. Available from: www.guardian.co.uk/Indonesia/Story/0,2763,190889,00.html (accessed 11 July 2003).

Cook R. (1997b) Human rights into a new century, 17 July. (Unlessstated, speeches by Foreign Office ministers downloaded from: www.fco.gov.uk, accessed 1 May 2006–28 February 2008.)

Cook R. (1999) Kosovo and the modern Europe, 14 April.

Cook R. (2000) Guiding humanitarian intervention, 19 July.

Culler J. (1983) On Deconstruction: Theory and Criticism after Structuralism. London: Routledge. Curtis M (2003) Web of Deceit: Britain’s Real Role in the World. London: Vintage.

Derrida J. (1988) Limited Inc. Evanston: North Western University Press.

Derrida J. (1994) Specters of Marx: The State of Debt, the Work of Mourning & the New International. NewYork: Routledge.

Derrida J. (1996) The Gift of Death. Chicago: University of Chicago Press.

Derrida J. (1999) Hospitality, justice and responsibility: A dialogue with Jacques Derrida. In: Kearney R., Dooley M. (eds) Questioning Ethics: Contemporary Debates in Philosophy. London: Routledge, 65–83.

Derrida J. (2002) Negotiations: Interventions and Interviews 1971–2001. Stanford: Stanford University Press.

Farer T. J. (2003) Humanitarian intervention before and after 9/11: Legality and legitimacy. In: Holzgrefe J. L., Keohane R. O. (eds) Humanitarian Intervention: Ethical, Legal, and Political Dilemmas. Cambridge: Cambridge University Press, 53–89.

Farer T. J. (2005) Cosmopolitan humanitarian intervention: A five-parttest. International Relations 19(2): 211–220.

Frost M. (1999) Putting the world to rights: Britain’s ethical foreign policy. Cambridge Review of International Affairs 12(2): 80–89.

Frost M. (2001) The ethics of humanitarian intervention: Protecting civilian stomake democratic citizenship possible. In: Smith K. E., Light M. (eds) Ethics and Foreign Policy. Cambridge: Cambridge University Press, 33–54.

Gelb L. H., Rosenthal J. A. (2003) The rise of ethics in foreign policy: Reach ingavalues consensus. Foreign Affairs 82(3): 2–7.

Hutchings K. (1996) Kant, Critique and Politics. London: Routledge. International Commission on Intervention and State Sovereignty (2001) The Responsibility to Protect. Ottawa: International Development Research Council. Kampfner J. (2003) Blair’s Wars. London: Free Press.

Miliband D. (2008) The democratic imperative. Aung San Suu Kyi Lecture, Oxford, 13 February.

Nardin T. (2002) The moral basis of humanitarian intervention. Ethics & International Affairs 16(2): 57–70.

Nardin T. (2005) Response to Ending tyranny in Iraq: Humanitari an imperialism. Ethics & International Affairs 19(1): 21–26.

Orford A. (2003) Reading Humanitarian Intervention: Human Rights and the Use of Forcein International Law. Cambridge: Cambridge University Press.

Rammell B. (2003) Why human rights matter, 25 November.

Riddell P. (2004) Hug Them Close: Blair, Clinton, Bushand the ‘SpecialRelationship’. London: Politico’s.

Singer P. (ed.) (1994) Ethics. Oxford: Oxford University Press.

Smith W. (2007) Anticipating a cosmopolitan future: The case of humanitarian intervention. International Politics 44(1): 72–89.

Straw J. (2002) Principles of a modern global community, 10 April.

Straw J. (2003a) Iraq: Achallenge we must confront, 11 February.

Straw J. (2003b) Reintegrating Iraq into the international community — a cause with compelling moral force, 21 September.

Straw J. (2003c) Commitment to the liberation and future prosperity of Iraq, 1 April. Straw J (2004a) Shaping a stronger United Nations, 2 September.

Straw J. (2004b) Iraq statement, 12 October.

Straw J. (2005) Our changed and changing world. Speech at the 2005 World Summit, New York, 17 September.

Tesón F. (2003) The liberalcase for humanitarian intervention. In: Holzgrefe JL, Keohane RO (eds) Humanitarian Intervention: Ethical, Legal, and Political Dilemmas. Cambridge: Cambridge University Press, 93–129.

Tesón F. (2005) Ending tyranny in Iraq. Ethics & International Affairs 19(1): 1–20.

Thomson A. (2005) Deconstruction and Democracy: Derrida’s Politics of Friendship. London: Continuum.

Toje A. (2002) Section Editor’s introduction. Ethics in foreign policy: Bridging the gap between theory and practice. Cambridge Review of International Affairs 15(1): 7–8.

Vasquez J. A (2005) Ethics, foreignpolicy, and liberalwars: The role of restraint in moral decision making. International Studies Perspectives 6(3): 307–315.

Weiss T. G. (2004) The sunset of humanitarian intervention? The responsibility to protect in auni-polar era. Security Dialogue 35(2): 135–153.

Walker R. B. J. (1993) Inside/Outside: International Relations as Political Theory. Cambridge: Cambridge University Press.

Wheeler N. J. (2002) Saving Strangers: Humanitarian Intervention in International Society. Oxford: Oxford University Press.

Wheeler N. J., Dunne T. (1998) Good international citizenship: A third way for British foreign policy. International Affairs 74(4): 847–870.

Williams I. (2002) Righting the wrongs of pastinterventions: A review of the International Commissionon Intervention and State Sovereignty. International Journal of Human Rights 6(3): 103–113.

Williams P. D. (2005) British Foreign Policy under New Labour, 1997–2005. Basingstoke: Palgrave MacMillan.

Williams P. D., Bellamy A. J. (2005) The responsibility to protect and the crisisin Darfur.Security Dialogue 36(1): 27–47.

Zehfuss M. (2007) Wounds of Memory: The Politics of War in Germany. Cambridge: Cambridge University Press.

Питер Мансур

«Мягкая» сторона войны: влияние фактора культуры на военную доктрину***

Когда американские войска вторглись в Ирак в 2003 г., они не особенно тревожились по поводу влияния фактора культуры на ход этой операции. Руководство США полагало, что это будет обычный высокотехнологичный конфликт, за которым последуют усилия по стабилизации ситуации, лишь немногим более сложные по сравнению с теми, которые были предприняты американскими войсками в Косово несколькими годами ранее. Я служил в Багдаде командующим 1-й бригады 1-й бронетанковой дивизии в течение первого, решающего года после падения режима Саддама Хусейна. И быстро осознал, что не только подобное предположение было некорректным, но и то, что религиозные и этнические особенности населения, роль племен в иракском обществе, а также уровень внутренней культуры самой американской армии будут в значительной степени влиять на развитие конфликта, на наш подход к ведению боевых действий и наше взаимодействие с союзниками.

Постепенно американские войска стали менять образ действий с учетом местных культурных факторов. Военные стали более восприимчивы к вопросам достоинства при обращении с женщинами во время повседневных операций по обеспечению безопасности. По мере того как разгорался внутрииракский военный конфликт, командиры начали осознавать значение и роль религиозных и этнических особенностей. Возможно, еще более важен тот факт, что иракские племена, существование которых Временная коалиционная администрация игнорировала в течение первого года войны, стали важными союзниками в борьбе против «Аль-Каиды» в Ираке начиная с 2006 г. С началом восстания в первые месяцы 2007 г. умение военных общаться с иракским народом заметно возросло, и эта адаптация к реальности существенным образом способствовала успехам в проведении операций против повстанцев. Реализация в 2007 г. программы «Сыны Ирака», в рамках которой более ста тысяч представителей племен (в основном суннитов) и бывших повстанцев стали союзниками сил коалиции и новой иракской армии, была бы немыслима без такой адаптации.

Необходимость учета влияния культурных факторов на военные действия не должна была бы стать неожиданностью. Связь культуры и вооруженных конфликтов была важным направлением исследований в военной области после окончания холодной войны В трудах «Культура военных инноваций» («The Culture of Military Innovation») Димы Адамского (Dima Adamsky) и «Пиво, бекон и пули» («Beer, Bacon, and Bullets») Гала Люфта (Gal Luft) утверждается, что факторы культуры оказывают критически важное воздействие на ведение войны. Адамский исследует стратегическую культуру и ее влияние на организационную структуру вооруженных сил и характер их действий, а Люфт анализирует, каким образом культура влияет на взаимодействие армий во время коалиционной войны. Оба автора убедительно доказывают, что политические и военные руководители должны понимать роль культурного влияния на военные вопросы, или им придется столкнуться с достойными сожаления последствиями своего невежества.

Подход к технологиям

В книге «Культура военных инноваций» Адамский (научный сотрудник Программы исследований проблем национальной безопасности в Гарвардском университете) утверждает, что стратегическая культура оказывает значительное воздействие как на военную доктрину, так и на инновации в вооруженных силах. Под «стратегической культурой» Адамский понимает представления и типы поведения военных, обусловленные общим опытом службы и историей, которые формируют идентичность, влияют на отношения в военной среде и то, каким образом военные определяют и выполняют задачи в сфере безопасности. Адамский анализирует стратегическую культуру российских, американских и израильских военных и объясняет, почему базирующаяся на точности революция в военном деле (РВД), т.е. сочетание высокоточных боеприпасов и передовых систем сбора данных, наблюдения и разведки, развивалась особенным образом в каждой из трех стран и привела к столь разным решениям аналогичных оперативных задач. Адамский, например, утверждает, что национальная стратегическая культура оказывает важное влияние на то, каким образом военные руководители обрабатывают поступающую к ним информацию и формулируют новые теории ведения боевых действий. Технологические инновации сами по себе кардинальным образом не меняют способ ведения боевых действий, подчеркивает Адамский. Это начинает происходить по мере того, как военные создают новые структуры для интеграции технологий в новую военную доктрину. Культура стратегического планирования, по мнению Адамского, оказывает влияние на то, каким образом возникают такие структуры и доктрины.

Советские военные первыми осознали преобразующее воздействие информационно-технологической революции на природу войны. Советские военные руководители в 1970-х годах теоретизировали по поводу влияния высокоточных боеприпасов и характеризовали их как компонент новой «военно-технической революции». Русская стратегическая культура, по мнению Адамского, отдает предпочтение целостному изучению проблем и потому склонна к рассмотрению картины во всей ее полноте, а не отдельных технических деталей. Несомненно, это помогло советским военным руководителям осмыслить новые методы ведения боевых действий, основанные на использовании высокоточных боеприпасов, на усовершенствованной системе оперативного управления, а также на передовых системах сбора данных, наблюдения и разведки. Все это — несмотря на то что у Советского Союза не было технических возможностей для производства необходимых вооружений и для реализации этих методов на практике.

Советские военные добились бо`льших успехов при зарождении военно-технической революции, чем американские и израильские военные, потому что они поставили новые технологии в контекст советской теории глубокой операции. В соответствии с этой теорией Красная армия совершала при поддержке авиации вторжения бронетанковых войск далеко вглубь тыловых позиций противника, разрушала структуры войскового командования и контроля, препятствовала тыловому обеспечению, окружала и уничтожала основные силы противника. Красная Армия применила на практике эту новую теорию ведения военных действий в 1943–1945 гг. в ходе наступления на Берлин, которое стало крупнейшей сухопутной кампанией в военной истории. Теория глубокой операции стала для советских военных лидеров историко-культурной призмой для анализа применения новых технологий на поле боя, что способствовало внедрению в 1970-х годах в теорию боевых действий представлений о высокоточных боеприпасах и передовых системах сбора данных, наблюдения и разведки. Между тем американские военные, пионеры во многих исследованиях, направленных на создание высокоточных боеприпасов, просмотрели возможности, которые открывались на важнейшем уровне оперативного и стратегического планирования с внедрением новых вооружений и технологий на тактическом уровне. В 1970-х годах военная доктрина США делала акцент на сражения с противником вдоль линии фронта, а не на прорывы в глубину обороны и игнорировала огромные возможности появлявшихся тогда новых вооружений (например, ракет с лазерным наведением на цель). Лишь позднее американские военные руководители осознали, что новые вооружения дают американским войскам возможность расстроить боевые порядки противника в глубине его обороны и тем самым увеличить пространство и время сражения. По мнению Адамского, всему виной была именно стратегическая культура: склонность американских военных посредством применения превосходящей огневой мощи уничтожать противника непосредственно на линии противостояния мешала им более целостно размышлять об искусстве операций. Увлечение технологией ради технологии побуждало их сосредоточиться на тактических подробностях, а не на стратегических и оперативных замыслах. Такой недостаток характерен для американского военного мышления со времен Второй мировой войны.

Американские военные начали осознавать революционный потенциал нового оружия только после войны в Персидском заливе, когда сравнительно незначительное число высокоточных боеприпасов и самолетов «Стелс» нанесли основной урон иракским вооруженным силам. К тому времени, впрочем, значение РВД было осознано повсеместно, и ее последствия стали очевидны даже для не столь осведомленных наблюдателей. Как отмечает Адамский, технологический детерминизм в американских вооруженных силах сохранялся на протяжении всех 1990-х годов, чему я и сам был свидетелем и до, и после вторжения в Ирак в 2003 г.

Стратегия в прошлом и в будущем

Подобно американским военным, пишет Адамский, Армия обороны Израиля быстро приняла на вооружение современные системы РВД, но долго медлила с внесением необходимых в связи с этим изменений в свою военную доктрину. Стратегическая культура израильских военных была ориентирована на быструю победу посредством наступательных действий, что определялось сравнительно короткими стычками в 1948, 1956, 1967 и 1973 гг. Израильская армия менее приспособлена к ведению продолжительного конфликта, как это было во время «Войны на истощение» вдоль Суэцкого канала в конце 60-х годов, в годы двух палестинских интифад и в Ливане в 1982–2000 гг. Во многом подобно США, Израиль рассматривал новые технологии как панацею для разрешения всех своих стратегических дилемм, и поэтому ему не удалось разработать концепцию длительного вооруженного противостояния нетипичному противнику, такому как ХАМАС и «Хезболла». Положение осажденного народа вынуждало израильских военных сосредотачиваться на вопросах, требующих немедленного решения, а не на долгосрочном стратегическом мышлении. Их традиционная ставка на импровизацию, а также глубоко укоренившееся нежелание разрабатывать военную доктрину затруднили освоение израильской армией концепций РВД.

Как утверждает Адамский, офицерский корпус израильской армии, не имеющий твердых знаний по истории и военной теории, был сбит с толку реформами, проведенными в первые годы XXI в. Группу сторонников внедрения РВД поддержал ряд начальников штаба израильской армии, начиная с Моше Яалона (в 2002 г. и заканчивая Даном Халуцем в 2005 г.). Эти офицеры, использовавшие постмодернистский язык и теории, отошли от традиций израильской армии и стали внедрять новые концепции. Согласно одной из них, следовало уничтожать не столько живую силу противника, сколько узлы его связи и управления и другие компоненты военной системы. Другая новая для израильского военного мышления концепция, «системный оперативный замысел», предусматривала включение понятия «стратегическое направление» в сугубо тактические планы сражений. Результатом возникшей путаницы стали возросшие потери в ходе войны 2006 г. в Ливане, не говоря уже о стратегической победе «Хезболлы». Прыжок в будущее с плохо подготовленной площадки прошлого привел к серьезным последствиям для Армии обороны Израиля, которая все еще не оправилась от пережитых потрясений.

Обучение в бою

Адамский указывает также, что различия в стратегической культуре проявляются и в национальных подходах к интеллектуальному творчеству, и в неодинаковом отношении как к формальному обучению (в аудитории), так и к экспериментальному (на поле боя). Автор отмечает, что если в обществе преобладает логико-аналитический (индуктивный) подход к процессу познания (а по его мнению, именно такова ситуация в большинстве западных стран), то на осознание прерывания преемственности в способах ведения боевых действий уходит больше времени, чем в обществах с холистически-диалектическим (дедуктивным) стилем мышления (к таким обществам Адамский относит страны Азии, Латинской Америки и Россию). Под «прерыванием преемственности в способах ведения боевых действий» Адамский подразумевает фундаментальное изменение всей военной сферы, появление новых подходов к ведению боя, которые часто являются следствием важных технологических инноваций, например, принятия на вооружение пулеметов, танков, боевых самолетов в годы Первой мировой войны. Появление каждого из этих видов вооружений изменило ход боевых действий сторон на поле боя, а также ход самой войны. Однако эти технологии изменили масштабы боевых действий только после того, как воюющие стороны осознали весь потенциал таких технологий и интегрировали их в свои военные доктрины и структуру вооруженных сил.

По мнению Адамского, холистически-диалектическое мышление более приспособлено к прогнозированию подобного прерывания преемственности и, следовательно, к разработке новых стратегических концепций. Между тем логико-аналитическое мышление хотя и предполагает научное экспериментирование и технологический прогресс, не столь охотно интегрирует результаты этого прогресса в масштабные стратегические концепции. Если мнение Адамского верно, тогда общества, в которых преобладает холистически-диалектическое мышление, должны быть лидерами в разработке новых теорий ведения боевых действий. Однако в подтверждение своего мнения автор приводит только факты из сферы РВД, которая получила развитие лишь в конце ХХ в. В рамках теории Адамского невозможно объяснить, например, почему западноевропейские страны (где, согласно мнению автора, распространен индуктивный тип мышления), а не Китай и Япония, в начале современной эпохи первыми осознали революционные последствия применения пороха в военных целях. Между тем, как считает Адамский, в Китае и Японии распространен дедуктивный тип мышления.

Хотя некоторые рассуждения Адамского представляются сомнительными, вполне корректно замечание автора о том, что американские военные и Армия обороны Израиля с большим успехом решают тактические задачи, пренебрегая в то же время подготовкой военных интеллектуалов. Неудивительно поэтому, что многие концепции РВД были созданы в СССР и в гражданских исследовательских центрах США. Антиинтеллектуализм, нежелание изучать историю и учиться у нее в значительной степени характеризуют офицерский корпус и США, и Израиля. Американские и израильские военные руководители в формировании своих взглядов на войну в гораздо большей степени опираются на личный опыт, чем на образование. Недостаток интеллектуальной строгости в системах военного образования США и Израиля является характерным признаком стратегической культуры в этих странах.

Адамский признает, что больше интересуется самим процессом изменения военных доктрин, чем эффективностью конечного результата. Но изменения ради изменений сами по себе не приносят пользы. Автор подчеркивает, что осознание прерывания преемственности в способах и средствах ведения войны необходимо для того, чтобы готовиться к будущей войне, а не к прошлой. Однако более внимательное изучение исторического опыта свидетельствует о том, что по-настоящему эффективные военные инновации глубоко укоренены в прошлом. Инновации, которые не направлены против реального противника и против строго определенных вызовов, слишком часто приводили к напрасной трате времени и ресурсов вооруженных сил. К 2001 г., например, американские военные много сделали для совершенствования такой системы РВД, которая была хорошо приспособлена к тому, чтобы воевать против них самих. Таким образом, они следовали концепции, предполагавшей войну с зеркальным отражением, а не с реальным противником. Осознание прерывания преемственности — вещь хорошая, если оно не заставляет вслепую рваться в будущее, не принимая во внимание прошлое и настоящее.

В начале первого десятилетия XXI в. давняя привычка американских военных полагаться на технологические решения тактических и оперативных задач вызвала дефицит стратегического мышления. Вера в эффективность быстрых и решительных наступательных операций привела США и их союзников на грань поражения в Афганистане и Ираке. Из-за отсутствия организационной культуры и интеллектуальной креативности американская армия начала XXI в. с концептуальной точки зрения действовала во многом так же, как германская армия начала ХХ в., — великолепная с точки зрения тактики сила, проигравшая две мировые войны из-за неумения мыслить стратегически. Согласно знаменитому заявлению генерала Эриха фон Людендорфа во время весеннего наступления 1918 г. на Западном фронте, «мы прорубаем дыру (в линии фронта), а остальное идет само собой». Между тем поражение Германии последовало после того, как весеннее наступление 1918 г., принеся тактические успехи, выдохлось и во Францию стали прибывать все новые и новые американские дивизии. Блицкриг против Багдада весной 2003 г., когда ставку сделали только на военную победу, не озаботившись политической поддержкой военных действий на мировой арене и в Ираке, очень напоминает эту стратегию.

Несмотря на утверждения Адамского, войны в Афганистане и Ираке доказывают, что применение средств РВД вовсе не «полностью изменило боевую обстановку». Эти войны, точно так же, как и злополучное израильское вторжение в Ливан в 2006 г., продемонстрировали все пороки, присущие концепции «быстрых результатов» с ее акцентом на применение средств РВД в ущерб всеобъемлющему осознанию природы войны. Адекватность подхода «высокие технологии — минимум людей» не подтверждена ни опытом войн в Афганистане и Ираке, ни опытом операций против повстанцев. Вопреки утверждению Адамского, Советская армия проиграла войну в Афганистане в 1980-х годах не из-за того, что «не усвоила военно-технологических реальностей, ставших следствием военно-технической революции», а потому, что она была не в состоянии вести и выиграть «старомодную» войну против моджахедов, которых поддерживала коалиция Пакистана, Саудовской Аравии и США.

Хотя средства РВД и не полностью изменили методы ведения войны, Адамский правильно распознает стратегическую культуру в качестве важнейшего фактора инноваций в военной сфере. Американские военные в конечном счете многому научились в ходе войны против повстанцев в Ираке, и уроки этой войны сказались в 2007–2008 гг., когда защита иракского населения стала приоритетной задачей по сравнению с операциями против повстанцев и террористов. В настоящее время военная доктрина США отчетливо формулирует необходимость организационных мер в области контактов с мирным населением для успеха противоповстанческих операций, хотя пока неизвестно, надолго ли сохранится такая готовность к адаптации.

Сложности сотрудничества

Культурные факторы влияют не только на внутреннюю жизнь и организационную структуру армии, но и на ее отношения с союзниками. Ветеран Армии обороны Израиля Гал Люфт в книге «Пиво, бекон и пули» описывает отрицательное влияние культурных различий на эффективность боевых действий коалиционных армий. То, о чем рассказывает автор, — далеко не секрет, поскольку конфликт в Персидском заливе, войны в Боснии, Афганистане и Ираке потребовали существенно повысить уровень взаимодействия коалиционных сил, и, похоже, именно коалиционные войны становятся нормой в XXI в.

Чтобы ответить на вопрос, каким образом взаимодействуют военные из разных стран, Люфт анализирует пять примеров того, как армии западных стран проводили совместные операции с союзниками из незападных государств. Первый такой пример относится к временам германо-турецкого союза в годы Первой мировой войны, когда, по мнению автора, недостаток осознания и понимания культурных различий серьезно ослабил коалицию. В состав германской военной миссии в Константинополе входили в основном прусские офицеры, которые были психологически закрыты для общения с представителями других народов. Они фактически оттолкнули турецких союзников, демонстрируя свое культурно-цивилизационное превосходство, а также грубость и деспотизм при личном общении. Не понимая многого в исламе, германский император Вильгельм II побуждал турецкую элиту объявить джихад против христиан, чтобы активизировать военные действия Османской империи против Франции, России и Соединенного Королевства. Соответствующая декларация не имела заметного военного эффекта, однако спровоцировала преследования по религиозному признаку в Османской империи в отношении христианских армян и ассирийцев. По мнению Люфта, вывод прост — лидерам следует воздерживаться от попыток манипулировать культурными особенностями, которые им не вполне понятны.

Следующий пример, рассматриваемый Люфтом, — это союз между Соединенным Королевством и Японией в годы Первой мировой войны, оказавшийся успешным благодаря пониманию обеими сторонами культур друг друга. Британские военные, имевшие опыт общения с представителями разных культур в пределах Британской империи, были достаточно подготовлены для налаживания сотрудничества с японскими союзниками в борьбе против германских войск на Шаньдунском полуострове (порт Циндао на востоке Китая) в 1914 г. Японский командующий генерал-лейтенант Мицуоми Камио прекрасно говорил по-английски и отлично сотрудничал со своим британским коллегой, любезным бригадным генералом Натаниэлем Барнардистоном. Взаимное уважение командующих и хорошие отношения между ними были особенно важны, потому что в ходе операции на Шаньдунском полуострове британские войска находились под японским командованием.

Оба эти примера, как и книга Люфта в целом, подчеркивают тот факт, что для понимания намерений и действий иностранных военных необходимо рассматривать их через призму их собственной, а не своей культуры. Рассказ Люфта об отношениях между американскими военными и армией гоминьдановского Китая в годы Второй мировой войны является еще одной иллюстрацией этого положения. Немало подразделений гоминьдановской армии состояли из «солдат-призраков», не существовавших в действительности и числившихся только на бумаге. Многие китайские военные тех времен требовали чаевые за услуги и даже продавали разведывательные сведения противнику. Все это подрывало боеспособность китайской армии. Американские военные пытались противостоять коррупции, и это порождало многочисленные трения в отношениях с китайскими союзниками. В результате на китайском театре военных действий не удалось нанести поражение японской императорской армии.

Офицеры высшего звена должны работать со своими иностранными коллегами, а не навязывать им свою волю. Война в Персидском заливе доказала, что даже принадлежность к абсолютно разным культурам не мешает сотрудничеству между военными. Американский генерал Норман Шварцкопф, возглавлявший группировку многонациональных сил, старательно учитывал культурные особенности саудовских хозяев, приказав войскам воздерживаться от употребления алкогольных напитков, просмотра порнографических фильмов, проведения публичных обрядов христианского богослужения и тесного общения с местным населением. Подчеркнутое уважение культурных, этнических и расовых особенностей со стороны американцев во многом способствовало предотвращению возможных трений. Со своей стороны власти Саудовской Аравии несколько ослабили действие своих наиболее строгих законов, чтобы позволить коалиционным силам выполнять задачи военного характера. Например, они разрешили американским военнослужащим-женщинам водить военные машины на дорогах королевства. Военное обучение и воспитание также сыграли свою роль в улучшении отношений между союзниками. Так, саудовский военачальник генерал Халед бин Султан (Khaled bin Sultan) прослушал лекции в американских высших военно-учебных заведениях — Школе зенитной артиллерии (Air Defense Artillery School), Командно-штабном колледже (U.S. Army Command and General Staff College) и Военно-воздушном колледже (Air War College).

Мой собственный иракский опыт подтверждает многие наблюдения и выводы Люфта. Отношения американских военных с такими членами коалиции, как поляки, существенно улучшились в результате совместной профессиональной подготовки, совместного участия в маневрах в Европе и благодаря общим стандартам военной доктрины НАТО. Начальник штаба польской бригады в Кербеле, рядом с которой была расквартирована моя бригада, участвовал вместе со мной в боевых операциях весной 2004 г. как выпускник американского Военного колледжа (U.S. Army War College). Полученные там знания и способность проникать в суть операций американских войск были весьма полезны для налаживания отношений между нашими соединениями. Точно так же и австралийские и британские офицеры без особых проблем работали в штабе многонациональных сил. Поскольку американские войска, несомненно, и впредь будут сражаться вместе с союзниками, расширение возможностей профессиональной военной подготовки американских офицеров в иностранных военно-учебных заведениях и иностранных офицеров — в американских было бы критически важным делом, не требующим больших затрат и сулящим хорошую отдачу.

Культурная нагрузка

Культура, несомненно, является определяющим фактором развития военного дела. Она лежит в основе эффективности боевых действий, обусловливает возможность создания военных доктрин, а также является важным фактором налаживания отношений между союзниками. Культура важна и потому, что помогает понять и объяснить мировоззрение и мотивации потенциальных противников. Как показали два десятилетия, прошедшие со времени окончания холодной войны, тот факт, что военные и политические лидеры пренебрегают влиянием культуры на военные дела, весьма опасен, в том числе для них самих. Американскому командованию следовало бы принять меры к повышению образовательного уровня офицеров среднего и высшего звена и впредь в большей степени принимать во внимание интеллектуальные возможности кандидатов на повышение в звании. В то время как в США формируется новое поколение высших руководителей, уместно вспомнить утверждение Томаса-Эдварда Лоуренса (Аравийского): «Партизанская война — занятие более интеллектуальное, чем штыковая атака». Стоит подумать над принятием на вооружение именно такой концепции.

Культурные факторы
в международных отношениях

Ричард Херрманн, Вон Шэннон****

Защита международных норм: нравственный долг, материальные интересы и восприятие ситуации в процессе принятия решений*****

В 1990 г. США выступили с заявлением о том, что вооруженное нападение Ирака на Кувейт является нарушением международного права и норм межгосударственных отношений. Президент Джордж Буш в своей речи подчеркнул, что агрессия со стороны Ирака «не останется без ответа». Располагая более чем полумиллионной армией в районе проведения операции, он отдал приказ отразить наступление иракских войск и освободить Кувейт. В то же время длительная оккупация Израилем южной части Ливана вызвала гораздо меньше критики, при этом многие американцы считали, что яростное сопротивление местного населения было ответной реакцией на проводимую Израилем политику терроризма. Во второй половине 1990-х годов США прибегли к силовым методам для защиты Боснии и Косово. При этом кровопролитие в Руанде, распространение межэтнического конфликта на территорию Конго и убийства в Сьерра-Леоне и Судане не вызвали активного противодействия.

Разница в реакции США на описанные события дает повод задуматься о том, какие мотивы лежат в основе политики этого государства, а также о той роли, которую играют правовые нормы в международных отношениях. В связи с тем, что поведение США в конкретной ситуации может быть обусловлено целым комплексом причин, разделение движущих мотивов на те, в основе которых лежит преследование собственных интересов, и те, которые основаны на чувстве нравственного долга, является весьма сложной и неоднозначной задачей. Критики США из развивающихся стран выражают недовольство политикой «двойных стандартов» Вашингтона, который за рассуждениями о моральном долге и ответственности скрывает преследование собственной выгоды — как экономической, так и военно-стратегической. Американцы в свою очередь склонны считать, что их власти руководствуются общепринятыми нормами морали, резко отрицая материальную подоплеку. Например, результаты опроса, в ходе которого американцам предлагалось высказать свое мнение о причинах ввода американских вооруженных сил на территорию Кувейта, показали, что американское общество склонно считать основными поводами для вмешательства следующие мотивы: борьба с распространением вооружений, защита мирного населения от жестокого и преступного обращения, а также соблюдение норм международного права. Отстаивание Соединенными Штатами своих интересов, связанных с нефтяными месторождениями, в списке ответов не фигурировало^1.

Нормы международного права играют весомую роль в отношениях между государствами, и едва ли кто станет это отрицать. Ганс Моргентау — пожалуй, самый известный современный представитель школы политического реализма, который считал основой развития международных отношений стремление к власти, — писал: «Люди воздерживаются от совершения некоторых поступков, хотя они и отвечают нормам морали. Подобные запреты этического характера являются весьма распространенными в наше время и практикуются с той или иной степенью эффективности на разных уровнях общества»2.

Данное наблюдение заставляет нас обратиться к центральным вопросам нашего исследования. Дело не в том, имеют ли нормы международного права какое-либо значение. Вопрос стоит иначе: в каких ситуациях и в какой степени они оказываются значимыми? Как объяснить столь несопоставимые решения вопросов защиты норм в различных ситуациях? Почему ключевые игроки на мировой арене — например, США — взывают к соблюдению норм в одних случаях и совершенно забывают об этом в других? И что это дает нам в плане осознания роли правовых норм в международных отношениях в широком смысле?

Давайте рассмотрим эти вопросы, сосредоточив внимание на предписывающих нормах поведения в вопросах применения силы. Марта Финнемор и Кэтрин Сиккинк заметили, что общепринятым нормам («которые определяют соответствующее ситуации поведение действующих лиц») уделяется мало внимания, а также подчеркнули важность их изучения^3. Мы же сосредоточим внимание на двух принципах, которые были сформулированы и закреплены в устоявшихся нормах международных отношений: это принцип невмешательства во внутренние дела государства и принцип полного неприменения силы^4. Поддержанное и распространенное признание этих норм-принципов делает их «жизнестойкими», в связи с чем, согласно результатам проведенного Джеффри Легро анализа, они должны обладать значительным влиянием^5.

Различия в трактовке норм обусловлены тремя ключевыми факторами: 1) материальный интерес; 2) чувство нравственного долга, диктуемое обществом; и 3) восприятие ситуации. Вслед за такими учеными, как Джеймс Марч и Йохан П. Ольсен, мы признаем, что действия, в основе которых лежит осознание их физических последствий, не исключают соблюдения установленных стандартов приемлемого поведения; напротив, данные понятия могут быть взаимосвязаны^6. Поэтому мы согласимся с Марч и Олсеном, Стивеном Д. Краснером, Финнемор и Сиккинк в том, что анализ и интерпретация влияния каузальных систем имеют неоценимое значение^7. Также мы убеждены, что совершенно необходимо: 1) определить влияние восприятия на развитие чувства нравственного долга и формирование материального интереса и 2) признать, что мотивы способны влиять на когнитивные представления о ситуации.

Мы полагаем, что существуют три способа объединить три основных понятия нашего исследования. Во-первых, восприятие ситуации может породить чувство нравственного долга, диктуемое обществом, и, как следствие, — поведение, защищающее норму.

Во-вторых, желание увеличить материальный выигрыш может вступить в противоречие с чувством нравственного долга и повлиять на восприятие ситуации. Это может создать ситуацию, когда получение материальной выгоды не только не противоречит моральному долгу, но даже диктуется им^8. В-третьих, нормативные правила могут содержать шаблоны, которые лежат в основе восприятия ситуаций и, как следствие, влияют на формирование материальных интересов и расчеты по увеличению материального выигрыша.

Идеи в целом и предписывающие нормы в частности влияют на развитие событий на международной арене совсем иначе, нежели политические структуры. Структуры военной мощи могут подчинить человека своей воле после того, как он принял определенное решение. В то время как нормы влияют на интересы и концепции идентификации непосредственно во время процесса принятия решения^9. Предписывающие нормы поведения порождают чувство нравственного долга, побуждающее соблюдать и защищать нормы. И когда Гари Герц и Поль Диль утверждают, что в основе действий США лежит чувство нравственного долга, мы подразумеваем, что лидеры и представители элиты данного государства объединены некоторой совокупностью норм и убеждений^10. Как следствие, они предполагают, что, возможно, самый лучший способ изучить роль правовых норм (который, как это ни странно, не является распространенным) — провести исследование образа мышления элиты государства. Подобная стратегия изучения по восходящей линии позволит избежать эссенциалистских стереотипов и предоставит эмпирическую основу для обобщения семантических понятий и образов, которые используются в конкретном государстве.

В основу применяемой нами стратегии легли результаты исследования большой выборки элиты США, что дает возможность отделить уникальные модели поведения от общих^11. Эта стратегия также позволила провести в рамках данного исследования четыре эксперимента, в ходе которых мы имели возможность создать четко заданные ситуации, но в то же время наблюдать за процессом принятия решений важной группой участников. Многие из участников эксперимента были людьми, которые принимают весьма важные решения; все они являются лидерами, формирующими мнения и политическую среду, в которой функционируют официальные власти. В совокупности они представляют собой группу, из которой отбирают представителей официальных властей. Их убеждения и мнения отражены в политике правительства или, по крайней мере, приняты с некоторыми изменениями.

Прежде чем перейти к описанию конкретных экспериментов и объяснить, каким образом они связаны с изложенными выше теоретическими вопросами, в следующем разделе мы остановимся более подробно на определении ключевых концепций нашего исследования и обсуждении экспериментального метода. Мы представим четыре уникальных эксперимента, последовательно изложив с оперативной точки зрения то, как мы оперируем тремя ключевыми независимыми переменными, а также опишем процесс проверки наших теоретических суждений. Далее будут представлены результаты проведенных нами экспериментов и даны определения эмпирическим связям между материальными интересами, чувством нравственного долга, диктуемого обществом, и восприятием ситуации. Мы также представим исследование взаимосвязей между принятием решения о защите предписывающих норм в рамках внешнеполитической деятельности и более широкими идеологическими убеждениями. В заключение будет сказано о значении сделанных нами наблюдений для понимания внешней политики США и теории международных отношений.

Концепции, теория и экспериментальный метод

Вспомним три ключевых концепции нашего теоретического исследования: 1) материальные интересы; 2) чувство нравственного долга, диктуемое обществом, и 3) восприятие ситуации. Под материальными интересами мы понимаем экономические и военные ресурсы, представляющие ценность для лидеров США. В отличие от материальных интересов, объединяющих довольно узкую группу людей, чувство нравственного долга является коллективным ожиданием определенного поведения, которому действующие лица должны следовать в заданных ситуациях. Данное определение дает яркое представление о том, что мотивы, диктуемые обществом, основаны на четком разделении поступков на одобряемые и не одобряемые обществом^12. Нормы слабо поддаются оптимизации^13, они крепко связаны с пониманием того, что «они должны соблюдаться»14.

В течение долгого времени реалисты и идеалисты оспаривали утверждение о взаимном влиянии материальных интересов и предписывающих норм поведения. Но мы не собираемся рассматривать данный спор. Очень трудно определить мотив, побуждающий к действию. К тому же граница между этими двумя понятиями часто оказывается размытой. И материальные интересы, и чувство нравственного долга создаются действующими лицами и зависят от идей, которые включают в себя и второстепенные оценочные суждения. К примеру, суждение о том, что получение экономической выгоды или военно-стратегического преимущества является государственным интересом, основано на второстепенных предписывающих убеждениях. Очевидно, что, рассматривая предписывающие нормы как составляющую интересов, нельзя противопоставлять чувство нравственного долга и интерес, источником которого оно является. Естественно, если интересы — это производные предписывающих убеждений, которые резко отличаются от убеждений, диктующих определенное поведение во внешней политике, то чувство нравственного долга, обязывающее защищать международные нормы, и совокупность интересов могут вступить в противоречие^15. Именно конфликт двух этих понятий был предметом спора представителей реализма и идеализма — к примеру, когда предписывающие нормы поведения, ограничивающие права на единоличный захват ресурсов и территории, вступали в противоречие с собственническими интересами использования возможностей увеличения материального благосостояния и стратегического преимущества.

Конструктивисты обычно используют определения, согласно которым интересы складываются из предписывающих убеждений, оспаривая утверждение о том, что нормы влияют на формирование интересов и, таким образом, не могут быть им противопоставлены^16. Данное утверждение может быть основано либо на трактовке понятий, которую другие ученые не могут принять, либо на эмпирической по своей природе уверенности в том, что нормы влияют на формирование интересов. В последнем случае эмпирическое утверждение требует практического подтверждения. В обоих случаях сложность в определении норм и интересов и признание того, что они связаны с образом мышления, привели к тому, что исследователи перешли от изучения непосредственно норм и интересов как таковых к рассмотрению различных моделей рассуждений, связанных с осуществлением выбора. Мы последуем этому примеру.

Утверждение о том, что предписывающие нормы играют немаловажную роль в развитии международных отношений, неразрывно связано с понятием поведения. Как объясняет Финнемор, «нормы по своей природе связаны с поведением»17. Побудить к действию может множество факторов, включая нравственные соображения, порожденные установленными нормами, и материальную заинтересованность в росте благосостояния и стратегического преимущества. Марч и Олсен выделили две логические модели: 1) логика соответствия и 2) логика последствий. В первом случае существующие нормы поведения на международной арене дают толчок к анализу сложившейся ситуации и связанных с ней обязательств. Так как мы рассматриваем исключительно моральные нормы, примем утверждение о том, что предписывающее чувство долга и моральные соображения являются тождественными понятиями. Вторая модель связана с прагматическими представлениями о том, что можно выиграть в этой ситуации и каким образом можно отстоять свои интересы — как материальные, так и умозрительные.

Существование различных систем логики подводит нас к исследованию типа мышления действующих лиц. Как ни удивительно, подобное переключение внимания с одного феномена на другой не повлекло за собой заимствования методов из политической психологии, которая давно занимается изучением типов мышления, систем когнитивных рассуждений и процессов принятия решений^18. Особенности восприятия играют огромную роль в обеих логических моделях. Они определяют не только соответствующие ситуации правила, предписания и обязательства, но также прагматические интересы, которые эта ситуация затрагивает. Возможно, по причине того, что изучение норм в свете международных отношений часто происходило на структурном уровне и не затрагивало вопрос применения или неприменения норм, особенности восприятия не получили должного внимания^19. Поэтому мы предлагаем сосредоточить внимание на восприятии как концепции и воспользоваться стратегиями исследования и схемами аргументации, хорошо известными в политической психологии.

Восприятие ситуации — это когнитивное представление об обстоятельствах и контексте, в рамках которых принимаются внешнеполитические решения. Нормы можно представить как структуры системного уровня^20, однако механизм действия норм нужно рассматривать с точки зрения участников ситуации. Это связано с тем, что моральные нормы обычно связаны с контекстом, т.е. «нравственный человек в ситуации А совершит действие Х», а также с оговорками, например: «совершай действие Х в ситуации А при условии отсутствия обстоятельства D». Поэтому не удивительно, что некоторые конструктивисты, рассматривающие нормы в качестве структур системного уровня, утверждают, что для понимания механизма их применения необходимо также когнитивное изучение действующих лиц^21. В конце концов, хотя нормы и являются частью «надличного объективного порядка»22, решение об их применении принимается на индивидуальном уровне.

Несмотря на то что восприятие ситуации может потребоваться для любой модели формирования материальной заинтересованности и предписывающих норм, это не значит, что когнитивная деятельность не подвержена влиянию двух вышеуказанных мотивационных факторов. И материальная заинтересованность, и чувство нравственного долга могут послужить причиной переживаний, оказывающих влияние на когнитивный процесс. В свое время социальные психологи спорили о том, что же первично — эмоция или познание, и зависят ли представления от мотивов. Возможно, исследования в этом направлении неубедительны, потому что довольно трудно определить влияние разнообразных причин на восприятие ситуации^23. Тем не менее данный факт подчеркивает огромное значение взаимного влияния мотивов и восприятия^24. Мы не преследуем цели доказать, что на восприятие ситуации можно повлиять. Скорее мы склонны к мнению, что изучение восприятия с точки зрения действующих лиц является очень важной составляющей осознания различий в применении и защите предписывающих норм. Для того чтобы проверить данное утверждение, мы провели эксперимент, в ходе которого манипулировали восприятием характеристик ситуации. Мы сконцентрировали внимание на четырех характеристиках ситуаций, которые обычно принимаются во внимание в реальных случаях, и предположили, что восприятие данных характеристик влияет на принятие решения о применении нормы. Мы оперировали 1) мотивами, приписываемыми другим государствам; 2) основанными на власти отношениями между США и другими важными действующими лицами; 3) восприятием конфликта как межгосударственного или внутреннего гражданского конфликта; 4) восприятием политической культуры сообществ, которые США могут защищать.

Нам кажется, что данные характеристики часто становятся причиной горячих споров между действующими лицами на международной арене, и, таким образом, они оказывают значительное влияние на принятие решения о защите нормы. Мы предполагаем, что в случаях, когда нападающая сторона не имеет видимых причин для атаки и ведет себя агрессивно, чувство обязательства отразить нападение в разы сильнее. Сила переживаемого чувства долга также значительно выше в ситуации, когда необходимо защитить жертву нападения от агрессора, который значительно слабее, и борьба с ним не будет ресурсозатратной. В отличие от случаев, в которых отражение удара повлечет за собой значительные потери^25. Мы полагаем, что насильственные действия, которые рассматриваются как нарушение государственных границ, вызовут более сильное чувство необходимости действовать, чем те, которые рассматриваются как внутренние конфликты. А жертвы, которые воспринимаются как демократические страны, вызовут куда больше сочувствия, нежели те, которых считают диктаторскими режимами.

Метод эксперимента дает нам возможность создавать гипотетические ситуации, а участникам — описывать их характеристики. Очевидно, что в реальной жизни процесс формирования ситуации гораздо сложнее, что создает разные представления и суждения. Например, люди придерживаются разных мнений относительно мотивов Ирака, которые привели к завоеванию Кувейта, а также соотношения сил Сербии и США и цены, которую пришлось заплатить за освобождение Боснии и Косово от сербских захватчиков. Существуют различные точки зрения на то, носил ли конфликт во Вьетнаме международный или внутригосударственный характер, а также на то, как в этой связи рассматривать потенциальную войну между Китаем и Тайванем. Вызывает разногласия и вопрос об уровне демократии в других странах. В условиях эксперимента мы можем контролировать объем информации, который получают участники об абстрактном государстве (условно обозначенном буквой А). У нас есть возможность управлять процессом формирования образа ситуации, исследовать подтекст и влияние альтернативных представлений.

Эксперимент начинался с описания ситуации нарушения правовых норм. Мы хотели быть уверены в том, что участники смогут определить действие, попирающее общепринятые нормы. Для этого мы либо использовали описания, основанные на суждении о ценностях, либо прямо говорили о том, что совершено действие, нарушающее принятые нормы относительно применения силы. Нашей целью было, как минимум, описать ситуацию настолько подробно, чтобы в случае, когда участники не считали норму значимой, мы смогли бы сделать заключение о том, что для них конкретное убеждение не является нормой и соответственно не влечет за собой обязательств в поведении.

Мы предоставляли участникам информацию о действующих лицах ситуации. Однако при этом мы варьировали описание, меняя вышеуказанные характеристики ситуации. В двух экспериментах информация о странах-участницах ограничивалась лишь этими данными. Страны были абстрактными и не имели названий. В остальных экспериментах нами были использованы конкретные названия государств. Это позволило придать ситуации более реальный характер и уменьшить степень контроля над сопутствующими убеждениями участников эксперимента в отношении указанных стран. В этих случаях нас интересовало не столько то, как заданные характеристики воздействуют на принятие решения о применении норм, сколько то, в какой степени смена государств — участников ситуации влияет на принятие решения.

Помимо изучения того, как представления о характеристиках ситуации влияют на вопрос применения нормы, нас интересовала степень влияния на решения со стороны материальных интересов и нравственных обязательств, диктуемых обществом. В реальной жизни практически невозможно отделить влияние прагматической оценки последствий от результата переживания чувства нравственного долга. Описанные ранее две логические модели не являются взаимоисключающими. Часто они обе приводят к выбору одной модели поведения. У лидеров обычно имеется несколько причин, побуждающих к действиям; они способны одновременно учитывать предполагаемую материальную выгоду и обязательства, налагаемые чувством морального долга. Кроме того, каждая из логических систем может привести к различным политическим решениям — в зависимости от носителя определяющих суждений.

Невзирая на сложности, с которыми приходится сталкиваться в процессе определения логической модели (соответствия или последствий), характерной для типа мышления конкретного лидера, а также эмпирические трудности с отнесением поведения к той или иной логической системе, ученые не оставляют попыток в этом направлении. Например, Финнемор сделала вывод о том, что деятельность Макнамары во Всемирном банке, связанная со снижением уровня бедности, была обусловлена скорее логикой соответствия, чем прагматичными интересами^26. Она также высказала мнение о том, что волна вооруженных нападений, которая последовала за окончанием холодной войны, была вызвана стремлением защитить гражданское население в регионах, не имеющих особой стратегической ценности, а темой обсуждений, вызванных этими действиями, были не «интересы и преимущества», а «долг и ответственность»27. Делая более обобщенное заключение, Финнемор пишет, что «связанная с политическими действиями максимизация полезности не объясняет большинства событий, происходящих в международной политике»28. Краснер в свою очередь утверждает: «Международная система — это среда, в которой логика последствий доминирует над логикой соответствия»29. По его мнению, в последних конструктивистских работах преувеличена степень влияния международных норм и недооценивается влияние власти и интересов. Согласно Краснеру, «соблюдение либо нарушение международных принципов или правил основано на расчете материальных и идейных интересов»30. Он говорит о том, что правители могут соблюдать нормы, когда речь идет о защите ресурсов, но когда на карту поставлены материальные и политические интересы страны, прагматичная логика последствий берет верх над логикой соответствия^31.

Во время эксперимента мы определяли влияние различных логических систем на поведение путем создания ситуаций, в рамках которых изменяли информацию о нарушенных нормах и затронутых материальных интересах США. Очевидно, что в реальной жизни конфликт данных понятий привел бы к дебатам. Однако в условиях эксперимента у нас была возможность управлять формированием образа ситуации в глазах участников. Мы внушили им мысль, что во всех представленных случаях была нарушена норма, однако некоторые из них содержали намек на то, что затронуты материальные, экономические и военные интересы. Нашей целью было спровоцировать применение логики соответствия (т.е. заставить рассматривать ситуацию с точки зрения долга и обязательств) во всех ситуациях. Однако в некоторых из них мы также подталкивали к размышлениям с точки зрения прагматичной оценки последствий. Мы сравнили решения о применении и защите предписывающей нормы, которые были приняты в ситуациях, когда прагматичные факторы были ярко выражены, с теми, которые были приняты в ситуациях, когда материальная сторона не упоминалась. Мы применили эти вариативные сценарии и в абстрактных условиях, когда участниками выступали безымянные страны, и в конкретной ситуации войны в Персидском заливе.

Все эксперименты были основаны на факторном принципе. Это значит, что мы создали множество версий одного сценария и произвольно распределили между участниками описание условий. Иными словами, были созданы идентичные истории, а затем в них вносились изменения в части характеристик ситуации и/или затронутых материальных интересов США, после чего версии распределялись между участниками методом случайного выбора.

Мы проанализировали, каким образом незначительное изменение влияет на решение о применении нормы. В связи с тем, что в остальном истории были идентичными, а убеждения участников эксперимента (как то: приверженность либеральной или консервативной идеологии) были распределены по сценариям в произвольном порядке, мы можем заключить, что систематические различия в применении норм связаны с изменением характеристик ситуации. Таким образом, становится возможным определить влияние различий в восприятии и последствия внедрения в ситуацию материальных интересов. Хотя логика планирования всех экспериментов была единой, специфическая структура каждого из них и ее связь с теоретическими вопросами, которые мы рассматриваем, требуют более тщательного описания, к которому мы сейчас приступим.

Четыре эксперимента

Общая схема

Исследование было разделено на три части. Первая имела целью определить основные убеждения относительно внешней политики. Вторая включала в себя двенадцать экспериментов, четыре из которых описаны в данной работе. Целью третьей было собрать информацию социального и демографического характера. В частях 1 и 2 вопросы были представлены в произвольном порядке. Продолжительность интервью в среднем составляла тридцать минут.

Эксперименты начинались со следующей преамбулы: «В наше время ведется много дискуссий об американской экономической и военной внешней политике. Мы хотим узнать ваше мнение об основных принципах политического курса Соединенных Штатов, предложив рассмотреть несколько гипотетических ситуаций». Первый эксперимент, который мы назвали «Ответ агрессору», начинался со следующих слов: «К примеру, возьмем ситуацию, когда одна страна совершает нападение на другую». После знакомства с кратким описанием агрессора и ситуации в целом был задан вопрос: «Если попытки убедить словами нападающую сторону вывести свои силы с территории пострадавшего государства не увенчались успехом, следует ли нашему правительству вмешаться, чтобы изгнать агрессора с занятой им территории, или мы должны сохранить нейтралитет?» Также мы выясняли, насколько участники уверены в своей позиции по данному вопросу^32.

Второй эксперимент, который был назван «Защита пострадавшей стороны», по форме был близок к первому, с единственным отличием: четко оговаривалось, носило ли противостояние характер гражданской войны или международного конфликта, и какой политический строй существовал в стране, подвергшейся нападению: демократический или нет^33. Так же, как и в первом эксперименте, участникам задавали вопрос, стоит ли США вмешаться и отбросить силы агрессора или лучше остаться в стороне.

После того как участники высказывали свое мнение о необходимых политических действиях в рамках этапа «Защита пострадавшей стороны», их просили назвать причины, по которым они занимают подобную позицию, и выделить из них основную. Нашей целью было выяснение идей и логики мышления, которыми руководствовались участники в процессе принятия, объяснения и обоснования решения. Принимая утверждение, что предписывающие убеждения на данном уровне размышления имеют огромное значение, очень важно определить индикаторы подобного типа рассуждений. Если участники исходили из логики соответствия, они должны были предоставить объяснение с точки зрения нравственного долга, обязанности или подчинения правилам и ожиданиям. Если же они исходили из логики последствий, объяснение должно было содержать рассуждения о материальных интересах, а также, возможно, об эффективности и целесообразности используемых средств.

Мы записали ответы участников на указанные вопросы и в случае, если причин для принятия решения оказывалось несколько, предлагали выбрать наиболее значимую. Затем к участникам обращались со следующими словами: «Я прочитаю Вам список, состоящий из четырех причин, которые могут быть связаны с Вашим мнением о необходимых действиях со стороны нашего государства в заданной ситуации. Охарактеризуйте, пожалуйста, каждую из причин с точки зрения того, соответствует ли она Вашему ходу мыслей полностью, частично или совсем не соответствует». Причины были представлены по отдельности, чтобы дать участникам возможность прокомментировать каждую в индивидуальном порядке. Вот эти четыре причины: 1) угроза материальным интересам США; 2) чувство нравственного долга; 3) размышления об эффективности ответных действий; 4) ответственность, которую Америка принимает на себя в связи со своими действиями (т.е. ее роль). Каждая причина была сформулирована таким образом, чтобы она соответствовала принятому участником решению. Например, если он принял решение о необходимости применения силы, причина звучала следующим образом: «в данной ситуации затронуты важные интересы США». А в случае принятия решения о невмешательстве формулировка была такой: «эта ситуация не создает угрозы важным интересам США»34.

Третий эксперимент назывался «Персидский залив». В ходе эксперимента мы описывали нападение Ирана или Израиля на Саудовскую Аравию или Курдистан^35. Как и в рамках предыдущих экспериментов, мы применили факторный план, чтобы определить, кто в заданной ситуации является агрессором, а кто — пострадавшей стороной. Каждый участник знакомился только с одной версией событий, в которой были четко определены агрессор и жертва. Закончив описание ситуации «Персидский залив», мы обращались к участнику с вопросом: «По Вашему мнению, насколько далеко следует пойти США в данной ситуации, чтобы защитить [Саудовскую Аравию/Курдистан]? Стоит ли нам: выразить лишь дипломатический протест и не предпринимать дальнейших действий, если это не приведет к результату; пойти дальше и оказать экономическое давление, но если и это ни к чему не приведет, оставить попытки; или привлечь наши вооруженные силы, сделав все необходимое для защиты [Саудовской Аравии/Курдистана]?»

В ходе четвертого эксперимента под названием «Бомба в автобусе» мы попросили участников представить, что на территории Израиля или Ирана взорвался автобус, из-за чего погибли восемь человек. В результате израильский премьер-министр или иранский президент приняли решение нанести ответный удар^36. Далее в сценарии было представлено описание ответного удара в форме нападения на соседнее государство, результатом которого стали массовая казнь в одной из деревень или убийство предполагаемых виновников теракта. В обоих случаях в сценарии четко оговаривалось, что законная процедура разрешения подобных конфликтов не была соблюдена и ответная атака явилась нарушением международного законодательства. Участникам был задан следующий вопрос: «Насколько суровыми должны быть меры наказания, предпринятые США в отношении [Ирана/Израиля] за то, что данное государство взяло осуществление правосудия в свои руки? Следует ли применить к [Ирану/Израилю] чрезвычайно, умеренно или не очень жесткие меры? А может быть, вообще не стоит применять никаких мер наказания?»

Итак, согласно сценариям, участники должны были защищать, а не преступать правовые нормы. Нами было принято решение проводить исследование именно в таких рамках по двум причинам. Во-первых, нормы, регулирующие применение силы, являются общеизвестными, они формально закреплены во многих официальных организациях^37 и скорее всего вызовут «политкорректные» ответы. Хотя это и отражает непротиворечивость и логичность важной роли предписывающих норм, но не затрагивает более важной дискуссии о влиянии чувства нравственного долга на поведение. Чтобы решить эту проблему, мы прибегли к технике, используемой в исследованиях межрасовых отношений^38. Мы создали контекст, в рамках которого защита нормы соответствовала приемлемому поведению, однако респондент имел право назвать причину для того, чтобы ее не защищать. Во-вторых, в связи с тем, что в наших сценариях задействовано весьма малое количество эмоциональных и материальных факторов, способных побудить к нарушению нормы, мы сосредоточили внимание на более ограниченной степени конформности. Защита нормы как тип подчинения далеко не тривиальна и обычно воспринимается как необходимая составляющая нравственного долга. Защита правовых норм — одна из самых распространенных причин, которую упоминают лидеры, оправдывая применение силы и агрессию в международной политике. Они взяли на себя обязательство защищать правовые нормы, что, по их мнению, является ключевым фактором в обеспечении действия этих норм. Теоретики обычно прибегают к тому же аргументу, подчеркивая, что общество играет крайне важную роль в порицании и наказании нарушителей^39. В этой связи наш метод вызывает в памяти слова Фридриха Кратохвила и Джона Джерарда Рагги, которые утверждали: «приведет ли нарушение к обесцениванию или опровержению закона (нормы), зависит от того... как общество оценивает данное нарушение и реагирует на него»40. В наших экспериментах мы рассматривали различные степени готовности защищать норму. Если же по какой-либо причине норма порождает обязательство не нарушать ее, но не предписывает никаких защитных действий, мы будем наблюдать слабую готовность к защите вне зависимости от ситуации, а также отсутствие системных моделей защиты нормы в некоторых ситуациях.

Управление ситуационными и перцептивными факторами

Чтобы узнать, влияют ли осознаваемые ситуационные факторы на применение норм, мы изменяли информацию о мотивах агрессора, его мощи в сравнении с США, а также о том, был ли конфликт частью гражданской войны или же носил международный характер. Например, в эксперименте «Ответ агрессору» мы изменяли утверждение о характере нападения: в одних случаях оно являлось следствием длительной вражды, а в других было полной неожиданностью. Мы также изменяли сведения о том, был ли противник силен или слаб и какие усилия потребуется приложить для отражения атаки. В эксперименте «Защита пострадавшей стороны» мы предоставляли разную информацию о том, были ли нарушены межгосударственные границы или же конфликт был внутренним, а также о том, было ли пострадавшее государство развитым и демократичным либо отсталым и недемократичным.

В экспериментах «Персидский залив» и «Бомба в автобусе» мы исследовали роль восприятия, представляя в качестве агрессора разные страны. В начале исследования мы просили участников ранжировать десять стран в зависимости от их мотивации — агрессивной или оборонительной^41. В числе этих стран были указаны Иран и Израиль, и мы наблюдали за тем, влияет ли восприятие общих мотивов агрессора на принятие решения о применении норм. Мы также использовали смену стран — участниц ситуации, чтобы пронаблюдать за тем, влияют ли существующие отношения между Соединенными Штатами и государством-нарушителем на принятие решения о применении нормы. Мы предположили, что большинство участников будет считать дружественным Соединенным Штатам государством скорее Израиль, чем Иран.

В то же время Иран скорее всего будет восприниматься как противник, в отличие от Израиля. Конечно, разница в решениях о защите нормы, в зависимости от того, была ли она нарушена другом или врагом, отражает более глубокие, чем убеждения, понятия. Она может свидетельствовать о влиянии материальных интересов и стратегических мотивов. Чтобы детально изучить вопросы мотивации, мы открыто говорили о том, затрагивает или нет заданная ситуация материальные интересы США.

Материальная заинтересованность и применение нормы

Мало кто отрицает необходимость учитывать мотивационные характеристики при анализе внешней политики, но методологий, позволяющих выделить влияние отдельных специфических мотивов, не слишком много. Герц и Диль отмечают, что даже если нам удается опровергнуть значимость мотива, продемонстрировав, что связанное с ним поведение не имело места, подтвердить, что мотив оказал воздействие, намного сложнее^42. Вероятно, мы сможем показать, что норма никак не защищена. Но чем же руководствуются люди, делая соответствующий этой норме выбор: чувством нравственного долга, материальной заинтересованностью, совокупностью первого и второго или комплексом других факторов?43 В естественных условиях практически невозможно выделить индивидуальную значимость всех специфических мотивов или логических систем. Убедительные сравнительные случаи или детальные и надежные схемы воссоздания процесса принятия решения являются большой редкостью. На этом этапе становятся очевидными преимущества нашего эксперимента. Итак, мы работали в трех направлениях.

Для начала мы выделили сравнительный эффект чувства нравственного долга и размышлений о физических последствиях в идентичных сценариях нападения агрессора на жертву, сообщив половине респондентов, что данная ситуация затрагивает важные интересы США в сфере экономики и безопасности. Другая группа участников получила информацию о том, что США не имели значимых экономических интересов или интересов безопасности в подвергшемся атаке государстве. Сравнив общую готовность защитить жертву в обеих ситуациях, мы можем определить независимый эффект разных логических моделей, допуская, что упоминание об интересах в сфере экономики и безопасности дало более ощутимый толчок к размышлениям о прагматичных последствиях, чем указание на отсутствие интересов США. В экспериментах «Ответ агрессору» и «Защита пострадавшей стороны» не фигурировали названия реальных стран. Описания ограничивались упоминаниями о мощи нападающей стороны в сравнении с США и наличием материальной заинтересованности Соединенных Штатов. Во время эксперимента «Персидский залив» мы указали названия конкретных государств. Половине участников сообщили, что жертвой нападения является Саудовская Аравия, напомнив о ценных нефтяных месторождениях на ее территории. Другая группа была проинформирована о том, что пострадавшей стороной является Курдистан, при этом в качестве дополнительных сведений был указан лишь тот факт, что эта область поделена между Турцией, Ираком и Ираном.

Далее мы провели сравнительный анализ влияния наличия/отсутствия материальной заинтересованности Соединенных Штатов и изменения ситуационных факторов на применение нормы, т.е. на принятие решения о защите нормы.

Например, мы сравнили степень влияния на решение об ответе агрессору двух характеристик: описания мотивации агрессора и изменения данных о наличии интересов Соединенных Штатов. Мы допустили, что беспричинная атака является более возмутительным нарушением, чем нападение после длительного противостояния, и, как следствие, нравственное обязательство в данной ситуации будет очевидным. Такая же ситуация наблюдается в случае противопоставления международного и внутригосударственного конфликтов. Таким образом, во время эксперимента «Защита пострадавшей стороны» мы сравнили степень влияния на принятие решения о защите нормы следующих факторов: 1) характер конфликта — внутригосударственный или международный; 2) данные о заинтересованности Соединенных Штатов.

В заключение мы изучили причины, перечисленные респондентами для обоснования принятого решения. В случае, если они исходили по большей части из моральных соображений, респонденты должны были объяснить свое решение этическими принципами в той или иной степени.

Результаты

Восприятие ситуации

В экспериментах «Ответ агрессору» и «Защита пострадавшей стороны» зависимой переменной было согласие или несогласие с ответными действиями в отношении агрессора (данный показатель оценивался по 5-балльной шкале от «полностью поддерживаю» до «на 100% против»). Чтобы определить влияние на указанное решение четырех факторов, которые использовались нами для изменения восприятия ситуации, мы применили упорядоченный пробит-анализ. Этот вид анализа применяется к данным с упорядоченными, но дискретными и не имеющими интервалов переменными — например, к ответам на вопросы в ходе исследования^44. Упорядоченный пробит-анализ демонстрирует статистическое значение отношений. Чтобы проиллюстрировать существенную ценность данных взаимосвязей, мы также указали процентную долю участников, которые приняли решение о защите нормы в различных ситуациях.

Как видно из табл. 1 (строки 1b, 1c, 2b, 2c), три из четырех факторов действительно значительно повлияли на принятое решение, т.е. подтвердилось предположение о том, что изменение фактора вызовет чувство нравственного долга^45. Представители элиты Соединенных Штатов были более склонны к принятию решения о защите в случае, когда конфликт носил международный характер, чем в случае, когда речь шла о гражданской войне (табл. 1, строка 2b). В этом случае 49,4% представителей элиты (т.е. 127 из 257 респондентов), которые считали конфликт международным, высказались в пользу решения о защите пострадавшей стороны, в то время как среди респондентов, воспринимавших этот конфликт как эпизод гражданской войны, подобное решение приняли лишь 23,9% респондентов (т.е. 56 из 234)46. Представители элиты также продемонстрировали более сильную склонность к защите демократических стран, а не стран с иными режимами (табл. 1, строка 2с).

Таблица 1

Результаты упорядоченного пробит-анализа
по каждому эксперименту

Окончание табл. 1

Ситуационный фактор

Коэффи-
циент

Стандартная ошибка

Z-показатель

Сигнум

Ситуационный фактор

Коэффи-
циент

Стандартная ошибка

Z-показатель

Сигнум

1. Эксперимент «Ответ агрессору» (N = 485)

а. Заинтересованность США

b. Мощь агрессора

с. Спровоцированное/неспровоцированное нападение

тау 1

тау 2а

тау 3

тау 4

1,448744

–0,1632421

0,2317775

1,406113

2,239206

2,433474

3,096045

0,1089723

0,1009369

0,1009274

0,2750092

0,2831925

0,2862876

0,2955169

–13,295

–1,617

2,296

0,000

0,106

0,022

2. Эксперимент «Защита пострадавшей стороны» (N = 491)

a. Заинтересованность США

b. Международный конфликт / гражданская война

c. Диктатура / демократия

тау 1

тау 2

тау 3

тау 4

0,688881

0,7673424

–0,5045469

1,035064

1,871847

2,077146

2,688773

0,1017641

0,1018605

0,1013467

0,264202

0,2713537

0,2732913

0,2796619

6,796

7,533

–4,978

0,000

0,000

0,000

3. Эксперимент «Персидский залив» (N = 471)

a. Личность агрессора

b. Личность пострадавшей стороны

c. Наличие ядерных
вооружений

тау 1

тау 2

–0,2436175

–0,9715896

0,2980403

–3,115649

–1,054045

0,0621256

0,129403

0,1242523

0,3313208

0,3024511

–3,921

–7,508

2,399

0,000

0,000

0,016

4. Эксперимент «Бомба в автобусе» (N = 470)

a. Личность агрессора

b. Массовая казнь / убийство по политическим мотивам

c. Личность агрессора, влияющая на восприятие Израиляb

тау 1

тау 2

тау 3

–0,777462

–0,1669779

0,4663668

–0,3373927

0,2468913

1,271203

0,0997886

0,099897

0,1640342

0,1274502

0,127209

0,149311

–0,779

–1,671

2,843

0,436

0,095

0,004

Примечания. «а» — сходство в точках разрыва (тау) 2 и 3 в экспериментах «Ответ агрессору» и «Защита пострадавшей стороны» может служить основанием для предположения о том, что категории, которые они представляют, являются неразделимыми. Мы провели тест на эквивалентность данных величин и выяснили, что они не равнозначны (показатели эксперимента «Ответ агрессору»: х^2(1) = 27,77, р > х^2 = 0,0000; показатели эксперимента «Защита пострадавшей стороны»: х^2(1) = 32,29, р > х^2 = 0,0000).

«b» — респонденты, считавшие, что Израилю в большей степени присуща оборонительная мотивация (< 4 по 7-балльной шкале), а Ирану — агрессивная (> 5 по 7-балльной шкале).

В этом случае 37,5% (т.е. 99 из 264) респондентов защищали жертву из демократической страны и лишь 18,0% (т.е. 41 из 127) высказались в защиту жертвы из государства с иным режимом^47.

Представления о движущих мотивах агрессора тоже повлияли на принятие решений. Представители американской элиты выражали бо`льшую готовность нанести ответный удар в случае неспровоцированного неожиданного нападения (табл. 1, строка 1с). Однако в этом случае статистические данные не выявили значительного влияния. 28,9% (т.е. 72 из 249) респондентов, считавших нападение неспровоцированным, активно поддерживали ответные действия в отношении агрессора, а из тех, кто воспринимал атаку как следствие длительного противостояния, лишь 22,5% (т.е. 53 из 236 респондентов) одобрили взятый курс^48.

Представления о силе государства — нарушителя нормы не повлияли на решение, по крайней мере, не оказали устойчивого влияния (табл. 1, строка 1b). Это открытие особенно важно, поскольку оно дает основание думать, что осознание предполагаемых затрат не обязательно доминирует над чувством нравственного долга. Очевидно, лидеры сталкиваются с конфликтом между необходимостью защиты нормы и риском подвергнуть опасности жизни солдат. Также из полученных результатов следует, что лидеры во многих случаях принимают решение пойти на этот риск и заплатить должную цену за защиту норм. Мощь противника и соответственно возможные потери в результате противостояния предположительно должны постепенно сводить на нет готовность защищать норму. Но полученные нами экспериментальные результаты не подтверждают подобной модели. Данные исследования говорят о том, что, принимая решение о защите нормы, лидеры берут в расчет не только материальные потери. Однако отсутствие систематического влияния представлений о мощи противника может быть результатом как логики соответствия, так и логики прагматичных последствий. Например, чувство нравственного долга респондентов оказывалось сильнее в ситуации, когда противник был слаб и отбросить его силы не составляло труда. Но столкнувшись с сильным противником, они рассуждали как неореалисты, т.е. их беспокоили стратегические последствия того, что они позволят сильному противнику нарастить свою мощь. В подобном случае поведение в обеих ситуациях будет одинаковым, однако в первой оно будет продиктовано логикой соответствия, а во второй — логикой, которую реалисты могут назвать «защитным позиционализмом»49.

Замена действующего лица и модель применения нормы

В экспериментах «Персидский залив» и «Бомба в автобусе» влияние переменных восприятия было очевидным, но запутанным. В этих экспериментах мы использовали названия реальных стран, чтобы выяснить степень влияния сложившихся у респондентов образов этих государств на применение нормы. Как видно из табл. 1 (строка 3a), личность агрессора в значительной степени повлияла на принятие решения о защите Курдистана или Саудовской Аравии, при этом представители элиты Соединенных Штатов продемонстрировали более сильную склонность к ответным действиям в отношении Ирана, чем Израиля. В эксперименте «Бомба в автобусе» замена действующего лица (Ирана на Израиль) не оказала четкого воздействия на решение о наказании государства, нанесшего ответный удар (табл. 1, строка 4а). Выяснилось, что в более ясной ситуации нападения на другое государство без явной провокации (мы имеем в виду эксперимент «Персидский залив») сложившиеся образы государств-агрессоров оказывают очевидное влияние, в то время как при менее определенных обстоятельствах ответной реакции на терроризм влияние представлений оказалось более сложным.

Таблица 2

Одобрение или неодобрение элитой США наказания как результат
представлений об общих мотивах агрессора

1. Эксперимент «Персидский залив»

a. Агрессор

Израиль

Иран

b. Представление о мотивах

Оборони-
тельные

(N = 31)

Агрессив-
ные

(N = 52)

Оборони-
тельные

(N = 60)

Агрессив-
ные

(N = 84)

c. Степень наказания:

— дипломатический протест

— экономическое давление

— привлечение вооруженных сил

9,7%

64,5%

25,8%

1,9%

75,0%

23,1%

8,3%

41,7%

50,0%

10,7%

36,9%

52,4%

2. Эксперимент «Бомба в автобусе»

a. Страна, нанесшая ответный удар

Израиль

Иран

b. Представление о мотивах

Оборони-
тельные

(N = 50)

Агрессив-
ные

(N = 51)

Оборони-
тельные

(N = 69)

Агрессив-
ные

(N = 91)

c. Степень наказания:

— отсутствие наказания

— слабое наказание

— наказание средней степени

— жесткое наказание

40,0%

24,0%

24,0%

12,0%

21,6%

13,7%

43,1%

21,6%

24,6%

14,5%

37,7%

23,2%

22,0%

16,5%

41,8%

19,8%

Чтобы тщательно проанализировать данные когнитивные процессы, мы оперировали индивидуальными представлениями об Иране и Израиле.

В экспериментах «Персидский залив» и «Бомба в автобусе» в качестве государств-агрессоров выступали страны, которые находились в разных отношениях с США. Нам казалось, что большинство лидеров Соединенных Штатов будут склонны рассматривать в качестве союзника скорее Израиль, чем Иран, а видеть противника — скорее в лице Ирана, чем Израиля. Мы также изучили восприятие движущих мотивов указанных стран, попросив респондентов оценить каждую страну по 7-балльной шкале, где за 7 принималась наиболее агрессивная, а за 1 — наиболее оборонительная позиция. Мы ожидали, что представители элиты США оценят Израиль как менее агрессивное, чем Иран, государство, но в действительности представления по этому вопросу были самыми разнообразными^50. Во время эксперимента «Бомба в автобусе» респонденты, считающие, что Израиль руководствовался мотивами обороны, были менее склонны к мысли о необходимости его наказания, чем те, кто приписывал ему роль агрессора (табл. 1, строка 4с). Например, 64,7% представителей элиты, воспринимавшие Израиль как агрессора, высказывались за среднюю или жесткую степень наказания, в противоположность тем 64,0%, которые считали, что Израиль оборонялся, и потому склонялись к легкому порицанию или вообще не считали нужным применять наказание (табл. 2, строка 2с). Представления о мотивах Ирана оказали меньшее влияние: элита Соединенных Штатов была склонна применить наказание в отношении Ирана независимо от представлений о его мотивах.

По результатам эксперимента «Персидский залив» представители элиты США также были склонны применить меры наказания в отношении Ирана независимо от мнения о его мотивах, при этом половина респондентов одобряла применение силы (табл. 2, строка 1с). А в той группе, которая считала Израиль агрессором, применить к нему силовые методы наказания были готовы менее четверти участников, хотя почти все склонялись как минимум к применению экономического давления. В отличие от эксперимента «Бомба в автобусе», в данном случае различия в восприятии общих мотивов Израиля не оказали сильного влияния на ответную реакцию на его нападение.

Возможно, что эффект, который оказывают представления о мотивации на решения о защите нормы, находится в сильной зависимости от представлений о стратегических отношениях между Израилем/Ираном и Соединенными Штатами. Именно эта зависимость может объяснить, почему во время эксперимента «Персидский залив» количество респондентов — представителей американской элиты, высказавшихся за применение силы в отношении Ирана, было вдвое больше количества участников, принявших то же решение в отношении Израиля, независимо от мнения о мотивации указанных государств. Данная зависимость также может служить объяснением того, почему применение силы оказалось преобладающим выбором в четырех ситуациях, когда жертвой была Саудовская Аравия, а агрессором — Иран, и почему в четырех ситуациях, когда в роли агрессора выступал Израиль, предпочтение было отдано применению санкций. Стратегическая предвзятость может объяснить и то, почему во время эксперимента «Бомба в автобусе» представители элиты США склонялись к применению в отношении Ирана той же меры наказания, что и в отношении Израиля, даже в тех случаях, когда Израиль воспринимался как агрессор, а Ирану приписывали оборонительную мотивацию.

Это может свидетельствовать о том, что представления о ситуации и мнения о действующих лицах влияют на применение общепринятой нормы. Данное предположение является, несомненно, ключевым для нашего исследования. Однако описанное наблюдение наводит на еще одну важную мысль: представления о стратегических отношениях тоже оказывают влияние на процесс применения нормы. Если допустить, что отношения воспринимаются как продолжение материальной заинтересованности (экономической и военно-стратегической), то полученные результаты также могут свидетельствовать о важной роли наличия/отсутствия интересов. И этот вопрос заслуживает отдельного рассмотрения.

Чувство нравственного долга и прагматичные
рассуждения о материальных интересах

Чтобы изучить связь между деонтическим и прагматичным образами мышления, мы проведем анализ в трех направлениях. Для начала выясним, в какой степени чувство долга, обязывающее защищать норму, влияет на действия. Чтобы выделить независимый эффект логики соответствия, мы особо тщательно рассмотрим ситуации, в которых не было очевидным наличие заинтересованности США в сфере экономики и безопасности. Затем мы сравним эффект изменения следующих двух переменных: 1) воспринимаемые ситуационные факторы, которые должны спровоцировать рассуждения с этической точки зрения; 2) данные о материальной заинтересованности США. И, наконец, мы сосредоточим внимание на причинах, которые респонденты представили в качестве обоснования принятых решений.

Чувство нравственного долга и логика соответствия. В экспериментах «Ответ агрессору», «Защита пострадавшей стороны» и «Персидский залив» мы поинтересовались у представителей элиты, будут ли они выступать против нарушения нормы в следующих ситуациях: 1) когда затронуты интересы в сфере экономики и безопасности; 2) когда угроза интересам отсутствует. Мы обнаружили, что во всех трех экспериментах количество людей, склонных к защите нормы, значительно сокращалось, если угроза интересам отсутствовала.

В ситуациях, когда пострадавшие страны не представляли интереса для США, представители американской элиты были менее склонны к наказанию нарушителя нормы (табл. 3, а также табл. 1, строки 1a, 2a, 3b). Например, в ситуации, когда интересы США не были затронуты, показатель вероятности того, что респондент поддержит ответные действия в адрес агрессора, упал с 0,44 до 0,06, а показатель готовности защищать жертву снизился почти вдвое (с 0,48 до 0,23)51. Во время эксперимента «Персидский залив» показатель вероятности готовности представителей элиты США защищать Саудовскую Аравию был равен 0,525, но когда речь зашла о Курдистане, он снизился до 0,184.

Таблица 3

Влияние долга и материальной заинтересованности на решение о защите нормы

Вероят-
ность выбораа

Интервал доверияb

Количество респондентов, сделавших дан-
ный выбор, %

Средний отклик по каждому признаку

1. Выбрали ответные действия по отношению к агрессорус

a. Затронуты материальные интересы США (n = 240)

b. Материальные интересы США не затронуты (n = 245)

0,4420056

0,0562078

0,386–0,499

0,037–0,081

45,8

7,8

3,94

2,00

F (1,483) = = 289,270

p < 0,001

2. Выбрали действия по защи-те пострадавшей стороныd

a. Затронуты материальные интересы США
(n = 242)

b. Материальные интересы США не затронуты
(n = 249)

0,4795369

0,2302631

0,420–0,540

0,185–0,282

19,4

8,4

2,82

1,99

F (1,489) = = 43,499

p < 0,001

3. Сделали выбор в пользу привлечения вооруженных силе

a. Затронуты материальные интересы США — жертвой является Саудовская Аравия (n = 245)

b. Материальные интересы США не затронуты — жертвой является Курдистан (n = 226)

0,5252359

0,1838415

0,458–0,594

0,132–0,245

51,8

15,0

2,48

2,03

F (1,469) = = 80,978

p < 0,001

Примечания. «a» — показатель вероятности был вычислен с помощью программы CLARIFY. Кинг, Томз, Виттенберг, 2000 г.; Томз, Виттенберг, Кинг, 1999 г.

«b» — интервал, соответствующий уровню доверия 95%.

«с» — были твердо уверены в необходимости применения силы.

«d» — были твердо уверены в необходимости применения силы.

«e» — были уверены в необходимости привлечения вооруженных сил.

Кроме того, выяснилось, что степень жесткости наказания в отношении нарушителя нормы, которую были готовы применить представители американской элиты, изменялась в зависимости от наличия материальной заинтересованности США. Во время эксперимента «Персидский залив», когда в качестве ответной реакции респонденты могли выбрать дипломатический протест, экономические санкции или применение силы, представители американской элиты были более склонны к применению более жестких мер, если жертвой выступала Саудовская Аравия, а не Курдистан (показатели вероятности 0,52 и 0,18 соответственно). Применение силы оказалось самым популярным выбором представителей элиты в случае, когда речь шла о Саудовской Аравии (52%), в то время как в ситуации с участием Курдистана доминировал выбор в пользу ограничения наказания санкциями и выражением протеста (85%). Эта разница может указывать не только на влияние заинтересованности США, но также на то, что факт пересечения государственной границы оказывает дополнительный эффект на принятие решения, в отличие от вторжения на территорию, не обладающую государственным статусом. Однако важно помнить, что в нашем сценарии Курдистан подвергался нападению со стороны Израиля или Ирана, и в последнем случае конфликт включал в себя пересечение границы. Некоторые респонденты, возможно, воспринимали иранское нападение как операцию против иранских курдов в рамках гражданской войны, но, как уже говорилось ранее, они больше склонялись к применению наказания в отношении Ирана, чем Израиля. Если допустить, что респонденты воспринимали нападение Ирана скорее как эпизод гражданской войны, чем как международный конфликт, то логичным было бы ожидать снижения показателя готовности к наказанию. Однако данная зависимость не была обнаружена; даже изменение условий в ситуациях, когда агрессором выступал Иран, не повлекло за собой снижения степени влияния материальной заинтересованности.

Восприятие очевидности нарушения нормы и наличия материальной заинтересованности. Марч и Олсен утверждают, что концентрация внимания на степени ясности этических и прагматичных причин является одним из способов объяснения различий в применении нормы^52. По их мнению, логика соответствия доминирует в случае, когда требования морального долга очевидны, а вероятность материального выигрыша туманна. В обратной ситуации верх берет прагматичная логика последствий. Оперирование материальной заинтересованностью в представленных нами ситуациях было довольно прямолинейным. Во время эксперимента «Ответ агрессору» мы влияли на очевидность нарушения нормы, меняя описание характера нападения (внезапное или в результате длительного противостояния). Во время эксперимента «Защита пострадавшей стороны» мы влияли на степень очевидности, меняя описание в части нарушения государственных границ (международный или внутригосударственный конфликт). Мы полагаем, что чувство долга, призывающее предпринять ответные действия и/или защитить норму, будет более очевидно в ситуации неспровоцированного, спланированного нападения международного характера.

Оперирование прагматичными и этическими соображениями, конечно, не может быть одинаково эффективным, и в каждом случае изменение может привести как к рассуждениям с точки зрения физических последствий, так и к оценке с этической точки зрения. Как было сказано ранее, не существует идеального способа отделения деонтических расчетов от прагматичных. Тем не менее мы можем сравнить относительный эффект изменения следующих двух характеристик: 1) данные о материальной заинтересованности; 2) значимые для соблюдения нормы ситуационные факторы. Мы сделаем это двумя способами. Во-первых, сравним количество представителей американской элиты (в процентном отношении), которые высказались в пользу защиты нормы в различных ситуациях. Во-вторых, преобразуем коэффициенты упорядоченного пробита, представленные в табл. 1, в показатели изменения вероятности того, что американская элита будет выступать в защиту предписывающей нормы в зависимости от наличия материальной заинтересованности США, а также в зависимости от очевидности или сомнительности факта нарушения нормы.

Таблица 4

Решение американской элиты о применении ответных действий в отношении
агрессора или о невмешательстве в различных ситуациях

Окончание табл. 4

Условия ситуации

Принятое решение

Предпри-
нять ответные действия, %

Не вмеши-
ваться,
%

Затруд-
няюсь ответить,
%

Коли-
чество респон-
дентов

Условия ситуации

Принятое решение

Предпри-
нять ответные действия, %

Не вмеши-
ваться,
%

Затруд-
няюсь ответить,
%

Коли-
чество респон-
дентов

1. Эксперимент «Ответ агрессору»

a. Заинтересованность США/результат длительного противостояния/агрессор обладает мощью

b. Заинтересованность США/результат длительного противостояния/агрессор не обладает мощью

c. Заинтересованность США/внезапное нападение/агрессор обладает мощью

d. Заинтересованность США/внезапное нападение/агрессор не обладает мощью

e. Отсутствие заинтересованности США/результат длительного противостояния/агрессор обладает мощью

f. Отсутствие заинтересованности США/результат длительного противостояния/агрессор не обладает мощью

g. Отсутствие заинтересованности США/внезапное нападение/агрессор обладает мощью

h. Отсутствие заинтересованности США/внезапное нападение/агрессор не обладает мощью

Итого

80,0

61,6

81,4

80,0

11,6

11,6

23,2

13,3

45,0

16,7

30,0

15,7

12,0

85,0

79,9

69,6

85,0

49,7

3,3

8,3

2,9

8,0

3,3

8,7

7,1

1,7

5,4

60

60

70

50

60

69

56

60

485

2. Эксперимент «Защита пострадавшей стороны»

a. Заинтересованность США/международный конфликт/режим пострадавшей страны — демократия

b. Заинтересованность США/международный конфликт/ режим пострадавшей страны — не демократия

c. Заинтересованность США/гражданская война/режим пострадавшей страны — демократия

d. Заинтересованность США/гражданская война/ режим пострадавшей страны — не демократия

e. Отсутствие заинтересованности США/международный конфликт/режим пострадавшей страны — демократия

f. Отсутствие заинтересованности США/международный конфликт/режим пострадавшей страны — не демократия

g. Отсутствие заинтересованности США/гражданская война/режим пострадавшей страны — демократия

h. Отсутствие заинтересованности США/гражданская война/режим пострадавшей страны — не демократия

Итого

70,5

40,4

27,8

22,8

46,9

3,5

9,0

8,2

28,5

21,3

50,0

62,5

71,9

48,4

93,0

88,0

86,9

65,4

8,2

9,6

9,7

5,3

4,7

3,5

3,0

4,9

6,1

61

52

72

57

64

57

67

61

491

В табл. 4 представлены решения, принятые во время экспериментов «Ответ агрессору» и «Защита пострадавшей стороны», с учетом 8 ситуационных вариаций. В эксперименте «Ответ агрессору» при условии наличия материальной заинтересованности более 60% представителей элиты были готовы предпринять ответные действия в отношении агрессора. В трех из четырех ситуаций подобного типа этот курс выбрали 80% представителей элиты. А в тех четырех ситуациях, когда материальная заинтересованность отсутствовала, ситуация была противоположной: только в одном случае около 1/4 респондентов приняли решение об ответных действиях. В трех остальных случаях подобный выбор сделали менее 15%. Ситуационные факторы, связанные с этическими соображениями, оказали ожидаемый эффект в условиях значительного влияния наличия/отсутствия материальной заинтересованности, что полностью совпадало с результатами упорядоченного пробит-анализа, которые были представлены выше. Например, как только мы упоминали о наличии материальной заинтересованности, готовность к ответным действиям на внезапное нападение резко возрастала по отношению к готовности ответной реакции на нападение в результате длительного противостояния (табл. 4, показатели в строках 1c и 1d в сравнении с показателями строк 1a и 1b, а также показатели в строках 1g и 1h в сравнении с показателями строк 1e и 1f). Данное влияние, однако, не сравнимо с влиянием материальной заинтересованности.

Результаты эксперимента «Защита пострадавшей стороны» более сложные, хотя в отношении относительного эффекта этических соображений и материальной заинтересованности они сравнимы с итогами предыдущих экспериментов. В эксперименте «Ответ агрессору» большинство представителей элиты были склонны применить силу в качестве ответа агрессору и, очевидно, не видели противоречия в выборе данного средства в отношении того, кто нарушил принцип неприменения силы. Во время эксперимента «Защита пострадавшей стороны» невмешательство было более распространенным выбором, чем защита жертвы. Однако, как и в случае эксперимента «Ответ агрессору», количество респондентов, готовых защитить пострадавшую сторону, было гораздо больше, когда речь шла об угрозе материальным интересам США, чем когда заинтересованность отсутствовала (табл. 4, строки 2a, 2b, 2c, 2d). Когда речь шла об угрозе материальным интересам, более 22% респондентов выступали в пользу защитных действий, а в одной ситуации их количество выросло до 2/3. Когда же интересы не были затронуты, процентная доля респондентов, готовых защитить пострадавшее государство, значительно колебалась в пределах однозначных показателей.

В случае, если нападению подверглась страна с демократическим режимом, а конфликт носил международный характер, американская элита проявляла больше готовности к защите, и влияние данных двух ситуационных факторов было сравнимо с влиянием одного фактора наличия материальной заинтересованности. Это может быть следствием того, что помощь демократии и защита суверенитета имеют одинаковую общественную ценность, но также может отражать наличие ингруппового фаворитизма на основе тождественности, связанной с принадлежностью к «развитой демократии» (т.е. на основе суждения «это люди, подобные нам»). Последнее истолкование становится более убедительным, если мы проводим сравнительный анализ процентной доли представителей элиты, готовых защитить пострадавшую сторону, в ситуациях, когда и материальная заинтересованность, и международный характер конфликта остаются неизменными (табл. 4, строки 2a и 2b, а также 2e и 2f). Но оно становится менее убедительным при сравнении влияния характера политического режима страны, пострадавшей в результате гражданской войны (развитая демократия или отсталый режим иного рода) (табл. 4, строки 2c и 2d, а также 2g и 2h). Таким образом, этические соображения в сочетании с ингрупповой тождественностью дают мощный импульс к защите пострадавших стран с развитой демократией в условиях международного конфликта.

Сравнительный эффект материальной заинтересованности и ситуационных характеристик, которые провоцируют этические соображения, можно также изучить, рассмотрев влияние каждой из этих переменных на вероятность того, что представители элиты предпочтут предпринять решительные ответные действия для изгнания агрессора и/или защиты жертвы^53. В табл. 5 представлены показатели данной вероятности и интервал доверия для каждой из совокупностей ситуационных характеристик двух экспериментов. Результаты эксперимента «Ответ агрессору» снова оказались достаточно определенными. Разница в показателях вероятности готовности к ответным действиям гораздо более очевидна при сравнении любых двух совокупностей характеристик, в одной из которых присутствует, а в другой отсутствует материальная заинтересованность, чем при сравнении двух совокупностей, в которых характеристика материальной заинтересованности остается неизменной. Например, сравним разницу между показателями в строках 1a и 1e, 1b и 1f и т.д. с разницей в показателях строк 1a, 1b, 1c и 1d или в показателях строк 1e, 1f, 1g и 1h. Тот факт, что показатели интервала доверия для строк 1a и 1e, 1b и 1f и т.д. не совпадают, тоже дает основание полагать, что ответы в данных сценариях значительно различаются. Разница в показателях интервала доверия не так ярко выражена при сравнении показателей в строках 1a, 1b, 1c или 1d, а также в строках 1e, 1f, 1g и 1h.

Таблица 5

Вероятность того, что американская элита выскажется в пользу ответных действий в отношении агрессора или защиты жертвы в каждой отдельной ситуации

Окончание табл. 5

Условия ситуации

Вероятность
выбораа

Интервал
доверияb

Условия ситуации

Вероятность
выбораа

Интервал
доверияb

1. Эксперимент «Ответ агрессору» (n = 514)

a. Заинтересованность США/результат длительного противостояния/агрессор обладает мощью

b. Заинтересованность США/результат длительного противостояния/агрессор не обладает мощью

c. Заинтересованность США/внезапное нападение/агрессор обладает мощью

d. Заинтересованность США/внезапное нападение/агрессор не обладает мощью

e. Отсутствие заинтересованности США/результат
длительного противостояния/агрессор обладает
мощью

f. Отсутствие заинтересованности США/результат длительного противостояния/агрессор не обладает мощью

0,365

0,427

0,456

0,520

0,037

0,052

0,294–0,440

0,348–0,504

0,375–0,537

0,446–0,595

0,021–0,060

0,030–0,084

g. Отсутствие заинтересованности США/внезапное нападение/агрессор обладает мощью

h. Отсутствие заинтересованности США/внезапное нападение/агрессор не обладает мощью

0,061

0,082

0,036–0,092

0,053–0,120

2. Эксперимент «Защита пострадавшей стороны»
(n = 514)

a. Заинтересованность США/международный конфликт/демократический режим в пострадавшей стране

b. Заинтересованность США/международный конфликт/ недемократический режим в пострадавшей стране

c. Заинтересованность США/гражданская война/демократический режим в пострадавшей стране

d. Заинтересованность США/гражданская война/ недемократический режим в пострадавшей стране

e. Отсутствие заинтересованности США/международный конфликт/ демократический режим в пострадавшей стране

f. Отсутствие заинтересованности США/международный конфликт/ недемократический режим в пострадавшей стране

g. Отсутствие заинтересованности США/гражданская война/ демократический режим в пострадавшей стране

h. Отсутствие заинтересованности США/гражданская война/ недемократический режим в пострадавшей стране

0,719

0,533

0,427

0,248

0,459

0,274

0,193

0,086

0,651–0,782

0,457–0,612

0,349–0,506

0,188–0,318

0,377–0,540

0,210–0,341

0,138–0,259

0,055–0,123

Примечания. Результаты основаны на ответе «решительное применение силы» для каждой ситуации.

«a» — показатель вероятности был вычислен с помощью программы CLARIFY. Кинг, Томз, Виттенберг, 2000 г.; Томз, Виттенберг, Кинг, 1999 г.

«b» — интервал, соответствующий уровню доверия 95% , был применен в обоих экспериментах.

Результаты эксперимента «Защита пострадавшей стороны» в наибольшей степени совпадают с этой моделью. Сравним, к примеру, показатель вероятности защиты жертвы американской элитой в случае наличия материальной заинтересованности с этим же показателем в случае ее отсутствия, оставляя другие характеристики без изменений (табл. 5, строки 2a и 2e, 2b и 2f, 2c и 2g, 2d и 2h). В указанных случаях показатель вероятности в среднем на 20–30 единиц выше, если присутствует материальная заинтересованность. Однако когда пострадавшая сторона является страной с развитой демократией, показатели вероятности ее защиты также значительно выше при условии неизменности других факторов (табл. 5, строки 2a и 2b, 2с и 2d, 2e и 2f, 2g и 2h). Важно помнить о том, что лишь в двух из восьми экспериментальных условий вероятность того, что американская элита будет защищать и жертву, и материальные интересы США/предписывающую норму, составила более 50%. При изучении исключительно поведенческих выборов причина, по которой американская элита не расположена к защите жертвы, не сразу становится очевидной. Чтобы изучить этот вопрос, мы попросили респондентов изложить причины, по которым они приняли то или иное решение.

Таблица 6

Причины, по которым представители американской элиты приняли решение
защищать или не защищать пострадавшее государство

Ответы на закрытые вопросы

Ответы на открытые вопросы

Присут-
ствует
заинтере-
сованность
США

Отсут-
ствует
заинтере-
сованность
США

Присут-
ствует заинтере-
сованность США

Отсут-
ствует заинтере-
сованность США

1. Причины, по которым было принято решение о защите

a. «Затронуты важные интересы США»

b. «Это правильный поступок с этической точки зрения»

2. Причины, по которым не было принято решение о защите

a. «Нет достаточной заинтересованности США»

b. «Это неправильный поступок с этической точки зрения»

Количество респондентов = 96

74,0%

33,3%

Количество респондентов = 123

13,4%

34,1%

Количество респондентов = 43

46,5%

62,8%

Количество респондентов = 193

38,3%

25,9%

Количество респондентов = 59

55,9%

6,8%

Количество респондентов = 81

12,3%

11,1%

Количество респондентов = 31

22,6%

9,7%

Количество респондентов = 126

23,0%

8,7%

Как представители элиты объясняют свой выбор. После того как респонденты сделали выбор во время эксперимента «Защита пострадавшей стороны», их попросили определить основную причину принятого решения. Мы записали ответы на открытые вопросы и позже разделили их на четыре категории: 1) причины, связанные с материальной заинтересованностью; 2) причины, связанные с этическими соображениями; 3) причины, оценивающие действие с точки зрения эффективности в заданной ситуации (например, «данная тактика не сработает»); 4) иные причины. Ознакомившись с ответами на открытые вопросы, мы попросили респондентов определить, насколько соответствует их ходу мыслей каждая из причин, давая возможность прокомментировать их по отдельности. В табл. 6 приведены итоговые данные по ответам на открытые и закрытые вопросы.

Обе группы ответов подчеркивают доминирующую роль прагматичной логики последствий по отношению к логике соответствия. Например, 56% респондентов (табл. 6, строка 1а), считавших, что интересы США находятся под угрозой, и принявших решение о защите, в ответ на открытый вопрос объяснили, что основной причиной подобного выбора стало наличие заинтересованности США. 74% респондентов в ответ на закрытый вопрос, связанный с той же ситуацией, сообщили, что во время рассуждений они руководствовались причинами, связанными с материальной заинтересованностью. Для сравнения: лишь 7% респондентов на открытый вопрос ответили, что основной причиной решения о защитных действиях были этические соображения или чувство нравственного долга. Гораздо большее количество — 33% — в ответ на закрытый вопрос согласились, что категория «причины, связанные с этическими соображениями» полностью отвечала их ходу мыслей. В ситуации, когда под угрозой находятся интересы США, решение о действиях по защите жертвы принимается по многим причинам, включая прагматичные и морально-этические, и представители американской элиты не протестуют против обоснования решения совокупностью указанных мотивов, в особенности — наличием заинтересованности США.

Представители элиты неохотно объясняли принятие решения об отсутствии необходимости действий по защите жертвы отсутствием материальной заинтересованности США. В ситуации, когда отсутствовала заинтересованность США и респонденты не принимали решения о защитных действиях, лишь 23% в результате открытого и 38% в результате закрытого опроса объяснили подобное решение отсутствием материальной заинтересованности. Это может свидетельствовать о некотором дискомфорте в связи с игнорированием требований чувства долга и, таким образом, отражать логичную ценность общепринятой нормы. Однако важно подчеркнуть, что по итогам как открытого, так и закрытого вопроса самой распространенной причиной принятия решения об отсутствии необходимости защитных действий при условии отсутствия материальной заинтересованности США было именно отсутствие угрозы важным интересам страны (табл. 6, строка 2а).

Хотя по итогам эксперимента прагматичная логика последствий оказалась доминирующей при принятии решения американской элитой, совершенно очевидно, что представители элиты, принявшие решение о защите жертвы несмотря на отсутствие заинтересованности США, руководствовались этическими соображениями. И хотя не всегда это следовало из ответов на открытый вопрос, все же 63% респондентов, когда их спросили об этом напрямую, подтвердили, что исходили из соображений морали. Более того, 47% респондентов признались, что решение чаще зависело от наличия заинтересованности США, несмотря на то что они были проинформированы об отсутствии угрозы интересам государства. Как могли бы ожидать конструктивисты, очевидно, для этой группы чувство нравственного долга было связано с дополнительным интересом. Конечно, в данной ситуации, как мы видим из табл. 3 (строка 2b), менее 10% представителей элиты приняли решение о защитных действиях.

Данные в табл. 6 также дают основание полагать, что хотя моральные соображения и оказывают влияние на принимаемые элитой решения, мы наблюдаем существенные противоречия в отношении того, какие обязательства влечет за собой международная норма в конкретной ситуации. Например, среди представителей элиты, которые считали, что интересы США находятся под угрозой, процентная доля респондентов, считавших, что этические соображения отвечали их ходу мыслей, в группе тех, кто принял решение о защите, и тех, кто не посчитал ее необходимой, была практически одинаковой (табл. 6, строки 1b и 2b). Менее драматичными, но все же показательными с точки зрения различий в интерпретации нормы оказались следующие результаты: количество респондентов, считавших, что интересы США находятся под угрозой, что защита жертвы является требованием морального долга, и соответственно принявших решение о защите, составило 63% — против 25% респондентов, которые при тех же условиях отказали в защите и посчитали это решение верным с моральной точки зрения.

Наконец, в табл. 7 представлена процентная доля респондентов, которые в ответ на закрытый вопрос сказали, что материальные или этические соображения совпадают с их ходом рассуждений. Основные модели обоснования решений совпадают с описанными ранее, а именно: представители элиты неохотно связывали решение о защите жертвы с наличием материальной заинтересованности (табл. 7, строки a–d), а решение об отсутствии необходимости в защите — с отсутствием угрозы интересам. Однако стоит отметить, что, несмотря на относительное нежелание связывать эти понятия, преобладающая доля респондентов подтвердила, что причина «отсутствие заинтересованности США» соответствовала ходу их рассуждений (табл. 7, строки e–h). Интересно, что при условии отсутствия угрозы интересам США решение о защитных действиях чаще объяснялось этическими соображениями, если в пострадавшем государстве был развитый демократический режим (табл. 7, строки e и g). Однако решения об отсутствии необходимости в защите находятся в меньшей зависимости от моральных соображений, независимо от того, продиктованы они общей приверженностью демократии или ингрупповыми предубеждениями.

Таблица 7

Представители американской элиты, которые объясняют принятые решения
прагматичными или морально-этическими соображениями

Окончание табл. 7

Условия ситуации

Причина, по которой принято решение о защите жертвы

Причина, по которой принято решение не защищать жертву

Наличие
заинте-
ресован-
ности, %

Морально-этические сообра-
жения, %

Коли-
чество респон-
дентов

Отсут-
ствие заинте-
ресован-
ности, %

Морально-этические сообра-
жения,
%

Коли-
чество респон-
дентов

Условия ситуации

Причина, по которой принято решение о защите жертвы

Причина, по которой принято решение не защищать жертву

Наличие
заинте-
ресован-
ности, %

Морально-этические сообра-
жения, %

Коли-
чество респон-
дентов

Отсут-
ствие заинте-
ресован-
ности, %

Морально-этические сообра-
жения,
%

Коли-
чество респон-
дентов

a. Заинтересованность США/международный конфликт/демократический режим пострадавшей страны

b. Заинтересованность США/международный конфликт/ недемократический режим пострадавшей страны

c. Заинтересованность США/гражданская война/демократический режим пострадавшей страны

d. Заинтересованность США/гражданская война/ недемократический режим пострадавшей страны

e. Отсутствие заинтересованности США/международный конфликт/ демократический режим пострадавшей страны

f. Отсутствие заинтересованности США/международный конфликт/ недемократический режим пострадавшей страны

69,8

76,2

75,0

90,0

46,7

50,0

39,5

19,0

35,0

33,3

73,3

0,0

43

21

20

12

30

2

0,0

16,7

28,6

15,4

41,9

36,4

23,1

36,0

29,5

41,5

25,8

23,1

13

24

44

41

31

52

g. Отсутствие заинтересованности США/гражданская война/ демократический режим пострадавшей

h. Отсутствие заинтересованности США/гражданская война/ недемократический режим пострадавшей страны

33,3

60,0

50,0

40,0

6

5

35,1

37,7

28,0

26,4

57

53

Валидность и универсальность результатов

Теории международных отношений часто подчеркивают ценность идей для понимания действий, событий и т.д. На протяжении десятилетий когнитивные концепции при объяснении предпринимаемых действий отталкивались от взглядов лидеров^54; в последнее время конструктивисты сосредоточились на международно принятых идеях^55, а неореалисты обратились к понятиям ожидаемой власти и ожидаемой угрозы^56. Несмотря на преобладающее использование идей в качестве объясняющих факторов, надежный способ идентификации идей и оценки степени их влияния на поведение в функциональных терминах так и не был разработан. Ученые часто полагаются на результаты опросов нескольких лидеров, архивные записи либо существующие законы и пытаются установить причинные связи с помощью логики отрицательной корреляции или отслеживания процесса. Мы же применили для идентификации и изучения влияния нескольких ключевых идей метод, получивший общее признание в социальной психологии и исследованиях убеждений, но нетипичный для изучения международных отношений.

Изучение большой выборки лидеров США параллельно с проведением серии экспериментов имеет преимущества с точки зрения идентификации идей и их влияния. Несомненно, возникает вопрос о валидности и универсальности полученных результатов. Основными в этом свете являются три вопроса: 1) соответствуют ли решения, принятые в ходе эксперимента, тем, которые характерны для реальной жизни; 2) насколько устойчивы выявленные модели (т.е. ограничивается ли их действие конкретной группой людей); 3) что могут нам сказать результаты, полученные в ходе исследования выборки из американского общества в рамках рассмотрения одного вида нормы, о более общих процессах в системе международных отношений? И хотя мы не можем со стопроцентной уверенностью ответить на каждый из этих вопросов, необходимо уделить им внимание перед тем, как перейти к заключительным выводам.

Во-первых, хотя респонденты принимали решения в гипотетических условиях, лишенных многих характеристик реальной жизненной ситуации, по сути своей они очень похожи на те, с которыми мы сталкиваемся в реальности. Более того, мы обнаружили существенное сходство между результатами более абстрактных и более конкретных экспериментов. Но, наверное, куда важнее то, что все результаты были получены в ходе общения по телефону. В реальной жизни стимулы оказались бы гораздо ярче и убедительнее. Вместо немногословного описания по телефону респонденты имели бы возможность своими глазами увидеть потерянные жизни и ценности, отчаяние на лицах пострадавших от варварского нападения. Подобные впечатления сделали бы их реакции более острыми, чем те, которые были получены в результате эксперимента. Однако мы не видим причин полагать, что реакции были бы противоположны экспериментальным. Изменения категорий материальной заинтересованности и чувства нравственного долга имели гипотетический характер, и мы не находим оснований считать, что во время эксперимента отдавалось предпочтение той или иной категории. Очень возможно, что результаты, полученные нами, отражают лишь минимальную реакцию, а в реальной жизни выявленные нами тенденции обретали бы более яркий характер по мере усиления стимулов, но тем не менее мы полагаем, что базовые модели остались бы неизменными.

Во-вторых, представленные нами результаты отражают общие тенденции для американской элиты в целом. Данный сводный показатель имеет значение, если мы рассматриваем Соединенные Штаты как собирательное действующее лицо, но, возможно, он не раскрывает ценных индивидуальных различий. Например, обнаруженные нами модели могут быть более характерны только для одних групп американского населения. Если бы это было так и у власти находился бы какой-то определенный вид элиты, было бы необходимо тщательно изучить данную группу, прежде чем делать заявления относительно области применения итогов исследования. Чтобы изучить подобную вероятность, мы проследили взаимосвязь между общеизвестными различиями в мировоззрении, характерными для представителей элиты США, и принятыми в ходе эксперимента решениями. Мы построили несколько шкал с целью изучить три основных пары противоположных понятий, которые лежат в основе разделения элиты на группы^57. Вот эти пары: 1) политика интернационализма — политика изоляционизма; 2) взаимовыгодное сотрудничество — воинствующая самоуверенность; 3) либерализм — консерватизм^58.

Таблица 8

Результаты пробит-анализа влияния мировоззренческой позиции на выбор

Позициональные факторы

Коэффи-
циент

Стандартная ошибка

Z-показатель

Сигнум

Эксперимент «Ответ агрессору» (количество респондентов = 450)

Воинствующая самоуверенность

Интернационализм/изоляционизм

Идеология

тау 1

тау 2

тау 3

тау 4

–0,094785

–0,0428163

0,0172238

–1,027683

–0,3713811

–0,2367902

0,2828737

0,0401203

0,0398431

0,0447222

0,2233453

0,2207837

0,220895

0,221653

–2,363

–1,075

0,385

0,018

0,283

0,700

Эксперимент «Защита пострадавшей стороны» (количество респондентов = 452)

Воинствующая самоуверенность

Интернационализм/изоляционизм

Идеология

тау 1

тау 2

тау 3

тау 4

–0,0847504

–0,0744023

–0,0229075

–0,8847709

–0,1800817

0,0061064

0,5199637

0,0399679

0,0396261

0,0449607

0,2242277

0,2210066

0,2207109

0,2233226

–2,120

–1,878

–0,510

0,034

0,060

0,610

Эксперимент «Персидский залив» (количество респондентов = 471)

Воинствующая самоуверенность

Интернационализм/изоляционизм

Идеология

тау 1

тау 2

–0,0430917

0,0080778

0,0584178

–1,388875

0,5051954

0,0435276

0,0435048

0,048634

0,2487012

0,241115

–0,990

0,186

1,201

0,322

0,853

0,230

Эксперимент «Бомба в автобусе» (количество респондентов = 470)

Воинствующая самоуверенность

Интернационализм/изоляционизм

Идеология

тау 1

тау 2

тау 3

0,1290652

–0,0156241

–0,0186296

–0,3947001

0,1624104

1,259539

0,0409535

0,0415244

0,0458696

0,2226007

0,222241

0,2279734

3,152

–0,376

–0,406

0,002

0,707

0,685

В табл. 8 представлены результаты пробит-анализа, которые дают основание полагать, что в вопросе принятия решения систематических различий между либералами и консерваторами и интернационалистами и изоляционистами не наблюдается. Сторонники воинствующей самоуверенности более склонны к ответным действиям по отношению к агрессору и к защите жертвы. Однако они также проявили большую склонность к тому, чтобы простить государство, нанесшее ответный удар в эксперименте «Бомба в автобусе». Последнее наблюдение дает основание полагать, что различия между сторонниками воинствующей позиции и теми, кто придерживается курса на сотрудничество, вероятно, мало связаны с долгом защиты нормы, а скорее продиктованы склонностью к использованию силы для защиты материальных интересов.

Наши результаты показали свою относительную устойчивость при изучении разных идеологических групп. Но возможно, что на решения могут влиять и социальные роли. Хотя многие из респондентов занимают официальные должности в правительстве, большинство из них не относится к этой группе. Вероятно, процесс принятия решения о защите международной нормы высшими должностными лицами в правительстве, ответственными за выбор, основан на моделях, отличных от описанных нами. Очевидно, что наши сводные результаты не помогут спрогнозировать решение отдельного человека — например, президента или государственного секретаря. Однако даже нестандартность данных отдельных личностей — вследствие требований занимаемой должности или персональных особенностей — не отменяет того факта, что им придется завоевывать всеобщую или частичную поддержку элитой любого своего решения. Более того, кажется вероятным, что если человек занимает высший государственный пост и вследствие этого несет ответственность перед национальным электоратом, в его глазах приоритет материальной заинтересованности США и рассуждений с точки зрения прагматичных последствий только наберет силу, как и ценность чувства нравственного долга и логики соответствия для международных отношений. В таком случае базовые модели, выявленные нами, лишь укрепят свои позиции.

Мы проводили опрос в период с июня по сентябрь 1997 г. Очевидно, что, как и любой другой опрос, он представляет собой срез (т.е. отражение ситуации в конкретный момент). Мы не можем быть уверены, что схожие позиции и схемы рассуждений преобладают и сейчас. Однако должны отметить, что с 1997 г. не наблюдаем особых изменений глобального или национального масштаба, которые могли бы повлиять на обнаруженные нами модели. Наше исследование проводилось после окончания холодной войны. По сути, стратегические отношения между США и Россией и Китаем с тех пор не изменились; осталась прежней и ситуация в Персидском заливе. При принятии решений до сих пор доминирует заинтересованность США в нефтяных месторождениях, как и отношения с Ираком и Ираном. Вооруженные силы США все еще контролируют Курдистан и занимают позиции в Саудовской Аравии. Когда мы закончили исследование, уже прошло определенное время с момента вывода американских вооруженных сил из Сомали и завершились самые напряженные столкновения в Руанде. Однако конфликты в Сьерра-Леоне, Косово и Кашмире только назревали.

В-третьих, наше исследование было посвящено изучению выборки исключительно из США, в рамках изучения одного вида нормы (общепринятой), и при этом — только одной нормы. Нашей целью не было сравнение различных норм друг с другом. Нас интересовало изучение различий в применении и защите одной-единственной нормы, и мы сконцентрировали внимание на общепринятой норме, которая отвечает главной из характеристик «жизнестойкости», предложенных Легро^59, а именно: устойчивая норма оказывает значительное влияние. Конечно, процесс принятия решений о защите других норм в других странах может быть основан на моделях, отличных от характерных для лидеров в США, но, несмотря на это, данные, полученные в ходе проведенного в США исследования, сохраняют свою значимость. В конце концов, трудно не учитывать позицию США при рассмотрении важности предписывающих норм в рамках международной системы, и именно из этого факта мы исходили в нашем исследовании^60.

Благодаря своему могуществу США занимают нетипичную позицию: они ответственны за защиту норм и соблюдение системных стандартов. Отметим также, что США обладают достаточной мощью, и в ситуации, когда ими движет чувство нравственного долга, вероятность того, что сторонние наблюдатели отнесут это на счет давления извне, гораздо меньше, чем когда речь идет о более слабых государствах. И наконец, США являются чрезвычайно важным актором по той причине, что если общепринятые нормы должны восприниматься как важные независимые детерминанты международных отношений, то они должны лежать в основе убеждений, рассуждений и действий не только слабых, но и сильных государств.

Выводы

В настоящем проекте мы не подвергали сомнению существование предписывающих норм, а скорее ставили вопрос — почему известные и нередко соблюдаемые нормы иногда защищаются Соединенными Штатами Америки, а иногда — нет? Наша цель — сосредоточить внимание на различиях в применении нормы, которые не привлекли к себе достаточного внимания за последний период возрождения интереса к нормам среди теоретиков международных отношений. В значительной степени это возрождение сосредоточено на нормах как части общесистемной идейной структуры, а не на ситуационной специфике, присущей большинству предписывающих норм, и не на правомерности и освобождении от их соблюдения, что является неотъемлемой частью большинства норм. Это кажется довольно странным, учитывая чрезвычайно важную роль, которую ситуационные факторы играют в правовой оценке норм^61, — роль ответственности (освобождения от ответственности, отрицания, оправдания) в дискурсивной оценке норм^62 и роль освобождения от соблюдения норм в их философском рассмотрении, например, при анализе «справедливой» войны^63.

Наша исходная позиция с самого начала заключалась в том, что для объяснения различий в защите нормы требуется теория на уровне когнитивных агентов. Для того чтобы понять вступление нормы в силу, необходимо учитывать восприятие ситуации агентами. Мы обнаружили, что восприятие ситуации играет важную роль в принятии решений о защите нормы. Особенно важны представления о мотивах, которые стоят за нарушением, представления о ситуации как о международном конфликте или гражданской войне и представления о демократичном характере жертвы. Предписывающие нормы, которые мы исследовали, чаще всего защищались в тех случаях, когда лидеры воспринимали злоумышленника как ничем неспровоцированного и агрессивно настроенного, нападение рассматривалось как пересечение национальных границ, а жертва представляла собой часть демократического мира. Мы предполагали, что представляемые силы противника, которым нужно будет противостоять для защиты нормы, окажут серьезное влияние на решение о применении нормы, потому что, в конце концов, это повлияет на ожидаемые расходы. Удивительно, но мы не обнаружили этого в нашем эксперименте «Ответ агрессору».

Наш вывод состоит в том, что уровень восприятия вопроса агентом имеет большое значение. Это означает, что, когда мы имеем дело с формированием интересов и норм, следует обратить внимание на формирование ситуации. Если только мы не считаем, что данный процесс формирования одинаково для всех определяется объективной внешней реальностью, для того, чтобы понять действие норм в международной системе, следует связать между собой структурную теорию и теорию агентов. Особенности ситуации, которые, по нашему мнению, оказывают существенное влияние на решения о защите нормы, являются именно теми чертами, которые в большинстве реальных случаев вызывают активные дискуссии, если не в Соединенных Штатах, то по крайней мере на международной арене. Когда мы представляем когнитивные изменения на уровне агента в нашем понимании функционирования норм, мы должны также представить возможность того, что на принятие решений повлияют ингрупповые предубеждения и другие психологические склонности.

В ходе нашего эксперимента «Персидский залив» мы обнаружили, что простая замена одного названия страны в ином идентичном сценарии оказывает существенное влияние на решение отстаивать международные нормы. Такое открытие отражает различные представления о мотивах и власти двух стран, Израиля и Ирана, но, вероятно, также отражает восприятие отношений каждой из этих стран с Соединенными Штатами. Существует тенденция защищать нормы более активно, когда они нарушаются врагами, а не друзьями.

Лидеры Соединенных Штатов иногда открыто защищают международные нормы. С наибольшей вероятностью они делают это, когда американские экономические интересы и интересы безопасности оказываются под угрозой. Лежащие на них нормативные обязательства побуждают к определенным действиям, но не так активно, как материальные интересы. Во всех наших сценариях противовесом в принятии решений о защите норм были потенциальные затраты и компенсационное влияние других норм, таких как защита жизней американцев. В случаях, когда интересы США оказывались поставленными на карту, эти соображения преодолевались и лидеры принимали решение действовать. Когда же присутствовали только нормативные обязательства, подобный выбор делали гораздо меньше лидеров.

Мы не заметили, что американская элита была вынуждена скрывать, в той или иной форме оправдательной идеологии, приоритет, который отдается экономике США и интересам безопасности, как мог бы того ожидать Моргентау^64. Наши участники могли бы предоставить более нормативные объяснения своего выбора, если бы мы попросили их защитить его публично. Однако в рамках конфиденциальной беседы они объяснили свой выбор в основном через призму материальной заинтересованности США. Следовало принять решение о действии, а не о бездействии, но можно предположить, что в случае, когда американские экономические интересы и интересы безопасности оказываются под угрозой, решение действовать само по себе в основном воспринимается представителями американской элиты как морально оправданная норма. Подобную интуитивную реалистическую склонность легко понять, если учесть то, что Моргентау называет «националистическим универсализмом»65, т.е. возведение отдельных национальных интересов на уровень универсального нормативного предписания; это также в некоторой степени объясняет, почему многие менее могущественные государства скептически реагируют на призывы США к созданию нового мирового порядка на основе нормативных принципов.

Приложение

Вопросы, используемые для построения шкалы предрасположений

Вопросы шкалы «Либерализм/Консерватизм»
(альфа Кронбаха = 0,88)

«Вы считаете себя человеком, придерживающимся либеральных, консервативных или умеренных взглядов или Вы не задумывались об этом?»

«Вы считаете себя демократом, республиканцем, человеком, не принадлежащим к какой-либо партии, или у Вас есть свой вариант?»

Вопросы шкалы Интернационализм/Изоляционизм
(альфа Кронбаха = 0,72)

«Должна ли Америка более тесно сотрудничать с Организацией Объединенных Наций в разрешении международных споров?»

«Соединенным Штатам важно сотрудничать с другими странами для решения таких проблем, как перенаселение, голод и загрязнение окружающей среды».

«Соединенные Штаты должны играть активную роль в решении конфликтов по всему миру».

«Правительство США должно просто пытаться заботиться о благосостоянии американских граждан и не связываться с другими странами».

«Соединенные Штаты должны предоставлять меньшую экономическую помощь другим странам».

Вопросы шкалы «Воинствующая уверенность/Взаимовыгодное сотрудничество» (альфа Кронбаха = 0,66)

«В общем, чем сильнее влияние Америки на другие страны, тем они богаче».

«Лучший способ обеспечить мир во всем мире — сделать это с помощью американских вооруженных сил».

«Применение военной силы только создает больше проблем».

«Вместо того чтобы просто реагировать на атаки наших врагов, лучше нанести удар первыми».

«Несмотря на все разговоры о новом мировом порядке, военная мощь и желание использовать ее по-прежнему являются лучшими показателями величия страны».

«Соединенные Штаты могли бы многому научиться, следуя примеру других стран».

Примечания

1 Mueller, 1994, с. 37–42.

2 Morgenthau, 1973, с. 231.

3 Finnemore and Sikkink, 1998, с. 891.

4 Данные нормы закреплены в: Уставе ООН, ст. 2(4) и 2(7); в Уставе Организации американских государств, ст. 18–21; в Хельсинкских соглашениях 1975 г.; в Пакте Рио-де-Жанейро (Межамериканский договор о взаимной помощи); в Уставе Организации африканского единства; в Пакте Лиги арабских государств; в Декларации о недопустимости вмешательства во внутренние дела государств, об ограждении их независимости и суверенитета, принятой Генеральной Ассамблеей ООН в 1965 г.; в Декларации о принципах международного права, касающихся дружественных отношений и сотрудничества между государствами в соответствии с Уставом Организации Объединенных Наций, принятой Генеральной Ассамблеей ООН в 1970 г. См.: Maechling, 1990, с. 114–116; Walzer, 1977, с. 51–63.

5 Legro, 1997.

6 March and Olsen, 1998.

7 Finnemore and Sikkink, 1998, с. 892; Krasner, 1999, т. 6, с. 40–42, 72.

8 Это соответствует традиционному для реализма утверждению о том, что когнитивные идеологии служат ширмой для эгоистичных поисков материальной выгоды. Morgenthau, 1973, с. 14, 88–91.

9 Jepperson, Wendt and Katzenstein, 1996 г., с. 56; Finnemore, 1996 г., с. 5–6, 10. Естественно, нормы могут быть навязаны институтами и инструментами власти или даже рыночными факторами и заботой о репутации. Однако в данных случаях подчинение не является следствием приемлемого поведения. Оно есть результат расчета, имеющего целью удовлетворение прагматических интересов.

10 Goertz and Diehl, 1992, с. 645.

11 Эти данные были получены в результате проведения компьютеризированного телефонного опроса, проведенного Центром обзорных исследований Университета штата Огайо. Были опрошены 514 участников. Период проведения — с июня по сентябрь 1997 г. Участники были отобраны из списка лидеров США, составленного Холсти и Розенау (1984, 1993). Выборка включала в себя сотрудников Госдепартамента США, лидеров бизнеса, представителей различных подразделений военных сил США, религиозных лидеров, представителей профсоюзов, а также университетских профессоров, которые занимаются преподавательской и исследовательской деятельностью в сфере международных отношений. Список Холсти и Розенау включал в себя примерно 4000 имен. Из этого списка произвольно были выбраны 1502 человека, а их номера телефонов и адреса были получены из национальной базы адресов и телефонов. Руководствуясь этим списком, команда исследователей разработала 1097 ситуаций. Потенциальным респондентам были направлены письма с детальной информацией об исследовании, предложением принять в нем участие и сообщением о том, что с ними выйдут на связь. Доля ответивших составила 59,4%. Когда с потенциальными участниками был установлен личный контакт (в обход супругов или секретарей), доля ответивших выросла до 74,1%.

12 Jepperson, Wendt and Katzenstein, 1996, с. 54; Finnemore, 1996, с. 22–23; Goldstein and Keohane, 1993, с. 8–9.

13 Elster, 1989, с. 15.

14 Chayes and Chayes, 1995, с. 113.

15 Wendt, 1999, с. 77–78.

16 Finnemore, 1996, с. 26–27.

17 Там же, с. 22.

18 Herrmann, 1988; Hudson, 1995.

19 Ознакомиться с результатами попытки связать представления и нормы можно в работе Shannon, 2000 г.

20 Jepperson, Wendt and Katzenstein, 1996.

21 Adler, 1991; Checkel, 1998; DiMaggio, 1997.

22 Heider, 1958, с. 219.

23 Tetlock and Levi, 1982.

24 Brewer, 1988.

25 Ознакомиться с описанием связи между потерями и долгом можно в работе: Heider, 1958, с. 226–228

26 Finnemore, 1996, с. 31, 89–127.

27 Там же, с. 87.

28 Там же, с. 31.

29 Krasner, 1999, с. 6.

30 Там же, с. 9.

31 Там же, с. 40–41, 58, 66, 72, 238.

32 Данный эксперимент был построен по факторному плану типа 2х2х2. Изменяемые переменные представлены в скобках. Восемь версий сценария сформированы на основе случайного выбора переменных. Каждый участник слышит лишь одну версию событий. Участникам было сказано следующее (дословно): «Например, представим, что одна страна совершила нападение на другую. Нападение [явилось следствием длительного исторического противостояния или было совершено внезапно]. Нападающая страна [обладает или не обладает военной мощью], и чтобы отразить нападение [придется приложить массу или немного усилий]. Страна, которая подверглась нападению, [является или не является] важной для США с точки зрения экономических интересов и интересов безопасности. Говоря вкратце, нападение [спровоцировано или совершено без всяких видимых причин]; агрессор [обладает или не обладает] военной мощью; интересы США [находятся или не находятся] под угрозой.

33 Данный эксперимент был построен по факторному плану типа 2х2х2. Изменяемые переменные представлены в скобках. Восемь версий сценария (развития событий) сформированы на основе случайного выбора переменных. Каждый участник слышит лишь одну версию событий. Участникам было сказано следующее (дословно): «Давайте рассмотрим другую ситуацию. Представим страну, в которой началась гражданская война. Эта страна подвергается или недавно подверглась нападению со стороны соседнего государства. Страна, на которую было совершено нападение, является развитым демократическим или отсталым государством с диктаторским режимом. Богатые природные ресурсы данного государства очень важны для процветания США или данное государство не располагает ресурсами, представляющими интерес для США. Разрешить конфликт дипломатическими методами не удалось. Следует ли американскому правительству применить вооруженные силы, включая воздушные и наземные войска, чтобы (восстановить мир или отбросить силы агрессора), или нам лучше занять нейтральную позицию? Насколько Вы уверены в этом?»

34 Следующий вопрос звучал так: «Использование военной силы будет эффективным; применив ее, мы добьемся желаемого». Или: «Использование военной силы не будет эффективным; применив ее, мы не добьемся желаемого». «С моральной точки зрения это правильный поступок». Или: «С моральной точки зрения это неправильный поступок». «Кто еще разрешит эту ситуацию, если не мы?» Или: «Ответственность за разрешение этой ситуации лежит на ком-то другом».

35 Данный эксперимент был построен по факторному плану типа 5х2. Изменяемые переменные — названия стран; они представлены в скобках. Каждый вариант был сформирован на основе случайного выбора переменных. Каждый участник слышал лишь одну версию событий. Чтобы изучить потенциальное влияние угрозы распространения ядерного оружия, мы разработали два сценария. В одном из них упоминалось о ядерной мощи Израиля и Ирана. Во втором об этом не говорилось ни слова. Участникам было сказано следующее (дословно): «(1) Представьте, что Иран активно использует /или/ (2) Россия под управлением нового авторитарного лидера восстанавливает свою мощь, пытаясь уравнять наши военные возможности. Россия использует /или/ (3) Израиль активно использует /или/ (4) Иран получил ядерное оружие и теперь обладает арсеналом, размер и расположение которого неизвестны. Иран использует /или/ (5) Израиль, обладая арсеналом, размер и расположение которого неизвестны, активно использует вооружение, денежные средства и вооруженные силы с целью установить контроль над [Саудовской Аравией и ее богатыми нефтяными ресурсами /или/ Курдистаном, территория которого поделена между Ираком, Турцией и Ираном]. По Вашему мнению, насколько далеко следует пойти США в данной ситуации, чтобы защитить [Саудовскую Аравию/Курдистан]? Стоит ли нам: выразить лишь дипломатический протест и не предпринимать дальнейших действий, если это не приведет к результату; пойти дальше и оказать экономическое давление, но если и это не приведет к результату, не предпринимать дальнейших действий; или привлечь наши вооруженные силы, сделав все возможное для защиты [Саудовской Аравии/Курдистана]?»

36 Данный эксперимент был построен по факторному плану типа 2х2. Изменяемые переменные — агрессор, нанесший ответный удар, и тип удара: массовая казнь или целенаправленное устранение конкретных людей. Четыре варианта сценария были сформированы на основе случайного выбора переменных. Каждый участник слышал лишь одну версию событий. Участникам было сказано следующее (дословно): «Представьте, что в [Иране/Израиле] взорвался автобус, из-за чего погибли восемь человек. В результате [израильский премьер-министр или иранский президент] приняли решение нанести ответный удар. План отмщения осуществлен: [в Мадриде в результате взрыва заминированного автомобиля убиты пять предполагаемых виновников взрыва автобуса / иранские или израильские воздушные силы осуществили бомбардировку деревни в соседнем государстве, из которой были родом предполагаемые виновники взрыва, в результате чего пострадали пять невинных людей]. Ответный удар [Ирана/Израиля] явился нарушением международных норм».

37 Dinstein, 1994.

38 Sniderman and Piazza, 1993.

39 Axelrod, 1986; Finnemore and Sikkink,1998 г.; Nadelman, 1990, с. 481; Goertz and Diehl, 1992, с. 636–640.

40 Kratochwil and Ruggie, 1986, с. 767.

41 Вопрос звучал так: «В основе внешней политики некоторых государств лежат осознание своей уязвимости и необходимость защитить себя от угроз. Другими государствами движет возможность получения выгоды. Как бы Вы охарактеризовали следующие страны по шкале от 1 до 7, где 1 означает на 100% оборонную политику, а 7 — на 100% агрессивную?»

42 Goertz and Diehl, 1992.

43 Desch, 1998, с. 159–163.

44 Greene, 1993, с. 672.

45 Коэффициенты результатов упорядоченного пробит-анализа, представленные в табл. 1 и 8, являются положительными или отрицательными, что указывает направление изменения зависимой переменной вследствие изменения независимой переменной. Например, в табл. 1 положительные коэффициенты в строках 1а и 2а свидетельствуют о том, что рост заинтересованности ведет к повышению вероятности действия в защиту нормы.

46 Количество респондентов, которые приняли решение о защите пострадавшей стороны, в группе, считавшей конфликт международным, резко отличается от количества респондентов, принявших подобное решение, в группе, считавшей конфликт внутренним, хи-квадрат = 48,191; р < 0,000.

4^7 Количество респондентов, которые приняли решение о защите пострадавшей стороны, в группе, считавшей ее демократической страной, и в группе, считавшей, что режим в данном государстве был иным, резко отличается: хи-квадрат = 29,491; р < 0,000.

48 Количество респондентов, которые активно поддержали идею ответных действий, считая конфликт результатом длительного противостояния, не сильно отличается от их количества в группе, воспринявшей нападение как внезапное и беспричинное, хи-квадрат = 5,962; р < 0,202.

49 Grieco, 1990, с. 44.

50 30,0% представителей элиты США посчитали, что Ирану присуща скорее оборонительная мотивация (1–2 по 7-балльной шкале), 40,0% — более агрессивная (6–7 по 7-балльной шкале), а 9,4% заняли промежуточную позицию, при этом 7,3% склонялись к оборонительной (3 по 7-балльной шкале) и 13,3% — к агрессивной (5 по 7-балльной шкале). Что касается позиции по Израилю, 19,4% посчитали, что Израиль руководствуется в основном оборонительной мотивацией, 24,9% — в основном агрессивной, и 17,8% заняли промежуточную позицию, при этом 17,6% склонялись к оборонительной мотивации и 20,2% — к агрессивной.

51 Данная оценка вероятности была произведена с помощью ПО CLARIFY. Для знакомства с описанием данного ПО см.: King, Tomz and Wittenberg, 2000; Tomz, Wittenberg and King, 1999.

52 March and Olsen, 1998, с. 952.

53 King, Tomz and Wittenberg, 2000; Tomz, Wittenberg and King, 1999.

54 Herrmann and Fischerkeller, 1995.

55 Jepperson, Katzenstein and Wendt, 1996.

56 Rose, 1998.

57 Wittkopf, 1990; Holsti and Rosenau, 1993; Holsti, 1996.

58 Средства, которые мы использовали для построения этих шкал, представлены в Приложении.

59 Legro, 1997.

60 Klotz, 1995; Tannenwald, 1999.

61 Chayes and Chayes, 1995, с. 123; Kratochwil, 1989, с. 10.

62 Scott and Lyman, 1968.

63 Walzer, 1977; Edgerton, 1985.

64 Morgenthau, 1973, с. 88–91.

65 Там же, с. 241–256.

Литература

Adler, Emanuel. 1991. Cognitive Evolution: A Dynamic Approach for the Study of International Relations and their Progress. In Progress in Postwar International Relations, edited by Emanuel Adler and Beverly Crawford, 43-88. New York: Columbia University Press.

Axelrod, Robert. 1986. An Evolutionary Approach to the Study of Norms. American Political Science Review 80:1095–1111.

Brewer, Marilynn B. 1988. A Dual Process Model of Impression Formation. In Advances in Social Cognition, vol. 1, A Dual Process Model of Impression Formation, edited by Thomas K. Srull and Robert S. Wyer, Jr., 1–36. Hillsdale, N.J.: Lawrence Erlbaum.

Chayes, Abram, and Antonia Handler Chayes. 1995. The New Sovereignty: Compliance with International Regulatory Agreements. Cambridge, Mass.: Harvard University Press.

Checkel, Jeffrey T. 1998. The Constructivist Turn in International Relations Theory. World Politics 50 (2): 324–348.

Desch, Michael. 1998. Culture Clash: Assessing the Importance of Ideas in Security Studies. International Security 23 (1): 141–170.

DiMaggio, Paul. 1997. Culture and Cognition. Annual Review of Sociology 23: 263–287.

Dinstein, Yoram. 1994. War, Aggression, and Self-Defense. 2d ed. Cambridge: Grotius.

Edgerton, Robert B. 1985. Rules, Exceptions, and Social Order. Berkeley: University of California Press.

Elster, Jon. 1989. The Cement of Society: A Study of Social Order. Cambridge: Cambridge University Press.

Finnemore, Martha. 1996. National Interests in International Society. Ithaca, N.Y.: Cornell University Press.

Finnemore, Martha, and Kathryn Sikkink. 1998. International Norm Dynamics and Political Change. International Organization 52 (4): 887–917.

Goertz, Gary, and Paul F. Diehl. 1992. Towardsa Theory of International Norms: Some Conceptual and Measurements Issues. Journal of Conflict Resolution 36 (4): 634–664.

Goldstein, Judith, and Robert О. Keohane, eds. 1993. Ideas and Foreign Policy. Ithaca, N.Y.: Cornell University Press.

Greene, William H. 1993. Econometric Analysis. 2d ed. Englewood Cliffs, N.J.: Prentice Hall.

Grieco, Joseph M. 1990. Cooperation Among Nations: Europe, America, and Non-Tariff Barriers to Trade. Ithaca, N.Y.: Cornell University Press.

Heider, Fritz. 1958. The Psychology of Interpersonal Relations. New York: Wiley.

Herrmann, Richard. 1988. The Empirical Challenge of the Cognitive Revolution. International Studies Quarterly 32 (2): 175–203.

Herrmann, Richard K., and Michael P. Fischerkeller. 1995. Beyond the Enemy Image and Spiral Model: Cognitive-Strategic Research After the Cold War. International Organization 49 (3): 415–450.

Holsti, Ole R. 1996. Public Opinion and American Foreign Policy. Ann Arbor: University of Michigan Press.

Holsti, Ole R., and James N. Rosenau. 1984. American Leadership in World Affairs: Vietnam and the Breakdown of Consensus. Boston: Allen and Unwin.

Holsti, Ole R., and James N. Rosenau. 1993. The Structure of Foreign Policy Beliefs Among American Opinion Leaders: After the Cold War. Millennium 22 (2): 235–278.

Hudson, Valerie M., with Christopher S. Vore. 1995. Foreign Policy Analysis Yesterday, Today, and Tomorrow. Mershon International Studies Review 39 (October): 209–238.

Jepperson, Ronald L., Alexander Wendt, and Peter J. Katzenstein. 1996. Norms, Identity, and Culture in National Security. In The Culture of National Security, edited by Peter Katzenstein, 33–78. New York: Columbia University Press.

King, Gary, Michael Tomz, and Jason Wittenberg. 2000. Making the Most of Statistical Analyses: Improving Interpretation and Presentation. American Journal of Political Science 44 (2): 347–361.

Klotz, Audie. 1995. Norms in International Relations: The Struggle Against Apartheid. Ithaca, N.Y.: Cornell University Press.

Krasner, Stephen D. 1999. Sovereignty: Organized Hypocrisy. Princeton, N.J.: Princeton University Press.

Kratochwil, Friedrich V. 1989. Rules, Norms, and Decisions. Cambridge: Cambridge University Press.

Kratochwil, Friedrich V., and John Gerard Ruggie. 1986. International Organization: A State of the Art on an Art of the State. International Organization 40 (4): 753–775.

Legro, Jeffrey W. 1997. Which Norms Matter? Revisiting the “Failure” of Internationalism. International Organization 51 (1): 31–63.

Maechling, Charles, Jr. 1990. Washington’s Illegal Invasion. Foreign Policy 79: 113–131.

March, James G., and Johan P. Olsen. 1998. The Institutional Dynamics of International Рolitical Orders. International Organization 52 (4): 943–969.

Morgenthau, Hans J. 1973. Politics Among Nations: The Struggle for Power and Peace. 5th ed. New York: Alfred A. Knopf.

Mueller, John E. 1994. Policy and Opinion in the Gulf War. Chicago: University of Chicago Press.

Nadelman, Ethan. 1990. Global Prohibition Regimes: The Evolution of Norms in International Society. International Organization 44: 479–526.

Rose, Gideon. 1998. Neoclassical Realism and Theories of Foreign Policy. World Politics 51 (1):144–172.

Scott, Marvin B., and Stanford M. Lyman. 1968. Accounts. American Sociological Review 33 (1): 46–62. 654 International Organization

Shannon, Vaughn. 2000. Norms Are What States Make of Them: The Political Psychology of Norm Violation. International Studies Quarterly 44 (2): 293–316.

Sniderman, Paul M., and Thomas Piazza. 1993. The Scar of Race. Cambridge, Mass: Belknap Press.

Tannenwald, Nina. 1999. The Nuclear Taboo: The United States and the Normative Basis of Nuclear Non-Use. International Organization 53 (3): 433–468.

Tetlock, Philip, and A. Levi. 1982. Attribution Bias: On the Inconclusiveness of the Cognition-Motivation Debate. Journal of Experimental Social Psychology 18: 68–88.

Tomz, Michael, Jason Wittenberg, and Gary King. 1999. CLARIFY: Software for Interpreting and Presenting Statistical Results. Ver. 1.2.1. Cambridge, Mass: Harvard University. Available at (http://gking.harvard.edu/)( accessed June 2000).

Walzer, Michael. 1977. Just and Unjust Wars. New York: Basic Books.

Wendt, Alexander. 1999. Social Theory of International Politics. Cambridge: Cambridge University Press.

Wittkopf, Eugene. 1990. Faces of Internationalism: Public Opinion and American Foreign Policy. Durham, N.C.: Duke University Press.

Национализм и вопросы идентичности
в международных отношениях

Микаэль Цюрн, Джеффри Чекел******

Социализация как средство наведения
мостов: конструктивизм и реализм,
Европа и национальное государство*******

На основании эмпирических выводов предыдущих статей мы выдвигаем три тезиса. Во-первых, несмотря на то что исследование социализации традиционно относится к сфере интересов конструктивизма, акцент на механизмы и рамочные условия в настоящей работе позволяет продемонстрировать, что рациональный выбор также играет в этом процессе значимую роль. Мы развиваем это утверждение, предпринимая «двойную интерпретацию» положений каждой статьи, что позволяет нам отметить более тонкие аспекты связи этих двух социальных теорий. Во-вторых, несмотря на наличие достаточных концептуальных оснований полагать, что в Европе будет преобладать международная социализация, эмпирические наблюдения показывают, что ее влияние зачастую слабо и вторично по отношению к динамике на национальном уровне. Мы вносим ясность за счет более эксплицитного обращения к долгосрочным тенденциям и использования работ по европейской идентичности, а также отмечаем, что исследования европейской социализации — как и интеграции — могут получить крайне продуктивное развитие в случае возвращения к рассмотрению национальных вопросов. Наконец, при том, что наши коллеги продемонстрировали эмпирические и теоретические преимущества сочетания социальной онтологии с позитивистской эпистемологией, такое сочетание возможно реализовать лишь с ущербом для нормативных перспектив. В то же время этот вопрос не лишен значения — особенно в Европе, в которой происходит формирование наднациональной конституции и политической системы. Динамика социализации может вывести нас за пределы национального государства, однако ее последствия для легитимности и государственного управления с необходимостью возвращают нас на национальный уровень.

В качестве научного термина слово «социализация» было введено в оборот более 100 лет назад в первом выпуске American Journal of Sociology^1. Позднее это понятие стало центральным в социологии благодаря работам Дюркгейма, который видел социализацию как процесс, посредством которого индивид поднимается с той ступени развития, на которой им движут инстинкты, до уровня человеческого существа, способного функционировать в обществе^2. С тех пор для исследований социализации в целом был характерен некий парадокс определений. Чем ближе определение становится к обыденному значению социализации — усвоение акторами норм и стандартов поведения в процессе деятельности в рамках социальных структур, — тем больше возникает операционных проблем. Чем явственнее становится операционный характер определения, тем более удаляется исследование социализации от изначального социологического смысла и тем больше превращается в изучение мягкой силы.

В настоящей работе данная концепция получает повторное рассмотрение и обнаруживается ее связь со сферой международных отношений (МО) за счет обращения к феномену международной социализации. Проводится также связь со спорами в рамках теории МО за счет принятия определения, которое допускает как социологический, так и рационалистический подход к принятию норм: социализация является процессом введения акторов в нормы и правила того или иного сообщества^3. При том, что это определение не позволяет преодолеть общий парадокс, оно допускает как введение новшеств в общие стандарты за счет безличной силы структур, так и намеренное использование мягких средств воздействия. Это способствует налаживанию диалога между конструктивистами и рационалистами, особенно в отношении возможности наведения мостов между различными теоретическими школами.

Наведение мостов стало модной тенденцией. На многих национальных и международных конференциях организуются панельные дискуссии на эту тему. В рамках различных курсов выделяется одна-две недели на анализ ее эпистемологических и практических следствий. Публикуется все больше исследований, авторы которых либо полностью поддерживают эту идею, либо выступают с ее резкой критикой^4.

Данная статья является частью этой тенденции. Авторы применяют определенную форму позитивистской эпистемологии, одобряющей методологический плюрализм. Статьи следуют абдуктивной логике, акцентирующей диалог между теорией и данными^5. Авторам рекомендовали непредвзято подходить к интерпретации данных, игнорируя философское возражение о том, что различные теории не подлежат сравнительной проверке с внешней точки зрения. Более конкретные задачи, поставленные перед ними, включали определение механизма(-ов), посредством которого(-ых) в поведении участников реализуются принципы международных институтов, а также теоретическое описание их рамочных условий. Методика исследований сохранялась максимально жесткой и прозрачной.

К лучшему это или к худшему, но все эти направляющие принципы подталкивают к наведению мостов. Забегая вперед, мы считаем, что это главным образом к лучшему. В то же время существует достаточно поводов для критики. Как и другие авторы, мы организуем свои мысли вокруг центральной темы наведения мостов, однако рассматриваем ее более широко. В частности, оценивая ее в контексте спора рационалистов с конструктивистами, мы также используем это понятие в качестве отправной точки для рассмотрения и разрешения двух других противоречий, явно присутствующих в результатах эмпирических исследований: противоречие между Европой и национальным государством и между построением содержательных теорий и нормативной оценкой.

Приняв понятие наведения мостов, мы выдвигаем три тезиса, каждый из которых следует логике «и, и», а не логике «или — или»6. Во-первых, несмотря на то, что исследование социализации традиционно относится к сфере интересов конструктивизма^7, акцент на механизмы и рамочные условия в настоящем выпуске позволяет продемонстрировать, что рациональный выбор также играет в этом процессе значимую роль. Мы развиваем это утверждение, предпринимая «двойную интерпретацию» положений каждой статьи, что позволяет нам отметить более тонкие аспекты связи этих двух социальных теорий. Не отрицая соревновательные аспекты спора между рационалистами и конструктивистами, мы утверждаем, что в течение какого-то времени может быть целесообразно сосредоточить усилия на поиске комплементарных аспектов.

Во-вторых, несмотря на наличие достаточных концептуальных оснований полагать, что в Европе будет преобладать международная социализация, эмпирические наблюдения показывают, что ее влияние зачастую слабо и вторично по отношению к динамике на национальном уровне. Мы вносим ясность за счет более эксплицитного обращения к долгосрочным тенденциям и использования работ по теме европейской идентичности, а также отмечаем, что исследования европейской социализации — как и интеграции — могут получить крайне продуктивное развитие в случае возвращения к рассмотрению национальных вопросов. Мы призываем к исследованию европеизации национальных идентичностей и изучению важности предварительной национальной социализации для европейских процессов.

В-третьих, при том, что наши коллеги продемонстрировали эмпирические и теоретические преимущества сочетания социальной онтологии с позитивистской эпистемологией, такое сочетание возможно реализовать лишь с ущербом для нормативных перспектив. В то же время этот вопрос не лишен значения — особенно в Европе, в которой происходит формирование наднациональной конституции и политической системы. Динамика социализации может вывести нас за пределы национального государства, однако ее последствия для легитимности и государственного управления тем не менее возвращают нас на национальный уровень. Тенденция к строгому разделению эмпирического и нормативного дискурса представляется нам неактуальной в эпоху, когда оспариваются национальные основы и эмпирических, и нормативных теорий.

Наша статья построена следующим образом. В первом разделе приводится ряд соображений об использовании авторами настоящего выпуска International Organization (Vol 59. No 4) понятий каузальных механизмов и рамочных условий, обоим в концепции выпуска отводится центральное место. Основной пункт нашей критики — отсутствие последовательности в использовании этих понятий в различных статьях, что затрудняет целостную интерпретацию всей совокупности результатов, полученных различными авторами. Кроме того, мы делаем ряд дополнительных умозаключений на основе представленного эмпирического материала с целью более подробно разработать ряд концептуальных вопросов, связанных с исследованием международной социализации.

Во втором разделе мы кратко излагаем выводы авторов выпуска и предпринимаем «двойную интерпретацию» всех рассмотренных случаев. Это означает, что мы интерпретируем каждый из выявленных каузальных механизмов и рамочных условий как с рационалистической, так и с конструктивистской точки зрения, что может упростить поиск оптимальных отправных точек для наведения мостов между двумя подходами и тем самым заложить основу для более сложного теоретического исследования.

В третьем разделе мы ведем речь о центральной переменной настоящего выпуска — степени международной социализации в Европе. Мы выдвигаем ряд предположений о том, почему степень социализации оказывается меньше ожидаемой, и используем этот «негативный факт» в качестве основы для наведения мостов иного рода — мостов между Европой и национальным государством, а также между исследованиями социализации и внутренней политикой.

В заключительном разделе мы переходим от эмпирического и содержательно-теоретического подхода к нормативному. В частности, наблюдаемый в ряде статей акцент на отдельных лицах, принимающих решения, выдвигает на передний план нормативные аспекты социализации, реализуемой посредством международных институтов. При том что процесс введения акторов в международное сообщество представляется крайне желательным, его нормативные аспекты менее однозначны, чем может показаться на первый взгляд. Каковы последствия для демократической легитимности в случае, если агенты социализируются посредством институтов, находящихся вне юрисдикции их принципалов? А с другой стороны — какова роль социализации в построении политического единства, стоящего над национальным государством? Как можно навести мосты и провести связи между «постнациональным» миром, развитие которого мы, возможно, сейчас наблюдаем, и концепциями управления и демократии, выросшими из национального опыта?

О каузальных механизмах и рамочных условиях

Идея каузальных механизмов получила распространение приблизительно в последние десять лет. Она была более детально разработана в недавних исследованиях в сфере философии науки и прикладной науки, в особенности в исследованиях последствий установления международных режимов. Введение «механизмов» часто вызвано потребностью в прояснении того, что происходит между причиной и следствием, т.е. в подробном анализе их взаимосвязи^8. На основании полученной таким образом информации во введении к настоящей публикации излагается концепция механизмов социализации и отмечаются два преимущества этой концепции. Во-первых, это позволяет не использовать нечеткие понятия, такие как «обучение», а теоретически и эмпирически описывать конкретные механизмы социализации. Кроме того, акцент на механизмах способствует развитию методов изучения социализации на основе подходов среднего уровня.

Едва ли вызывает удивление существование различных определений таких каузальных механизмов^9. Теоретики, работающие в рамках традиции методологического индивидуализма, рассматривают каузальные механизмы как описание индивидуальных компонентов макропроцессов. Так, Stinchcombe определяет механизм как единицу научной аргументации, которая может быть независимо верифицирована и дает знание об одном из составляющих процессов на более низком уровне^10. Более широкое определение также включает элементы независимой верифицируемости и составляющего процесса, но не ограничивает функцию предоставлением микрооснований для объяснений социальных процессов^11. Такое более широкое определение предпочитают авторы недавних исследований по международным экологическим режимам. Young и Levy определяют шесть поведенческих путей влияния международных режимов на поведение, а Stokke и Vidas используют термин «механизм» для обозначения промежуточного процесса между разработкой режима и его последствиями^12.

В настоящей публикации термин «каузальные механизмы» относится к промежуточным процессам, посредством которых международные институты могут вести акторов к принятию норм, правил и способов поведения того или иного сообщества. Механизмы — связующее звено; они связывают заданные начальные условия с конкретным результатом^13. Так, спор и убеждение можно рассматривать в качестве каузального механизма, приводимого в действие соответствующим институциональным устройством и вызывающего изменение интересов или поведения соответствующих акторов. Разумеется, этот каузальный механизм может быть задействован только в определенных рамочных условиях, например, при высоком уровне авторитета института и его сообщества в глазах адресата. Иными словами, каузальный механизм, посредством которого происходит социализация, приводится в действие в определенных обстоятельствах.

Соответственно перед эмпирическими статьями в настоящем выпуске встают две задачи: установить, как происходит социализация (выявить ее механизм) и при каких условиях (определить рамочные условия). В основе такой постановки вопроса лежит допущение о том, что некоторые особенности международных институтов приводят в действие каузальные механизмы, которые в свою очередь приводят к социализации. Общая система каузальных отношений показаны в табл. 1.

В различных статьях система претерпела ту или иную степень адаптации. Налицо ряд различных подходов к изучению социализации (табл. 2), и на основании этого разнообразия мы выделяем четыре концептуальных следствия. Первое — вопрос о том, вызывают ли социализацию структуры или агенты. Второе — необходимость перехода от инвентаря к типологии механизмов социализации. Третье — вопрос о том, что должно стать предметом исследований социализации в международных отношениях — индивиды или государства? Четвертое — рамочные условия.

Социализация посредством структур или акторов

Во всех статьях настоящей работы международные институты рассматриваются как элемент, приводящий в действие процесс социализации, или как независимая переменная, результатом действия которой является этот процесс. Таким образом, в каждом случае рассматриваются международные институты и то, как их существование может способствовать социализации. В этом смысле все авторы рассматривают международные институты как нечто, что приводит механизмы социализации в действие, — однако в большинстве случаев это предполагается имплицитно. Кроме того, при ближайшем рассмотрении обнаруживаются два различных понимания этой функции. Согласно первому международные институты представляют собой социальную среду, сама принадлежность к которой вызывает социализацию акторов (Beyers, Hooghe и Lewis). Другие авторы — Gheciu и Schimmelfennig — смотрят на этот вопрос иначе. Они рассматривают различную деятельность международных институтов по отношению к государствам, которые еще не являются их членами, но могут пожелать ими стать.

Такое различие в ракурсе — международные институты в качестве (частей) социальных сред, структурирующих взаимодействие, а значит, и идентичности, и международные институты в качестве акторов, — обнаруживает определенное противоречие между этими статьями. Можно утверждать, что с социологической точки зрения лишь первая из приведенных концепций описывает социализацию «в истинном смысле слова», в то время как последняя относится к использованию мягкой силы или стимулированию того или иного актора к исполнению выдвигаемых требований. Это последнее представление — о международных институтах как акторах — не учитывает того, что любая конкретная социализация зачастую является ненамеренным результатом «деятельности» множества различных внешних акторов. В этом понимании акторами являются именно те, кто проходит социализацию, а не те, кто их социализирует (они выступают в качестве структуры). Иногда социологи используют термин «самосоциализация», чтобы подчеркнуть, что в современном мире для адекватного отражения процессов социализации уже недостаточно рассмотрения исключительно социализирующей структуры^14. Поэтому описание отношений между агентом и структурой, сосредоточенное исключительно на социализирующей структуре, представляется несколько односторонним.

Так или иначе, эта разница не является отражением различия между конструктивистским и рационалистским подходами. Если Gheciu выдвигает довод в пользу конструктивизма, рассматривающего международные институты в качестве акторов, то Beyers и Hooghe, чей подход трудно отнести к конструктивизму или рационализму, в своих статьях рассматривают международные институты в качестве сред. По-видимому, это свидетельствует о том, что вопрос об отношениях «агент — структура» актуален в рамках обоих теоретических подходов.

«Виновником» в данном случае является позитивизм. Практически все существующие в МО формы рационализма, а также традиционного конструктивизма, представленные в этом выпуске, принимают его в качестве эпистемологической основы. В итоге авторы вынуждены решать вопрос об отношениях «агент — структура» по принципу «или — или», выбирая в качестве отправной точки для своего анализа либо структуру (чтобы рассматривать ее воздействие на агентов), либо агентность. Одновременное изучение взаимного конституирования структуры и агентности представляется практически невозможным. По всей видимости, позитивистская эпистемология вынуждает исследователя выбирать либо одну, либо другую точку зрения. Возможно оставаться открытым для различных трактовок вопроса и признать оба вида отношений; однако в таком случае вопрос об отношениях «структура — агент» будет решаться при помощи последовательного подхода^15.

От инвентаря к типологии механизмов социализации

При том что во введении к настоящему изданию выделяются три основных механизма социализации: стратегический расчет, исполнение ролей и нормативное убеждение, при более близком рассмотрении статей обнаруживается значительное расхождение в понимании того, что может считаться таким механизмом^16. Так, Beyers и Hooghe используют сам термин «механизм» с осторожностью (и то только в качестве синонима независимой переменной), несмотря на то что имплицитно осмысляют процесс социализации как исполнение когнитивных ролей, или то, что Johnston называет «подражанием» (mimicking).

К понятию механизма социализации в том виде, в котором оно изложено во введении, более всего приближены процессы, о которых пишут Gheciu, Lewis и Schimmelfennig, главным образом говорящие об убеждении и обучении, с одной стороны, и стимулах и стратегическом расчете, в основном в форме выдвижения условий, — с другой^17. На первый взгляд это сводит число механизмов социализации к хорошо знакомому бинарному разделению на спор и торг^18. «Спор» здесь означает эмпирические и нормативные утверждения, которые осознаются как действительные и истинные и выдвигаются с целью изменить чьи-либо воззрения, в то время как «торг» состоит из угроз и обещаний, эффективность которых зависит от их правдоподобия. Целью торга является изменение поведения за счет манипуляции ограничениями^19.

Однако в этой дихотомии трудно найти место для третьего механизма, который упоминает Checkel — исполнения когнитивных ролей, или, пользуясь термином Johnston, подражания. Отношения между спором и торгом, с одной стороны, и исполнением ролей — с другой, остаются несколько неясными. Эта проблема очевидна в тщательно обоснованном исследовании социализации в рамках Комитета постоянных представителей (COREPER) Европейского союза (ЕC)20. Автор успешно описывает действие исполнения ролей, однако остается непроясненным, вызывается ли такое поведение (пассивно) элементами институциональной ситуации или (активно) стимулируется аргументами коллег по COREPER («в нашем институте принято себя вести так»). Первое — исполнение ролей в том виде, в котором оно определено во введении; второе, однако, существует лишь за счет динамики спора и убеждения.

Все усложняется еще и тем, что некоторые авторы используют — по крайней мере, имплицитно — понятие «социального влияния». Социальное влияние — класс процессов, стимулирующих соблюдение норм посредством распределения социальных поощрений и наказаний^21. Совпадает ли социальное влияние при таком определении с торгом^22 или же оно является чем-то иным? Если оно является чем-то иным, а значит, представляет собой четвертый механизм, как оно соотносится с остальными тремя? Эти вопросы могут быть прояснены путем сочетания одной четко определенной дихотомии «предпочтения (фокус спора) — ограничения (фокус торга)» со второй — социализация посредством деятельности акторов и социализация посредством структур. Соответственно международные институты могут рассматриваться как акторы, использующие тактику убеждения или кнута и пряника, либо же как элементы, формирующие социальную среду, которая фокусирует социальное влияние и побуждает к исполнению определенных ролей. Сочетание этих двух фундаментальных разделений дает четырехчастную типологию механизмов социализации^23.

Вместе с тем остается другой вопрос. Если рассматривать интернализацию как конечную точку социализации, спор представляется единственным процессом, непосредственно приводящим к ней. Остальные три механизма указывают на изменения, явно прекращающиеся до того, как произойдет полная социализация, что несколько странно^24. Зачастую торг или исполнение ролей имеет место в начале процесса, со временем приводящего к полной социализации или чему-то подобному. Так, благодаря наличию внешних ограничений и исполнению ролей значительная часть немецкой политической элиты после Второй мировой войны вела себя в соответствии с требованиями нарождающейся демократии. По меньшей мере некоторые из них, а также политическая элита в целом интернализовали демократические ценности лишь двадцать лет спустя. Возможно, ограничения были важнейшим фактором в начале этого процесса, однако через какое-то время он стал развиваться самостоятельно.

В связи с этим может быть необходимо также рассмотреть вторичные механизмы социализации, вторичные звенья в причинно-следственной цепи, приводимые в действие первичным звеном. Понятие каузальных механизмов вполне может включать причинно-следственные цепочки с количеством звеньев больше одного. Поэтому для полного описания механизмов социализации требуется изучение как первичных, так и вторичных механизмов. Однако в большинстве статей настоящего выпуска и в типологии механизмов, представленной в табл. 3, рассматриваются только механизмы первого уровня.

Таблица 3

Типология механизмов социализации

Что изменяется?
Что вызывает изменения?

Ограничения

Предпочтения

Актор

Структура

Торг

Социальное влияние

Спор

Исполнение когнитивных ролей

Какие возможны вторичные механизмы? Мы указываем лишь на одну возможность. Согласно теории когнитивного диссонанса, акторы, которые — по неизвестным мотивам — действуют определенным образом и вынуждены обосновывать свои действия перед собой и перед другими, начинают интернализировать обоснование, даже если изначально относились к нему критически^25. К примеру, правительство (и его агенты), идущее на компромисс в сфере международных отношений, который требует сокращения вооружений с его стороны, часто выступает в защиту правильности и необходимости этого компромисса. В результате возникает когнитивный диссонанс между тем, в пользу чего выдвигаются обоснования и аргументы, и тем, о чем думается втайне^26. Люди имеют тенденцию устранять этот диссонанс путем приспособления своих предпочтений к поведению, т.е. предпочтения изменяются под влиянием поведения^27.

Этот механизм когнитивного диссонанса может выступать в качестве составной части двух из трех механизмов, о которых говорит во введении Checkel. Он может реализоваться как при стратегической адаптации поведения в качестве реакции на ограничения (см. примеры выше), так и при временном исполнении роли. Резюмируя вышесказанное, полная типология механизмов социализации должна включать различные первичные механизмы (см. табл. 3) и подобную классификацию вторичных механизмов, а также указывать отношения между этими двумя категориями. Для этого может быть целесообразно использовать сочетание психологической теории и рационального выбора. Это еще один аргумент в пользу логики «и, и». Кроме того, это указывает на то, что не все еще сделано^28.

Корпоративная и личная социализация

Предполагаемым итогом действия описываемой системы является социализация. Однако в отношении зависимой переменной статьи делятся на два лагеря. Если Schimmelfennig делает акцент на изменении поведения в направлении соблюдения норм государствами (т.е. корпоративными акторами), то Beyers и Hooghe рассматривают индивидуальную лояльность и индивидуальные представления о ролях^29. Первый подход прямолинеен: берется определение социализации, используемое в статьях настоящего выпуска, и практически преобразуется в полностью описательную переменную. Второй подход лучше приспособлен для рассмотрения проблемы агентности. Действительно, существуют достаточные основания для того, чтобы сосредоточить внимание на социализации индивидов в малых группах. Ведь государства как целостные акторы не участвуют в переговорах и не вступают друг с другом в диалог, в отличие от государственных агентов. Поэтому имеет смысл сосредоточиться на степени, в которой организационная ситуация может объяснять формирование лояльности и предпочтений отдельного актора.

Однако и в этом подходе есть существенные сложности. Главная связана с тем, что полное описание процесса социализации в мировой политике должно включать анализ влияния ресоциализированных агентов на принятие государством внешнеполитических решений. Таким образом, ключевой вопрос — обязательно ли смена лояльности и представлений о наднациональной роли участвующего индивида приводит к изменениям поведения государств в сторону соблюдения соответствующих норм.

В статьях Gheciu и Lewis предпринимается попытка решить последнюю из указанных задач — и проявляются связанные с этим сложности. Сразу отметим, что Gheciu и Lewis проделывают великолепную работу по прослеживанию процессов — описанию того, как трансформируется лояльность отдельных субъектов (а в случае Gheciu, также их идентичность), однако цель здесь заключается в том, чтобы увязать эту микродинамику с политическими играми и государственной политикой на макроуровне. В каждом случае эта связь проводится главным образом за счет установления корреляций, т.е. показывается, что изменения индивидуальной идентичности или лояльности предшествуют соответствующим сдвигам в политике. Несомненно, это важный первый шаг. Однако в дальнейшем необходимо провести дополнительное прослеживание процессов, чтобы установить причинность. Кроме того, для последнего шага, подразумевающего переход к анализу происходящего на национальном уровне, потребуется основание в виде той или иной теории внутренней политики^30.

Рамочные условия

Теперь рассмотрим рамочные условия. Целью исследователей является определить условия, при которых международные институты приводят в действие определенные механизмы, ведущие к социализации. В приведенных авторами примерах представлен внушительный перечень таких условий. В частности, указываются характеристики институтов, такие как принцип специализации или изоляции от национальной политики (Lewis), сила имеющихся убеждений (Hooghe), длительность участия (Beyers, Hooghe), интенсивность контакта (Beyers, Lewis, Gheciu), отношения «учитель — ученик» (Gheciu) и сила внутренней оппозиции (Schimmelfennig)31. Этот перечень можно разбить на четыре общие категории:

1) характеристики международных институтов (рассматриваемых как структуры или как акторы), вызывающие социализацию^32;

2) характеристики политических систем и агентов, проходящих социализацию (к примеру, сила внутренней оппозиции);

3) характеристики проблем или норм, в зависимости от вида социализации (права меньшинств, демократические процедуры);

4) характеристики взаимодействия между социализирующими и социализируемыми агентами (такие как интенсивность контакта, стиль диалога или распределение ролей «учитель — ученик»).

Хотя перечень рамочных условий едва ли может быть исчерпывающим, приведенные здесь примеры весьма интересны и информативны, и общий подход представляется нам обоснованным. Следует сделать лишь два замечания.

Во-первых, примечательно, что мы мало узнаём о характеристиках акторов и структур, вызывающих социализацию. Если важность изучения характеристик акторов, которые, так сказать, подвергаются социализации, очевидна (особенно это касается роли внутренней оппозиции), систематического выявления характеристик акторов, стимулирующих процесс социализации, не происходит, за исключением ряда более или менее явных указаний на власть и авторитет.

Во-вторых, практически ни один автор, за исключением Hooghe, не упоминает о том, что рамочными условиями могут также быть характеристики предмета сотрудничества. Hooghe утверждает, что крупные или абстрактные ценности упрощают социализацию, однако существуют достаточные основания полагать, что социализация протекает проще в отношении поверхностных (а не глубоких) норм. Социализация как в обыденном словоупотреблении, так и в социологической литературе означает не только абстрактные нормы, но и конкретные социальные ожидания — например, дресс-код. Возможно, в сфере международных отношений дипломатические стандарты поведения усваиваются проще, чем такие базовые нормы, как права человека или верховенство закона. Для восполнения этого пробела требуются дополнительные исследования.

Двойная интерпретация социализации
и будущие направления исследований

При рассмотрении приведенных примеров (см. табл. 2) обнаруживается ряд интересных закономерностей. Перечислим наиболее важные из них.

- Определенную роль играют все четыре выявленных нами механизма социализации (см. табл. 3), т.е. международные институты могут — в зависимости от устройства и рамочных условий — обусловливать совершенно различные процессы социализации.

- Наибольшая вероятность изменения индивидуальной лояльности существует в рамках узкоцелевых международных институтов, для которых характерна первоочередная отнесенность всех членов и относительная изолированность от национальной политики.

- Для изменения индивидуальной лояльности интенсивность контакта и карьерный уровень гораздо более важны, чем длительность контакта.

- Для отдельных акторов в сфере международных отношений спор, по-видимому, является наиболее важным механизмом социализации.

- Социализация отдельных акторов в направлении европеизации может также иметь место на национальном уровне. Динамика на этом уровне зачастую преобладает над динамикой в рамках европейских институтов.

- Социализация государств наиболее вероятна при отсутствии значительной оппозиции изменениям и если социализируемое государство рассматривает себя в качестве ученика в рамках отношений «учитель — ученик».

- Для государств наиболее важными механизмами социализации представляются спор и торг. Они зачастую совпадают с попытками оказания социального влияния, а их отдельное действие с трудом поддается выделению.

Каково значение этих выводов для спора между конструктивистами и рационалистами? На первый взгляд представляется, что конструктивисты выигрывают на своем поле. Учитывая, что социализация — «конструктивистская тема», едва ли удивительно, что большинство авторов настоящего выпуска при объяснении феномена социализации отдают предпочтение моделям конструктивизма (Lewis и Gheciu) или по крайней мере социологического институционализма (Beyers и Hooghe). Лишь в одной статье (Schimmelfennig) торг рассматривается как основной механизм, определяющий пронормативное изменение поведения. Однако это лишь часть картины.

Как указали Fearon и Wendt, разделение на конструктивизм и рационализм можно рассматривать по-разному. Существует онтологическая интерпретация, согласно которой рационализм и конструктивизм являются различными наборами допущений о том, что представляет собой общественная жизнь в целом. Для наших целей будет целесообразно оставить эту интерпретацию в стороне. Во второй интерпретации указанное разделение осмысляется с эмпирической точки зрения — «как несогласие в существенных вопросах о том, что происходит в мире, например, о том, как часто акторы следуют логике последствий или логике уместности»33. Согласно третьей, прагматической интерпретации, это разделение определяется различием аналитических инструментов или призм, используемых исследователями при построении теорий мировой политики.

Мы начинаем с третьей интерпретации и пытаемся оценить, в какой степени каждая из конструктивистских и рационалистских интерпретаций, представленных в настоящем выпуске, может быть дополнена интерпретацией с другой стороны. Таким образом мы проверяем, совместимы ли они с одной или с обеими теориями. Выбранная нами стратегия может быть обозначена как «двойная интерпретация»: эмпирические наблюдения в отношении каузальных механизмов и рамочных условий подлежат интерпретации как с точки зрения конструктивизма, так и с точки зрения рационального выбора. Возможно, что благодаря полученным данным мы сможем более точно определить наиболее перспективные точки для наведения мостов между двумя теориями.

В то же время это может способствовать развитию спора между конструктивизмом и рационализмом в рамках второй, эмпирической интерпретации. Ряд философов настаивают на несоизмеримости теорий^34. Теоретические концепции и модели лишь позволяют осмыслить эмпирический мир. Таким образом, теория предшествует эмпирическим данным, и именно по этой причине является обоснованной двойная интерпретация. Как следствие любая попытка на основании эмпирических данных определить, какая из теорий более верна, обречена на неудачу.

Несмотря на то что с философских позиций эта точка зрения, несомненно, верна, ее не следует рассматривать как аргумент в пользу полного отказа от какой-либо оценки. Научная истина действительно определяется экспертными сообществами, которые принимают окончательное решение на основании коммуникативных действий, а не позитивистских принципов верификации и фальсификации. Однако происходящее в научном сообществе обсуждение рационалистских и конструктивистских теорий должно быть дополнено за счет новых знаний, полученных при помощи позитивистской методологии^35. В конечном счете именно это должно быть самым важным источником информации при определении исхода научных споров. Поэтому стоит поставить вопрос о разработке методик исследования, которые позволили бы различать рационалистские и конструктивистские описания по объяснительной силе. Таким образом, применяя стратегию двойной интерпретации, мы сможем не только выявить перспективные направления для наведения мостов, но и определяющие и, несомненно, тонкие различия, которые необходимо осознать, прежде чем будет возможно окончательное разрешение соревновательного аспекта спора между конструктивизмом и рационализмом посредством эмпирических исследований.

Beyers и Hooghe

Данные две статьи посвящены отдельным агентам. Авторы исследуют условия, при которых индивидуальная лояльность, представления о ролях и поведение меняются так, что международные институты перестают играть лишь инструментальную роль и обретают некую собственную ценность. С этой точки зрения международные институты становятся «организациями по обработке людей» — выражение, используемое социологами по отношению к официальным организациям, осуществляющим социализацию индивидов^36. И тот и другой автор приводят доказательства таких изменений; подтверждение того, что социализация агентов в какой-то мере происходит, само по себе является важным достижением. Однако эмпирическое выявление механизмов социализации удается им в меньшей степени. Если Beyers редко использует этот термин, то у Hooghe понятия рамочных условий и каузальных механизмов более-менее синонимичны и представляют собой независимые переменные в ее методике исследования.

Мы считаем, что представленный в этих статьях анализ условий, при которых социализируются отдельные акторы, является интересным первым шагом. Однако за ним обязательно должны последовать явное выявление и проверка каузальных механизмов — в данном случае, в частности, когнитивного диссонанса. В той мере, в которой от индивидов ожидается поведение в соответствии с требованиями международного института (исполнение ролей, или мимикрия), они вынуждены адаптироваться к таким ожиданиям и обосновывать эту адаптацию для себя, для других агентов и, возможно, также для принципалов в своем государстве. В результате они могут подстраивать свои предпочтения под эти обоснования, сокращая тем самым когнитивный диссонанс.

Этот конкретный механизм вторичной социализации может быть подвергнут двойной интерпретации и рассматриваться как в русле конструктивизма, так и в русле узкого рационализма. Он совместим с конструктивизмом, поскольку акцентирует возможность изменения предпочтений в результате взаимодействия, а также силу логики уместности. Поведение в соответствии с ролевыми ожиданиями может приводить к интернализации этих ожиданий.

Он также совместим с узким рационализмом, или интенциональной версией рационалистической теории, согласно которой агенты действуют на основании своих убеждений и предпочтений, — убеждения и предпочтения у различных акторов и в применении к различным вопросам будут разными и требуют эмпирического изучения. Эта двухэтапная процедура показывает, что развитие предпочтений происходит за рамками теории рационального выбора — это внешний процесс^37. На втором же этапе происхождение предпочтений может быть прослежено до процессов спора, внутренней политики, существенных интересов, принципиальных убеждений и т.д. В данной двухэтапной процедуре сокращение когнитивного диссонанса и соответствующее изменение предпочтений рассматривается как одно из ряда возможных направлений влияния международного института^38.

Рамочные условия, выявленные в данных исследованиях, также подлежат различной интерпретации. В подтверждение своей точки зрения конструктивисты могут указать на то, что карьерный уровень (высокопоставленность) и интенсивность (но не обязательно длительность) контакта способствуют развитию новой лояльности. Подтверждением, в частности, могут служить данные, получаемые при ближайшем рассмотрении интенсивности контактов, как в случае Beyers. Сторонники узкого рационализма могут обосновывать свою позицию важностью заранее существующих убеждений и ситуации внутри страны — об этом пишет Hooghe. Если индивид имеет твердые убеждения по вопросам национальных интересов, то его коллеги на международном уровне могут спорить до изнеможения, однако их слова не будут иметь силы. Изменения происходят, только если убеждения и предпочтения нейтральны и отношение к политической ситуации в своей стране негативно, либо если на национальном уровне уже возникло положительное отношение к европейским институтам.

Однако это слабые связи. В ответ на доводы конструктивистов сторонники узкого рационализма могут сослаться на то, что устные выступления являются средством повышения интенсивности контакта, которое может снизить когнитивный диссонанс. Публичное выступление индивида с теми или иными доводами повышает вероятность того, что он их интернализирует и в итоге поверит в них. Конструктивисты в свою очередь могут ответить, что интенсивность убеждений и предпочтений может быть разной, и твердое убеждение изменить сложнее, чем слабое. Вместе с тем можно утверждать, что это никоим образом не ставит под сомнение силу спора и убеждения. Напротив, различия в силе и характере убеждений — вся суть конструктивизма.

В заключение можно сказать, что выводы Beyers и Hooghe совместимы с теоретической основой как конструктивизма, так и рационализма и достаточно просто подвергаются двойной интерпретации. Вопрос в том, укажут ли эти выводы направление для других исследований, которые позволят более однозначно эмпирически определить преимущества конструктивистского и рационалистского описания. Мы видим три возможности.

Во-первых, Beyers и Hooghe оценивают изменение лояльности отдельных агентов путем их непосредственного опроса. У этого подхода есть недостатки, однако есть и преимущества. Так или иначе, имеет смысл сделать еще один шаг в этом направлении и спросить агентов о том, как они воспринимают этот процесс изменения. Можно задавать вопросы о том, до какой степени изменению лояльности способствовали воспринятые аргументы, качество принятия решений, ценность института как такового, соображения защиты института перед представителями своего государства, повседневная деятельность или приятные впечатления от работы в Брюсселе. Несомненно, прямая постановка вопросов исказила бы результат в пользу конструктивистской логики — люди, как правило, предпочитают говорить, что руководствуются благими намерениями, и не любят признаваться в том, что их подкупили, — но продуманная методика беседы позволила бы дополнительно пролить свет на процесс изменения лояльности^39.

Во-вторых, важно отметить парадоксальный вывод о том, что длительность пребывания в рамках института не находится в значительной корреляции с изменением лояльности — это центральный вывод работ Beyers и Hooghe. Кроме того, Hooghe демонстрирует, что опыт на национальном уровне даже более важен, чем длительность работы в Европейской комиссии. Почему работавшие в том или ином институте в течение длительного времени иногда даже более скептично настроены по отношению к нему и считают, что их лояльность к своей стране не изменилась?

Является ли изменение лояльности кратковременным феноменом, обусловленным эйфорией в связи с выходом на международную арену? Объясняется ли это тем, что опытные европейские политики знают, как на самом деле происходит принятие решений, и потому отвергают идею о наличии спора? Или у них происходит столь полная интернализация, что они уже этого не замечают? Изучение подобных вопросов может способствовать появлению иных аргументов в споре между конструктивизмом и рационализмом.

В-третьих, очевидно важными факторами в изменении лояльности являются сила имеющихся убеждений и различные оценки национальной политической системы. В связи с этим возникает вопрос о том, кого выбирают на такие должности. Hooghe указывает на возможную тенденцию выбирать (национально социализованных) европеистов, а не упрямых националистов. Но зачем так поступать государствам, преследующим собственные интересы? В каких случаях выбирают тех или других? Ответ на эти вопросы может прояснить связь между микропроцессами на уровне агентов и макропроцессами на уровне национальных политических систем^40.

Lewis и Gheciu

Тот факт, что выводы Beyers и Hooghe поддаются двойной интерпретации относительно просто, не вызывает удивления: ни один из этих авторов не использует разделение между конструктивизмом и рационализмом в качестве непосредственной отправной точки для исследования. Lewis и Gheciu при описании социализации, напротив, явно опираются на теорию конструктивизма. Возможна ли двойная интерпретация в таких случаях? Lewis убедительно показывает, что в COREPER выработан способ принятия решений, который нельзя свести к стратегической адаптации. В качестве рамочных условий этого процесса он называет изоляцию COREPER от национальной политики и его неформальную атмосферу. Gheciu ясно демонстрирует, что с течением времени и вследствие процесса обучения власти в Чехии и Румынии переняли либеральные военные нормы, что свидетельствует об изменении идентичности.

Какое объяснение могут предложить рационалисты? В случае COREPER можно было бы говорить о том, что данный институт изначально создавался с целью достижения компромиссов. Контроль над результатом сохраняют государства: все окончательные решения принимаются на Совете министров. Такой механизм можно было бы назвать «обратная модель Одиссея». Вместо того чтобы связывать себя, повышая убедительность угроз, и всеми силами избегать зова сирен^41, государства намеренно предоставляют агентам значительную свободу от национальных уз, чтобы расширить зону согласия и способность всех акторов к решению проблем. В таком случае более понятно, почему, как отмечает Lewis, постоянный представитель может быть заклеймен «постоянным предателем», но не смещен с должности. Существует «неписаная, глобальная, постоянно действующая инструкция о “поиске решений”»42. Выявленные Lewis рамочные условия также совместимы с этой интерпретацией. Если принципалы намерены создать институт, эффективно обеспечивающий достижение компромиссов, то крайне целесообразно изолировать его от внутренней политики (делегация) и установить высокую плотность вопросов для упрощения проведения связей.

В исследовании Gheciu выдвигается аргумент о том, что Организация Североатлантического договора (НАТО) путем обучения и убеждения побудила элиты Чехии и Румынии принять либеральные военные нормы. Поскольку, согласно описанию Gheciu, инструментальные преимущества членства в НАТО были неоднозначными, гарантия членства в качестве стимула не может быть рациональным объяснением указанных изменений. Скорее, по ее мнению, необходимо принять конструктивистский подход, «концептуализируя социализацию как процесс, в котором социализирующий субъект (НАТО) намеревается (и в ряде случаев преуспевает в этом) изменить представления социализируемых о своей идентичности и интересах»43.

Несомненно, это превосходное и тщательно выполненное исследование вынуждает рационалистов встать на защиту своих позиций. Однако с их точки зрения показателен тот факт, что «обе страны во взаимодействии с НАТО представляли пролиберальные элиты. Эти элиты идентифицировались с западным сообществом и потому признавали его в качестве источника знаний, связанных с этими новыми идентичностями, и основной площадкой для их признания»44. На основании этих фактов сторонники узкого рационализма могут утверждать, что обучение происходило на основе существующих идентичностей и предпочтений. Если элиты решили, что хотят быть хорошими либералами, обучение поведению, которое этому соответствует, — не более чем инструмент достижения цели. Таким образом, согласно узкому рационализму, мы наблюдаем инструментальное научение — закономерное поведение любого разумного актора. Это во многом соответствует интерпретации, согласно которой представители НАТО пытались убедить подлежащих социализации не-либералов в преимуществах изменения политики в пользу НАТО даже в рамках их нормативной рамочной системы^45.

Подведем итог рационалистического описания. Gheciu убедительно демонстрирует, что обучение состоялось. Она также обоснованно указывает на наличие рамочных условий в виде отношений «ученик — учитель». Однако заранее существующие представления о ролях — аргумент в пользу наличия уже сформированных идентичностей: это означает, что любое имевшее место обучение носило инструментальный характер. Кроме того, поскольку отношения «ученик — учитель» (названные в качестве рамочного условия) в международных отношениях наблюдаются редко, вполне вероятно, что и такой вид инструментального научения достаточно редок^46.

Таким образом, даже для четких конструктивистских аргументов, выдвинутых в рамках этих двух превосходных исследований, могут быть предложены правдоподобные рационалистские объяснения; здесь также есть возможность двойной интерпретации. С учетом вышесказанного мы видим четыре возможных направления для дальнейших исследований. Во-первых, в большинстве конструктивистских исследований отсутствует четкое операционное определение изменения идентичности. Определения, используемые Gheciu и Lewis, столь удалены от сути понятия, что остается пространство для объяснения наблюдений с точки зрения рационализма. Уделив этому вопросу дополнительное внимание, мы сможем приблизиться к решению соревновательного аспекта спора между конструктивистами и рационалистами^47.

Во-вторых, сторонники узкого рационализма, не делающие допущения об идеальной информации, зачастую характеризуют то или иное изменение предпочтений (в пользу тех или иных результатов) как следствие изменения убеждений, в то время как желания (более глубокие ценности) остаются неизменными. Если рационалисты смогут разработать операционные определения, которые позволят четко отделить изменение убеждений от изменения предпочтений, это также будет способствовать решению спора между конструктивистами и рационалистами в его соревновательном аспекте^48.

В-третьих, столь точно описанная Gheciu пара «учитель — ученик» заслуживает дополнительного внимания. С одной стороны, было бы полезно иметь инвентарь пар «учитель — ученик», поскольку они подразумевают исполнение ролей, крайне нетипичных для любой концепции международных отношений. Несмотря на то что сначала такие пары могут показаться крайне необычными (что ограничивало бы применимость выводов Gheciu), при более близком рассмотрении может оказаться, что они встречаются чаще и потому требуют дополнительного анализа. Преодолевается ли анархия в таких ситуациях? Можно ли ожидать сильного расхождения интересов в отношениях «учитель — ученик»? Не создает ли такая среда крайне благоприятные условия для сотрудничества и строительства институтов?

С другой стороны, и особенно с точки зрения конструктивизма, крайне интересно было бы изучить развитие отношений «учитель — ученик». Как они возникают? Насколько они стабильны? Рационалисты могут объяснять инструментальным научением изменение предпочтений в той или иной паре «учитель — ученик», однако объяснить тем же образом возникновение и принятие такого распределения ролей было бы сложно.

Наконец, по рассмотрении описанного Lewis процесса принятия решений в COREPER, в котором представители национальных государств иногда могут поступиться приоритетами своего правительства во имя совместных усилий по решению наднациональных проблем, возникает вопрос об отношении между постановкой задач принципалами и стилем принятия решений в международных институтах. Более систематическое рассмотрение этого отношения также может прояснить спор между конструктивистами и рационалистами. Создают ли демократические государства институты, которым разрешается игнорировать краткосрочные интересы принципалов с целью обеспечения более долгосрочных выгод? Как это влияет на стиль принятия решений, характерный для этих институтов, и на лояльность агентов, участвующих в этом процессе? Является ли такое делегирование функционально схожим с национальной конституцией, которая также изымает некоторые решения из обычного демократического процесса принятия решений, помещая их в область правовых или технических аспектов?

Schimmelfennig

Schimmelfennig дополняет исследования Gheciu и Lewis, анализируя процесс влияния западных международных институтов на европейские страны, желающие получить в них членство, с рационалистических позиций. В частности, он показывает, что при помощи стимулов такие международные институты, как Европейский союз, Организация по безопасности и сотрудничеству в Европе (ОБСЕ) и Совет Европы, успешно меняют нормы в сфере прав человека в Центральной и Восточной Европе. Для побуждения стран к соблюдению норм эти институты также использовали средства убеждения, однако без введения стимулов это было гораздо менее эффективно, особенно при наличии сильной оппозиции внутри страны^49. Кроме того, Schimmelfennig демонстрирует, что социальное влияние посредством транснациональных каналов не оказывает значительного эффекта. В подкрепление этих выводов, главным образом соответствующих рационалистской теории, он приводит убедительные качественные и количественные данные^50.

Конструктивистская интерпретация должна начаться с двух наблюдений. Во-первых, убеждение иногда имеет успех. Так, Schimmelfennig признает существование попыток социализации с применением иных средств, нежели вознаграждение, однако указывает на то, что для их эффективности необходимы определенные рамочные условия^51. В таком случае конструктивисты вполне могут включить эти данные в свою теоретическую модель. Ни один конструктивист не станет отрицать важность стимулов, особенно в тех случаях, когда их применение оправдано с нормативной точки зрения. Однако конструктивисты настаивают, что попытки осмысления феномена спора, предпринимаемые рационалистами, в значительной степени неудачны^52.

Во-вторых, что, на наш взгляд, более важно, используемые здесь стимулы по сути являются стимулами к получению членства. Schimmelfennig, например, говорит о «политическом вознаграждении». Возникает вопрос о том, почему членство иногда рассматривается социализируемыми субъектами как стимул — в условиях значительного разброса мнений о его желательности среди элит Восточной (и Западной) Европы. Иными словами, если членство может быть использовано в качестве стимула, определяющее изменение уже произошло. Социализируемых субъектов необходимо убедить, что членство для них выгодно. Кроме того, эффективность такого вознаграждения, по-видимому, зависит от силы либеральных партий в социализируемых странах. Поэтому можно утверждать, что принятие либеральных политических норм происходит, если новые элиты в государстве, где недавно прекратился авторитарный режим, стремятся к либерализации и потому желают членства в либеральных международных институтах. Роль идей в этой интерпретации очевидна.

Итак, при том, что Schimmelfennig показывает важность стимулов как механизма социализации, их эффективность зависит от конструирования особых отношений между участниками процесса и распространения идей, в результате которого членство представляется чем-то ценным. Конструируются также стимулы^53.

Таким образом, двойная интерпретация применима в обоих направлениях. Даже наиболее строгие, грамотно проведенные исследования механизмов социализации оставляют пространство для альтернативной теоретической интерпретации. Поэтому реальное состязание между двумя школами провести не так просто. Несмотря на то что в работе Schimmelfennig предприняты определенные шаги по направлению к тщательной проверке конкурирующих гипотез, конструктивистская критика открывает два направления для дальнейших исследований.

Во-первых, узкий рационализм допускает наличие нематериальных предпочтений. В этой разновидности рационалистической теории любые мотивации или желания — материальные или нематериальные, эгоистические или альтруистические — могут определять предпочтения. Этот концептуальный ход позволяет отмести многие на первый взгляд обоснованные критические возражения в адрес рационализма. Однако для сохранения теоретической полноты узкий рационализм должен иметь возможность объяснить формирование таких определяемых ценностями предпочтений, не обращаясь к процессам спора и размышления, а также к нормативной структуре социальной среды. В противном случае сторонники узкого рационализма будут вынуждены признать, что он выступает в качестве средства объяснения только при известности предпочтений и что рационализм и конструктивизм всегда дополняют друг друга^54.

Во-вторых, в рассматриваемых Schimmelfennig примерах нормы, проецируемые на социализируемые страны, явно совместимы с той идентичностью, к которой они стремятся. Автор делает все возможное, чтобы показать, что стимулы сыграли решающую роль в изменении поведения в сторону соблюдения норм, однако найти ситуации, в которых социализирующие институты вознаграждали бы поведение, несовместимое с идентичностями, к обретению которых стремятся новые элиты, было бы крайне проблематично. Именно в таких ситуациях рационализм и конструктивизм выступили бы с конкурирующими гипотезами. Тот факт, что такие ситуации трудно представить, говорит о том, что между идентичностями и интересами зачастую есть взаимное соответствие, следовательно, теоретические построения узкого рационализма и умеренного конструктивизма в значительной степени совместимы.

Итог

Все предпринятые нами попытки двойной интерпретации приводят нас к одному выводу. При текущем состоянии исследований социализации мы не можем судить, кто прав — конструктивисты или рационалисты. В этом смысле более информативно и продуктивно использование как конструктивистского, так и рационалистского подхода. Кроме того, двойная интерпретация представляется необходимым шагом на пути к выявлению вопросов и сфер, в отношении которых рационализм и конструктивизм предлагают явно конкурирующие прогнозы. Их выявление необходимо для более четкого разделения различных способов теоретического описания. Вместе с тем мы полагаем, что даже в этом случае может применяться логика «и, и» — два теоретических подхода могут дополнять друг друга. Конструктивистская теория будет использоваться преимущественно для объяснения предпочтений, а теория рационализма — для объяснения поведения при известных предпочтениях^55.

Взаимосвязи в системе «национальное —
наднациональное — социализация»

Для того чтобы ожидать преобладания в Европе международной социализации, имеются достаточные исторические и теоретические основания. Обратившись к истории, мы видим, что после войны здесь развилась своеобразная форма регионализма, более интенсивная, чем в Азии. Это способствовало созданию сообщества с общими нормами и правилами, без которого социализация была бы невозможной^56. С теоретической точки зрения как труды в области МО, посвященные транснационализму, так и социологическая литература об организациях свидетельствуют, что изменение ценностей и предпочтений — по ряду критериев признаваемое неотъемлемой чертой социализации — более вероятно в среде с высокой степенью институциональной насыщенности^57. Густая сеть региональных организаций безусловно делает Европу самой институционально насыщенной наднациональной средой в мире.

Таким образом, Европа представляется наиболее вероятным местом для возникновения социализационной динамики. Ряд предшествующих эмпирических работ путем тщательно обоснованных рассуждений демонстрируют сильную и однозначную роль такого фактора социализации, как региональные организации Европы. Однако поскольку целью настоящего выпуска является рассмотрение наиболее вероятных случаев, столь же или даже более важными представляются отрицательные результаты — ряд авторов сообщает о случаях минимальной социализации, при которой эффекты играют явно вторичную роль по отношению к динамике на национальном уровне. Для того чтобы осмыслить столь неожиданный массив результатов, мы обратимся к исследованиям, посвященным трем понятиям — шкале времени, европейской идентичности и внутренней политики.

Временная шкала

Напомним, что конечным этапом социализации является интернализация, в которой можно выделить два типа: тип I (принятие новых ролей) и тип II (принятие новых интересов или, возможно, идентичностей). Интернализация любого типа не происходит в короткий срок. Однако большинство авторов настоящего издания рассматривают эмпирический материал максимум за трех-четырехлетний период. Поэтому возможно, что на данном этапе признаки интернализации попросту не успели проявиться в достаточной степени.

Не существуй других аргументов для зависимой переменной, рассматриваемой в рамках настоящего выпуска, складывалась бы благоприятная перспектива: если достаточно подождать, вероятно, появятся более убедительные доказательства социализации^58. К сожалению, такой интерпретации мешает статья Hooghe. В своей работе, посвященной Европейской комиссии, она намеренно отслеживает эту временну´ю переменную, вводя измерение продолжительности процессов. Результат ее исследования таков: эффекты социализации не усиливаются со временем или, по крайней мере, усиливаются не так сильно, как можно было бы предполагать. Как минимум это говорит о том, что в общетеоретических построениях, а также в будущих работах по международной социализации к анализу временны`х элементов следует подходить более осторожно. Первыми важными шагами в этом направлении являются предпринятое Johnston рассмотрение эффекта недавности и проведенный Hooghe анализ эффекта первичности^59.

Европейская идентичность

Социальные идентичности — представления о коллективном «я» той или иной группы. Они существуют за счет общей убежденности в том, что все участники группы разделяют то или иное определение группы и являются ее членами. При слабых социальных идентичностях общее благополучие относится к сфере личных предпочтений. Считается, что сильные социальные идентичности возникают при подчинении личных интересов общественным — когда есть готовность жертвовать личными интересами для общего блага^60.

С учетом этих определений несложно понять, почему послевоенная Европа, в особенности ЕС, вызывает усиленный интерес ученых, исследующих изменения социальной идентичности. Как напоминает Hooghe в своей статье, опубликованной в настоящем издании, Европейская комиссия практически обладает конституционными полномочиями на продвижение общеевропейских интересов^61. В целом выдающиеся европеисты высказывали мнение о том, что Европа и ЕС являются идеальной лабораторией и «социальной почвой, на которой может происходить трансформация предпочтений акторов»62.

Несмотря на столь продуктивный материал для исследований, работы по европейской идентичности до недавних пор вызывали лишь чувство досады. При избытке нормативного анализа (какой идентичностью должна обладать Европа), причем зачастую превосходного^63, отмечался дефицит реальных наблюдений (изменения европейской идентичности, которые фактически имели место). Кроме того, в последнем случае нечеткость методики исследования приводила к тому, что исследователи могли изучать одно и то же образование — например, ЕС — и приходить к прямо противоположным заключениям относительно его потенциала формирования идентичности^64.

Тем не менее в последние годы произошли определенные благоприятные изменения. Нормативный анализ все чаще дополняется насыщенными, методологически безупречными эмпирическими исследованиями. Их выводы однозначны: говорить о независимой, стабильной, наднациональной и сильной социальной/коллективной европейской идентичности попросту слишком рано. Напротив, центральный результат — тем более примечательный, что он был воспроизведен в рамках различных дисциплин (политология, социальная психология, антропология и социология), с использованием разных методик исследования, — заключается в том, что любая предполагаемая европейская идентичность по-прежнему находится в тени национальных идентичностей или, точнее, сосуществует наравне с ними. Имеется в виду, что конструирование идентичности не является игрой с нулевой суммой, в которой европейские идентичности растут за счет национальных. Скорее сумма всегда положительна: мы можем быть свидетелями движения системы к состоянию «сначала национальная идентичность, затем — европейская»65.

Указанные исследования европейской идентичности соотносятся с результатами, представленными в настоящем выпуске, и подтверждают их не менее чем в двух отношениях. Первый аспект заключается в следующем. В случае ЕС не вызывает сомнения тот факт, что влияние Брюсселя на позицию и лояльность стран носит исключительно вторичный характер. Для исследователей европейской идентичности это означает, что речь идет об игре с положительной суммой — см. выше. Для авторов настоящего выпуска это проявляется в исключительном влиянии опыта социализации на национальном уровне. Будь то Европейский совет (Beyers), Европейская комиссия (Hooghe) или COREPER (Lewis), национальные факторы играют центральную роль. Кроме того, эти ученые — как и их коллеги, изучающие европейскую идентичность, — проводят тщательнейшую работу по описанию и теоретическому обоснованию всех нюансов динамики между национальным и европейским уровнем. Таким образом, речь не о логике «или — или», а о логике «и, и».

Рассмотрим анализ Lewis в отношении COREPER. Данный орган состоит из постоянных представителей государств — членов институтов ЕС. Эти лица являются агентами государств, формулирующими и отстаивающими национальные интересы в различных сферах деятельности ЕС. Однако Lewis обнаруживает, что данный процесс не ограничивается прямым торгом, чего можно было бы ожидать, если бы указанные дипломаты видели себя исключительно в качестве защитников государственных интересов. Постоянные представители также интернализируют стандарты группы-сообщества, которые затем входят в расширенную концепцию «я». Вместе с тем данная коллективная культура не вызывает сдвига лояльности или перехода на другую сторону. Lewis пишет:

«Таким образом, конфигурация идентичности постоянных представителей ЕС даже на первый взгляд представляется более тонкой и сложной, чем предполагают представления о верности и лояльности, свойственные играм с нулевой суммой. Так, в COREPER происходит когнитивное размывание четких границ между определениями фреймов “национальное” и “европейское” и появляется чувство ответственности за выполнение задач, поставленных как собственным государством, так и европейским сообществом… Результатом той социализации, которая наблюдается в COREPER, становится не возникновение новой наднациональной идентичности, а усложнение конфигурации идентичности до более высокой степени, чем принято считать»66.

Это ключевой аргумент в пользу логики «и, и». Члены COREPER никогда не забывают, что являются постоянными представителями определенных государств. Однако их собственное понимание «национального» подвергается частичному переопределению за счет их вхождения в сообщество COREPER, т.е. социализации. Для этих дипломатов не стоит выбор между Европой и национальным государством — для них важны обе эти сущности^67.

Внутренняя политика и европейская интеграция/социализация

Второй аспект, в котором подтверждают друг друга результаты, представленные в настоящем издании, и работы по европейской идентичности, — важность внутренней политики. В обоих случаях они играют ключевую, хотя и недостаточно описанную роль. В зависимости от автора и его/ее дисциплинарной и эпистемологической ориентации мы видим, что европейская идентичность или опыт европейской социализации в значительной степени формируется под влиянием широкого спектра внутренних факторов — глубоко укорененных социальных дискурсов, предшествующего опыта работы с административными процессами или, например, структуры национальных институтов^68.

Это прямо подводит нас к основному аргументу, объясняющему, почему в статьях настоящего издания, при том, что они, как говорилось выше, посвящены рассмотрению наиболее вероятных случаев, не была обнаружена «социализация в том объеме, в котором ожидалось». Здесь мы расширяем нашу критику до литературы по евроинтеграции в целом, посвященной не только вопросу социализации в Европе^69. Это расширение не отнимает силы у лежащего в ее основе тезиса. Иными словами, для консолидации и развития недавних достижений исследований европейской интеграции и социализации необходимо уделять постоянное внимание разработке теоретической основы и проведению связей между национальным и европейским уровнями. И вновь здесь действует логика не «или — или», а «и, и».

Краткий обзор литературы обнаруживает имеющиеся трудности. Для начала рассмотрим две ведущие парадигмы обоснования интеграционных процессов — неофункционализм и межправительственная теория. Обе из них сосредоточены практически исключительно на европейском уровне и направлены на объяснение соответственно наднациональных процессов смены лояльности и межгосударственного торга. Более новые подходы — наднационализм, анализ политических сетей (policy networks) и институциональный анализ — также сосредоточены преимущественно на европейских процессах, хотя и расширили спектр зависимых переменных (рассматривая, например, возникновение европейских структур управления и многослойность процесса формирования европейской политики)70.

Во всех этих работах отмечается отсутствие систематического внимания к национальной политике, не говоря уже о ее явном теоретическом описании. Конечно, внутренние политические процессы находят отражение в теории интеграции. Как много лет назад писал Haas, «группы, образованные на национальном уровне» — преимущественно в форме политических элит, — играют в интеграции центральную роль^71. Однако признание значения фактора внутренней политики не может заменить разработки соответствующей теории. Достаточно показателен тот факт, что в одном из недавних обзоров истории развития теорий европейской интеграции нет ни слова о внутренней политике^72.

Частичным исключением из общей тенденции игнорировать внутреннюю политику в теории интеграции являются работы по европеизации, либеральный межправительственный подход (ЛМП) и теория многоуровневого управления. В исследованиях европеизации внимание смещается на национальный уровень для рассмотрения влияния политических мер и институтов ЕС на жизнь страны. В ЛМП анализ начинается с указания внутренних интересов. Однако ни в одном из этих случаев мы не получаем теории внутренней политики или того, как они могут быть концептуально связаны с европейским уровнем. Кроме того, оба направления предлагают преимущественно структурную интерпретацию внутренней ситуации: к примеру, известный аргумент о «степени соответствия» (goodness of fit), с которым выступают исследователи европеизации^73, или описываемые Moravscik внутренние акторы, чьи интересы структурно диктуются позицией их страны в мировой политической экономии^74.

Сторонники многоуровневого управления идут на шаг дальше, утверждая, что между европейским и национальным уровнями выстраивается столь глубокая взаимосвязь, что отдавать приоритет одному или другому из них с аналитической точки зрения бессмысленно. Происходит взаимопроникновение национального и наднационального. В контексте нашего наведения мостов можно сказать, что они выступают за логику «и, и»75.

К сожалению, выбор логики «или — или» в социальной теории ограничивает возможности использования этого значительного аналитического шага. При том что исследователи многоуровневого управления более серьезно рассматривают национальный уровень и его интеграцию с европейским пространством, они строят свои аргументы преимущественно на основаниях рационального выбора: теории транзакционных издержек и асимметрии информации, а также системы «принципал — агент». Главенствующей институциональной метафорой и эмпирическим фокусом становятся европейские институты как ограничивающий фактор; они побуждают акторов принимать определенные стратегии или формируют их поведение^76.

Развитие методов исследователей международной/европейской социализации проходило по похожей траектории: изначальное невнимание или вынесение за скобки внутренней политики уступало повышенному вниманию к ней^77. Рассмотрим ряд примеров. В своем исследовании НАТО и социализации Gheciu утверждает, что неофитство играет важную роль в определении вероятности успеха социализации. Выразив этот тезис более прямо, в терминах национальной политики, мы бы утверждали, что неофитство заключается в измерении степени национальной культурной обусловленности определенных индивидов или их национально-специфичного восприятия административных систем. Schimmelfennig предполагает, что на исход социализации в значительной степени влияет расстановка партийных сил на национальной политической арене. В своих количественных исследованиях социализации, осуществляемой институтами ЕС, Beyers и Hooghe крайне тщательно отслеживают независимый эффект внутренних факторов, будь то предшествующий опыт работы с административными системами на национальном уровне, подверженность влиянию федеральных национальных структур или что-либо подобное^78.

Несмотря на то что мы одобряем подобные попытки вернуться к рассмотрению национальных вопросов, в этом направлении необходимо проделать больше работы^79. На данном этапе слишком часто используется разрозненный подход, при котором внутренние факторы учитываются, но не объединяются в рамках более широкой теории. Такие аргументы — будь то об элитах, об институтах или о плюрализме — в большом количестве присутствуют в работах по сравнительной политике, на что Milner указывал более десяти лет назад^80. Недавно Cortell и Davis также заявили о том, что «необходимо дальнейшее исследование отношений между воздействиями социализирующих сил на международную систему и внутреннюю политику государств, поскольку эти аспекты по-прежнему плохо изучены»81. Если исследователи МО настаивают на том, чтобы компаративисты отказались от своей исключительной сосредоточенности на «методологическом национализме», при котором национальные политические системы сравниваются как независимые друг от друга образования, то вполне справедливо будет призвать исследователей интеграции/МО к ответному шагу в виде систематического отражения в своих подходах факторов внутренней политики^82.

Мы призываем исследователей европейской/международной социализации, проводя эти связи с национальным уровнем, следовать логике «и, и», обеспечивающей динамическую интеграцию факторов на различных уровнях анализа — в данном случае на национальном и на европейском. Слово «динамическая» здесь указывает на необходимость постоянного обращения то к тому, то к другому уровню, чтобы подчеркнуть одновременность международных и национальных процессов. Это разительно отличается от дополняющего подхода, или подхода остаточной вариации — столько лет являвшегося нормой для теоретиков МО, — который подразумевает одновременное исследование лишь одного уровня и ставит перед исследователем задачу максимально объяснить наблюдаемые на нем феномены перед рассмотрением факторов на других уровнях^83.

Для иллюстрации этой разницы вернемся к статье Hooghe^84. Ее центральный вывод заключается в том, что значительная доля социализации, наблюдаемой в Европейской комиссии, в действительности обусловлена социализацией, имевшей место ранее на национальном уровне. Использован дополняющий подход, что хорошо подходит для ее исследования. Однако существует интригующая возможность того, что сам опыт социализации на национальном уровне входит в единую систему с европейскими факторами и обусловлен ими. Динамическая интеграция этих двух уровней позволила бы лучше отразить такое взаимодействие^85.

Мы осознаем, что любой такой шаг сопряжен со значительными методологическими сложностями. Конечно, для того, чтобы продемонстрировать, что А является причиной Б, необходимо, чтобы что-то было принято неизменным. Однако нам представляется, что речь идет о (разрешимых) сложностях операционализации и методологии, а не о (непреодолимых) вопросах эпистемологии^86. Так, используя другую формулировку, Risse в своей недавней работе отметил то же самое в отношении эмпирического исследования европейской идентичности. В модели «мраморного торта», как он ее называет, различные компоненты идентичности индивида, находящиеся на различных уровнях, не могут быть разделены; напротив, эти компоненты — например, немецкие и европейские — «влияют… состыкуются и смешиваются друг с другом»87.

Такой динамический подход в исследованиях европейской социализации станет шагом вперед в двух отношениях. Во-первых, акцент на одновременности и взаимопроникновении различных влияний позволит сохранить фокус на процессе, где он и должен находиться, если учесть существующий в настоящее время перевес в сторону структурного описания. Социализация в ее формальном, определительном смысле — введение акторов в нормы и правила того или иного сообщества — в первую очередь является процессом. Подчеркивая это, исследователи вынуждены будут лучше раскрыть и микромеханизмы социализации — о них также недостаточно сказано в существующей литературе. Впрочем, работы, опубликованные в настоящем выпуске, уже начали заполнять эту лакуну.

Во-вторых, динамический подход, в котором учитывается взаимопроникновение разных уровней, может заставить исследователей социализации обратить внимание на недостаточно изученный элемент анализа — эффекты обратной связи. Что происходит с социализирующими агентами или с самими структурами — в случае приведенных здесь статей с Европейской комиссией, Советом ЕС, НАТО, COREPER и ОБСЕ, — когда они пытаются (возможно, безуспешно) социализировать ту или иную группу? Существует тенденция — в том числе и в рассматриваемых статьях — проводить причинные связи главным образом в одном направлении: от социализирующего к социализируемому. При этом крайне интересно было бы, например, в продолжение проведенного Gheciu анализа социализирующей роли НАТО рассмотреть, какие последствия имело бы для альянса неповиновение его «маленьких генералов» — ведь в этом случае причинные связи выстраиваются уже в другом направлении^88.

Наши аргументы о продолжении и развитии движения в сторону рассмотрения национальной политики в исследованиях социализации подтверждаются работами в трех смежных областях. Сторонники конструктивистского подхода к МО все чаще признают, что, как пишет Hopf, «конструктивизм [начинается] дома», что в более операционной формулировке звучит как «национальное общество… должно быть возвращено в конструктивистское описание мировой политики»89.

В сфере европейских исследований имеются две схожие тенденции. Исследователи интеграции постепенно признают, что ЕС, а вместе с ним и описывающие его теоретические модели в определенной степени становятся заложниками собственного успеха. Углубление интеграции за последние десять лет и процесс конституционализации вызывают все большее политическое сопротивление и мобилизацию сил против европейского проекта. Это в свою очередь позволило ряду выдающихся теоретиков интеграции включить в свои построения сильный элемент, связанный с экспансией влияния национальной политики^90. Кроме того, в новых работах по европеизации подчеркивается национальный культурный контекст и выдвигаются прогнозы в отношении того, как религиозные сообщества, одновременно глубоко национальные и транснациональные по своей природе, могут повлиять на степень европеизации в условиях расширения Евросоюза^91.

Интересно, что в обоих случаях добавление явного элемента национального уровня приводит аналитиков к большему пессимизму, будь то в отношении будущего пути интеграции («поддержка европейского наднационализма на национальном уровне никогда еще не была столь слабой») или вероятной степени европеизации («религия как политическая сила с большей вероятностью будет сдерживать дальнейшую интеграцию Европейского континента, чем способствовать ей»)92.

Подводя итог и возвращаясь к центральному вопросу настоящего раздела — почему авторы не обнаружили проявлений социализации в той мере, в которой ожидалось, — мы утверждаем, что проблема заключается не в методологических недочетах или недобросовестности ученых. Как и их коллеги, работающие над вопросами интеграции и европеизации, исследователи социализации сталкиваются с недостаточной разработанностью теоретического аппарата, в особенности на уровне национальной политики.

Эффективное и легитимное управление
вне рамок национального государства

Остается один важный вопрос, которому авторы настоящего издания практически не уделили внимания. Это вопрос преимущественно нормативного характера, касающийся проблем ответственности и легитимности. Он заключается в том, что с точки зрения демократической легитимности социализация за пределами национального государства имеет как преимущества, так и недостатки.

До тех пор пока анализ международного сотрудничества основывался на рационалистической теории сотрудничества, было относительно просто утверждать, что сотрудничество является достойной целью и потому не проблематично с нормативной точки зрения, — такие аргументы казались убедительными. Не утверждалось ни то, что международного сотрудничества достаточно для создания нормативно приемлемого мира, ни то, что каждый случай международного сотрудничества способствует достижению мирового блага. Утверждалось лишь то, что решение неотложных мировых проблем невозможно без международного сотрудничества. На этих основаниях было просто защищать легитимность такого сотрудничества и соответствующих режимов — в нормативном отношении и в отношении социальной приемлемости^93. Иными словами, говорилось, что международное сотрудничество — не всё, но без него все бесполезно.

Однако все резко меняется, когда речь заходит о более глубоком сотрудничестве, делегации полномочий более или менее наднациональным агентам и о социализирующих эффектах этих гораздо более интрузивных международных институтов. В случае ЕС наднациональные агенты, такие как Европейский суд и Европейская комиссия, практически имеют монополию на интерпретацию тех или иных норм и правил. В тех случаях, когда интерпретация норм может также включать элемент установления правил, институты ЕС могут выносить решения, идущие вразрез с волей определенного государства.

Тем самым европейские институты нарушают принцип, согласно которому внешнее вмешательство возможно только с согласия государств. Эта дилемма подчеркивается тем больше, если агенты, работающие в европейских институтах, в результате социализации начинают поддерживать европейские нормы в ущерб нормам национальной политической системы. Эти изменения вызывают вполне понятные сомнения: соответствует ли на данном этапе функционирование международных институтов, таких как ЕС, а также Всемирная организация торговли (ВТО) и другие организации, демократическим стандартам?

Кроме того, представляется, что критерии демократичности нарушаются при невозможности определить лиц, непосредственно ответственных за неверные решения в отношении установления правил на международном уровне. В отличие от интерпретации правил, в установлении правил национальные акторы по-прежнему играют в Европе ключевую роль. Однако в этой системе принятия решений также играют важную роль наднациональные акторы, такие как Европейская комиссия и Европейский парламент. Вместе с тем Европейская комиссия не подотчетна национальным сообществам, и в предвыборных кампаниях европейских парламентариев в основном затрагиваются текущие вопросы национального уровня; европейские темы поднимаются редко. Кроме того, закрытость процессов принятия решения на международном уровне дает национальным лидерам дополнительное информационное преимущество над другими. Указывая на европейские нормы, которые подлежат реализации, даже если правительство с ними не согласно, национальные руководители могут использовать свою роль связующего звена между различными уровнями.

Наиболее сложный аргумент в защиту легитимности ЕС выдвигают такие исследователи, как Kahler и Moravcsik^94. Они отстаивают легитимность работы международных институтов путем представления их в качестве агентов, оказывающих определенные услуги принципалам, в данном случае — демократически избранным правительствам. С такой точки зрения все полномочия международных институтов делегированы им национальными политическими системами, а значит, они обладают косвенной легитимностью.

Однако эта линия защиты международных институтов значительно ослабевает, когда у представителей национальных государств в международных институтах — тех, кому, как предполагается, должен принадлежать контроль, — возникает лояльность к этим институтам более сильная, чем к своему государству. В таком случае можно говорить о том, что эффекты социализации размывают разделение «принципал — агент». Ироническое выражение немецкого представителя в COREPER как ständiger Verräter (постоянный предатель) вместо ständiger Vertreter (постоянный представитель) также иллюстрирует этот тезис^95. Когда агенты национальных государств обретают отдельную идентичность и наднациональную лояльность, они отделяются от представляемой ими национальной структуры. При этом возникает значительная трудность, связанная с вопросом ответственности. Процесс, положительно оцениваемый теоретиками МО как углубление международных институтов, нормативными теоретиками может быть попросту отвергнут как недемократичный. Процессы социализации могут способствовать повышению эффективности международных институтов, но вместе с тем негативно сказываться на эффективности гражданского участия и контроля^96. Часть общественного сопротивления членству в ЕС и тем его решениям, которые в наибольшей степени толкуются как вмешательство в жизнь страны, необходимо объяснить в этом контексте^97.

Большинство аналитиков соглашаются с тем, что демократическая легитимность международных институтов явно недостаточна. Однако те, кто требует реформ международных институтов с целью сделать их более демократическими, сталкиваются с еще одним возражением. Так называемые скептики считают, что сама возможность протекания демократических процессов вне рамок национального государства является сомнительной, поскольку ЕС и другие международные институты не могут удовлетворить социальным критериям демократии. Согласно этой точке зрения, демократическая легитимность возможна лишь в рамках демоса, т.е. политического сообщества с определенным чувством общей идентичности. В отсутствие такого сообщества деятельность международных институтов полностью сводится к профессиональному столкновению несовместимых интересов, в то время как поиска здравого решения — что является необходимым условием демократии — не происходит.

Именно в контексте этого возражения социализация посредством международных институтов становится интересной с демократической точки зрения. Вопреки утверждению скептиков, социализация таит в себе потенциал обсуждения и построения идентичности вне рамок национального государства. Поскольку международные институты содержат все больше наднациональных элементов и черт, таких как социализирующая власть — эффект, формирующий идентичность, которым обычно обладают лишь национальные политические институты, — то действительно будет целесообразно провести анализ возможностей демократизации самих этих институтов^98. В демократии нового тысячелетия должны участвовать граждане, имеющие доступ к политическому процессу, демократия должна быть связующим звеном между социальными, экономическими и политическими процессами в национальной жизни, а также потоками, которые пересекают и трансформируют традиционные границы сообществ.

Как показывают выводы, вопрос демократической легитимности должен учитываться. Сильной социализации на европейском уровне, оторванной от национального уровня, не наблюдается, однако развиваются двойные идентичности и имеют место определенные процессы спора. Значение этих процессов двояко и опять же лучше всего описывается в терминах логики «и, и». Они усугубляют проблемы демократической легитимности, свойственные интрузивным международным институтам. В то же время они несут в себе потенциал демократизации этих институтов. Так или иначе, при расширении международных институтов нормативная оценка их деятельности становится гораздо более сложной задачей. В споре между конструктивистами и рационалистами этим вопросам уделялось недостаточно внимания, и они, несомненно, заслуживают более подробного рассмотрения.

Заключение

Одной из целей настоящего издания, объединившего европеистов и исследователей МО, было содействие развитию спора между рационалистами и конструктивистами. В целом можно признать эту попытку успешной. Исследования богаты эмпирическим материалом и теоретически проработаны, и во всех предлагается инновационный и открытый подход к ряду ключевых вопросов этого спора. Несмотря на отсутствие полной последовательности в применении теоретической базы, что мы отмечали в первом и втором разделах, на этапе разбора примеров авторы работ вступают в диалог и совместно приходят к ряду интересных выводов.

Наиболее важный результат: имеют место различные механизмы социализации, их все можно назвать эффективными. Социализация может реализовываться за счет различных процессов — эта сложность лучше всего объясняется путем поиска комплементарности и точек соприкосновения между теорией рационального выбора и конструктивизмом. Однако степень социализирующего эффекта зависит от рамочных условий: социализация государств наиболее вероятна при отсутствии значительной оппозиции изменениям и если социализируемое государство рассматривает себя в качестве ученика в рамках отношений «учитель — ученик». Кроме того, институциональное устройство и внутренняя политика играют значительную, хотя и недостаточно описанную роль.

При том что рассмотренные статьи способствуют развитию спора между рационалистами и конструктивистами, они определенно его не решают. Мы выдвинули тезис о том, что все работы в настоящем издании допускают двойную интерпретацию. Для всех рассматриваемых случаев возможно и конструктивистское, и рационалистическое описание, что говорит в пользу того, что с прагматической точки зрения спор между этими двумя школами представляет собой конкуренцию двух инструментов анализа или средств объяснения социальных явлений, а не теоретический спор, который может быть разрешен путем проведения эмпирических исследований. В то же время все работы в настоящем издании крайне информативны и указывают направления для дальнейшей плодотворной работы, в том числе для проведения более четкого различия между эмпирическими прогнозами рационализма и конструктивизма.

Для европеистов и исследователей ЕС результаты опубликованных в настоящем выпуске работ напоминают, что развитие европейских институтов по сравнению с их национальными аналогами — относительно недавнее начинание. Социализация на национальном уровне иногда конкурирует с европейскими процессами и даже зачастую преобладает. Таким образом, исследования европейской/международной социализации пойдут по неверному пути, если не будет описано это сложное взаимодействие между национальным и международным^99.

Итак, в целом наш призыв к построению теории на основе логики «и, и», несомненно, усложняет дело — в том числе для исследователей МО и европеистов. Как следует из приведенных нами выше комментариев и критики, нельзя недооценивать сложности интеллектуального и методологического характера, а также сложности, связанные со сбором данных, которые возникают при попытке выстроить связь между конструктивизмом и рационализмом, Европой и национальным государством, нормативной и позитивистской теорией. Однако возможный результат — разработка теоретических моделей, которые смогут описать и объяснить мир таким, каков он есть, особенно сейчас, спустя столько лет, после стольких (непродуктивных) войн между различными парадигмами, — был бы крайне ценен.

Примечания

1 См. Ross, 1896.

2 См. Durkheim, 1922.

3 См. Checkel, наст. изд.

4 Ср. Katzenstein, Keohane и Krasner, 1998 с Zehfuss, 2002.

5 Абдуктивная логика предполагает анализ значения данных при помощи различных теорий с последующим расширением и обобщением, которое в свою очередь вновь может быть проверено. См. Pierce, 1878, Josephson, 2000 и Schneider, 2003.

6 См. общее обоснование логики «и, и» в эпоху плюрализации границ и идентичностей у Beck, 1993, с. 9–23.

7 См. Hurrelmann, 2002, с. 22 и Waltz, 1979, с. 126–127.

8 См. Hovi, 2004.

9 См. превосходное рассмотрение этого вопроса у Hovi, 2004.

1^0 См. Stinchcombe, 1991, с. 367. См. также Elster, 1998, с. 45–47; и Schelling, 1978, с. 32–33.

1^1 См., например, Bunge, 1997, с. 414; и Mayntz, 2003, с. 4–5.

1^2 См. Young и Levy, 1999; а также Stokke и Vidas, 1996.

1^3 См. Checkel, наст. изд.

1^4 См. Zinnecker, 2000.

1^5 См. Carlsnaes, 1992. См. также наше рассмотрение «динамических» подходов к изучению социализации в Европе в третьем разделе.

1^6 При подготовке этого раздела для нас были крайне полезны беседы с Франком Шиммельфеннигом (Frank Schimmelfennig).

1^7 См. Kelley, 2004. Из всех авторов настоящего выпуска только Lewis в явной форме вводит и предпринимает теоретическое описание работы третьего механизма — исполнения ролей. См. ниже.

1^8 См. Elster, 1992 и 1998, Risse, 2000.

1^9 См. Saretzki, 1996; а также Zangl и Zürn, 1996, с. 352.

2^0 См. Lewis, наст. изд.

2^1 См. Johnston, 2001, с. 499.

2^2 Checkel в настоящем издании, по всей видимости, имеет в виду именно это, когда пишет: «Поскольку стимулы и поощрения могут носить как материальный (финансовая поддержка, возможности торговли), так и социальный характер (статус, всеобщее осуждение), можно ожидать, что в процессе социализации будут задействованы обе эти категории».

2^3 См. также Schimmelfennig, 2003.

2^4 На это прямо указывает проводимое во введении к настоящему изданию различие между типами интернализации I и II. См. Checkel, наст. изд.

2^5 См. Festinger, 1957.

2^6 См. Zürn, 1992, с. 144.

2^7 Теория когнитивного диссонанса схожа, однако не во всем, с «цивилизующей силой лицемерия». См. Elster, 1998.

2^8 У Johnston в настоящем издании можно найти дополнительные доводы в пользу нашей позиции — он также выступает с призывом к более широкому использованию психологической теории, которое в его случае обращено к конструктивистам.

2^9 Статьи Gheciu и Lewis частично являются исключениями из этой категоризации — см. ниже.

3^0 См. Lewis, наст. изд.; и Gheciu, наст. изд. Мы более подробно останавливаемся на связи внутренней политики и социализации в третьем разделе.

3^1 См. также Kelley, 2004.

3^2 См. также Johnston, наст. изд.

3^3 См. Fearon и Wendt, 2002, с. 52–53.

3^4 См. Kuhn, 1962.

3^5 См. также Jupille, Caporaso и Checkel, 2003, с. 19–24. О связи между эпистемологией и наведением мостов см. Checkel, 2004.

3^6 См. также Barnett и Finnemore, 2004.

3^7 См. Elster, 1985, с. 4; Zürn,1992, с. 123–36 и 1997; а также Moravcsik, 1993.

3^8 Как следует из наших комментариев в настоящей статье, мы не принимаем часто выдвигаемый аргумент о том, что измерение предпочтений агентов — «чтение мыслей» — является невозможной задачей. См. более подробно у Zürn, 1997, Johnston, 2001 и Checkel, 2003.

3^9 См. также Checkel, 2003, с. 213–214, где предлагается эмпирическая операционализация этой процесс-ориентированной методики проведения беседы.

4^0 Более общим выводом из наблюдения такой динамики, который мы обосновываем в следующем разделе, является первостепенная важность явного определения связи между национальными и международными аспектами в исследованиях социализации.

4^1 См. Schelling, 1960 и Elster, 1979 соответственно.

4^2 См. Lewis, наст. изд.

4^3 См. Gheciu, наст. изд.

4^4 Там же.

4^5 Gheciu, наст. изд. См. также превосходное изложение информации об инструментальном, или простом, научении более общего характера у Levy, 1994.

4^6 Поэтому полезно исследовать возможность расширения эмпирических наблюдений за пределы Европы, как делает Johnston в настоящем издании.

4^7 Здесь конструктивистам в сфере МО могли бы пригодиться последние методологические достижения эмпирических исследований по европейской идентичности. См. в особенности Hermann, Risse и Brewer, 2004.

4^8 Пример движения в этом направлении — попытка эмпирической операционализации выводов теории байесовского обновления применительно к спору конструктивистов и рационалистов о европейской интеграции. См. Checkel и Moravscik, 2001.

4^9 О роли внутренней оппозиции см. также Kelley, 2004.

5^0 Lewis и Gheciu — в соответствии с конструктивистскими воззрениями.

5^1 См. Schimmelfennig, наст. изд.

5^2 См. Mueller, 2004, с. 397–401, где кратко излагается и продолжается спор, состоявшийся ранее на страницах немецкого журнала на тему международных отношений Zeitschrift für Internationale Beziehungen.

5^3 Приводимая нами здесь критика также применима к недавней работе Kelley, 2004.

5^4 См. также рассмотрение понятия «стратегического социального конструирования» у Finnemore и Sikkink, 1998.

5^5 В контексте наведения мостов это соответствует аргументу о «временно`й последовательности» — см. Jupille, Caporaso и Checkel, 2003, с. 22–23.

5^6 См. Hemmer и Katzenstein, 2002. См. также Adler и Barnett, 1998.

5^7 См. Weber (1994); Risse-Kappen (1995), гл. 1; а также Barnett и Finnemore (2004).

5^8 Именно эта идея дала начало так называемой гипотезе контакта. См. об этом у Beyers, наст. изд.; и Checkel, наст. изд.

5^9 См. Hooghe, наст. изд., рис. 1–3; и Johnston, наст. изд.

6^0 См. Zürn, 2000, с. 192; а также Hermann и Brewer, 2004, с. 5–6. Едва ли нужно говорить, что социализация может быть первичным механизмом, посредством которого индивиды обретают такие «общие представления».

6^1 См. Hooghe, наст. изд.

6^2 См. Jupille и Caporaso, 1999, с. 440.

6^3 См., например, Fossum, 2003.

6^4 Ср. Wessels, 1998 и Laffan, 1998.

6^5 Ср. Wessels, 1998 и Laffan, 1998.

6^6 См. Lewis, наст. изд.

6^7 См. также Laffan, 2004.

6^8 Результаты в отношении европейской идентичности см. у Risse и Maier, 2003.

6^9 Многие ранние теории неофункционализма и более недавние построения наднационализма на тему интеграции используют иной аналитический язык, но занимаются в значительной степени теми же «зависимыми переменными» сдвигов в системе «ценности — идентичность — интересы», что и исследователи социализации. См. Haas, 2001.

7^0 См. краткий обзор различных теорий интеграции у Wiener и Diez, 2004.

7^1 См. Haas, 1958, цит. по: Risse, 2005, с. 293.

7^2 См. Wiener и Diez, 2004, гл. 1.

7^3 См. Cowles, Caporaso и Risse, 2001, гл. 1. См. также Heritier, Knill и Mingers, 1996, гл. 1 и 4.

7^4 См. Moravcsik, 1998.

7^5 См. Kohler-Koch и Eising, 1999, гл. 1 и 2; Hooghe и Marks, 2001, гл. 1; и Kohler-Koch, 2003, гл. 2.

7^6 В особенности это касается работы Hooghe и Marks. См. более подробно у Checkel, 2001.

77 Ср. Finnemore, 1996 или Finnemore и Sikkink, 1998 с Cortell и Davis, 2000.

7^8 См. в настоящем издании Gheciu; Schimmelfennig; Beyers; и Hooghe соответственно.

7^9 Разумеется, такая критика может быть распространена на литературу по МО в целом. См. Gourevitch, 2002.

8^0 См. Milner, 1992.

8^1 См. Cortell и Davis, 2000, c. 83–84.

8^2 См. Zürn, 2002, с. 248.

8^3 См. Mueller и Risse-Kappen, 1993, а также Moravcsik, 1993.

8^4 См. Hooghe, наст. изд.

8^5 См. также Risse, 2005, с. 305.

8^6 Другие недавние работы, созвучные нашему взгляду: Martin и Simmons, 1998, с. 749; а также Katzenstein, 2003, с. 737–739.

8^7 См. Risse, 2005, с. 296. См. также Risse, 2004, с. 251–252.

8^8 См. также об эффектах «эмергентных свойств» в Johnston, наст. изд.

8^9 См. Hopf, 2002, 1, с. 278. См. также Checkel, 2004.

9^0 См. Hooghe и Marks, 2004b. См. также Wiener и Diez, 2004, с. 238–246.

9^1 См. Byrnes и Katzenstein (готовится к изданию).

9^2 См., например, Keohane, 1984, с. 7.

9^3 См., например, Keohane, 1984, с. 7.

9^4 См. Kahler, 2004 и Moravcsik, 2002.

9^5 См. Lewis, наст. изд.

9^6 См. в целом Dahl, 1994, а также Scharpf, 1997.

9^7 См. Zürn и Neyer, 2005.

9^8 См., например, Held, 1995, Zürn, 1998, Keohane и Nye, 2000, а также Eriksen и Fossum, 2000.

9^9 Изучая литературу о международных институтах в целом, Martin и Simmons недавно пришли к точно такому же выводу. См. Martin и Simmons, 1998, с. 747–757.

Литература

Adler, Emanuel, and Michael Barnett, eds. 1998. Security Communities. Cambridge: Cambridge University Press.

Barnett, Michael, and Martha Finnemore. 2004. Rules for the World: International Organizations in Global Politics. Ithaca, N.Y.: Cornell University Press.

Beck, Ulrich. 1993. Die Erfindung des Politischen. Frankfurt, Germany: Suhrkamp.

Bunge, Mario. 1997. Mechanism and Explanation. Philosophy of the Social Sciences 27 (4): 410–465.

Byrnes, Timothy, and Peter Katzenstein, eds. Forthcoming. Praying for Europe: Secular States and Transnational Religion in an Expanding EU. Cambridge: Cambridge University Press.

Carlsnaes, Walter. 1992. The Agency-Structure Problem in Foreign Policy Analysis. International Studies Quarterly 36 (3): 245–270.

Checkel, Jeffrey T. 1999. Norms, Institutions and National Identity in Contemporary Europe. International Studies Quarterly 43 (1): 83–114.

Checkel, Jeffrey T. 2001. Constructing European Institutions. In The Rules of Integration: Institutionalist Approaches to the Study of Europe, edited by Gerald Schneider and Mark Aspinwall, 19–39. Manchester, England: Manchester University Press.

Checkel, Jeffrey T. 2003. «Going Native» in Europe? Theorizing Social Interaction in European Institutions. Comparative Political Studies 36 (1–2): 209–231.

Checkel, Jeffrey T. 2004. Social Constructivisms in Global and European Politics: A Review Essay. Review of International Studies 30 (2): 229–244.

Checkel, Jeffrey T., and Andrew Moravcsik. 2001. A Constructivist Research Program in EU Studies? Forum Debate. European Union Politics 2 (2): 219–249.

Cortell, Andrew, and James Davis. 2000. Understanding the Domestic Impact of International Norms: A Research Agenda. International Studies Review 2 (1):65–90.

Cowles, Maria Green, James A. Caporaso, and Thomas Risse, eds. 2001. Transforming Europe: Europeanization and Domestic Change. Ithaca, N.Y.: Cornell University Press.

Dahl, Robert A. 1994. A Democratic Dilemma: System Effectiveness versus Citizen Participation. Political Science Quarterly 109 (1): 23–34.

Durkheim, Emile. 1922. Éducation et sociologie. Paris: Alcan.

Elster, Jon. 1979. Ulysses and the Sirens: Studies in Rationality and Irrationality. Cambridge: Cambridge University Press.

Elster, Jon. 1985. Sour Grapes: Studies in the Subversion of Rationality. Cambridge: Cambridge University Press.

Elster, Jon. 1992. Arguing and Bargaining in the Federal Convention and the Assemblée Constituante. In Rationality and Institutions: Essays in Honour of Knut Midgaard, edited by Raino Malnes and Arild Underdal, 13–50. Oslo, Norway: Universitetsforlaget.

Elster, Jon. 1998. A Plea for Mechanisms. In Social Mechanisms: An Analytical Approach to Social Theory, edited by Peter Hedström and Richard Swedberg, 45–73. Cambridge: Cambridge University Press.

Eriksen, Erik Oddvar, and John Erik Fossum, eds. 2000. Democracy in the European Union: Integration through Deliberation? London: Routledge.

Fearon, James D., and Alexander Wendt. 2002. Rationalism versus Constructivism: A Skeptical View. In Handbook of International Relations, edited by Walter Carlsnaes, Beth Simmons, and Thomas Risse, 52–72. London: Sage Publications.

Festinger, Leon. 1957. A Theory of Cognitive Dissonance. Stanford, Calif.: Stanford University Press.

Finnemore, Martha. 1996. National Interests in International Society. Ithaca, N.Y.: Cornell University Press.

Finnemore, Martha, and Kathryn Sikkink. 1998. International Norm Dynamics and Political Change. International Organization 52 (4):887–917.

Fossum, John Erik. 2003. The European Union: In Search of an Identity. European Journal of Political Theory 2 (3):319–340.

Gourevitch, Peter. 2002. Domestic Politics and International Relations. In Handbook of International Relations, edited by Walter Carlsnaes, Thomas Risse, and Beth Simmons, 309–328. London: Sage Publications.

Haas, Ernst B. 1958. The Uniting of Europe: Political, Social and Economic Forces, 1950–1957. Stanford, Calif.: Stanford University Press.

Haas, Ernst B. 2001. Does Constructivism Subsume Neo-Functionalism? In The Social Construction of Europe, edited by Thomas Christiansen, Knud Erik Jorgensen, and Antje Wiener, 22–31. London: Sage Publications.

Held, David. 1995. Democracy and the Global Order: From the Modern State to Cosmopolitan Governance. Cambridge: Polity Press.

Hemmer, Christopher, and Peter Katzenstein. 2002. Why Is There No NATO in Asia? Collective Identity, Regionalism and the Origins of Multilateralism. International Organization 56 (3):575–608.

Heritier, Adrienne, Christoph Knill, and Susanne Mingers. 1996. Ringing the Changes in Europe: Regulatory Competition and Redefinition of the State. Britain, France, Germany. Berlin: Walter de Gruyter.

Herrmann, Richard, and Marilynn Brewer. 2004. Identities and Institutions: Becoming European in the EU. In Transnational Identities: Becoming European in the EU, edited by Richard Herrmann, Thomas Risse, and Marilynn Brewer, 1–24. Boulder, Colo.: Rowman & Littlefield.

Herrmann, Richard, Thomas Risse, and Marilynn Brewer, eds. 2004. Transnational Identities: Becoming European in the EU. Boulder, Colo.: Rowman & Littlefield.

Hooghe, Liesbet, and Gary Marks. 2001. Multi-Level Governance and European Integration. Lanham, Md.: Rowman & Littlefield.

Hooghe, Liesbet, and Gary Marks. 2004a. Does Identity or Economic Rationality Drive Public Opinion on European Integration? PS: Political Science & Politics 37 (3):415–420.

Hooghe, Liesbet, and Gary Marks. 2004b. The Neofunctionalists Were (Almost) Right: Politicization and European Integration. Paper presented at the ARENA Research Seminar, October, ARENA Centre for European Studies, Oslo.

Hopf, Ted. 2002. Social Construction of International Politics: Identities and Foreign Policies, Moscow, 1955 and 1999. Ithaca, N.Y.: Cornell University Press.

Hovi, Jon. 2004. Causal Mechanisms and the Study of International Environmental Regimes. In Regime Consequences: Methodological Challenges and Research Strategies, edited by Arild Underdal and Oran Young, 71–86. Boston: Kluwer Academic.

Hurrelmann, Klaus. 2002. Einführung in die Sozialisationstheorie. 8th ed. Weinheim/Basel: Beltz.

Johnston, Alastair Iain. 2001. Treating International Institutions as Social Environments. International Studies Quarterly 45 (4):487–515.

Josephson, John R. 2000. Smart Inductive Generalizations are Abductions. In Abduction and Induction: Essays on Their Relation and Integration, edited by Peter A. Flach and Antonis Kakas, 31–44. Dordrecht, Netherlands: Kluwer.

Jupille, Joseph, and James A. Caporaso. 1999. Institutionalism and the European Union: Beyond International Relations and Comparative Politics. Annual Review of Political Science 2:429—444.

Jupille, Joseph, James A. Caporaso, and Jeffrey T. Checkel. 2003. Integrating Institutions: Rationalism, Constructivism, and the Study of the European Union. Comparative Political Studies 36 (1/2):7–40.

Kahler, Miles. 2004. Defining Accountability Up: The Global Economic Multilaterals. Government and Opposition 39 (2):132–158.

Katzenstein, Peter. 2003. Same War — Different Views: Germany, Japan and Counterterrorism. International Organization 57 (4):731–760.

Katzenstein, Peter, Robert Keohane, and Stephen Krasner, eds. 1998. International Organization at Fifty: Exploration and Contestation in the Study of World Politics. International Organization 52 (4):645–1061.

Kelley, Judith. 2004. International Actors on the Domestic Scene: Membership Conditionality and Socialization by International Institutions. International Organization 58 (3):425–458.

Keohane, Robert O. 1984. After Hegemony: Cooperation and Discord in the World Political Economy. Princeton, N.J.: Princeton University Press.

Keohane, Robert O., and Joseph S. Nye. 2000. Introduction. In Governance in a Globalizing World, edited by Joseph S. Nye and John D. Donahue, 1–41. Washington, D.C.: Brookings Institution Press.

Kohler-Koch, Beate, ed. 2003. Linking EU and National Governance. Oxford: Oxford University Press.

Kohler-Koch, Beate, and Rainer Eising, eds. 1999. The Transformation of Governance in the European Union. London: Routledge.

Kuhn, Thomas. 1962. The Structure of Scientific Revolutions. Chicago: University of Chicago Press.

Laffan, Brigid. 1998. The European Union: A Distinctive Model of Internationalization. Journal of European Public Policy 5 (2):235—253.

Laffan, Brigid. 2004. The European Union and Its Institutions as ‘Identity Builders.’ In Transnational Identities: Becoming European in the EU, edited by Richard Herrmann, Thomas Risse, and Marilynn Brewer, 75–96. Boulder, Colo.: Rowman & Littlefield.

Levy, Jack. 1994. Learning and Foreign Policy: Sweeping a Conceptual Minefield. A Review Essay. International Organization 48 (2):279–312.

Martin, Lisa, and Beth Simmons. 1998. Theories and Empirical Studies of International Institutions. International Organization 52 (4):729–758.

Mayntz, Renate. 2003. Mechanisms in the Analysis of Macro-Social Phenomena. MPIfG Working Paper 03/3. Cologne, Germany: Max Planck Institute for the Study of Societies.

Milner, Helen. 1992. International Theories of Cooperation Among Nations: Strengths and Weaknesses. A Review Essay. World Politics 44 (3):466–496.

Moravcsik, Andrew. 1993. Integrating International and Domestic Theories of International Bargaining. In Double-edged Diplomacy: International Bargaining and Domestic Politics, edited by Peter B. Evans, Harold Jacobson, and Robert Putnam, 3–42. Berkeley: University of California Press.

Moravcsik, Andrew. 1998. The Choice for Europe: Social Purpose and State Power from Messina to Maastricht. Ithaca, N.Y.: Cornell University Press.

Moravcsik, Andrew. 2002. In Defense of the ‘Democratic Deficit’: Reassessing Legitimacy in the European Union. Journal of Common Market Studies 40 (4):603–624.

Mueller, Harald. 2004. Arguing, Bargaining and All That: Communicative Action, Rationalist Theory and the Logic of Appropriateness in International Relations. European Journal of International Relations 10 (3):395–436.

Mueller, Harald, and Thomas Risse-Kappen. 1993. From the Outside In and From the Inside Out: International Relations, Domestic Politics and Foreign Policy. In The Limits of State Autonomy: Societal Groups and Foreign Policy Formulation, edited by David Skidmore and Valerie Hudson, 25–48. Boulder, Colo.: Westview.

Pierce, Charles S. 1878. Deduction, Induction, and Hypothesis. Popular Science Monthly 13 (8):470–82.

Risse, Thomas. 2000. ‘Let’s Argue!’: Communicative Action in World Politics. International Organization 54 (1):1–39.

Risse, Thomas. 2004. European Institutions and Identity Change: What Have We Learned? In Transnational Identities: Becoming European in the EU, edited by Richard Herrmann, Thomas Risse, and Marilynn Brewer, 247–271. Boulder, Colo.: Rowman & Littlefield.

Risse, Thomas. 2005. Neo-Functionalism, European Identity, and the Puzzles of European Integration. Journal of European Public Policy 12 (2):291–309.

Risse, Thomas, and Matthias Maier, eds. 2003. Europeanization, Collective Identities and Public Discourses — Draft Final Report submitted to the European Commission. Florence, Italy: European University Institute and Robert Schuman Centre for Advanced Studies.

Risse-Kappen, Thomas, ed. 1995. Bringing Transnational Relations Back In: Non-State Actors, Domestic Structures and International Institutions. New York: Cambridge University Press.

Ross, Edward A. 1896. Social Control. American Journal of Sociology 1 (5):513–535.

Saretzki, Thomas. 1996. Wie unterscheiden sich Argumentieren und Verhandeln? Definitionsprobleme, funktionale Bezüge und strukturelle Differenzen von zwei verschiedenen Kommunikationsmodi. In Verhandeln und Argumentieren. Dialog, Interessen und Macht in der Umweltpolitik, edited by Volker Prittwitz, 19–39. Opladen, Germany: Leske & Budrich.

Scharpf, Fritz W. 1997. Economic Integration, Democracy, and the Welfare State. Journal of European Public Policy 4 (1):18–36.

Schelling, Thomas C. 1960. The Strategy of Conflict. Cambridge, Mass.: Harvard University Press.

Schelling, Thomas C. 1978. Micromotives and Macrobehavior. New York: Norton.

Schimmelfennig, Frank. 2003. Internationale Sozialisation: Von einem “erschöpften” zu einem produktiven Forschungsprogramm? In Die Neuen Internationalen Beziehungen: Forschungsstand und Perspektiven in Deutschland, edited by Gunther Hellmann, Klaus-Dieter Wolf, and Michael Zürn, 401–428. Baden-Baden, Germany: Nomos.

Schneider, Volker. 2003. Komplexitit und Policy-Forschung: Ober die Angemessenheit von Erklirungsstrategien. In Die Reformierbarkeit der Demokratie. Innovationen und Blockaden, edited by Renate Mayntz and Wolfgang Streeck, 291–317. Frankfurt/New York: Campus.

Stinchcombe, Arthur L. 1991. The Conditions of Fruitfulness of Theorizing About Mechanisms in Social Science. Philosophy of the Social Sciences 21 (3):367–388.

Stokke, Olav Schram, and Davor Vidas. 1996. Effectiveness and Legitimacy of International Regimes. In Governing the Antarctic: The Effectiveness and Legitimacy of the Antarctic Treaty System, edited by Olav Schram Stokke and Davor Vidas, 13–31. Cambridge: Cambridge University Press.

Waltz, Kenneth N. 1979. Theory of International Politics. New York: McGraw-Hill.

Weber, Steven. 1994. Origins of the European Bank for Reconstruction and Development. International Organization 48 (1): 1–38.

Wessels, Wolfgang. 1998. Comitology: Fusion in Action. Politico-Administrative Trends in the EU System. Journal of European Public Policy 5 (2):209–234.

Wiener, Antje, and Thomas Diez, eds. 2004. European Integration Theory. Oxford: Oxford University Press.

Young, Oran R., and Marc Levy. 1999. The Effectiveness of International Environmental Regimes. In The Effectiveness of International Environmental Regimes: Causal Connections and Behavioral Mechanisms, edited by Oran Young, 1–32. Cambridge, Mass.: MIT Press.

Zangl, Bernhard, and Michael Zürn. 1996. Argumentatives Handeln bei internationalen Verhandlungen. Moderate Anmerkungen zur post-realistischen Debatte. Zeitschrift für Internationale Beziehungen 3 (2):341–366.

Zehfuss, Maja. 2002. Constructivism in International Relations: The Politics of Reality. Cambridge: Cambridge University Press.

Zinnecker, Jürgen. 2000. Selbstsozialisation. Zeitschrift für Soziologie der Erziehung und Sozialisation 20 (3):272–290.

Zürn, Michael. 1992. Interessen und Institutionen in der internationalen Politik. Grundlegung und Anwendungendes situationsstrukturellen Ansatzes. Opladen, Germany: Leske & Budrich.

Zürn, Michael. 1997. Assessing State Preferences and Explaining Institutional Choice: The Case of Intra-German Trade. International Studies Quarterly 41 (2):295–320.

Zürn, Michael. 1998. Regieren jenseits des Nationalstaates. Globalisierung und Denationalisierung als Chance. Frankfurt, Germany: Suhrkamp.

Zürn, Michael. 2000. Democratic Governance Beyond the Nation-State: The EU and Other International Institutions. European Journal of International Relations 6 (2):183–221.

Zürn, Michael. 2002. From Interdependence to Globalization. In Handbook of International Relations, edited by Walter Carlsnaes, Beth Simmons, and Thomas Risse, 235–254. London: Sage Publications.

Zürn, Michael, and Juergen Neyer. 2005. Conclusions — The Conditions of Compliance. In Law and Governance in Postnational Europe: Compliance Beyond the Nation-State, edited by Michael Zürn and Christian Joerges, 183–217. Cambridge: Cambridge University Press.

Джерри Мюллер

Мы и они: этнический национализм
как непреходящее явление********

Американцы, как правило, преуменьшают роль этнического национализма
в политике. Однако на самом деле соответствующая склонность изначально заложена в природе человека и лишь гальванизируется процессами модернизации — в той или иной форме она останется одной из движущих сил мировой политики в течение еще многих поколений. И если так случилось, что этнический национализм овладел воображением каких-либо групп полиэтнического общества, зачастую этническая дезагрегация представляется наименьшим из зол.

Проецируя собственный опыт на весь остальной мир, американцы, как правило, преуменьшают роль этнического национализма в политике. Ведь в самих Соединенных Штатах люди разного этнического происхождения живут бок о бок в относительном согласии. Два-три поколения иммигрантов сделали свое дело — «разбавили» этническую идентичность за счет культурной ассимиляции и межэтнических браков. Разумеется, в их представлении ситуация в других частях света не может серьезно отличаться.

Кроме того, американцы воспринимают этнонационализм как своего рода интеллектуальный и моральный диссонанс. Социологи не жалеют слов и ученых терминов, чтобы доказать, что этнонационализм — это порождение культуры, а не свойство человеческой природы, и зачастую выращивается умышленно. А специалисты по этике априорно отвергают как аморальную любую систему ценностей, основанную на самоидентификации малых социальных групп, а не на космополитизме.

Но все это отнюдь не приводит и не приведет к исчезновению этнонационализма. Люди, переселяющиеся в США, как правило, приезжают исполненными готовности вписаться в местный жизненный уклад и соответствующим образом адаптировать свою самоидентификацию. Другое дело — те, кто остается на земле, которую в течение многих поколений, а то и веков населяли их предки: их политическая самоидентификация нередко принимает этнические очертания, обусловливая претензии национальных общин, конкурирующие с действующей политической властью. Сама возможность мирного сосуществования нескольких национальных государств в одном регионе, как правило, является результатом насильственного процесса этнической сепарации. Там же, где такой сепарации еще не случилось, политика может принимать весьма уродливые формы.

В течение еще неуспевшего стать далекой историей ХХ в. национализм дважды приводил к мировым войнам: сначала в 1914-м, а затем в 1939 г. Европейцы извлекли урок из этого опыта, идентифицировав национализм как источник опасности и начав постепенно от него избавляться. В течение послевоенных десятилетий интеграционный процесс, запущенный в Западной Европе, привел к созданию целой сети транснациональных организаций и в конечном итоге — к образованию Европейского союза (ЕС). После падения «советской империи» эта транснациональная модель распространилась на Восток, охватив бóльшую часть континента. В Европе началась постнациональная эпоха, что хорошо не только само по себе, но и в качестве примера для других регионов. Внутри этой тенденции национализм оставался чем-то вроде трагического — и эпизодического — отклонения от магистрального пути к миропорядку, основанному на либерально-демократических ценностях.

Именно в такую картину мира верит большинство образованных европейцев и — возможно, в еще большей степени — образованных американцев. К примеру, недавно известный историк Тони Джадт (Tony Judt), обосновывая необходимость для Израиля отказаться от статуса еврейского государства и образовать нечто вроде бинационального союза с палестинцами, сообщил читателям The New York Review of Books, что «проблема с Израилем… [заключается в том, что] это государство представляет собой попытку реализации сепаратистского проекта, типичного для конца XIX в., в мире, давно переросшем такого рода модели, — в мире, основанном на правах личности, открытых границах и международном праве. Сама идея “еврейского государства” есть не что иное, как анахронизм».

И все же опыт сотен жителей Африки и Азии, каждый год гибнущих при попытке проникнуть в Европу, высадившись на побережье Испании или Италии, демонстрирует, что европейские границы не так уж и открыты. Результаты одного аналитического исследования показывают, что если в 1900 г. в Европе было множество государств, не характеризующихся подавляющим доминированием какой-либо одной нации, то к 2007 г. таких стран осталось всего две, из которых одна, Бельгия, была на тот момент очень близка к распаду. Иными словами, если сбросить со счетов Швейцарию, где этнический баланс сил в высшем эшелоне власти строго регламентируется законами о гражданстве, можно сказать, что масштабы краха «сепаратистского проекта» в Европе очень сильно преувеличены.

В 1945 г. этнонационализм отнюдь не стал достоянием истории — напротив, в первые послевоенные годы он во многих отношениях достиг апогея. В сущности, именно активной реализации этнонационалистического проекта Европа в значительной степени обязана годами стабильности в эпоху холодной войны. Да и по окончании холодной войны этнонационализм продолжал влиять на формирование новых государственных границ на европейской территории.

Одним словом, национализм оказал куда более глубокое и продолжительное влияние на современную историю, чем принято полагать в наши дни, и процессы, приведшие к преобладанию на карте Европы этнонациональных государств, а также к сепарации этнических групп, вполне могут повториться и за ее пределами. Рост урбанизации, грамотности и политической активности, разница в показателях рождаемости и уровне экономического развития разных этнических групп, иммиграционные процессы — все это не может не влиять на внутреннюю структуру государств и их границ. И независимо от того, насколько это согласуется с принципами политкорректности, этнонационализм и в XXI в. будет одной из сил, определяющих облик мира.

Политика самоидентификации

Концепциинациональной самоидентификации сводятся к двум основным вариантам. Согласно одному, нация есть общность всех людей, проживающих внутри государственных границ той или иной страны, независимо от их этнической, расовой или религиозной принадлежности. Этой концепции —концепции либерального, или гражданского, национализма — придерживается сейчас, по всей видимости, большинство американцев. Либеральной точке зрения противостоит — и зачастую весьма успешно — другой подход, который можно назвать этнонационализмом. С точки зрения этнонационализма нации определяются общим наследием, под которым, как правило, понимается общий язык, общая вера и общие этнические корни.

Этнонационалистический подход традиционно доминирует в большей части Европы, а до недавнего времени сохранялся и в США. История страны помнит достаточно протяженные по времени периоды, когда настоящими американцами полагались лишь выходцы из Британии, или протестанты, или белые, или переселенцы из Северной Европы. Реформа американского закона об иммиграции, отменившая практиковавшуюся десятилетиями систему квот по национальному происхождению, датируется лишь 1965 г. Согласно этой системе, переселение в США было полностью исключено для выходцев из Азии и значительно ограничено для эмигрантов из Южной и Восточной Европы.

Значительной частью своего эмоционального потенциала этнонационализм обязан трактовке нации как большой семьи, неразрывно связанной кровными узами. Именно это глубоко личное убеждение стоит в итоге за общим «мы» каждого из адептов этнонационализма. Конкретные маркеры принадлежности к той или иной национальной группе различаются в зависимости от ситуации и времени, что — вкупе с субъективным характером границ национальной общины — привело к недооценке многими практического значения этого явления. Однако, как заметил один проницательный исследователь феномена национализма, Уокер Коннор (Walker Connor), «поведение людей определяется не реальным положением вещей, а тем, во что эти люди верят». А этнонационализм зиждется на вере в то, что нации существуют, что каждая нация должна иметь собственное государство, а каждое государство соответственно должно состоять из представителей одной-единственной нации.

Согласно традиционной версии европейской историографии, в западной части Европы национализм изначально бытовал в своей либеральной версии и лишь по мере продвижения на восток стал отличаться все большей этнической ориентацией. Определенная доля правды в этом есть, но значительная часть истинного положения вещей при такой трактовке остается скрытой. Точнее было бы сказать, что на этапе формирования современных государств на Атлантическом побережье Европы политические и этнолингвистические границы этих государств в основном совпадали. Иными словами, сколько-нибудь заметной альтернативы либеральному национализму в государствах с высоким уровнем этнической гомогенности практически не существовало. Такие страны, как Англия, Франция, Португалия, Испания, Швеция, сформировались в виде национальных государств задолго до XIX в., и многовековая совместная история в значительной степени гомогенизировала населявшие их этносы, сгладив этнические противоречия.

В центре Европы, где преобладало немецко- и италоязычное население, существовали сотни малых политических структур. К 1860–1970-м годам этой раздробленности пришел конец — в общих чертах завершилось образование таких государств, как Италия и Германия, при этом почти все итальянцы проживали в Италии, а большинство немцев — в Германии. По мере дальнейшего продвижения нашего анализа на восток ситуация вновь меняется. Уже к 1914 г. большая часть Центральной, Восточной и Юго-Восточной Европы была занята не национальными государствами, а империями. Империя Габсбургов объединяла нынешние территории Австрии, Чехии, Венгрии и Словакии, а также некоторые области современной Боснии, Хорватии, Польши, Румынии, Украины и других стран. Империя Романовых включала в себя не только значительную часть Азии, в том числе современную Россию, но и территории современной Польши, Украины и других государств. Османской империи, помимо современной Турции, принадлежали земли нынешних Болгарии, Греции, Румынии и Сербии, а также значительные владения на Ближнем Востоке и в Северной Африке.

В каждой из этих империй проживало множество этнических групп, однако многонациональными в современном смысле слова их назвать нельзя, поскольку о равных правах всех населявших империи народов не могло быть и речи. Правящие монархические династии и знатные землевладельцы нередко говорили с городским купечеством на разных языках и происходили из разных этносов. А городской торговый класс в свою очередь в языковом, этническом и зачастую религиозном аспекте имел мало общего с крестьянством. В империях Габсбургов и Романовых, к примеру, купцы, как правило, были этническими немцами или евреями. В Османской империи этот класс был в основном представлен армянами, греками и евреями. И в каждой из этих империй крестьянство тоже было этнически неоднородно.

Вплоть до XIX столетия эти общества были еще главным образом аграрными: большинство населения жило в сельской местности, занимаясь крестьянским трудом, процент грамотных людей был невысок. Политическое, социальное, экономическое расслоение общества, как правило, коррелировало с этнической принадлежностью его членов, а статус людей внутри системы менялся очень редко. До появления такого феномена, как национализм в современном смысле этого слова, особых проблем подобное положение вещей не вызывало. Более того, при тогдашнем мироустройстве люди, принадлежавшие к одной религиозной, языковой или культурной общности, зачастую проживали в разных странах и империях. Этнические немцы, к примеру, жили не только в областях, вошедших со временем в состав Германии, но и в самых разных регионах империй Габсбургов и Романовых. Местом жительства греков была не одна лишь Греция: миллионы греков проживали в Османской империи (а сотни тысяч турок-мусульман — в Греции). Евреи обитали во всех странах, не имея собственного самостоятельного государства.

Возникновение этнонационализма

Сегодня люди в большинстве своем воспринимают национальные государства как нечто само собой разумеющееся, как естественную форму политической ассоциации, а империи представляются им некоей аномалией. Однако на протяжении большей части истории человечества — во всяком случае, документированной истории — дело обстояло ровно наоборот: большинство людей проживало как раз в империях, а национальные государства представлялись скорее исключением из правила. Что же вызвало такую смену парадигмы?

Возникновение этнонационализма, как объяснил социолог Эрнест Гелльнер, — это не случайная историческая аберрация, а феномен, обусловленный глубочайшими процессами, происходящими в современном обществе. Военное соперничество между странами создало спрос на расширение ресурсной базы государств и, соответственно, обусловило непрерывный экономический рост. А экономический рост, в свою очередь, невозможен без всеобщей грамотности и расширения коммуникационных возможностей, что стимулирует политическую пропаганду образования и общего государственного языка, ведущую к конфликтам вокруг национальных языков и неравного положения различных диаспор.

Современные общества исходят из эгалитаристской презумпции равных — во всяком случае, равных в теории — экономических возможностей для каждого человека. Однако на практике потенциалы разных людей в аспекте экономической мобильности далеко не равны — и не только в связи с разными врожденными способностями. Дело в том, что источником преимущества может служить фактор, называемый экономистами «культурным капиталом», т.е. определенные навыки и поведенческие модели, способствующие успеху индивидов или групп. К примеру, группы, характеризующиеся традиционно высоким образовательным цензом и вовлеченностью в коммерческую деятельность, имеют больше шансов на достижение высоких результатов, нежели те группы, в которых подобные традиции отсутствуют.

В XIX — начале XX в., когда этнические группы с преимущественно крестьянским укладом (чехи, поляки, словаки, украинцы) начали постепенно переселяться в города, что обеспечивало им более широкие образовательные возможности, выяснилось, что все ключевые позиции в политике и экономике уже заняты — как правило, этническими армянами, немцами, греками или евреями. Люди, говорившие на одном языке, разделили одну судьбу — и стали естественным образом идентифицировать себя как некую общность, противопоставленную другим группам населения. В конце концов, рано или поздно они начинали требовать образования собственного независимого государства, в котором они были бы безраздельными хозяевами и имели бы возможность доминировать в политике, занимать любые посты в государственном аппарате и контролировать торговлю.

Наряду с экономической, у этнонационализма есть и психологическая база. Формируя прямые связи между индивидами и властями, государства нового — современного — типа ослабляли традиционные узы, связующие неформальные социальные объединения, такие как семья, клан, гильдия, церковь. К тому же результату приводили и другие факторы: рост социальной и географической мобильности; появление психологии, возводящей самостоятельность и независимость в ранг главных добродетелей; развитие рыночных механизмов экономики. В итоге образовался некий эмоциональный вакуум, нередко заполняемый новыми формами самоидентификации, не в последнюю очередь основанными на этнических идеях.

Идеология этнонационализма, призывавшая к постановке знака равенства между государством и нацией в ее этническом понимании, имела взрывной эффект. Как признал в 1862 г. лорд Актон, «теоретически декларируя соразмерность государства и нации, [национализм] на практике низводит все остальные национальности, проживающие в тех же границах, до некоего подчиненного, вторичного статуса… Соответственно в зависимости от степени гуманности и цивилизованности этой доминирующей группы, претендующей на полноту прав в рамках данного общества, низшие расы либо уничтожаются, либо порабощаются, либо объявляются вне закона, либо низводятся к зависимому состоянию». Именно это и произошло.

Великие преобразования

Либералы XIX в., подобно многим сегодняшним адептам глобализации, верили в то, что развитие международных коммерческих отношений будет способствовать осознанию людьми благ, даруемых мирным сосуществованием и торговлей, — благ, распространяющихся не только на отдельные общества, но и на общечеловеческую сферу. Социалисты соглашались с этим — с одной только оговоркой: полная гармония, по их убеждению, может быть достигнута лишь с победой социализма. Однако XX в. было суждено пойти по иному пути. Процесс достижения «соразмерности государства и нации» проходил в самых разных формах — от добровольной эмиграции (нередко мотивируемой государственной политикой дискриминации этнических меньшинств) до насильственной депортации (известной также как «переселение народов») и геноцида. В английский язык термин «этническая чистка» вошел относительно недавно, а вот в чешском, французском, немецком и польском языках аналогичное понятие уже далеко не ново. Бóльшая часть европейской истории ХХ в. сводится, по сути, к болезненному и почти непрерывному процессу этнической дезагрегации.

Массовая этническая дезагрегация началась на границах Европы. В населенном самыми разными этносами Балканском регионе войны за расширение таких государств, как Болгария, Греция и Сербия, за счет разваливавшейся Османской империи сопровождались жесточайшими вспышками межэтнического насилия. В течение Балканских войн 1912—1913 гг. почти полмиллиона человек покинули свои дома — как добровольно, так и по принуждению. Мусульмане эмигрировали из регионов, попавших под власть болгар, греков и сербов; болгары покидали контролируемые греками области Македонии; греки бежали из тех районов Македонии, которые отошли к Болгарии и Сербии.

Первая мировая война привела к краху трех крупнейших (на рубеже XIX и XX вв.) империй, сопровождавшемуся взрывным ростом этнонационализма. В случае с Османской империей массовые депортации и убийства унесли жизни миллиона представителей армянской диаспоры — эта была одна из первых в истории этнических чисток, если не назвать ее геноцидом. В 1919 г. греческая армия вторглась на османскую территорию в рамках реализации идеи «Великой Греции», простирающейся до самого Константинополя. Воодушевленные первыми успехами, греческие войска принялись разорять и сжигать местные деревни, стремясь очистить территорию от этнических турок. Однако туркам удалось собраться с силами и отбросить греческих захватчиков — и вновь началась зачистка территории, на сей раз от местных этнических греков. Со временем процессы перегруппировки населения вошли в более цивилизованные рамки: в 1923 г. был подписан Лозаннский мирный договор, по которому все этнические греки переселялись в Грецию, а все греки-мусульмане — в Турцию. В конечном счете из Турции было изгнано почти 1,5 млн человек, из Греции — около 400 тыс.

При распаде двух других империй — Габсбургов и Романовых — возник целый ряд новых стран. Многие идентифицировали себя как этнонациональные общества, где основная функция государства заключается в защите и содействии процветанию доминирующей этнической группы. Однако в Центральной и Восточной Европе, население которой составляло около 60 млн человек, 25 млн так и остались в статусе этнических меньшинств, не поменяв страну проживания. В большинстве случаев доминирующий этнос вовсе не считал целесообразной политику содействия ассимиляции этнических меньшинств, а меньшинства и сами далеко не всегда были настроены на ассимиляцию. Националистические правительства открыто придерживались курса на дискриминацию меньшинств в интересах большинства. Единственным официальным языком оставался язык большинства, и на государственную службу принимались лишь люди, говорящие на этом языке.

Во многих странах Центральной и Восточной Европы евреи долгое время играли значительную роль в торговле и коммерции. Получив в конце XIX в. гражданские права, они стали достигать заметных успехов в тех сферах профессиональной деятельности, которые требуют высшего образования, — например, в медицине и юриспруденции. Через некоторое время евреи и люди с еврейскими корнями составили почти половину всех врачей и юристов в Будапеште, Вене, Варшаве и других крупных городах. К 1930-м годам многие правительства пошли на попятную и принялись де-факто «отзывать» предоставленные евреям права, ограничивая им доступ к высшему образованию. Иными словами, национал-социалисты, пришедшие в 1933 г. к власти в Германии и основывавшие свою идеологию на противопоставлении «германства» и «еврейства», были лишь крайним выражением общей для того времени этнонационалистической тенденции.

Во время Второй мировой войны политика этнонационализма приняла еще более зловещий характер. Нацистский режим вознамерился силой переделать этническую карту Европы. Наиболее радикальным актом в этом направлении была попытка освободить европейскую территорию от евреев, уничтожив всех представителей этой нации, — попытка, которая в значительной степени удалась. Кроме того, нацисты, апеллируя к немецким этническим меньшинствам в Чехословакии, Польше и других странах, активно насаждали там нацистскую идеологию, и многие союзные с Германией режимы начали собственные кампании против внутренних этнических врагов. В Румынии, например, без всяких приказов со стороны Германии казнили сотни тысяч евреев, а в Хорватии уничтожали не только евреев — та же участь постигла сотни тысяч сербов и представителей народа рома.

Конец войны — но не национализма

Можно было бы предположить, что ужасные злодеяния нацистского режима и его сокрушительное поражение в войне ознаменуют конец этнонационалистической эпохи. Однако в реальности конец войны стал лишь началом нового трансформационного витка этого явления. После Первой мировой войны политическое урегулирование в Центральной Европе было достигнуто главным образом за счет пересмотра государственных границ в соответствии с зонами компактного проживания этносов. После Второй мировой перемещались не границы, а сами этносы. Миллионы людей были изгнаны из своих домов и стран с одобрения (как минимум молчаливого) победивших союзников.

Уинстон Черчилль, Франклин Рузвельт и Иосиф Сталин в унисон приняли решение о том, что одним из условий стабильного послевоенного порядка будет изгнание этнических немцев из всех стран, кроме немецкоязычных. Вот как сформулировал это Черчилль, выступая перед парламентом Великобритании в декабре 1944 г.: «Изгнание, по нашим представлениям, будет наиболее приемлемым и надежным методом. Мы исключим сосуществование разных групп населения — источник бесчисленных проблем… Будет произведена полная зачистка. Меня не тревожит ни перспектива разрыва многочисленных связей, ни необходимость перемещения большого числа людей». В качестве прецедента он сослался на Лозаннский мирный договор, при заключении которого даже лидеры либерально-демократических стран признали, что лишь радикальные и далекие от либерализма меры могут искоренить любые предпосылки к этнонационалистическим притязаниям и агрессии.

В 1944–1945 гг. пять миллионов этнических немцев из восточных частей Германского рейха бежали на запад от наступления победоносной Красной Армии, неудержимо рвавшейся к Берлину, оставляя за собой кровь и трупы. Затем, в 1945–1947 гг., новые послевоенные режимы в Чехословакии, Венгрии, Польше и Югославии изгнали еще семь миллионов немцев за сотрудничество с нацистами. В итоге произошло самое масштабное насильственное переселение народов в европейской истории, сотни тысяч людей погибли в дороге, так и не добравшись до цели своего пути.

Считанные представители еврейской диаспоры, уцелевшие во время войны и вернувшиеся в свои дома в Центральной Европе, столкнулись со столь яростным антисемитизмом, что большинство из них предпочли навсегда покинуть родные места. Около 220 тыс. отправились в Германию, в американскую зону оккупации, откуда в конечном итоге перебрались в Израиль или в Соединенные Штаты. Таким образом, в Центральной и Восточной Европе практически не осталось евреев, при том что именно этот регион с XVI в. был одним из наиболее населенных центров еврейской диаспоры.

Миллионы беженцев из других этнических групп также были вынуждены после войны покинуть свои дома и переселиться. Отчасти это было обусловлено сдвигом границ СССР к западу: Советскому Союзу отошла часть территории, когда-то принадлежавшая Польше; при этом границы Польши тоже сместились к западу, захватив территорию бывшей Германии. Для восстановления этнического баланса населения была проведена депортация полутора миллионов поляков, которые жили на ставших советскими польских территориях, при этом 500 тыс. этнических украинцев, живших в Польше, были перемещены в Украинскую Советскую Социалистическую Республику. Еще один обмен группами населения был проведен между Чехословакией и Венгрией: словаков выслали из Венгрии, а венгров— из Чехословакии. Относительно небольшая группа венгров была также переселена в Венгрию из Югославии, при этом сербы и хорваты перемещались в противоположном направлении.

В результате этих масштабных процессов сепарации этносов был в значительной степени реализован этнонационалистический идеал: почти все нации, населявшие Европу, теперь компактно проживали в собственных государствах, и большинство европейских государств было населено почти исключительно представителями одного этноса. К немногочисленным исключениям в годы холодной войны относились только Чехословакия, Советский Союз и Югославия. Однако дальнейшая судьба этих стран также демонстрирует живучесть этнонационализма. За падением коммунистического режима с поразительной быстротой последовало воссоединение Восточной и Западной Германии, мирное разделение Чехословакии на Чехию и Словакию и распад Советского Союза на целый ряд национальных государств. С тех пор русские, ставшие в ряде постсоветских стран этническим меньшинством, постепенно перебрались в Россию, венгры переместились из Румынии в Венгрию, а немногие остававшиеся в России этнические немцы почти в полном составе эмигрировали в Германию. Около миллиона людей с еврейскими корнями переселились с территории бывшего Советского Союза в Израиль. Югославия пережила отделение Хорватии и Словении, а затем увязла в этнонациональных войнах, пытаясь удержать Боснию и Косово.

Распад Югославии был лишь последним актом давно тянувшейся драмы. Однако сюжетную канву этой драмы, сводящуюся к размежеванию народов и триумфу этнонационализма в современной Европе, сейчас мало кто узнает и признает, и масштабы процесса, по значимости сравнимого с распространением демократии или становлением капитализма, пока почти никем не замечены и не оценены.

Деколонизация и последующий период

Очевидно, что последствия деколонизации затронули не только Европу. Для значительной части «третьего мира» деколонизация означала этническую дезагрегацию, сводившуюся к обмену национальными меньшинствами или их изгнанию.

В 1947 г. закончилась эпоха британского колониального правления в Индии, и Индийский субконтинент незамедлительно разделился на Индию и Пакистан; «ценой вопроса» стали реки крови и сотни тысяч человеческих жизней. 15 млн жителей полуострова превратились в беженцев: мусульмане массово переселялись в Пакистан, индуисты — в Индию. В 1971 г. уже сам Пакистан, залогом единства которого до этого служила общая религия, распался на Пакистан, говорящий на урду, и Бангладеш, официальным языком которого был объявлен бенгальский.

В 1948 г. провозглашение еврейского государства в Палестине, входившей до этого в состав Британского мандата, мгновенно спровоцировало вооруженный протест местной арабской общины и вторжение на территорию новообразованного Израиля армий соседних с ним арабских стран. В результате этой войны регионы, оказавшиеся под контролем арабов, были полностью зачищены от еврейского населения; арабы в свою очередь покинули территорию, где утвердился Израиль, либо были изгнаны с нее. Около 750 тыс. арабов были вынуждены бросить свои дома (они переселялись в основном в близлежащие арабские страны). Оставшиеся на родине арабы общим числом около 150 тыс. человек составили примерно лишь одну шестую часть населения Государства Израиль. В последующие годы эскалация национализма и насилия против еврейского населения в арабских странах вынудила более полумиллиона проживавших там евреев сняться с насиженных мест и иммигрировать в Израиль. Похожая история произошла в 1962 г. в Алжире: конец французского колониального владычества означал для алжирцев европейского происхождения (так называемые «пье-нуар» [pieds-noirs, фр.] — «черноногие») необходимость срочно эмигрировать из страны. Большинство «черноногих» переселились во Францию. Вскоре после этого из постколониальной Уганды были изгнаны этнические меньшинства азиатского происхождения. И это был далеко не последний отголосок колониальной эпохи. Освобождение многочисленных заморских владений европейских стран, объявление ими независимости от бывших метрополий привело к появлению причудливого калейдоскопа этнически неоднородных новообразованных государств, границы которых зачастую проходили прямо посреди территорий компактного проживания различных этносов. Те, кто верит в незыблемость этих границ, лишь выдают желаемое за действительное. По мере модернизации бывших колоний—повышения уровня их урбанизации, образовательного ценза, степени вовлеченности населения в политику — силы, инспирировавшие и поддерживавшие этнонационализм и этническую дезагрегацию в Европе, вполне могут перейти к активным действиям и в этих странах.

Искомое равновесие

При анализе феномена этнической дезагрегации основное внимание, как правило, уделяется деструктивной составляющей этого явления, которая очевидна, поскольку размежевание наций в большинстве случаев ведет к страданиям людей. Однако при этом создается искаженная перспектива: менее бросающиеся в глаза издержки, так же как и положительные последствия процесса разделения наций, остаются незамеченными.

Так, например, со времен Адама Смита экономисты утверждают, что в условиях конкуренции эффективность рынков прямо пропорциональна их размеру. По этой логике распад Австро-Венгерской империи на отдельные национальные государства, каждое из которых возвело собственные торговые барьеры, предстает событием экономически иррациональным, усугублявшим тяжкое положение этого региона в период между двумя мировыми войнами. Бóльшая часть последующей европейской истории сводилась к попыткам преодолеть экономическую фрагментацию — попыткам, увенчавшимся образованием Европейского союза.

Кроме того, этническая дезагрегация представляется пагубной для культурного потенциала. Этнически гомогенные государства послевоенной Европы отличались куда большей культурной изолированностью, нежели их демографически разнородные предшественники, — именно потому, что подавляющее большинство населения этих стран принадлежало к одному и тому же культурно-лингвистическому контексту. В Европе почти не осталось евреев, в Праге почти не осталось немцев — откуда было взяться новым Кафкам?

От вынужденной миграции, как правило, страдают государства, изгоняющие часть своего населения, и получают преимущества страны, принимающие изгнанников. Основной причиной изгнания зачастую бывает недовольство этнического большинства успехами соотечественников, принадлежащих к этническому меньшинству, — недовольство, проистекающее из ошибочной трактовки межэтнического соперничества как «игры на победителя». Однако страны, избавившиеся от своих армян, немцев, греков, евреев и других успешных этнических меньшинств, добровольно и собственноручно лишают себя наиболее талантливой части граждан, вынуждая их попросту отдать свои знания и опыт другим государствам. Во многих случаях триумф этнонационалистической политики сводился к победе консервативной аграрной части населения над более урбанизированными демографическими группами, носителями именно того потенциала, который жизненно необходим для построения развитой индустриальной экономики.

С другой стороны, этнонационализм, часто бывший источником социального напряжения и конфликтов, порой содействовал сплочению общества и стабильности. Французские учебники, начинающиеся с фразы «Нашими предками были галлы», или речь Черчилля военных времен, обращенная к «жителям нашего Острова» — такие вещи апеллируют к этнонационалистическим чувствам людей, взывая к взаимному доверию и жертвенности. Либеральная демократия и этническая однородность не просто совместимы — они вполне могут дополнять друг друга.

Можно даже утверждать, что послевоенная Европа достигла столь гармоничного состояния благодаря скорее успеху этнонационализма, нежели победе над ним: именно этнонационализм позволил устранить источники самых болезненных конфликтов как внутри стран, так и между ними. Тот факт, что границы компактного проживания этносов сегодня в значительной степени совпадают с государственными границами, означает сокращение количества споров по поводу территорий и статуса различных диаспор, благодаря чему на сегодняшний день территориальная конфигурация Европы выглядит стабильнее, чем когда бы то ни было на протяжении всей ее истории.

Такого рода этнически гомогенные государственные системы продемонстрировали высокую степень внутренней сплоченности — более того, они способствуют реализации многих внутригосударственных программ, таких, например, как разнообразные пособия для переселенцев. Когда в период между двумя мировыми войнами социал-демократы Швеции разрабатывали самую масштабную европейскую модель «государства всеобщего благоденствия», они, по замечанию политолога Шери Бермана (Sheri Berman), воспринимали и позиционировали реализацию этой модели как строительство folkhemmet— «народного дома».

Несколько десятилетий жизни в консолидированном, этнически гомогенном государстве могут даже постепенно лишить этнонационализм подпитывающей его эмоциональной энергии. Сегодня многие европейцы не просто готовы, но даже активно стремятся к участию в таких транснациональных образованиях, как Европейский союз, — отчасти потому, что их потребность в коллективном самоопределении уже в значительной степени удовлетворена.

Новое этническое смешивание

Параллельно с процессами насильственной этнической дезагрегации в течение последних двух столетий происходили противоположные процессы — этнического смешивания за счет добровольной эмиграции. В подавляющем большинстве случаев речь идет об эмиграции из бедных и депрессивных регионов в более благополучные и динамичные.

В Европе миграционные потоки были направлены в основном на запад и на север — прежде всего во Францию и Соединенное Королевство. Этот процесс продолжается по сей день: миграционные процессы последнего времени привели к тому, например, что в Великобритании проживает теперь полмиллиона поляков — и еще 200 тыс. в Ирландии. Иммигранты, перебравшиеся из одной европейской страны в другую и в конечном счете оставшиеся там на постоянное жительство, стараются ассимилироваться на новом месте, что сводит к минимуму количество возникающих в связи с их переселением проблем — вопреки сетованиям местных жителей на засилье «польских сантехников».

Однако наиболее серьезными изменениями последних десятилетий этнический ландшафт Европы обязан иммиграции людей из стран Азии, Африки и Ближнего Востока, и результаты этих процессов уже не столь однозначны. Некоторые группы иммигрантов — например, индуисты, переселившиеся из Индии в Соединенное Королевство, — достигли значительных успехов. А вот что касается переселенцев-мусульман в таких странах, как Бельгия, Франция, Германия, Нидерланды, Швеция, Соединенное Королевство и др., их успехи в сфере образования и благосостояния оказались куда скромнее, а степень культурного отчуждения — заметно выше.

Трудно сказать, какую роль и в каких пропорциях здесь играют такие аспекты, как дискриминация, культурный уклад самих переселенцев и политика правительств европейских стран. Однако очевидно, что целый ряд факторов — от официального мультикультурализма и социальной щедрости современных «государств всеобщего благоденствия» до доступности связей с исторической родиной — скорее всего способствовал образованию своего рода «этнических островков», в очень ограниченных пределах усваивающих культурный и экономический уклад принявшей их страны.

В результате некоторые из традиционных моделей европейской политики перевернулись сейчас с ног на голову. Скажем, «левые» склонны приветствовать иммиграцию во имя идей эгалитаризма и мультикультурализма. Однако если и в самом деле существует связь между этнической однородностью общества и готовностью населения поддерживать щедрые программы перераспределения доходов, то содействие повышению неоднородности общества может привести к трансформации «левой» политической парадигмы в целом. Надо сказать, что кое-какие либертарианские культурные установки европейцев уже вошли в противоречие с далекими от либерализма устоями новых иммигрантских диаспор.

Если переселенцы-мусульмане не ассимилируются, а, напротив, будут придерживаться курса на жесткую внутриобщинную самоидентификацию по религиозному признаку, то одним из последствий такого сценария может стать воскрешение в некоторых странах традиционных этнонационалистических парадигм — либо формирование новой европейской самоидентификации, отчасти антагонистичной исламу (предвестником или первым этапом этого процесса можно считать активное общественное противодействие предоставлению Турции полноправного членства в ЕС).

Возможные сценарии развития событий

Поскольку этнонационализм является прямым следствием ключевых процессов модернизации, представляется вероятным, что он найдет благодатную почву в обществах, претерпевающих сейчас эти процессы. А стало быть, нет ничего удивительного в том, что этот феномен был и останется одной из самых живучих — и самых разрушительных — тенденций во многих регионах современного мира.

В относительно ослабленных и смягченных формах элементы этнонационализма присутствуют в иммиграционной политике очень и очень многих государств. Такие страны, как Армения, Болгария, Хорватия, Финляндия, Германия, Венгрия, Ирландия, Израиль, Сербия и Турция, автоматически и очень оперативно предоставляют гражданство членам соответствующих доминантных этнических диаспор — со стороны последних достаточно лишь запроса, выражающего такое желание. Согласно иммиграционному законодательству Китая, этнические китайцы, переселяющиеся в Китай из других стран, пользуются преимуществами и льготами. Иммиграционная политика Португалии и Испании предусматривает приоритетные права для заявителей из бывших колоний этих стран в Новом Свете. Другие государства, например Япония и Словакия, дают представителям титульной нации, не являющимся их гражданами, особый статус, позволяющий им жить и работать в соответствующей стране. Американцы, приученные государственной политикой США считать любые привилегии или, наоборот, ущемления в правах по национальному признаку нарушением принципа всеобщего равенства, зачастую считают такую практику странной, а то и неприглядной. И все же в глобальном контексте маргинальным феноменом представляется как раз упорная приверженность универсалистским критериям тотального равенства.

Развитие общинного сознания и сдвиг этнического равновесия просто не может не привести в ближайшие годы к самым разнообразным последствиям как внутри государств, так и в отношениях между ними. По мере того как глобализационные экономические процессы выводят на мировой рынок все новые и новые страны, первыми эти последствия почувствуют на себе те этнические группы, которым по каким бы то ни было причинам удалось занять более выгодное, чем другим, место в историко-культурном контексте и которые, сумев воспользоваться выпавшими на их долю преимуществами, смогли стать богаче других, что скорее усугубило социальное расслоение, нежели смягчило его. Более богатые и успешные регионы могут попытаться отделиться от более бедных и угнетенных, после чего некоторые этнически однородные регионы потребуют суверенитета. При таком сценарии весьма вероятен жесткий ответ со стороны защитников традиционного статус-кво.

Разумеется, есть в мире многонациональные государства, где этническое сознание развито слабо. Мало того, даже более развитое национальное чувство вовсе не обязательно подразумевает включение суверенитета в список политических требований. Порой призывы к этнической автономии и самоопределению не предполагают выхода из состава соответствующего государства. Скажем, политическая повестка каталонцев в Испании, фламандцев в Бельгии и шотландцев в Великобритании остается именно в этом формате — во всяком случае пока. Тем не менее такое положение вещей весьма нестабильно, и соблюдение баланса требует постоянных усилий. Что же касается «третьего мира», где государства представляют собой куда более новые образования и где границы зачастую проходят прямо по территориям компактного проживания этносов, усугубление этнической дезагрегации и эскалация межобщинных конфликтов — сценарий в высшей степени вероятный. Как отмечают ученые — например, Хаим Кауфманн (Chaim Kaufmann), — стоит этническому конфликту пересечь некую черту, выйдя на определенный уровень насилия,— и удержать враждующие группы в рамках одного государства становится во много раз сложнее.

Эта печальная реальность ставит адептов гуманитарного вмешательства в подобные конфликты перед непростой дилеммой: примирение враждующих групп и поддержание мира между людьми, ненавидящими и боящимися друг друга, очень часто приводит в итоге к необходимости долгосрочной и дорогостоящей военной операции, в то время как военные действия в начале конфликта могут носить кратковременный и не такой затратный характер. Более того, когда насилие достигает уровня этнических чисток, перспектива возвращения многочисленных беженцев домой после прекращения огня становится практически нереальной и даже нежелательной, поскольку с большой вероятностью спровоцирует новый виток конфликта.

При столь острых межобщинных конфликтах отделение спорного региона может оказаться самым гуманным и долгосрочным решением. При этом неизбежно появляются новые потоки беженцев, но во всяком случае проблема переходит в разряд решаемых. Задача международного сообщества в таких случаях — обеспечить максимально гуманное размежевание конфликтующих общин: предоставить необходимый транспорт, обеспечить гражданские права в странах, куда направляются беженцы, предоставить финансовую помощь при переселении, предусмотреть экономические сценарии адаптации на новом месте. Это повлечет весьма внушительные издержки, но едва ли их итоговая сумма превысит те затраты, которые потребовались бы при обеспечении и поддержании иностранного военного присутствия, достаточного для примирения враждующих этнических групп, не говоря уже о моральных потерях при пассивном наблюдении за развитием гуманитарной катастрофы.

Современные социологи, исследующие феномен национализма, склонны в первую очередь анализировать пропорциональное соотношение элементов групповой самоидентификации, т.е. оценивать, насколько национальное самосознание является культурно-политической функцией идеологии и политики. Они очень часто ссылаются на концепцию «воображаемых общин» Бенедикта Андерсона, как бы утверждая, что искусственно сконструированный национализм теряет свою силу. Разумеется, этнонациональное самосознание не похоже на тот естественный и неизбежный феномен, который рисуют националисты. И все же было бы ошибочным полагать, будто из того факта, что национализм — явление отчасти искусственное, следует его слабость или абсолютная подконтрольность. Этнонационализм не был случайным отклонением от магистральной линии европейской истории: он подпитывается имманентными свойствами человеческой натуры, а характеристики современных процессов формирования государств во много раз усиливают эти особенности; национализм может сплотить людей или сделать их непримиримыми врагами. В той или иной форме он неизбежно будет проявляться в течение многих и многих поколений, идущих нам на смену. Чтобы обеспечить себе выигрышную позицию, необходимо прежде всего встретить его с открытым забралом.

Религиозный фундаментализм
в международных отношениях

Скотт Томас

Глобализованный Бог: растущее влияние религии в международной политике********

Во всем мире — от юга США до Ближнего Востока — наблюдается подъем религии. Это происходит в странах с самыми разными религиозными традициями и уровнями экономического развития, что заставляет думать, что причина кроется не только в бедности или социальной изоляции. Религиозное возрождение не определяется только ростом фундаментализма — жесткой приверженностью к конкретной системе обрядов и доктринам; оно происходит через обновление обрядов и практики, как общественной, так и личной.

Тенденцию усиливает демография. В ближайшие годы глобальный религиозный ландшафт будет меняться вместе с массовым сдвигом в росте населения: от развитых стран Севера, преимущественно в Западной Европе и в бывших республиках СССР, к развивающимся странам так называемого глобального Юга. На долю Севера приходилось 32% мирового населения в 1900 г., 25% — в 1970 г. и около 18% в 2000 г. К 2050 г. в нем будут жить всего 10%. Движущим фактором в этом перераспределении оказалась религия. Религиозность теперь стала одним из самых точных индикаторов уровня рождаемости, гораздо более показательным, чем принадлежность к той или иной вере или этничности, поскольку религиозные люди обычно обзаводятся большим количеством детей, чем их нерелигиозные соотечественники.

Также религия будет все в большей мере явлением городским. Растущее население в развивающихся государствах будет оседать преимущественно в огромных, расползающихся и в основном обнищалых городах, куда теперь приходит религия. Согласно традиционному представлению, с распространением образования, науки, технологий и благосостояния частью модернизации неотвратимо становится секуляризация. Но эти новые мегагорода — настоящее прибежище для религиозного возрождения. Религии исторически всегда находили своих приверженцев в городской среде; христианство формировалось как городское религиозное движение в городах Римской империи, а францисканцы возникли как городское реформистское движение в средневековой Европе в ответ на нищету и неравенство, которые сопровождали зарождение рыночной экономики. Ислам, развиваясь в городской среде, может последовать тем же путем. Урбанизация иногда приводит к гражданским волнениям, и города предоставляют укрытие криминальным и террористическим сетям. Но также с урбанизацией перед благонамеренными религиозными институтами открываются возможности для городского миссионерства, помогающего предотвратить возникновение такой угрозы.

Другой аспект религиозного возрождения связан с распадом отношений между Западом и христианством. Христианство, традиционно воспринимаемое как западная или европейская религия, погруженная в культуру этого континента, выросло из еврейских корней в Палестине, завоевало языческий мир и распространялось на восток — в Ирак, Индию и Китай, пока монгольские нашествия не ограничили его присутствие европейскими странами. Теперь христианство возвращается к своим корням, становясь постзападной религией, в которой преобладают народы, культуры и страны глобального Юга. Для американских политиков, многие из которых сегодня считают исламизм самым безотлагательным религиозным вызовом внешней политике Вашингтона, политика глобального христианства может скоро оказаться не менее фундаментальной.

Разнообразные тенденции, включая демографические сдвиги, урбанизацию и глобальную трансформацию религии, говорят о том, что религия будет определять динамику существующих, новых и нарождающихся великих держав, включая попытки США содействовать распространению свободы, гражданского общества, демократии, социальной сплоченности и экономического развития по всему миру. Преобразующее воздействие на религию глобализации также сыграет немаловажную роль в дальнейшем распространении глобального терроризма, религиозных конфликтов и других угроз международной безопасности.

Христианское и исламское возрождение

В мире сегодня наиболее драматично развивается пятидесятничество и евангельский протестантизм. Это явление — часть демографического сдвига к глобальному Югу и важнейший фактор в переходном процессе христианства в мире. Пятидесятники и евангелисты придерживаются во многом тех же основных убеждений: они верят в авторитет Библии (нередко интерпретируя ее буквально) и в необходимость обращать в свою веру нехристиан.

Согласно докладу Центра по изучению глобального христианства 2006 г., численность евангелистов в мире, включая пятидесятников, по оценкам, составляет от 250 до 688 млн. После католиков пятидесятники являются самой численной группой христиан. Они проживают главным образом в Бразилии, Китае, Индии, Индонезии, Нигерии, на Филиппинах и в США, но также пятидесятники есть в Чили, Гане, Гватемале, ЮАР и Южной Корее.

Пятидесятничеству и евангельскому христианству в их бурном развитии пришлось столкнуться с укоренившимися религиозными общинами. Три страны с большими мусульманскими общинами — Индия, Индонезия и Нигерия — также имеют значительную численность пятидесятников и многочисленные меньшинства христиан в целом. В этих странах в последнее время наблюдается усиление мусульманско-христианской напряженности, особенно в Нигерии, где в начале этого года произошли религиозные столкновения, в результате которых погибли более 500 человек.

Пятидесятничество и евангельское христианство притягивают разные классы. Их вера в Божью любовь, надежду и утешение привлекают обитателей городских трущоб, а вдохновляющие мотивы всепрощения и личного преображения через праведную, скромную жизнь находятся в гармонии с ценностями среднего класса по всему миру. Пятидесятничество и евангельское христианство, которые когда-то воспринимались как глубоко личные верования, не имеющие практически никакого отношения к политике, теперь активизировались политически, особенно в Латинской Америке, где кандидаты, принадлежащие к пятидесятнической и евангельской церквям, в основном поддерживают демократию и отстаивают религиозную свободу в преимущественно католических странах. Но их библейский буквализм может также стать мотивацией для религиозной нетерпимости. И в том и в другом случае пятидесятники и евангелисты в ближайшее столетие будут серьезной религиозной, общественной и политической силой.

Ислам также переживает настоящее возрождение, не ограничивающееся наиболее экстремальными исламскими фундаменталистскими движениями. Все больше мусульманских женщин носят чадру, больше мужчин-мусульман отращивают бороду, и все больше мусульман стали чаще посещать мечети. Согласно Центру мусульманских исследований Гэллапа, ислам процветает, и из числа опрошенных 86% турок, 90% индонезийцев и 98% египтян признают, что религия играет важную роль в их жизни.

Исламский мир выходит далеко за пределы арабского мира. Поэтому сложно говорить в общем о позиции ислама в отношении женщин, демократии, капитализма или терроризма. Но помимо необходимости для западноевропейцев понять все грани распространения пятидесятничества и евангельского христианства им придется приложить такие же усилия в попытке понять глобальное распространение ислама.

Религиозное возрождение в Азии

Примечательно, что при своем марксистском прошлом Китай сегодня переживает огромное распространение пятидесятничества и евангельского христианства. Согласно прогнозам Центра по изучению глобального христианства, в Китае к 2050 г. может быть до 218 млн христиан, т.е. около 16% населения. Сегодня пятидесятников и евангелистов больше всего среди растущего среднего класса. Протестантизм стал стремительно распространяться в Китае только после того, как в 1949–1953 гг. коммунистические власти изгнали иностранных миссионеров, в результате чего его распространение было в основном внутренним. Сегодня Китай, занимающийся почти исключительно своим экономическим развитием, молчаливо разрешает традиционным религиям — христианству и неоконфуцианству — действовать относительно свободно, полагая, что они помогут сохранить общественную гармонию в условиях стремительных социальных изменений. Вопрос, однако, в том, сможет ли Китай сберечь это спокойствие. Если христианство достигнет такого же культурного проникновения, как в Южной Корее, где четверть населения теперь христиане, то это коренным образом изменит ткань политической жизни в Китае.

А пока северо-запад Китая, где проживают более 20 млн мусульман, охвачен исламским пробуждением. Китайские власти уже сейчас обеспокоены тем, что молодые китайские мусульмане отправляются учиться на Ближний Восток и особенно в Саудовскую Аравию, где консервативные ваххабитские институты, предлагая стипендии, затягивают китайских мусульман под свое влияние. В западной провинции Синьцзян произошли кровавые столкновения между этническими меньшинствами уйгурских мусульман и ханьцев. Лидеры Китая, серьезно озабоченные дроблением страны, идут на все, чтобы предотвратить превращение исламского анклава в автономию на западе страны. Поэтому в ближайшие годы дискуссии о политической стабильности, демократии, правах человека и внешней политике будет окрашивать тема подъема христианства и ислама в Китае.

В остальной части Азии тоже происходят динамичные религиозные изменения. В отличие от религии на Западе, религия в Азии отличается меньшей индивидуалистичностью, большей общинностью, и она в большей степени встроена в социальную жизнь. Религиозная энергия не противоречит светской политике ряда стран, переживающих политическую модернизацию, например Китая, Индонезии, Южной Кореи и Тайваня. Такое же религиозное разнообразие отмечается и в Индии. И хотя свыше 80% индийцев индуисты, за их преобладанием скрываются существенные религиозные отличия между индийскими штатами. Мусульмане составляют 67% населения Джамму и Кашмира. Христиане преобладают в небольших штатах на востоке страны — Нагаленд (90%), Мизорам (87%) и Мегхалая (70%); есть два значительных христианских меньшинства в двух южных штатах — Керала (25%) и Тамил-Наду (6%). Почти 60% населения в Пенджабе составляют сикхи.

Длительная история социальной напряженности в Индии, особенно в контексте кастовой системы страны, также имеет немаловажное межрелигиозное измерение. В частности, движение за права далитов, низшей касты в стране, также известных как «неприкосновенные», уже давно осложняется проблемой смены далитами религии — нередко они переходят из индуизма в евангельское христианство. Это вызывает негодование индуистских националистов и ведет к напряженности между индуистами и христианами. Несмотря на свои внутренние конфликты, Индия остается образцом крупной, энергичной, успешной, глубоко религиозной и полиэтнической демократии за пределами Запада.

Россия и православная церковь

В России после 70 лет коммунистического подавления православие переживает возрождение. Мало кто осознает масштабы ущерба, нанесенного сначала коммунизмом, а потом коррупцией в постсоветскую эру: они подорвали в стране веру, моральную честность и ответственность, а также нравственные и культурные ценности.

Русская православная церковь стремится восстановить эти ценности и преодолеть вызванную модернизацией раздробленность в постсоветском российском обществе. Согласно проведенному в 2004 г. Институтом Кеннана исследованию, православная церковь является в России вторым после президента институтом, пользующимся самым большим доверием, с гораздо более прочной репутацией, чем СМИ, полиция, армия или государство в целом. Ее цели позволили Церкви создать альянс с подобными ей религиозными организациями, и это партнерство может стать важной частью гражданского общества. В то же время россияне еще не определили для себя, что означает свобода религии в преимущественно православной стране. И в самой православной церкви, и вне ее идут споры о природе прав человека, не противоречат ли они православию и не являются ли заимствованием с Запада, а также об их месте в современной России.

Роль православной церкви особенно велика, если учитывать переплетение культурной и политической власти в современной России. В первые годы после советского правления попытки церкви воссоединить отечественные и зарубежные приходы и все более тесная связь с российским государством привели к появлению определенной политики идентичности русского православия. Московская патриархия Русской православной церкви принадлежит к одной из «автокефальных» (буквально: «самоглавных», т.е. самостоятельных) церквей в православии, и она считает воссоединение различных ветвей Церкви важным шагом в распространении влияния патриархии по всему миру. Российское государство в свою очередь в своем стремлении вновь обрести статус глобальной державы полагает, что воссоединение сможет укрепить связи между собственно Россией и русской диаспорой. При том что Русская православная церковь заявляет, что не стремится быть органом государства, ее отношения с российским правительством будут играть важную роль в России в ближайшем будущем.

Также важной силой в России являются мусульмане, составляющие от 12 до 15% населения. В России больше жителей-мусульман, чем в какой-либо другой стране Европы. Борьба с мусульманами на Северном Кавказе — в Чечне, Дагестане и Ингушетии — привела к тому, что Москва стала рассматривать ислам как источник экстремизма, сепаратизма и раскола. У Русской православной церкви изменчивые отношения с исламом, история которых растянулась более чем на 700 лет, но сегодняшние проблемы в их отношениях подпитываются более современными событиями. К ним относятся боязнь исламского экстремизма и возрождение представлений о мусульманско-христианской борьбе, которые появились после войны СССР в Афганистане, а затем распространились в результате региональных столкновений, последовавших за развалом Советского Союза.

Глобализованная религия

Все эти тенденции тесным образом переплетены с глобализацией и подчеркивают характерную для нее тенденцию к созданию более однородного и в то же время более фрагментированного мира. Глобальные и местные религиозные идентичности становятся все более связанными между собой, потому что глобализация меняет саму природу религии и ее роль в международных делах. С тех самых пор, как Самюэль Хантингтон сделал популярным понятие столкновения цивилизаций, многие работы, посвященные мировым религиям, представляли каждую из них как огромный статичный блок, сцементированный культурой, теологией и территорией. До определенной степени Хантингтон был прав. Религии часто скрещиваются с конкретными культурами, государствами и территориями. В Европе эти реалии были усилены Вестфальским договором 1648 г., который фактически приватизировал религию как относящуюся к области индивидуальной веры и национализировал ее в качестве основы организации современных государств. Позднее европейские колонисты попытались интерпретировать индуизм и буддизм через призму протестантской теологии, экспортировав свое понимание религии, культуры и территории в развивающийся мир.

Но религии редко действуют как статические блоки с неизменными верованиями. Они всегда были адаптивными и меняющимися, находясь под влиянием и влияя на окружающую их среду. Оливье Рой (Olivier Roy) в своей новой книге «Святое невежество» («Holy Ignorance») утверждает, что глобализация способствует отслаиванию религии, культуры и территории, отделяя религиозные традиции от конкретных культур и национальностей. Рой говорит о глобальных религиозных движениях, таких как салафизм, воинственная буквалистская форма ислама, пятидесятничество и евангельское христианство, и утверждает, что фундаментализм особенно неплохо сочетается с глобализацией, потому что ее притязания на универсальную истину действительно отделены от конкретных государств и обществ. Независимо от того, можно ли считать фундаменталистскими другие называемые им группы — «Таблиги Джамаат» (крупнейшая в мире транснациональная исламская организация), Фалуньгун в Китае и Тхеравада в буддизме Шри-Ланки, — они теперь тоже, как и действующие глобальные религиозные традиции, например Римско-католическая церковь и различные православные патриархии, определяют международные отношения.

Глобализация также делает религию более плюралистской. В будущем будет непросто сохранять религиозные монополии, благодаря которым процветали православные церкви в Центральной Европе, католическая церковь в Латинской Америке или индуизм в Индии. Религия постепенно, хотя и неравномерно, становится вопросом выбора — верить или нет, выбрать ли ту или иную конкретную религию, а в ней те или иные элементы или секты. Религия больше не навязывается и не принимается как данное в культурной традиции. Споры в парламенте нового Ирака — и все чаще во многих других мусульманских странах — относительно границ исламского права и религиозной свободы, роли женщины в обществе и норм, касающихся перехода в другую религию и прозелитизма, говорят о том, что этот сдвиг также происходит и в исламском мире.

Кроме того, благодаря глобализации растет влияние этнических и религиозных диаспор. Эти общины способствуют меняющейся природе международной безопасности и относятся к самым значимым типам несуверенных участников международных отношений. Глобализация делает расплывчатыми границы между религиозными организациями, занимающимися защитой прав, прозелитизмом или социальной помощью, такими, как, например, «Таблиги Джамаат» или «Хезболла», и чисто террористическими организациями. Именно такого рода местные и глобальные социальные сети делают возможным оказание поддержки и помощь деятельности «Аль-Каиды», Хамаса и других подпольных групп по всему миру.

В то же время нет ничего нового в смешивании религиозных и светских задач в религиозных институтах. Набожность и политическая борьба в развивающихся странах нередко сопровождают друг друга. Например, суфийские братства в Северной Африке в XIX в. поддерживали исламских участников сопротивления, боровшихся с французской оккупацией.

У людей Запада такое смешение религии и политики вызывает тревожное чувство. Но в религиозном мире глобального Юга существуют частые пересечения между социальными, благотворительными, политическими и даже террористическими сетями. В слабых или неконтролируемых государствах, страдающих от коррупции и развала социальной инфраструктуры, разнообразные благотворительные и религиозные организации будут оставаться источником просвещения, социальной поддержки и медицинской помощи.

Также глобализация позволяет членам диаспор вступать в религиозные группы в странах своего этнического происхождения. Например, благодаря Интернету и дешевым авиабилетам молодые, оторванные от корней и чувствующие себя чужими мусульмане в диаспоре получают возможность построить новые, радикальные идентичности, вступив в виртуальную «умма» или глобальную исламскую общину. Одним из последних примеров стал Файзал Шахзад, так называемый «террорист с Таймс-сквер». Иммигрант из пакистанской семьи, живший в Коннектикуте, Шахзад нередко бывал в Пакистане и прошел террористическое обучение у талибов.

Тлеющие местные конфликты, если их не ликвидировать, готовят пушечное мясо для тех экстремистов, которые утверждают, что ислам и христианство — или буддизм и ислам — находятся в состоянии войны. Так произошло в буддистском Таиланде, где на юге страны разгорелся исламский сепаратистский мятеж, так происходит на Филиппинах, где давно существовавшее исламское движение за независимость в последние годы связалось с «Аль-Каидой». В обоих случаях локальные мятежи приобрели международные масштабы, став зоной военных действий на большом поле сражений.

Вера и внешняя политика

Мир становится более религиозным, но и религии скорее всего также предстоит изменить свои отношения в системе традиционного национального государства. Во многих странах религия останется важным фактором для понимания общей внешнеполитической ориентации на низшем уровне. Разумеется, будут исключения (одним из примеров является поддержка западными государствами мусульман в Боснии и Косово против христиан), однако, как показывают многочисленные примеры из истории, религия усиливает коллективные идентичности и направляет внешнюю политику. Католики в Германии заставили страну признать отделение католической Хорватии от Югославии с окончанием холодной войны. Православные государства, например Греция и Россия, выступали против бомбардировок НАТО православной Сербии в 1999 г. Притязания России на политическое влияние на Украине связаны с тем, что униаты, или католики восточного обряда, преобладающие на западе страны, находятся в плохих отношениях с Русской православной церковью.

Внешнеполитическое влияние религии очевидно и там, где речь заходит об исламе. Культурная дипломатия Саудовской Аравии позволила закрепить влияние страны в исламском мире благодаря распространению более строгой формы ислама, разрушив местные исламские обычаи и длительную традицию веротерпимости и сосуществования. Одновременно Иран проводит не менее агрессивную религиозную дипломатию, экспортируя в арабский мир мессианскую разновидность шиизма и поддерживая религиозные движения в Ливане («Хезболла»), на палестинских территориях (Хамас) и в Ираке.

Другим потенциально значимым фактором в международных отношениях является влияние христианства на внешнеполитическую ориентацию. Как утверждает политолог Уолтер Рассел Мид (Walter Russell Mead), глобальный подъем христианства — благоприятный фактор для американской внешней политики. Христианство, заявляет он, является «самой проамериканской верой в мире», потому что оно созвучно американским убеждениям и идеалам (хотя не всегда — действиям), поддерживает религиозную свободу и позволяет насаждать ценности, ведущие к демократии и экономическому развитию.

Мид отчасти прав, хотя, возможно, вовсе не по тем причинам, на которые он ссылается. Американская внешняя политика все в большей степени определяется тем, как глобализация создает или укрепляет новые типы коллективной идентичности и политических действий, включая глобальное пятидесятничество и евангельское христианство. Благодаря глобализации мусульмане и христиане на глобальном Юге получают возможность связать свои местные конфликты с противостоящими друг другу глобальными идеями. Исламские и христианские субъекты — например, христианская благотворительная организация Франклина Грэма, «Кошелек самаритянина», действующая в настоящее время в Судане, — опираются на диаспоры для получения финансовой и политической поддержки. Американские христианские ценности и цели связывают США с обществами и странами на глобальном Юге, в которых существуют пятидесятнические или евангельско-христианские общины. Религиозные измерения такого рода коллективной идентичности и транснационализма — вот что все больше отличает внешнюю политику США и объясняет (в немалой степени) принятое в прошедшие десять лет законодательство, касающееся торговли людьми, религиозной свободы, насилия в Дарфуре и прав человека в Северной Корее.

В то же время идеи Мида о том, что пятидесятничество и евангельское христианство поднимают статус США в зарубежных странах, еще требуется доказать. Если принять во внимание все более интенсивное локальное развитие этих христианских групп в странах, не относящихся к Западу, то они усваивают местные идеи и местную политику на таких территориях, как Китай. Пятидесятничество и евангельское христианство вряд ли можно считать монолитными, и поэтому неизвестно, будут ли христиане на глобальном Юге объединяться со своими более консервативными собратьями в США по вопросам внешней политики. Например, по вопросу войны в Ираке они этого делать не стали. При этом евангелисты в Китае в большей мере склонны воспринимать китайские националистические чувства, чем следовать США.

Вполне возможно, что религия на глобальном Юге не отражает политических категорий Запада. В развивающихся странах и для мусульман, и для христиан религия с общественной точки зрения носит более консервативный характер, занимая жесткие позиции по вопросам абортов и гомосексуализма. В то же время религия на глобальном Юге может быть политически более либеральной, так как народы развивающихся стран в целом больше озабочены нищетой, экономической несправедливостью и охраной природы, более скептически воспринимают капитализм и глобализацию и больше поддерживают ООН и международное право.

Глобализация и ее воздействие на религиозные тенденции не могут не отражаться и на внутренних условиях. Последнее время происходили столкновения между группами населения, разделенного по принципу религии, в самых разных странах — от Индонезии до Нигерии; мусульмано-христианские конфликты разразились недавно в Кот-д’Ивуаре и Кении. Как показывает статистика по гражданским выступлениям, как только религиозная группа меньшинства в той или иной стране достигает 10–20% населения, она вполне может противодействовать политике, направленной на содействие религиозной гармонии, и даже вести борьбу за освобождение.

Очевидно, что помимо религии есть и другие факторы, способствующие такого рода раздорам. Тогда как причины многих конфликтов связаны с политикой, экономикой или неумелым государственным управлением, нельзя сбрасывать со счетов и религиозные идеи. Коллективное действие зависит от того, как социальные группы воспринимают мир, в котором живут, и как сопоставляют свою идентичность с другими. Работа религиозных институтов в области безграмотности, школьного образования, управления, прав человека и межрелигиозного диалога может либо поддерживать государство в его ответах на кризисные ситуации, возникающие в этих областях, либо обострять религиозные распри.

Религия в будущем мире

Создается новый тип мира, и создают его народы, государства и религиозные сообщества, образующие глобальный Юг. Все основные мировые религии пользуются возможностями, которые открывает глобализация, чтобы по-иному сказать свое слово и достучаться до новой глобальной аудитории.

Вера питает ежедневную борьбу миллионов, выводя их на более широкие политические конфликты, касающиеся демократии, прав человека и экономического развития. Этнические и религиозные диаспоры глобального Юга связаны с Западом, и это может создавать или оживлять коллективные идентичности, чье влияние способно как помогать в социальных вопросах, так и подпитывать терроризм и межрелигиозные конфликты. Как следствие, в предстоящие десятилетия понимание религий в мире, их верований, ценностей и традиций, а также того, как они влияют на политические цели, действия и мотивации государств и религиозных общин, станет важной задачей для американских и международных внешнеполитических лидеров. Если США осознают и воспользуются религиозным возрождением, они смогут обуздать эту силу для укрепления международной безопасности и улучшения жизни миллионов. Если США не удастся надлежащим образом справиться с последствиями этого религиозного подъема, то в ближайшее столетие потенциал религиозно мотивированного насилия на земном шаре может вырасти кардинальным образом.

Влияние политических режимов
на развитие международных отношений: демократия и авторитаризм

Брюс Буэно де Мескита, Джеймс Морроу,
Рэндолф Сиверсон, Аластер Смит********

Проверка новых выводов
из селекторатной теории войны********

Двадцать пять веков назад Сунь-цзы изложил свои взгляды на то, как следует вести войну. 28 ноября 1984 г. министр обороны Соединенных Штатов Каспар Уайнбергер выдвинул собственную доктрину военного дела. Эти два учения, между созданием которых прошло два с половиной тысячелетия и одно из которых предназначалось для монарха, а другое — для лидера демократического государства, выражают существенно различные точки зрения на то, когда и как следует воевать. Они кажутся несовместимыми, однако противоречия между ними снимаются, если рассмотреть их через призму селекторатной теории войны — теории, посвященной взаимосвязи между методами построения политики и распределения ресурсов и мотивацией лидера, который надеется остаться на своем посту^1. Так, если лидер в своем стремлении удержать власть полагается на поддержку небольшой коалиции сторонников — что характерно для монархии, хунты или автократии, — целесообразным оказывается следовать советам Сунь-цзы. Когда же лидер опирается на поддержку широкой коалиции, для него более актуальны рекомендации Каспара Уайнбергера.

Мы вкратце рассмотрим соответствующие элементы теории селектората и затем покажем, как она соотносится с утверждениями Сунь-цзы и Каспара Уайнбергера, а также известными закономерностями, связанными с явлением так называемого демократического мира. К примеру, эта теория объясняет, почему демократические страны редко воюют друг с другом, однако воюют с недемократическими государствами и, как правило, побеждают. Теория селектората применительно к войне строилась с учетом этих закономерностей. Следовательно, для строгой проверки необходимо рассмотреть новые гипотезы, вытекающие из этой теории. В настоящей статье разрабатываются процедуры измерения и проводится эмпирическая проверка пяти новых гипотез, выведенных из селекторатной теории войны.

Краткое изложение теории

Война в своей основе является политическим актом — в сфере как внутренней, так и внешней политики. Национальные институты смены и выбора нового лидера создают для лидеров различные мотивационные цели до, во время и после войны. Селекторатная теория войны показывает, что, по сравнению с лидерами, которые отвечают перед небольшим числом сторонников, тем, кто несет ответственность перед широкой выигрывающей коалицией, требуется большая уверенность в победе для принятия решения о начале войны; при невозможности быстрой победы они прикладывают больше усилий для ее обеспечения, а после войны не сокращают финансирование на военные нужды столь стремительно^2.

Крупная выигрывающая коалиция побуждает лидера к производству таких общественных благ, как успех во внешней политике, в то время как лидер с небольшой выигрывающей коалицией может сгладить неудачу на внешнеполитической арене, направив ресурсы на обеспечение личных благ для своих сторонников. Это объясняется тем, что при прочих равных условиях ресурсы, направленные на обеспечение личных благ, по мере роста коалиции позволяют обеспечить все меньше благ для каждого ее члена, в то время как ценность общественных благ для выигрывающей коалиции не уменьшается с ее ростом^3. Предполагается, что лидеры стремятся обеспечить себе максимальные шансы на сохранение власти и оставить в своем личном распоряжении столько ресурсов, сколько необходимо для поддержания лояльности своей коалиции. Таким образом лидеры минимизируют риск того, что член их коалиции перейдет в коалицию соперника и появится риск их свержения.

Согласно теории, в военное время, как и в мирное, лидеры режимов, построенных на поддержке больших коалиций (таковы многие демократические режимы), стремятся к выгоде преимущественно в форме общественных благ, в то время как в системах, где власть обеспечивается выбором малых коалиций (таковы многие автократии), стремятся главным образом к обретению личных благ^4. Несмотря на то что каждый тип режима выносит блага из победы в войне в различном соотношении, во всех режимах у лидеров есть мотивация к тому, чтобы предпочесть победу поражению. Однако является ли победа достаточно привлекательной в каждой из этих систем, чтобы оправдать приложение дополнительных усилий для ее достижения, — другой вопрос. Если демократический лидер не может обеспечить искомые общественные блага, не одержав победу в войне, то автократ чаще всего сохраняет власть, вознаграждая приближенных личными благами, даже после военного поражения^5.

В формальной модели достижение победы рассматривается как отдельное общественное благо, не сводящееся к другим преимуществам, полученным в ходе войны. Несомненно, победа также дает политическим лидерам возможность достичь дополнительных целей, формируемых национальными институтами^6. Цели лидеров больших коалиций, как правило, в несравненно большей степени связаны с получением политических уступок от побежденного врага или принуждением его к таким уступкам. Важность личных благ для лидеров малых коалиций чаще всего побуждает их стремиться к увеличению богатства, расширению территории или обложению других государств данью. Для достижения любой из этих целей необходима победа^7.

Военная победа требует значительных вложений. Стремясь к победе, лидеры, как правило, перенаправляют определенную часть ресурсов, полученных за счет налогообложения, отнимая их от других целей. Доходы от налогов и, как следствие, ресурсы, находящиеся в распоряжении лидера, являются эндогенными по отношению к институциональной конфигурации государства. Системы с широкой коалицией характеризуются более низкими предельными ставками налогообложения, чем системы с малой коалицией (при сравнимых уровнях дохода); каждая система налогообложения направлена на удовлетворение потребностей лидера, стремящегося остаться у власти^8. В системе с широкой коалицией акцент на производство общественных благ приводит к распределению затрат и обретенных преимуществ на все население. Когда ресурсы бросаются на войну, каждый индивид вынужден жертвовать лишь незначительным объемом преимуществ. В системе с малой коалицией, напротив, основная масса населения и так платит высокие — даже грабительские — налоги, а преимущества сосредоточены в руках небольшого числа верных сторонников. Поскольку населению в такой ситуации больше нечем жертвовать, необходимость финансирования войны сильно бьет по карману основных сторонников автократа.

Победа в войне может принести дополнительные личные выгоды в виде военной добычи, однако их обретение в будущем не гарантировано и зависит от успеха в войне, в то время как отказ от выгод с целью финансирования войны обязателен. Кроме того, в системах с узкой коалицией значительная часть дополнительных ресурсов оказывается в руках лидера, а не его сторонников, заплативших цену за их обретение^9. В системах с большой коалицией стоимость войны относительно невелика для каждого отдельного представителя селектората, и победа (если она достигается) становится общественным благом, преимуществами которого пользуются все и которое может потенциально дополнить ограниченный объем личных благ, доступных членам коалиции.

Для иллюстрации центральной идеи о том, что лидеры, опирающиеся на выбор больших коалиций, готовы прилагать более значительные усилия при ведении войны, мы рассмотрим предельный случай; общий случай рассматривается в иных работах^10. Предположим, что лидер выбирает между двумя вариантами: совершить мощный рывок, чтобы гарантировать победу (а соответственно, и доступ к военной добыче и/или политическим преимуществам), и не прилагать дополнительных усилий вовсе, хотя такой вариант и приведет к неизбежному поражению. Любые дополнительные ресурсы, необходимые для мощного рывка, не подлежат распределению в пользу выигрывающей коалиции, если только победа не будет достигнута. Пусть в предельном случае лидер обладает количеством ресурсов R, которые могут быть использованы для финансирования военных действий или распределены в качестве личных благ членам выигрывающей коалиции, ценность победы — v (эта переменная включает все общественные блага, связанные с победой в войне), ценность поражения равна 0, а все затраты на войну, обусловленные действиями врага, — k. Если лидер решит совершить мощный рывок и его государство выиграет войну, то его коалиция получит выгоду, равную v – k. Если же вместо этого он распределит имеющиеся ресурсы W между членами своей коалиции в качестве личных благ, то государство потерпит поражение, а выгода членов выигрывающей коалиции составит 0 – k + R/W, учитывая, что каждый член коалиции получит равную долю личных благ.

Поскольку сохранение власти возможно лишь при поддержке выигрывающей коалиции, лидеры проводят политику, которую предпочитают их сторонники. Лидеры, полагающиеся на поддержку крупных коалиций, чаще решаются на совершение дополнительных усилий, изо всех сил стремясь обеспечить военную победу; иными словами, для таких лидеров более вероятно, что v – k > R/W – k, чем для тех, кто отвечает перед небольшой коалицией. В конце концов, R/W стремится к нулю по мере роста W. Предполагается, что автократы предпочитают предоставлять личные блага своим сторонникам, даже если, как в этом примере, это повышает вероятность военного поражения, поскольку снижение W сопровождается ростом R/W^11.

Рассмотрим непосредственно привлекательность победы или поражения в ситуации, когда следствием победы является получение военной добычи. Для этого мы снимем условие, согласно которому победа является исключительно общественным благом, и допустим, что победа приносит v общественных благ и r дополнительных ресурсов (т.е. военной добычи), которые могут быть распределены среди сторонников лидера. Если лидер совершит мощный рывок, то как общественные, так и личные блага, обеспеченные победой для коалиции, составят v + r/W – k. Если лидер решает сохранить ресурсы ценой поражения, выгода для коалиции составит R/W – k. Лидер предпочитает совершить дополнительные усилия при v > (R – r)/W, где вторая часть неравенства уменьшается при росте W, если R > r; иными словами, если национальные ресурсы (R) превосходят ценность военной добычи (r).

Автократические лидеры могут повысить свои шансы на победу путем приложения бóльших усилий, но значительные дополнительные усилия в большинстве случаев несовместимы с их стремлением остаться у власти. Это, как правило, верно, даже если последствия смещения зависят от типа режима. Наблюдение Хайна Гёманса (Hein Goemans) о том, что для автократа потеря власти обходится дороже, чем для демократа, подтверждает наш вывод^12. Мы исходим из того, что главной целью всех лидеров является удержание властной позиции. Соответственно основным компонентом объективной функции лидера является повторное избрание. Возможно, что для автократов свержение чаще, чем для демократов, заканчивается смертью или изгнанием (что может быть или не быть связано с большими издержками, поскольку условия ссылки могут быть различными), однако верно также и то, что автократ может более эффективно снизить риск свержения, сократив затраты на войну и сохранив средства для своей коалиции, поскольку автократу в большей степени угрожает потеря власти ввиду воздействия внутренних сил, чем под давлением победившей державы. Как отмечалось выше, автократы могут продолжить правление и в случае военного поражения, приняв политические требования демократического победителя, что для побежденных демократов не так просто.

Bueno de Mesquita и др. получают формальный вывод, в соответствии с которым дополнительные усилия, вложенные в достижение победы, в общем случае возрастают по мере расширения коалиции, если вероятность победы не является крайне высокой и без этого^13. Если вероятность победы крайне высока, то государство быстро завершит войну без затраты дополнительных ресурсов на повышение этой вероятности. Если победа гарантирована, любой лидер будет готов воевать. Если же победа менее вероятна, лидер малой коалиции, следуя логике селектората, возможно, по-прежнему будет продолжать войну, однако лидер большой коалиции будет с большей вероятностью избегать войны изначально и стремиться к мирному разрешению разногласий с противником^14. Соответственно наш первый вывод — что лидеры, опирающиеся на малые выигрывающие коалиции, будут готовы вступить в войну при более низкой вероятности победы, чем лидеры, чья власть зависит от больших коалиций. Мы сформулируем это как первую гипотезу для проверки.

Гипотеза 1. Системы с широкой коалицией проявляют более высокую избирательность при рассмотрении возможности начала войны, чем системы с узкой коалицией. Следовательно, демократические страны реже, чем автократии, будут вступать в войну, не обладая однозначным военным преимуществом над противником.

Из рассмотренной теории также вытекает вторая гипотеза, тесно связанная с первой. Bueno de Mesquita и др. продемонстрировали, что условия для начала или продолжения конфликта без ведения переговоров проще удовлетворяются для демократов, чем для автократов. Тем не менее поскольку ожидается, что в случае войны демократы будут более упорно стремиться к победе, нежели автократы, различие в мотивации к началу конфликта не так велико, как влияние эффекта отбора на ведение войны^15. Из этого получаем следующее.

Гипотеза 2. Системы с широкой коалицией проявляют более высокую избирательность при рассмотрении возможности участия в межгосударственных конфликтах с использованием военной силы (MID), чем системы с узкой коалицией, если вероятность их победы не является крайне высокой. Однако избирательность систем с широкой коалицией в таких ситуациях, не относящихся к войнам, менее высока, чем в случае войны. В отношении систем с малой коалицией подобного эффекта не ожидается.

Если вероятность победы изначально представляется крайне высокой, то лидер, кем бы он ни был, ожидает, что ему не придется прикладывать много усилий для победы. Реальное решение принимается, когда это ожидание не исполняется, государство не выигрывает войну так быстро, как предполагалось, и требуются дополнительные усилия. Следовательно, демократы прилагают особенно большие усилия, когда, вступив в военный конфликт (и расценивая шансы на победу как превосходные), понимают, что в действительности достичь победы будет не так просто. В таком сценарии они начнут прилагать усилия больше изначально установленного уровня, чтобы повысить свои шансы на победу. Автократы, напротив, выбирают определенную интенсивность усилий в самом начале войны и затем не превосходят ее в сколько-нибудь существенной мере, даже если война развивается неблагоприятно. Иными словами, уровень прилагаемых ими усилий в меньшей степени зависит от перспектив, которые открываются в ходе военных действий, чем в случае демократов^16. Отсюда мы получаем третью и четвертую гипотезы.

Гипотеза 3. Если ведется война, на ее ранних этапах режимы с малой коалицией не прикладывают более существенных усилий, чем режимы с широкой коалицией.

Гипотеза 4. Если война растягивается на значительный период, например, более чем на год, лидеры систем с большой коалицией повышают объем ресурсов, направляемых на войну, в пропорционально большей степени, чем лидеры систем с малой коалицией.

Отметим, что гипотеза 4 не утверждает, что общий объем ресурсов, направляемых на военные нужды системами с широкой коалицией, будет больше, чем у систем с малой коалицией; речь о том, что пропорциональное увеличение этого объема в случае систем с широкой коалицией будет больше^17. Фактические данные и теория селектората говорят о том, что, возможно, системы с большой коалицией побеждают правительства, основанные на волеизъявлении малых коалиций, при этом тратя на войну меньше, поскольку средства последнего вида режимов в значительной степени направляются членам военной элиты, которые поддерживают режим лидера. Одиночный пример не является доказательством, однако случившееся в Мексике в период перед Американо-мексиканской войной является хорошей иллюстрацией.

Расходы Мексики на военные нужды зачастую превышали половину национального бюджета^18, но это не изменило того факта, что «солдатам не хватало униформы, оружия, боеприпасов и месяцами не выплачивалось жалованье»19. Однако страдали не все слои мексиканской армии, поскольку «большинство высших генералов, несмотря на скудное официальное жалованье и отсутствие богатого или вообще какого-либо наследства, быстро обзавелись значительными сельскими поместьями»20. Это было связано с тем, что на протяжении большей части указанного периода ни один мексиканский лидер не мог обрести или сохранить власть без поддержки армии^21. Описанные обстоятельства, имевшие место в Мексике, типичны для авторитарных режимов, существующих за счет поддержки армии.

Данная теория позволяет обосновать не только оптимальные способы ведения войны, но и наилучшие способы ее окончания и установления мира. Теория селектората предполагает различие мотивации к ведению войны у разных типов режимов^22. Поскольку лидерам режимов, опирающихся на широкие коалиции, для сохранения власти необходимо обеспечивать общественные блага, их военные цели ориентированы на повышение общественного благосостояния в своем государстве. Поэтому они ведут войны с единственным намерением — навязать противникам свою политику. Лидеры систем с узкой коалицией несравненно чаще ведут войны с целью расширения территории, взятия пленных или получения иной военной добычи.

Когда автократ свергает правительство другого автократа посредством военной операции и оккупирует территорию побежденной страны с целью извлечения из нее непрерывного потока материальных благ (например, за счет установления контроля над объектами нефтедобычи), благосостояние граждан оккупированной страны меняется незначительно или не меняется вовсе. Происходит лишь смена эксплуатирующего их режима на другой аналогичный. Несмотря на смену личности лидера, институциональные рамки, создающие мотивацию к дальнейшему производству незначительного количества общественных благ и предоставлению приближенным к власти значительного количества личных благ, остаются неизменными независимо от того, сохраняется ли старая автократия или свергается и заменяется новой. Как старый, так и новый автократический режим предполагает тяжелое бремя налогов, подавление оппозиции и распределение доходов в пользу членов выигрывающей коалиции. Соответственно, поскольку условия жизни среднего гражданина остаются неизменно плачевными, у него не возникает существенной мотивации повысить для новой власти стоимость правления по сравнению с предыдущим режимом. Поэтому в таком сценарии у автократа-победителя не возникает необходимости в больших затратах на поддержание послевоенного мира^23. Поскольку автократы крайне редко одерживают победу над демократами и еще реже отстраняют их от власти и оккупируют их территорию, у автократов редко возникает необходимость принудительного установления своего эксплуататорского порядка в обществе, где люди привыкли к высокому уровню общественного благосостояния. Поэтому если целью победы является извлечение из побежденной страны материальных ресурсов, то в таких влекущих дополнительные издержки мероприятиях, как смена режима, перестройка национальных институтов и т.п., попросту нет необходимости. Когда же победитель преследует политические цели, что характерно для режимов с большой выигрывающей коалицией, зачастую бывает необходимо направить дополнительные ресурсы на контроль реализации в побежденном государстве требуемых политических мер или же понести определенные издержки, связанные с урегулированием конфликта в политической сфере.

Bueno de Mesquita и др. предлагают формальное доказательство этих утверждений. В настоящей работе мы рассматриваем их эмпирические последствия^24. В частности, предполагается, что расходы в послевоенный период быстрее возвращаются к довоенному уровню в системах с малой коалицией, чем в системах с коалицией более крупного размера, отчасти ввиду того, что последние должны принимать более интенсивные меры по установлению мира, чем первые^25. Это станет нашей последней гипотезой.

Гипотеза 5. В конце войны лидеры режимов с широкой коалицией проводят демобилизацию (т.е. сокращают расходы на военные нужды) медленнее, чем лидеры режимов с малой коалицией.

Было показано, что селекторатное описание войны объясняет набор известных эмпирических закономерностей, как правило, ассоциируемых с явлением демократического мира^26. Поскольку эти закономерности уже были установлены в эмпирических исследованиях, в настоящей статье не проводится их проверка, а проверяются пять представленных выше новых гипотез о войне. Такая проверка новых утверждений дает возможность сопоставить конкурирующие модели войны.

Сунь-цзы, Каспар Уайнбергер и селекторатная теория войны

Предположения, сделанные Сунь-цзы и Каспаром Уайнбергером, а также выведенные из теории селектората, дают основу для ряда эмпирических испытаний. Сунь-цзы писал:

Тот, кто умеет вести войну, два раза набора не производит, три раза провианта не грузит. [После объявления войны он не будет тратить драгоценное время, ожидая подкрепления, и не будет возвращать свою армию, чтобы пополнить запасы, а сразу же отправится на территорию противника…] Убивает противника ярость, захватывает его богатства жадность. [Если захватишь богатства противника, непременно раздай их. Пробуди в солдатах такие желания, и тогда каждый из них сам пойдет в бой]27.

А Каспар Уайнбергер дает следующие рекомендации:

Во-первых, Соединенные Штаты не должны использовать вооруженные силы для ведения войны в других странах, если только конкретная операция или конкретный случай не имеет решающего значения для национальных интересов США или наших союзников <…>.

Во-вторых, если мы решаем, что необходимо направить войска на выполнение определенной задачи, мы должны быть полностью уверены в своих действиях и иметь четкое намерение одержать победу. Если мы не готовы затратить силы или ресурсы, необходимые для достижения наших целей, нам не следует использовать силы и ресурсы вовсе <…>.

В-третьих, если мы решаем использовать вооруженные силы для ведения войны в других странах, мы должны иметь четко определенные политические и военные цели. Кроме того, мы должны точно знать, как наши силы могут достичь этих четко определенных целей. Соответственно, нам необходимо иметь и направить силы в том объеме, который требуется для решения именно этих задач <…>.

В-четвертых, отношения между нашими целями и силами, которые мы выделили — их объем, состав и расположение, — должны подвергаться непрерывной оценке и при необходимости корректировке. Условия и цели всегда изменяются с течением конфликта. По мере их изменения должны меняться и наши военные потребности <…>.

В-пятых, перед направлением боевых сил США в другие страны необходимо иметь достаточную уверенность в том, что это действие будет поддержано американским народом и их представителями в Конгрессе <…>.

И наконец, использование военной мощи должно быть последней мерой^28.

Точку зрения Сунь-цзы можно вкратце описать следующим образом: 1) материальное превосходство не так важно, как быстрота военных действий; 2) ресурсов должно быть достаточно для короткой кампании, не требующей подкрепления или поставки значительного объема провианта из своей страны; и 3) распределение личных благ имеет решающее значение для мотивации солдат к бою. Согласно Сунь-цзы, если численность изначально набранного войска оказывается недостаточной или пополнение запасов требуется более одного раза, это свидетельствует о нехватке у военачальника опыта для успешного проведения операции, а значит, лучше отказаться от боя, чем рисковать опустошением государственной казны и давать дополнительные преимущества врагу. Сунь-цзы приводит вполне конкретные рекомендации: «если же силы равны, сумей с ним сразиться; если сил меньше, сумей оборониться от него; если у тебя вообще что-либо хуже, сумей уклониться от него»29.

Доктрина Уайнбергера подчеркивает важность не быстрой победы, а решимости потратить любое количество ресурсов, которое потребуется для победы, а доктрина Пауэлла делает на это еще больший акцент. Как Уайнбергер, так и Колин Пауэлл считают, что если США не готовы выделить достаточный объем ресурсов, чтобы победить, то им не следует вступать в конфликт вообще. Тем самым они оба выступают за крайне избирательный подход к началу войны. В то же время Уайнбергер (как и Пауэлл) признает, что после принятия такого решения для достижения победы может понадобиться долгое время, а значит, должен проводиться регулярный пересмотр поставленных задач с учетом меняющихся обстоятельств. Он выступает за то, что при появлении такой необходимости в дальнейшем может производиться набор большего числа солдат и трата большего объема средств.

Сунь-цзы подчеркивает роль военной добычи в мотивации войска («Если захватишь богатства противника, непременно раздай их. Пробуди в солдатах такие желания, и тогда каждый из них сам пойдет в бой»). Уайнбергер указывает на общественное благо, которым является защита важнейших национальных интересов: «США не должны использовать вооруженные силы для ведения войны в других странах, если только конкретная операция или конкретный случай не имеет решающего значения для национальных интересов США или наших союзников». Внимание Сунь-цзы к личному вознаграждению и сосредоточенность Уайнбергера на общественном благе защиты национальных интересов отражают одно из существенных различий режимов с малой и большой коалицией, выводимых из теории селектората. Сунь-цзы оказал большое влияние на военную науку — и на князя Хо Люя, правителя царства У, которому он служил, — потому что его рекомендации оптимальны для лидеров, опирающихся на поддержку узких коалиций, таких как монархи и автократы. Доктрина Уайнбергера — как и недавно пришедшая ей на смену доктрина Пауэлла — оказывает влияние на политику США в сфере безопасности, поскольку содержит рекомендации, наиболее целесообразные для лидеров, отвечающих перед большой коалицией.

Данные и методы исследования

Для проверки гипотез был сформирован массив данных, в котором единицей анализа является соотношение «страна-год». Для каждого такого соотношения были получены данные о расходах на военные нужды из проекта Correlates of War (COW). Эти данные собраны приблизительно для 140 стран и для периода 1816–1993 гг.

При оценке того, насколько большие усилия страны прилагают при ведении войны, мы обращаем внимание на различие между расходованием средств в военное и мирное время, характерное для разных видов режимов, отслеживая также военные расходы до начала войны. Едва ли нужно говорить о том, что такие расходы — наиболее непосредственный способ оплаты войны обществом. Любое направление ресурсов на военные цели в большем объеме, чем было нормой в довоенное время, отражает решение приложить дополнительные усилия, лишив граждан либо части государственных услуг, либо части личного дохода, которая не затрагивалась налогами до начала войны. Это верно, даже если дополнительные средства оседают в карманах военных и гражданских лидеров, использующих эту возможность, чтобы больше украсть у народа за счет «откатов», полученных при заключении оборонных контрактов, и т.п. К сожалению, подобный вид военных расходов не редкость, особенно в автократических государствах. При эмпирическом наблюдении такая коррупция способна исказить предсказанные здесь эффекты.

Зависимая переменная

Зависимая переменная представляет собой логарифм ежегодных расходов каждой страны на военные нужды (Log (Military Expenditures)) с корректировкой на постоянную стоимость доллара США^30. Корректировка на постоянную стоимость доллара позволяет нивелировать влияние любых инфляционных тенденций на военные расходы. Логарифм применяется, поскольку нас интересует величина изменения усилия. В указанных нами регрессионных моделях используется контрольная переменная Lagged Log (Military Expenditures) с корректировкой на постоянную стоимость доллара США. Включение этой переменной позволяет модели эффективно рассматривать пропорциональное изменение военных расходов; иначе говоря, различие в логарифмированных значениях отражает пропорциональное увеличение или уменьшение военных расходов.

Размер выигрывающей коалиции: концепция и оценка

С концептуальной точки зрения выигрывающая коалиция имеет два ярких качества. Во-первых, ее поддержка необходима правящему лидеру для сохранения власти. Если члены выигрывающей коалиции перейдут на сторону соперника и их место достаточно быстро не займут новые сторонники, лидер будет свергнут и к власти придет его соперник. Во-вторых, члены выигрывающей коалиции получают привилегии, недоступные нечленам. В частности, члены получают долю всех личных благ, распределяемых лидером. Эти преимущества включают новые возможности коррупции, операций на черном рынке и т.д.

В большинстве демократических стран выигрывающая коалиция состоит из множества избирателей, чья поддержка необходима для выбора лидера и его закрепления на властной позиции. В мажоритарных избирательных системах, например в Великобритании, выигрывающая коалиция может состоять всего из четверти проголосовавших, однако по-прежнему является достаточно широкой^31. Члены коалиции редко получают личные блага, и их объем весьма ограничен. Премьер-министры-консерваторы, например, чаще всего поддерживают налоговые законопроекты, выгодные для их главных избирателей (относительно состоятельных людей), в то время как премьер-министры-лейбористы проводят законы, расширяющие систему социального обеспечения, что более актуально для их электората. В автократии, такой как Северная Корея при Ким Чен Ире, выигрывающая коалиция крайне мала. Власть Ким Чен Ира поддерживается военной верхушкой, его самыми близкими родственниками, а также важнейшими чиновниками, число которых при общем населении страны 20 млн составляет от 250 до 2500 человек, или не более чем 1/10000 населения. По оценке, для удержания власти Ким Чен Иру необходимо 1,2 млрд долл. США из 12 млрд долл. США, составляющих ВВП его страны. Это значит, что если выигрывающая коалиция приближается к верхней границе численности, средний ее член получает около 500 000 долл. США — в стране, где доход на душу населения составляет около 600 долл. США^32.

В качестве аппроксимации порядка размера коалиции, требуемой в соответствии с институциональным устройством каждого государства, используется составной индекс, основанный на переменной REGTYPE, взятой из данных Артура Бэнкса (Arthur Banks), а также XRCOMP, XROPEN и PARCOMP из данных Polity IV. Когда переменная REGTYPE (тип режима) определена и не имеет кодового значения 2 или 3, т.е. режим не является военным или военно-гражданским, индекс размера коалиции увеличивается на единицу. Предполагается, что военные режимы характеризуются особенно малыми коалициями, поэтому для них приращение индекса не производится. Если переменная XRCOMP (конкуренция при отборе верховного руководителя) больше или равна коду 2, индекс увеличивается еще на одну единицу. При кодовом значении XRCOMP = 1 верховная власть передается по наследству или распределяется посредством фиктивных выборов без реальной конкуренции, соответственно зависит от выбора незначительного количества людей. Коды 2 и 3 соответствуют более высокой степени ответственности перед сторонниками, что свидетельствует о более крупной выигрывающей коалиции. Переменная XROPEN — открытость выборного процесса — дополнительно увеличивает индекс на один пункт, если процедура выбора лидера более открыта, чем при наследственной передаче власти (т.е. значение переменной больше 2). Лидеры, пришедшие к власти посредством открытых политических процедур, чаще полагаются на широкую коалицию, нежели те, кто обязан своим положением наследственности или поддержке военных. Наконец, индекс может быть увеличен еще на один пункт, если переменной PARCOMP (конкурентность участия) присвоено кодовое значение 5, — это означает, что в стране имеются стабильные, длительное время существующие организованные политические группы, регулярно вступающие в соревнование друг с другом. Эта переменная свидетельствует о крупной коалиции, поскольку предполагается, что стабильные и длительно существующие политические группы не продолжали бы существовать, если бы не верили, что имеют возможность повлиять на действующего лидера, став частью выигрывающей коалиции.

Ни одна из составляющих индекс переменных по отдельности не свидетельствует о большом размере коалиции, но чем большему числу этих критериев отвечает государство, тем более вероятно, что оно характеризуется широкой коалицией, поскольку эти критерии непосредственно отражают зависимость обретения и удержания власти от большего или меньшего количества людей. Полученное вышеописанным способом значение разделяется на максимальное значение индекса: 4. Нормализованное минимальное значение — 0, максимальное — 1. Мы полагаем, что прогрессия 0–0,25–0,50–0,75–1,0 отражает порядок изменений размера коалиции.

Другие независимые переменные

Мы используем четыре переменные, характеризующие различные стадии войны. Война определяется в соответствии с данными о конфликте, полученными из базы данных Militarized Interstate Disputes (межгосударственные конфликты с использованием военной силы, MID). Первый показатель — First Year of War (первый год войны) — имеет значение 1, если государство находится в состоянии войны и идет первый год этой войны. Во всех прочих обстоятельствах этот показатель равен 0. Второму показателю — Ongoing War Year (год продолжения войны) — присваивается значение 1, если государство находится в состоянии войны, которая длится по меньшей мере второй год. Третий показатель — First Year after War (первый год после войны) — получает значение 1 в первый год, когда страна, в предыдущий год находившаяся в состоянии войны, больше ее не ведет. Для обеспечения уверенности в том, что мы не просто замеряем различные скорости демобилизации в системах с малой и большой коалицией, мы также используем переменную Second Year after War (второй год после войны) и присваиваем ей значение 1, если наблюдение совершается через два года после окончания участия страны в войне, и 0 в других случаях. В рамках дополнительных аналитических изысканий, опубликованных лишь в сети Интернет для экономии места (результаты вкратце описаны ниже), мы также проверяли зависимость скорости демобилизации от того, является ли государство победителем или побежденным в войне (на основе результатов войны из базы MID)33.

Для оценки влияния размера коалиции на усилия, прилагаемые страной на каждом этапе войны, мы проверяли взаимодействие показателя размера коалиции с каждой из вспомогательных переменных по данной войне. Тогда First Year of War сама по себе является оценкой усилий государств с малой коалицией, когда они вступают в войну, а First Year of War + First Year of War × Coalition Size отражает оценку усилий систем с широкой коалицией в ходе первого года войны. Остальные параметры этапа войны и условия их взаимодействия интерпретируются аналогичным образом.

Для снижения вероятности того, что наши эмпирические результаты станут следствием ложных пространственно-временных эффектов, мы включили взаимодействие географического региона и года в качестве набора вспомогательных переменных с фиксированными эффектами^34. Мы указываем шесть географических регионов на основе региональных кодов, используемых в проекте Correlates of War: Европа, Южная и Центральная Америка, Северная Америка и Карибский бассейн, Азия, Ближний Восток, а также Африка. Мы не рассматриваем фиксированные эффекты в тексте статьи, поскольку они являются не более чем статистическими корректировками и не представляют значительного интереса в отношении проверки нашей теории. Тем не менее их наличие повышает точность анализа, поскольку с их помощью исключаются все пространственно-временные факторы, которые могут приводить к изменению значения зависимой переменной. Число переменных с фиксированными эффектами может быть значительным, поэтому мы можем заявить, что процедура анализа достаточно строга^35.

Для первых двух гипотез нам понадобятся различные переменные из гипотез 3–5. Здесь нам необходимо оценить конфликты с точки зрения существующего до их начала представления о шансах на победу. Для этого используем несколько различных способов. Мы создаем вспомогательные переменные Tough_60, Tough_70, Tough_80 и Tough_90, которые показывают, обладали ли страна и ее союзники в начале конфликта согласно COW совокупной мощью меньше 60%, 70%, 80% или 90% общей мощи сторон конфликта соответственно. Каждая такая переменная в соответствующей степени снижает легкость победы. Мы приводим результаты только для Tough_70, поскольку использование других порогов не дает существенной разницы в результатах.

Каждое испытание рассчитано на то, чтобы показать, насколько хорошо логика теории селектората согласуется с имеющимися данными при оценке ранее не рассмотренных гипотез о действиях различных видов режимов по началу и ведению войны. Мы понимаем, что другие переменные имеют независимое влияние на зависимые переменные, однако нашей целью является не максимальное объяснение вариативности, а проверка теоретических прогнозов. Поскольку усилия и избирательность при рассмотрении возможностей начала войны могут зависеть от экономического развития или численности общества, мы также отслеживаем эффекты этих факторов^36. В качестве показателя экономического развития страны используется логарифм объема металлургического производства на душу населения. Эта переменная находится в тесной корреляции с доходом на душу населения — более точной мерой экономического развития, однако такие данные доступны лишь с 1960 г., в то время как данные об объеме металлургического производства доступны за весь изучаемый период^37. Мерой размера общества является логарифм числа жителей страны, что позволяет оценить порядок численности населения.

Проверка прогнозов

Держа в уме теорию и процедуру кодирования, обратимся к эмпирическим результатам. Эти результаты, как и результаты множества дополнительных испытаний, а также данные и программы, использованные для построения переменных, доступны на нашем сайте^38.

Избирательность режимов при участии
в конфликтах и ведении войны

Далее мы представим два простых испытания и два более полных логит-анализа, проведенных для проверки первых двух гипотез. Первая гипотеза состоит в том, что демократические государства более избирательны в ведении войны, чем автократии, а потому менее склонны к войне, если только не имеют значительного военного преимущества. Вторая гипотеза предполагает, что избирательность режимов с широкой коалицией не нивелируется вовсе, однако в некоторой степени снижается, когда речь идет о конфликтах, не достигающих уровня полноценных военных конфликтов. В табл. 1 сопоставляются размеры коалиций и готовность участвовать в войне в зависимости от того, имеет ли государство, согласно критерию Tough_70, крайне высокие шансы на победу. Случаи, отнесенные к категории War (война), включают все случаи, когда переменная MID под названием Hostlev имеет кодовое значение 5. Это значит, что рассматриваемое государство соответствует критериям ведения войны, используемым в MID^39.

Данные табл. 1 показывают, что по мере роста коалиции значительно снижается готовность правительства участвовать в войне, когда победа представляется труднодостижимой. Кроме того, χ^2 для таблицы составляет 57,8, вероятность чего при наличии четырех степеней свободы менее одной тысячной. Кроме того, даже десять случаев, в которых демократические страны были готовы воевать, несмотря на относительно низкие шансы, крайне поучительны. Эти случаи — Канада, Великобритания, Франция, Австрия и Новая Зеландия в 1939 г.; Греция в 1896, 1897, 1912 и 1913 гг.; и Израиль в 1948 г. Израиль в 1948 г. еще не имел избранного правительства и потому еще не утвердился как демократическое государство. Давид Бен-Гурион и первый кнессет были избраны лишь в 1949 г. Случаи, относящиеся ко Второй мировой войне, подчеркивают одну особенность теории селектората. Несмотря на то что Британия и Франция (вместе с союзниками Британии по Содружеству) оказались в состоянии «трудной» войны с Германией начиная с 1939 г., они сначала предприняли масштабные — хотя и безуспешные — попытки удовлетворить амбиции Гитлера посредством мирных переговоров. Начало войны было отложено за счет того, что Британия и Франция не отреагировали на захват Германией Чехословакии и Австрии. Таким образом, даже большинство кажущихся исключений при ближайшем рассмотрении соответствуют теории.

Таблица 1

Размер выигрывающей коалиции, труднодостижимость
победы и участие в войне

Размер выигрывающей коалиции

Tough_70

0

0,25

0,50

0,75

1,00

Итого

0

44

(33,3%)

78

(42,4%)

74

(44,3%)

79

(59,0%)

57

(85,1%)

332

(48,5%)

1

88

(66,7%)

106

(57,6%)

93

(55,7%)

55

(41,0%)

10

(14,9%)

352

(51,5%)

Итого

132

184

167

134

67

684

Примечание. Значения в скобках отражают проценты от значения в колонке, отвечающей условию ряда.

Гипотеза об избирательности состоит из трех отдельных утверждений: 1) при равных обстоятельствах системы с большой коалицией более избирательно вступают в конфликты, не достигающие уровня войны, чем режимы с малой коалицией; 2) системы с большой коалицией более избирательно подходят к участию в войнах, чем к участию в конфликтах, не достигающих уровня войны, если победа в конфликте или войне представляется труднодостижимой; 3) государства с малой коалицией в трудной ситуации подходят к участию в войнах или менее значительных конфликтах с равной избирательностью. В табл. 2 приводятся данные об участии в конфликтах в сопоставлении с размером коалиции и ожидаемой сложностью победы в конфликте.

Утверждения об избирательности, результаты проверки которых представлены в табл. 2 и в сопоставлении табл. 1 и 2, подтверждаются имеющимися данными. В отношении первого утверждения χ^2 больше 67 (с четырьмя степенями свободы); вероятность случайного возникновения такого значения реже, чем один к тысяче. Второе и третье утверждения испытываются путем сравнения распределения участия в невоенных конфликтах и участия в войнах для государств с небольшими коалициями (Coalition Size < 0,75) и широкими коалициями (Coalition Size ≥ 0,75). Предполагается, что около 63% конфликтов, не достигающих уровня войны, в которых участвуют системы с малой коалицией, трудно выиграть. Для конфликтов, перерастающих в войну, аналогичный показатель составляет около 59%. Со статистической точки зрения между этими значениями нет разницы. В случае систем с большой коалицией доля конфликтов, которые не относятся к войнам и изначально оцениваются как трудные, составляет около 52%. Аналогичный показатель для войн — приблизительно 32%: здесь разница крайне значительна. Если мы проведем эквивалентные сравнения и ограничимся системами с наименьшей и наибольшей коалицией, мы получим еще более яркие результаты.

Таблица 2

Размер выигрывающей коалиции и участие в конфликтах,
не достигающих уровня войны

Размер выигрывающей коалиции

Tough_70

0

0,25

0,50

0,75

1,00

Итого

0

241
(34,0%)

603
(39,8%)

516
(36,7%)

652
(46,8%)

451
(48,7%)

2 436
(41,4%)

1

467
(66,0%)

914
(60,3%)

892
(63,4%)

742
(53,2%)

476
(51,4%)

3 491
(58,6%)

Итого

708

1 517

1 408

1 394

927

5 954

Примечание. Значения в скобках отражают проценты от значения в колонке, отвечающей условию ряда.

Табл. 3 также касается гипотезы об избирательности. В ней рассматривается то, как вид режима влияет на готовность государств к переходу в конфликтах на уровень войны; при этом также отслеживаются альтернативные факторы. В табл. 3 показаны результаты двух логит-анализов, для которых зависимой переменной является участие в войне при наличии конфликта. В первом анализе мы отслеживаем относительную долю военной мощи, которой обладает рассматриваемая страна. Во втором мы вновь используем переменную Tough_70 в качестве порога для оценки военной мощи — как мы помним, эта переменная равна 1, если государство контролирует менее 70% совокупной мощи враждующих государств. В таком случае первый логит-анализ позволяет оценить, происходит ли непрерывный отбор вариантов по мере возрастания сложности конфликта. Кроме того, в обоих анализах мы отслеживаем экономическое развитие, индексируемое как логарифм объема металлургического производства на душу населения, а также численность населения страны^40.

Как показывает незначительная величина коэффициента переменной Proportion of Capabilities (относительная доля военной мощи), готовность вступать в войну для автократических систем не зависит от вероятности победы. Однако у демократических систем вероятность начала войны резко повышается с ростом военной мощи, о чем свидетельствует положительный эффект Proportion of Capabilities + Proportion of Capabilities × Coalition Size. Эти результаты крайне значительны даже с поправкой на экономическое развитие и численность населения. Аналогичные результаты получаются при замене Tough_70 на Proportion of Capabilities. Действительно, значительный положительный коэффициент Tough_70 говорит о том, что автократы особенно склонны вести войну с относительно низкими шансами на победу. Для систем с широкой коалицией, как и предполагалось, наблюдается прямо противоположный эффект. Когда ожидается, что борьба будет трудной (Tough_70 = 1), страны с большой выигрывающей коалицией принимают решение участвовать в войне особенно редко. Эффект Tough_70 + (Tough_70 × Coalition Size) крайне значителен (χ^2 = 18,89, p < 0,001).

Таблица 3

Логит-анализ решения об эскалации конфликта до уровня войны

Модель ١: участие в войне

Модель ٢: участие в войне

Coalition Size (размер коалиции)

3,117

(0,818)*

4,71

(0,912)**

Proportion of Capabilities

(относительная военная мощь)

–0,1

(0,213)

Proportion of Capabilities × Coalition Size

1,486

(0,417)**

Log (Ironand Steelper Capita)
(логарифм объема металлургического производства на душу населения)

–2,363

(1,116)*

–1,674

(1,094)

Log (Iron and Steel per Capita) × Coalition Size

2,864

(1,332)*

2,19

(1,307)*

Log (Population)

(логарифм численности населения)

0,18

0,209

Log (Population) × Coalition Size

–0,496

(0,092)**

–0,489

(0,089)**

Tough_70

0,5

(0,154)**

Tough_70 × Coalition Size

–1,254

(0,278)**

Constant

(константа)

–3,315

(0,471)**

–4,008

(0,514)**

Число наблюдений

6640

6640

Примечания. * — p ≤ 0,05; ** — p ≤ 0,01 (в каждом случае односторонний критерий); в скобках указаны стандартные ошибки.

В то время как демократические режимы реже, чем автократические, участвуют в конфликтах, в которых не имеют исключительно высоких шансов на победу, степень их избирательности повышается, когда речь идет о принятии участия в войне. Демократии участвуют в конфликтах, но, не имея крайне высоких шансов на успех, стараются избегать войны и решать разногласия путем переговоров. Автократии не ведут себя подобным образом. Они в большей степени готовы участвовать в конфликтах при отсутствии высоких шансов на победу; вступив в конфликт в таких обстоятельствах, они с полной готовностью начинают войну. Степень их избирательности при решении участвовать в войне не больше, чем при рассмотрении вопроса об участии в конфликте.

Режимы и усилия при ведении войны

Оставшиеся гипотезы проводят различия между усилиями, которые прикладывают к достижению победы режимы с широкой и малой коалицией, участвующие в войне. Сунь-цзы говорит нам, что военачальник не должен грузить провиант более чем дважды. Разумеется, его совет был обращен к монарху. Каспар Уайнбергер, обращаясь к иной аудитории, предлагает другой совет: демократическая держава должна непрерывно пересматривать объем ресурсов, необходимых для победы. Наша гипотеза состоит в том, что на первом этапе войны (который индексируется как First Year of War и First Year of War × Coalition Size) демократы прилагают по крайней мере такие же усилия, как автократы. На втором этапе, когда военные действия затягиваются (индексируется как Ongoing War — продолжающаяся война — и Ongoing War × Coalition Size), системы с большой коалицией повышают прикладываемые усилия к победе, вкладывая в войну больше ресурсов, в то время как стороны с малой коалицией этого не делают. Наконец, в конце войны (индексируется как First Year after War, First Year after War × Coalition Size, Second Year after War и Second Year after War × Coalition Size) демократические страны прикладывают значительные усилия для установления мира, в то время как лидеры режимов с малой коалицией проводят демобилизацию гораздо быстрее, сокращают расходы и возвращаются к довоенному распределению ресурсов.

В табл. 4 представлены результаты проведенного дважды регрессионного анализа гипотез 3–5 — гипотез об усилиях, прикладываемых для победы в войне. Первая колонка — результаты анализа, в ходе которого оценивалась демобилизация в первый год после войны. Во второй колонке показаны аналогичные результаты при учете эффектов демобилизации в течение двух лет после окончания войны. В проведенных тестах учитывались степень экономического развития, численность населения, фиксированные эффекты «регион-год», расходы на военные нужды в предыдущем году и институциональная структура (т.е. размер коалиции) с задержкой один год. Отслеживание логарифма военных расходов с временны`м сдвигом позволяет обеспечить особенно высокую точность. Поскольку практически все изменения в военных расходах в том или ином году скорее всего можно объяснить, обратившись к расходам за предыдущий год, отслеживание расходов с задержкой позволяет обратить внимание на то, обусловлено ли маргинальное изменение расходов участием в войне и политическими институтами. Базовый уровень расходов на военные нужды устанавливается при помощи зависимой переменной с задержкой, к которой применяется корректировка для отражения различий, связанных со степенью экономического развития, численностью населения и предшествующей институциональной конфигурации. При помощи отслеживания институциональной структуры в предыдущем году (Lag (Coalition Size)) мы вносим поправку на любые изменения в объеме военных расходов в мирное время, связанные с политическими институтами. Эффекты контрольных переменных для нас безразличны. Остальные переменные используются для проверки гипотезы о том, что отклонения от базового уровня прикладываемых усилий могут быть объяснены совместными эффектами войны и политических институтов.

Таблица 4

Политические институты и уровни усилий, прикладываемых во время войны, с поправками на экономическое развитие и численность населения

Окончание табл. 4

Модель 3:
Log(Military Expenditures)a

Модель 4: Log (Military Expenditures)b

Коэффициент (станд. ошибка)

Совместная проверка гипотез

Модель 3:
Log (Military Expenditures)a

Модель 4: Log (Military Expenditures)b

Коэффициент (станд. ошибка)

Совместная проверка гипотез

Lagged
Log (Military Expenditures)

0,888

(0,004)**

0,888

(0,004)**

Lagged Coalition Size

–0,118

(0,061)*

–0,117

(0,061)*

First Year of War

0,209

(0,092)*

Both Coefficient = 0:

F(2,8196) = 16,26;
p = 0,000

0,208

(0,092)*

First Year of War × Coalition Size

0,142

(0,151)

Sum of Coefficient = 0:

F(1,8196) = 15,56;
p = 0,000

0,14

(0,151)

Ongoing War Year

0,015

(0,077)

Both Coefficient = 0:

F(2,8196) = 9,25;
p = 0,000

0,011

(0,077)

Ongoing War

Year × Coalition Size

0,286

(0,125)*

Sum of Coefficient = 0:

F(1,8196) = 15,87;
p = 0,000

0,285

(0,125)*

First Year after War

–0,294

(0,095)**

Both Coefficient = 0:

F(2,8196) = 6,63;
p = 0,001

–0,296

(0,095)**

First Year after
War × Coalition Size

0,238

(0,157)

Sum of Coefficient=0:

F(1,8196) = 0,36;
p = 0,550

0,235

(0,157)

Second Year after War

–0,033

(0,109)

Second Year after War × Coalition Size

–0,086

(0,170)

Ln (population)

0,105

(0,008)**

0,106

(0,008)**

Ln (population) × CoalitionSize

0,011

(0,007)

0,012

(0,007)

Ln (per capita iron/steel production)

0,032

(0,009)**

0,031

(0,009)**

Ln (per capita iron/steel production) × Coalition Size

0,003

(0,011)

0,003

(0,011)

Constant

0,415

(0,057)**

0,409

(0,058)**

Общая статистика

9 061 наблюдение с 853 фиксированными эффектами по регион-годам

9 061 наблюдение с 853 фиксиро-ванными эффектами
по регион-годам

Примечания: * — значимо при 5%; ** –значимо при 1% (односторонний критерий).

«a» — для модели 3 приводятся результаты совмещенной проверки гипотез. Both Coefficient = 0 означает, что оба коэффициента равны нулю. Sum of Coefficient = 0 означает, что их сумма равна нулю.

«b» — совмещение гипотез для модели 4 дает по существу те же результаты, поэтому эти данные не приводятся.

В дополнение к результатам, представленным в табл. 4, мы также провели ряд тестов на робастность. К примеру, мы повторили тесты, показанные в табл. 4, добавив также контроль доли военной мощи, принадлежащей государству, чтобы проверить, не объясняются ли различия в уровне прикладываемых усилий имеющейся военной мощью, а не видом режима. Мы также повторили тесты с применением используемого в POLITY показателя Democracy за вычетом показателя Autocracy в качестве альтернативы для меры размера коалиции. Включение контрольной переменной Power не приводит к какому-либо изменению результатов и статистически незначимо. Подобным образом использование Democracy — Autocracy вместо меры размера коалиции дает результаты, совпадающие как статистически, так и по существу. Решения о приложении того или иного уровня усилий в ходе войны определяются политическими институтами, а не военной мощью. Поскольку ни один из этих дополнительных тестов не повлиял на наши выводы, мы не даем здесь их более подробного описания.

Результаты, представленные в табл. 4, подтверждают гипотезу об усилиях, прикладываемых в ходе войны. В первый год войны все участвующие стороны предсказуемым образом тратят на военные нужды больше, чем до войны (First Year of War положителен и значим, как и сумма First Year of War + First Year of War × Coalition Size).

Спустя какое-то время после начала войны опыт фактического боя дает лидерам возможность пересмотреть свое мнение о вероятности победы. В частности, для демократических систем продление войны означает, что победы будет не так легко достичь, как изначально казалось. Следовательно, согласно теории селектората, на данном этапе войны системы с широкой коалицией должны вкладывать в ведение войны пропорционально больше ресурсов, чем режимы с малой коалицией. Предполагаемая разница в объеме затрачиваемых сил подтверждается имеющимися данными. Переменная Ongoing War Year является незначительной — это значит, что системы с малой коалицией не направляют на войну дополнительные силы после начального этапа, который отмечается переменной First Year of War. Сумма (Ongoing War Year + Ongoing War Year × Coalition Size) отражает уровень усилий, прикладываемых системами с широкой коалицией на этапе затяжной войны, когда боевые действия не прекращаются в течение первого года. Эта сумма имеет высокое значение ввиду маргинального воздействия показателя Ongoing War Year × Coalition Size, отражающего приращение усилий со стороны систем с большой коалицией. Воюющие страны с большой коалицией после первого года войны резко повышают уровень затрачиваемых сил; лидеры стран с малой коалицией, как правило, поддерживают их на том же статистическом уровне, что был установлен в первый год.

Когда война наконец заканчивается, более автократические режимы должны сокращать военные расходы быстрыми темпами. Страны с более демократической формой правления, напротив, — причем стоит помнить, что они выигрывают почти все войны, в которых участвуют, — должны снижать расходы медленнее. Таким образом, на основе теории селектората мы предполагаем, что First Year after War будет иметь значительный отрицательный коэффициент, в то время как First Year after War × Coalition Size будет иметь положительный коэффициент, что говорит о значительно более медленной демобилизации у демократических стран по сравнению с недемократическими. Полученные результаты подтверждают наше предположение. Мы наблюдаем отрицательный и крайне значительный показатель First Year after War, а абсолютное значение коэффициента First Year after War статистически неотличимо от First Year after War × Coalition Size (F (1, 8196) = 0,36). Включение данных за второй год после окончания войны не изменяет наших выводов в отношении скорости демобилизации в рамках режимов с малой коалицией и значительно более медленной демобилизации в рамках режимов с широкой коалицией.

Теперь мы сделаем паузу и рассмотрим альтернативные спецификации, которые могли бы позволить нам провести более глубокий анализ прогнозов, основанных на теории селектората. Мы поясним, почему, в соответствии с выводами теории селектората эти, казалось бы, более предпочтительные спецификации практически не поддаются проверке.

Существуют двусторонние и многосторонние войны. Двусторонние войны в принципе дают более подходящую основу для проверки гипотезы о различии в усилиях, прикладываемых в ходе войны различными режимами. Как минимум, каждая сторона двусторонней войны бесспорно приняла стратегическое решение вести войну, вместо того чтобы достигать соглашения. Проблема заключается в том, что в двусторонних конфликтах и войнах изначальная оценка труднодостижимости победы чаще всего является более точной, чем в случае многосторонней войны. Следовательно, двусторонние войны с участием режима с большой коалицией реже будут затягиваться и требовать пересмотра объема необходимых усилий. В действительности в рассмотренном массиве данных была лишь одна двусторонняя война с участием государства с большой коалицией, длившаяся больше года, — Американо-мексиканская. Мы повторили эти тесты только на основе двусторонних войн и нашли подтверждение всех гипотез о прикладываемых усилиях. Тем не менее мы не готовы делать теоретические утверждения на основании всего одной затяжной двусторонней войны с участием государства с одной коалицией, по которой имеются всего три наблюдения (1846–1848 гг.).

Основанные на теории селектората предположения об избирательности государств также означают, что демократические страны должны редко терпеть поражение в начатой войне, поскольку, осознав, что им предстоит трудная борьба, они повышают объем направляемых на войну ресурсов, чтобы повысить вероятность своей победы. Ввиду того что демократы редко проигрывают войны, представляется статистически невозможным отделить эффекты победы от эффектов вида режима. Тем не менее мы повторили тесты, внося поправки на победу или поражение, и обнаружили, что в тех немногих случаях, когда у режимов с большой коалицией имеется вариативность в исходах войны, факт победы и размер коалиции независимо друг от друга оказывают негативное влияние на скорость демобилизации. В случае режимов с малой коалицией победа также связана с более медленной демобилизацией, чем поражение, однако малый размер коалиции приводит к тому, что скорость демобилизации оказывается выше, чем у стран с широкой коалицией, независимо от того, победило или проиграло государство. Мы не приводим здесь данные этих тестов, поскольку, хотя они и соответствуют теоретическим предположениям, материал по демократическим государствам ограничен слишком узким рядом проигранных войн, что также согласуется с теорией селектората.

На рис. 1 представлен график влияния размера коалиции на военные расходы, построенный на базе основных результатов из табл. 4. Используя оценки в модели 2, мы прогнозируем военные расходы во время и после однолетней войны и во время и после двухлетней войны для систем с малой и большой коалицией (Coalition Size = 0 и 1 соответственно). Для ясности на рисунке сравнивается предполагаемый объем расходов во время и после войны относительно предполагаемой суммы расходов в случае отсутствия войны с нормализацией до базового начального уровня расходов 100. При отсутствии войны военные расходы остаются на уровне 100. На рисунке показано, что в первый год войны все режимы повышают расходы на военные нужды. Это повышение статистически равнозначно у систем с большой и малой коалицией. Тем не менее на этом схожесть военных расходов в военное время заканчивается.

Рис. 1. Военные расходы, размер выигрывающей коалиции (W) и длительность войны

Если война продолжается второй год, то, как показано на рисунке, система с малой коалицией не предпринимает дополнительных усилий. Режим с широкой коалицией, не одержавший победы в первый год, напротив, повышает объем расходов на военные нужды примерно вдвое по сравнению с довоенным уровнем.

Демократические страны производят переоценку в соответствии с рекомендацией Каспара Уайнбергера. Когда расходов на военные нужды недостаточно для победы, о чем свидетельствует отсутствие победы в первый год войны, демократические лидеры направляют дополнительные ресурсы на общественную цель — достижение победы. Как утверждает теория селектората, такое поведение целесообразно для лидера, стремящегося остаться у власти в системе с большой коалицией. Лидеры, опирающиеся на малые коалиции, не прикладывают таких дополнительных усилий, поскольку это не способствует их личному политическому благополучию.

Прогнозы теории селектората, как мы показали статистически и теперь видим визуально, также подтверждаются в отношении расходов после войны. Независимо от длительности войны в системах с малой коалицией затраты на военные нужды резко снижаются в первый год после окончания военных действий. Динамика расходования средств в послевоенный период в системах с широкой коалицией носит иной характер: после окончания военных действий соответствующие расходы также снижаются, однако это происходит медленнее.

Заключение

Мы проверили пять новых гипотез, основанных на селекторатной теории войны. Эти гипотезы указывают на тонкие различия эффектов отбора, которые проявляются в ходе конфликтов, не достигающих уровня войны, а также войн. Лидеры демократических государств, характеризующихся широкой выигрывающей коалицией, более избирательно подходят к участию в войнах, чем те, кто стоит во главе систем с малой коалицией, если вероятность победы не представляется крайне высокой. Тем не менее, как и предполагалось, они менее избирательно подходят к участию в таких конфликтах, чем к войне. Лидеры, опирающиеся на малые коалиции, не демонстрируют подобной избирательности в участии в конфликтах, не достигающих уровня войны, или в войнах в зависимости от имеющихся шансов на победу. Эти результаты остаются верными независимо от того, происходит оценка шансов на победу непрерывно или на основании определенного порога.

Было также показано, что после того, как государство начало воевать, усилия по достижению победы изменяются с течением войны. Согласно теории лидеры с большой выигрывающей коалицией почти всегда изначально полагают, что их шансы на победу крайне высоки, в то время как лидеры с малой коалицией чаще имеют менее значительное военное преимущество. Тем не менее оба типа демонстрируют существенное приращение военных расходов в состоянии войны, даже несмотря на то что демократические лидеры, обладая исключительными шансами на победу, теоретически не нуждаются в том, чтобы направлять на войну столь же большие силы, как лидеры автократических государств. Если война не заканчивается быстро, демократы дополнительно повышают уровень прикладываемых усилий — в отличие от автократов. И наконец, по окончании войны демократические лидеры гораздо медленнее осуществляют демобилизацию, чем автократы. Эти результаты, судя по всему, подтверждают положения теории селектората и открывают дорогу для дальнейших исследований, включая эндогенный выбор институтов; использование внешнеполитических инструментов, не связанных с войной, таких как международная помощь или торговые санкции, для достижения политических результатов, а также различные стратегии наказания, используемые конкретными лидерами для разрешения конфликтов или принуждения к соблюдению политических требований.

Примечания

1 Bruce Bueno de Mesquita, James D. Morrow, Randolph M. Siverson, and Alastair Smith, “An Institutional Explanation of the Democratic Peace”, American Political Science Review 93 (December 1999); Bruce Bueno de Mesquita, Alastair Smith, Randolph M. Siverson, and James D. Morrow, The Logic of Political Survival (Cambridge: MIT Press, 2003).

2 См. Bueno de Mesquita et al. (fn 1, 2003) о том, почему режимы, основанные на поддержке крупных коалиций, чаще ведут войну, чем режимы, опирающиеся на коалиции небольшого размера.

3 Ibid., p. 106–126.

4 Выражение «большая (широкая) коалиция» и термин «демократия» используются как синонимы, при выборе авторы руководствуются исключительно стилистическими соображениями. По той же причине как синонимы используются выражение «малая (узкая) коалиция» и термин «автократия». При трудностях с интерпретацией терминов «демократия» или «автократия» предлагаем читать их как «системы с большой коалицией» и «системы с малой коалицией» соответственно.

5 Демократы часто ведут борьбу за обеспечение соответствия политики побежденного государства их собственным политическим целям (т.е. целям победителя). Поскольку автократы удерживаются у власти путем предоставления личных благ своим сторонникам, побежденные автократы могут достаточно легко изменить политический курс в соответствии с требованиями победившей демократической стороны, если победитель позволит побежденному лидеру сохранить достаточное количество ресурсов, чтобы тот мог продолжать обеспечивать себе политическую базу. Демократы, будучи побежденными, не могут столь же легко удовлетворить политические требования победителя. Побежденный демократ все так же нуждается в поддержке широкой коалиции, а потому не может сменить политический курс в угоду победившей стороне, не подвергая себя серьезному риску смещения с поста. Поэтому, при прочих равных условиях, демократы чаще смещают побежденных демократических лидеров, чем побежденных автократов. Однако ввиду эффектов отбора — демократы чаще всего отступают перед лицом угрозы со стороны другого, более сильного демократа — прочие условия равными не являются. Такая угрожающая режиму борьба между демократами, как правило, находится «вне пути равновесия». См. Buenode Mesquita et al. (fn 1, 2003), ch. 6, 9.

6 Национальные институты также создают для лидера перспективу сохранения власти, формируя эндогенную основу для прогнозирования смены институтов. См. Bueno de Mesquita et al. (fn 1, 2003), ch. 8 — рассмотрение следствий теории селектората для эндогенных институциональных изменений в зависимости от того, кто выбирает институты: лидер, выигрывающая коалиция, селекторат, граждане, не имеющие таких прав (например, путем революции), или внешний враг. В настоящей статье институты принимаются экзогенными и фиксированными на период войны. Эндогенные институциональные изменения в военное время — слишком сложный вопрос для рассмотрения в рамках ограниченного объема, однако мы намерены исследовать эту тему в дальнейшем.

7 Ibid., p. 456–460.

8 Ibid., ch. 3.

9 См. анализ клептократии в различных институциональных условиях в ibid., p. 161–168.

1^0 См. сноску 9.

1^1 Вкратце рассмотрим два возможных предельных случая. Пусть k возникает лишь в случае приложения усилий к победе, так что для тех, кто принимает неизбежное поражение, внешняя стоимость войны приводится к 0. Тогда дополнительные усилия прикладываются при v > R/W + k. Хотя порог приложения усилий к достижению победы в таком случае повышается по сравнению со случаем в тексте, вероятность удовлетворения этого неравенства по-прежнему возрастает по мере роста W. Теперь предположим, что государство, которое решается на дополнительные усилия, несет меньше внешних издержек (примем их равными 0), чем государство, не прилагающее усилий вообще. Это может быть вызвано тем, что враг увидит тщетность своих намерений и сам прекратит борьбу, чтобы не понести серьезные издержки. Тогда выбор определяется неравенством v>R/W − k. В этом случае порог совершения дополнительных усилий будет снижен, однако, как и в предыдущем случае, чем больше W, тем больше вероятность того, что неравенство будет удовлетворено и дополнительные усилия будут приложены.

1^2 Goemans, “Fighting for Survival: The Fate of Leaders and the Duration of War”, Journal of Conflict Resolution 44 (October 2000).

1^3 Bueno de Mesquita et al. (fn 1, 1999), p. 798–799, 805.

1^4 Ibid., p. 799–802; Bruce Bueno de Mesquita and Randolph M. Siverson, “War and the Survival of Political Leaders: A Comparative Study of Regime Types and Political Accountability”, American Political Science Review 89 (December 1995); James Ray, “On the Level(s): Does Democracy Correlate with Peace?” in John A. Vasquez, ed., What Do We Know about War? (Lanham, Md.: Rowman and Littlefield, 2000).

1^5 Bueno de Mesquita et al. (fn 1, 1999), р. 800, 806.

1^6 Ibid., p. 805. Если для автократического лидера становится очевидно, что его шансы на сохранение власти существенно снизились по сравнению с началом войны, возникает исключение. Поскольку побежденные автократы реже теряют властное положение, чем побежденные демократы, это исключение является достаточно редким.

1^7 См. Dan Reiter and Allan C. Stam, Democracies at War (Princeton: Princeton University Press, 2002).

1^8 Barbara A. Tenenbaum, The Politics of Penury: Debt and Taxes in Mexico, 1821–1856 (Albuquerque: University of New Mexico Press, 1986).

1^9 Michael P. Costeloe, The Central Republic in Mexico, 1835–1846 (New York: Cambridge University Press, 1993), р. 7.

2^0 Ibid., p. 7–8.

2^1 Tenenbaum (fn 18), p. 20.

2^2 Bueno de Mesquita et al. (fn 1, 2003), ch. 9.

2^3 См. об эндогенном использовании, стоимости и преимуществах подавления Bueno de Mesquita et al (fn 1, 2003), ch. 9.

2^4 Ibid.

2^5 Предлагаемая здесь гипотеза о военных мерах в послевоенный период является обобщением эмпирического наблюдения Брюса Рассетта в контексте его исследования американского опыта. См. Bruce M. Russett, “Who Pays for Defense?” American Political Science Review 63 (June 1969).

2^6 Zeev Maoz and NazrinAbdolali, “Regime Types and International Conflict, 1816–1976”, Journal of Conflict Resolution 33 (June 1989); T. Clifton Morgan and Sally Howard Campbell, “Domestic Structure, Decisional Constraints, and War: So Why Kant Democracies Fight?” Journal of Conflict Resolution 35 (June 1991); Bruce Bueno de Mesquita and David Lalman, War and Reason (New Haven: Yale University Press, 1992); Zeev Maoz and Bruce M. Russett, “Normative and Structural Causes of the Democratic Peace”, American Political Science Review 87 (September 1993); William Dixon, “Democracy and the Peaceful Settlement of International Conflict”, American Political Science Review 88 (March 1994); James Lee Ray, Democracies in International Conflict (Columbia: University of South Carolina Press, 1995); John R. Oneal and Bruce M. Russett, “The Classical Liberals Were Right: Democracy, Interdependence, and Conflict, 1950—1985”, International Studies Quarterly 41 (June 1997); Michael Mousseau, “Democracy and Compromise in Militarized Interstate Conflicts, 1816—1992”, Journal of Conflict Resolution 42 (June 1998).

2^7 Sun Tzu, The Art of War, ed. James Clavell (New York: Delacorte Press, 1983), 9–14.

2^8 Caspar Weinberger, “The Use of Military Power” (Remarks delivered to the National Press Club, Washington, D.C., November 28, 1984), http://www.pbs.org/wgbh/pages/frontline/military/force/ weinberger.html/ (accessed August 3, 2004).

2^9 Sun Tzu (fn 27), p. 16.

3^0 Lewis D. Johnston and Samuel H. Williamson, “What Was the GDP Then?” http://www.eh.net/hmit/gdp/GDPsource.htm (accessed August 3, 2004).

3^1 В двухпартийной мажоритарной парламентской системе премьер-министру необходимо иметь поддержку 50% парламента, чтобы сформировать правительство. Каждый из членов парламента может быть избран всего лишь 50% голосов. Соответственно премьер-министру требуется, чтобы его партию поддержали лишь немногим более 50% избирателей в 50% избирательных округов.

3^2 Эта оценка максимального размера северокорейской выигрывающей коалиции основана на личных беседах со специалистами по Северной Корее, как и оценка средств, необходимых Ким Чен Иру для поддержания ее лояльности.

3^3 NYU Department of Politics Data Page, The Logic of Political Survival Data Source, http://www.nyu.edu/gsas/dept/politics/data.shtml (accessed August 3, 2004).

3^4 Donald Green, Soo Yeon Kim, and David Yoon, “Dirty Pool”, International Organization 55 (Spring 2001).

3^5 Любой анализ также повторяется для фиксированных эффектов, специфичных для тех или иных стран; это не приводит к существенным изменениям результатов.

3^6 A. F. K. Organski, The Stages of Political Development (New York: Alfred Knopf, 1965); idem, World Politics, 2nd ed. (New York: Alfred Knopf, 1968).

3^7 Другой возможный показатель для этой цели — логарифм объема энергопотребления на душу населения; его использование дает сравнимые результаты, но для меньшего числа наблюдений.

3^8 См. сноску 33.

3^9 Переменная Hostlev отражает уровень враждебности, достигаемый в конфликте, и принимает значения от 1 до 5. Более низкие значения, чем 5, соответствуют более низким уровням угрозы. При 1–3 не происходит применения силы, в то время как 4 подразумевает низкий уровень применения силы.

4^0 Мы повторили эти анализы, используя в качестве альтернативных показателей экономического развития общее производство металлургической продукции, объем энергопотребления на душу населения и общее энергопотребление. Во всех случаях были получены аналогичные результаты.

* Выражаю признательность Джеймсу Брассетту, Дэбби Лайл, Сьюзан МакМанус, Бал Сохи-Булли, Майе Зифус и обоим анонимным рецензентам за комментарии к предшествующим редакциям этой статьи. За все ошибки несу ответственность только я.

** Bulley D. The Politics of Ethical Foreign Policy: A Responsibility to Protect Whom? // European Journal of International Relations. 2010. Vol. 16, No 3. P. 441–461. © 2010 The Author(s).

Reprinted by Permission of SAGE.

Перевод и публикация осуществляются с разрешения SAGE.

*** Mansoor P. R. The Softer Side of War: Exploring the Influence of Culture on Military Doctrine // Foreign Affairs. 2011. No 90(1). P. 164–171. © 2011 Council on Foreign Relations, publisher of Foreign Affairs. All rights reserved. Distributed by Tribune Content Agency.

**** Выражаем благодарность: Филипу Тетлоку, который сыграл важнейшую роль в постановке экспериментов, и Ричарду Тимпоуну, за его неоценимую помощь в анализе данных. А также Полу Шнайдерману и Томасу Пьяцце за помощь в формировании инструментария для проведения исследования; Ричарду Неду Лебову и Стивену Бернштайну за то, что они ознакомились с предыдущими версиями данной работы. Также выражаем признательность анонимным рецензентам и редакторам журнала International Organization за подробные и крайне полезные отзывы о первоначальных вариантах статьи.

***** Herrmann R. K., Shannon V. P. Defending International Norms: The Role of Obligation, Material Interest, and Perception in Decision Making // International Organization. 2001. Summer. No 55(3). Р. 621–654. © 2001 by the IO Foundation and the Massachusetts Institute of Technology.

****** Мы благодарны участникам проекта и авторам настоящего выпуска за ценный вклад в обсуждение затрагиваемых здесь тем. За подробные комментарии в отношении предыдущих версий настоящей статьи благодарим двух анонимных рецензентов, редакторов журнала International Organization, Peter Katzenstein и Ron Mitchell.

******* Zürn M., Checkel J. T. Getting Socialized to Build Bridges: Constructivism and Rationalism, Europe and the Nation-State // International Organization. 2005. Vol. 59. No 4. P. 1045–1079. © International Organization Foundation, published by Cambridge University Press, translated with permission.

Перевод и публикация осуществляются с разрешения Cambridge University Press, оригинал статьи — Zürn M., Checkel J. T. Getting Socialized to Build Bridges: Constructivism and Rationalism, Europe and the Nation-State // International Organization. 2005. Vol. 59. No 4. P. 1045–1079.

******** Muller J. Z. Us and Them: The Enduring Power of Ethnic Nationalism // Foreign Affairs. 2008.
No 87(2). P. 18–35. © 2008 Council on Foreign Relations, publisher of Foreign Affairs. All rights reserved. Distributed by Tribune Content Agency.

******** Thomas S. M. A Globalized God: Religion’s Growing Influence in International Politics // Foreign Affairs. 2010. No 89(6). P. 93–101. © 2010 Council on Foreign Relations, publisher of Foreign Affairs. All rights reserved. Distributed by Tribune Content Agency.

******** Публикуемое исследование было проведено при поддержке Национального научного фонда (грант SES-9709454).

******** Bueno De Mesquita B., Morrow J. D., Siverson R. M., Smith A. Testing Novel Implications from the Selectorate Theory of War // World Politics. 2004. Vol. 56. Issue 3. Р. 363–388. © Trustees of Princeton University 2004.

Таблица 1

Общая система

Пусковой элемент

Механизм

Действие

Рамочные условия

Международные институты

Стратегический расчет

Исполнение ролей

Нормативное убеждение

Социализация (введение акторов в нормы, правила и способы поведения того или иного сообщества — либо в форме исполнения ролей, либо посредством интернализации)

Институциональное устройство / ситуация взаимодействия

Свойства актора, подлежащего социализации

Свойства социализирующего актора

Таблица 2

Случаи, представленные в статьях

Автор

Пусковой элемент

Механизм

Действие

Рамочные условия

Beyers

Институциональное членство

—

Лояльность, наднациональные представления о ролях

Интенсивность и продолжительность контакта; внут-ренняя ситуация в стране

Hooghe

Членство в Европейской комиссии

—

Наднациональные позиции; позиции по отношению к автономии Комиссии и формированию ее повестки дня

Индивидуальные особенности; национальные организационные переменные; типы норм

Lewis

Членство в Комитете постоянных представителей

Стратегический расчет, исполнение ролей, нормативное убеждение

Смена интересов, «наслоение» идентичностей

Плотность/интенсивность вопроса; изоляция

Gheciu

Институты безопасности

Обучение и нормативное убеждение

Государственные идентичности и определения интересов (отраженные в реализации либеральных военных норм)

Присутствие агента-педагога; самоопределение Восточной Европы как ученика; систематическое взаимодействие

Schimmelfennig

Условия членства в международных институтах

Стратегический расчет (поощрение и наказание); социальное влия-ние

Смена поведения в соответствии с требованиями института (продолжительное исполнение требований)

Сила внутренней оппозиции

Раздел 12

региональные
и страновые проблемы
в международных отношениях

Открывая раздел

В. М. Сергеев

Новые центры силы на мировой арене

В начале XXI в. мировое сообщество зафиксировало появление новых центров силы — Китая, Индии, Бразилии, Турции, Ирана. Их подъем было бы естественно связать с развитием глобализации и вовлечением новых стран в процесс быстрого экономического роста. В связи с этим возникает весьма интересный вопрос, почему этот рост оказывается неравномерным. Что обусловливает успехи одних стран и неудачи других? Так, несмотря на высокую численность населения, ресурсы и прогресс в общем уровне образования, такие страны, как Пакистан, Египет, Нигерия, Аргентина, не смогли принять участие в этом ралли.

С экономической точки зрения развитие страны определяется целым рядом факторов. Это прежде всего уровень образования, природные богатства, численность населения и размер инвестиций, приходящихся на каждого человека. Первые три фактора являются по существу данными, и они вряд ли могут быть изменены в течение одного десятилетия. Однако уровень инвестиций оказывается чрезвычайно чувствительным по отношению не только к указанным факторам, но и другим, не менее важным. Эта группа факторов имеет политический характер: устойчивость политического режима, его отношение к бизнесу, правам собственности и коррупции. Естественно предположить, что инвестиции не придут в страну с неустойчивым политическим режимом, который не способствует развитию бизнеса, нарушает права собственности и не борется с коррупцией. Таким образом, вопрос о развитии новых центров силы в значительной мере сводится к способности государства создать указанные выше условия, одновременно обеспечивая и высокий уровень инвестиций.

Но проблема состоит в том, что большинство новых центров силы — это «молодые» государства, сложившиеся в период после Второй мировой войны. Становление их государственных институтов происходило во время распада колониальной системы. Государство, вопреки широко распространенному в середине XX в. взгляду, не рождается как целое. Убеждение, что «правильный» конституционный порядок обеспечит выполнение условий для инвестирования, представляется сейчас, в первой половине XXI в., довольно наивным.

В соответствии с новейшими теориями, государство в момент его рождения наследует множество социальных институтов, существовавших ранее на данной территории. Более того, «новое» государство возникает всегда как равновесие борющихся политических сил, и его становление, в том числе и конституционное, является результатом этой борьбы. Таким образом, конституция оказывается под непрерывным воздействием прежде существовавших институтов, и представление о том, что можно произвольно «сконструировать» конституционный порядок, на деле почти никогда не оправдывается.

Конституция является равновесным исходом борьбы прежде существовавших социальных сил со всеми их частными интересами. Будучи навязанной извне, она начинает испытывать давление со стороны этих сил, что может в конце концов привести к ее разрушению. Таких примеров много. Таиланд за время, прошедшее после Второй мировой войны, поменял 18 конституций. Множество попыток пересмотра конституций предпринято в таких странах, как Египет, Турция, Ирак и другие. Поэтому принципиальным вопросом в становлении государства как новой политической силы является не формальный конституционный порядок, а фактическое согласие формирующих его сил обеспечивать условия, достаточные для инвестирования средств в экономику, т.е. уважение прав бизнеса, прав собственности, создание некоррумпированного госаппарата.

После Второй мировой войны многие «новые» страны пытались решить эту проблему путем создания экономической системы с полным доминированием государства. Однако практика показала, что такой подход не обеспечивает необходимые условия для экономического развития. Вне зависимости от того, однопартийной или многопартийной была система, борьба кланов, связанных с теми или иными видами деятельности, — армия, служба безопасности, министерства, занимающиеся добычей природных ресурсов, — все равно оставались реальными политическими игроками. Избежать скрытого политического плюрализма никому не удавалось, но когда этот плюрализм не встроен в политическую систему и не обозначен явственно, борьба часто принимает более жестокие формы и становится малопредсказуемой.

Именно слабая предсказуемость, которая приводит к внезапным поворотам в политическом курсе государства, смене части правящей элиты и является серьезным препятствием для экономического развития. Ведь в таких условиях внешние и внутренние экономические факторы не могут уверенно чувствовать себя, не ожидая внезапного изменения политических предпочтений при распределении экономических благ, отъема собственности или появления коррупционных требований.

Теперь мы рассмотрим несколько примеров подъема новых центров силы в начале XXI в. Наиболее важным из них представляется Китай. Последние 15 лет XX в. в Китае проводилась интенсивная экономическая реформа. Благодаря огромному населению в стране существовали условия для использования дешевой рабочей силы. Сочетая традиции и современные технологии, Китай уже в конце XX в. начал демонстрировать очень высокие темпы роста — около 10–12% ВВП в год.

Авторитарная политическая система Китая способствовала доверию инвесторов, так как фактически договариваться об инвестировании приходилось только с одним агентом — правительством, которое и гарантировало сохранность инвестиций. Власти КНР прекрасно понимали, что в случае нарушения договора поток денежных средств прекратится, поэтому Китаю удавалось обеспечить исключительно высокий уровень инвестиций. Этому благоприятствовало создание специальных экономических зон вдоль морского побережья, с легким доступом к местам производства. Фактически территория Китая была разделена на две части — свободные экономические зоны, где уровень жизни быстро повышался благодаря высоким зарплатам, и остальная часть страны с более низкими показателями. Китайское правительство использовало этот принцип разделения, провозглашая лозунг: «одни станут богатыми раньше, чем другие». Высокие темпы роста производства сохраняются в Китае до сих пор, хотя последние годы он составляет 8–9% ВВП.

Китайские власти ориентировались на японскую модель экономического развития. В начальный период производство было сосредоточено на низкотехнологичных товарах — игрушках и одежде, которые широко экспортировались в США и страны ЕС. По мере развития успехов в легкой промышленности Китай перешел к созданию бытовой электроники и компьютеров, а затем — к развитию автомобильной промышленности. Большинство товаров предназначалось для экспорта, что привело к концентрации значительных валютных средств в руках правительства Китая. Валютные резервы сейчас составляют около трех триллионов долларов, и они продолжают увеличиваться. Такая концентрация средств сделала США и ЕС в известном смысле зависимыми от валютной политики Китая, так как Пекин получил возможность влиять на курсы основных мировых валют. Китайский юань при этом оставался сильно недооцененным, поскольку правительство специально поддерживало его низкий курс для облегчения экспорта.

До недавнего времени Китай воздерживался от широких программ перевооружения, чтобы не вызывать опасения у своих экономических контрагентов. Но в последние годы власти КНР приняли широкую программу развития военно-морских сил в связи с интенсивной экономической экспансией страны в Африку и Латинскую Америку.

Китай также стремился воздерживаться от вмешательства в международные проблемы, что в известном смысле являлось продолжением исторического курса XVI–XVIII вв., когда страна проводила политику изоляции от внешнего мира. Но в середине 1980-х годов Китай принял программу технологического развития, которая предполагала обучение за государственный счет сотен тысяч студентов в лучших университетах США и Европы. Лишь незначительная их часть вернулась на родину по окончании обучения, но китайское правительство и не настаивало на этом.Бывшие студенты начали возвращаться в Китай в середине нулевых годов уже в другом статусе, имея возможность претендовать на более высокую зарплату, чем они могли получить на Западе. Такими средствами Китай к настоящему времени в основном решил проблему технологического отставания, превратившись в одну из ведущих индустриальных держав — «мировую фабрику». В скором времени Китай должен превзойти США по уровню ВВП, и хотя этот показатель на душу населения продолжает оставаться относительно низким, роль КНР в мировой экономике становится одной из определяющих.

Несколько по-иному складывался путь Индии. Эта страна достаточно поздно перешла к принципам рыночной экономики, примерно в то же время, что и Китай — в середине 80-х годов прошлого века. До этого главный упор в развитии Индии делался на индустриализацию советского образца, т.е. на создание мощных промышленных комплексов, принадлежащих государству. После смены экономической политики основной акцент был сделан на создание и совершенствование информационных технологий, что в значительной степени объяснялось особенностями индийский культуры — математика в Индии достигла высокого уровня развития уже в первом тысячелетии нашей эры. Помимо этого, индийская культура всегда склонялась к развитию спекулятивных философских теорий, что тоже оказалось весьма полезным для обучения программистов и создания программного обеспечения.

Экономический рост в Индии никогда не достигал такого уровня, как в Китае. Обычные показатели составляли 5–6% в год. Но даже такой сравнительно умеренный рост, который поддерживался на протяжении нескольких десятилетий, привел к впечатляющим объемам валового продукта. В последние годы Индия также начала широкую программу экономической экспансии в Африке, где уже в начале XX в. проживало значительное количество индийских эмигрантов. К концу прошлого века Индия, как и Китай, стала ядерной державой и начала развивать космические отросли промышленности. В настоящий момент Индия реализует обширную программу перевооружения армии, закупая оружие как в России, так и на Западе. Учитывая огромное население страны, Индия достаточно решительно начинает принимать участие в мировой политике.

Другие примеры быстрого подъема государств — ЮАР и Бразилия. История Южно-Африканской Республики в XX в. осложнилась расовыми конфликтами. Несмотря на то что ЮАР является самой развитой страной Африки, обладающей действительно высоким уровнем технологического развития, трудности экономического роста еще очень заметны, как и следы расового конфликта. Белое население ЮАР, состоящее из буров (потомков нидерландских колонистов) и англоговорящих потомков британцев, на протяжении практически всего XX в. проводило политику сегрегации, пытаясь не допустить черное население к управлению страной. В ЮАР имеются значительные сегменты смешанного населения, а также многочисленные потомки индийских колонистов.

До исторического решения о прекращении апартеида в 1990-х годах страна успешно развивала ядерные технологии и технологии переработки угля в жидкое топливо, что было вызвано международными санкциями в отношении правительства ЮАР из-за расовой дискриминации. После заключения соглашения, положившего конец этой политике, во главе ЮАР стал лауреат Нобелевской премии мира Нельсон Мандела, который последовательно добивался смягчения расовых конфликтов. Несмотря на это, последствия длительного расового противостояния по-прежнему ощущаются во внутренней политике. Уровень преступности весьма высок, белое население продолжает покидать ЮАР, но в целом страна, обладающая колоссальным природным потенциалом в виде алмазов, золота, урана и угля, может обеспечить высокие темпы роста экономики в XXI в. Об этом свидетельствует, в частности, присоединение ЮАР к группе БРИКС, которая представляет собой объединение пяти перспективных и быстрорастущих экономик, и, по оценкам международных экономических аналитиков, имеет шансы к середине XXI в. производить более половины мирового ВВП.

Новым экономическим гигантом является Бразилия, которая обладает развитой современной промышленностью, производящей разнообразную продукцию — от компьютеров до самолетов — и успешно конкурирующей на мировых рынках. Достижению экономических успехов способствовал тот факт, что Бразилия была колонией Португалии, в отличие от большинства латиноамериканских стран, являвшихся колониями Испании — государства с жесткой централизованной административной структурой и отсутствием навыков самодеятельности населения. Многие современные авторы отмечают, что в то время как испанская колонизация привела к строгому разделению креолов (потомков испанских колонистов) и местного населения (индейцы и метисы), в португальских колониях такого разделения не было, и сейчас население страны, с социологической точки зрения, представляется достаточно однородным, несмотря на существенное различие в цвете кожи. Кроме того, торговые традиции, существовавшие в Португалии, создали в Бразилии более благоприятную атмосферу для участия в международной торговле и развитии промышленности. Бразилия приняла участие в «левом повороте» последних десятилетий в Латинской Америке, и в настоящий момент эту страну возглавляет «левое» правительство, которое имеет достаточно сбалансированный подход к распределению экономического богатства.

Все четыре рассмотренных примера — это страны БРИКС, которые стремятся трансформировать систему управления международными финансами и торговли, пользуясь в первую очередь таким инструментом, как «Группа двадцати» (G20), и интенсивно наращивают взаимную координацию. Эта согласованность действий, впрочем, не означает полного отсутствия политических конфликтов между странами БРИКС, но роль этих споров в значительной степени нивелируется стремлением к перестройке мировой экономической системы общими усилиями.

Существует и много других примеров «новых государств» с быстро развивающейся экономикой, которые начинают оказывать значительное влияние на мировую политику. Это в первую очередь Саудовская Аравия и монархии Персидского залива, Индонезия, Малайзия, Таиланд, Мексика, Турция. Все эти страны столкнулись с определенными трудностями с началом мирового экономического кризиса в 2008 г., причем их проблемы усугубляются по мере восстановления экономического роста в развитых странах. Существенным фактором является и вовлеченность новых индустриальных стран в региональные и внутриполитические конфликты, что способно в будущем оказать значительное влияние на темпы их экономического роста и осложнить их внутриэкономическое положение. Примером такого влияния стало проявившееся в 2013 г. давление на курсы национальных валют, которое привело в ряде случаев (Индия, Бразилия) к значительной девальвации. Это лишь один пример трудностей, с которыми сталкиваются экономики новых индустриальных стран.

Другой проблемой является технологический разрыв, и особенно отставание этих стран в области фундаментальной науки. Практически ни в одной из вышеперечисленных стран уровень развития фундаментальной науки нельзя сопоставить с Европой, Северной Америкой и Японией. На современной фазе экономического роста отставание фундаментальной науки может быть не так заметно, но в перспективе это неизбежно скажется на темпах развития,и если учитывать этот факт, то прогнозы аналитиков относительно будущей доли новых индустриальных стран в мировом ВВП могут оказаться чересчур оптимистичными. Успешный процесс передачи технологии не сможет компенсировать пробелы в знаниях, которые существуют в новых индустриальных странах, тем более что «утечка мозгов» в развивающиеся страны остается довольно значительной.

Оценивая перспективы новых индустриальных стран, следует отметить недостаток координации их усилий для достижения преимуществ в мировом разделении труда и богатства. Их вовлеченность в региональные конфликты и недостаточный уровень развития системы образования являются серьезными препятствиями для изменения в их пользу баланса сил на мировой арене. Вполне возможно, что к середине столетия эти страны смогут преодолеть существующие трудности, и тогда мы увидим новую экономическую и политическую конфигурацию в мире.

Но уже сейчас новые центры силы начинают оказывать влияние на мировую политику. Выше говорилось о проникновении Китая в Африку, где Пекин интересуется преимущественно нефтяными ресурсами. Саудовская Аравия проводит активную политику в странах Ближнего Востока, оказывая поддержку сирийским повстанцам, борющимся против режима Башара Асада. Турция стремится обозначить свое присутствие как на Ближнем Востоке, так и в Центральной Азии. Страны БРИКС пытаются изменить положение в мировой финансовой системе, действуя в основном через саммиты «двадцатки».

В различных областях мировой политики новые центры силы бросают вызов сложившемуся соотношению сил, прежде всего в области экономики. При этом они пользуются тем обстоятельством, что «старые» мировые державы оказались ослабленными в результате экономического кризиса, а также преимуществами более высоких темпов роста ВВП. США и ЕС отвечают новым индустриальным странам мерами в финансовой сфере и в области высоких технологий. В результате за последний год Бразилия, Турция, Россия, Индия столкнулись с необходимостью существенной девальвации своих валют, что объясняется оттоком западных инвестиций с развивающихся рынков, изменением торгового баланса в пользу «старых» центров силы. Дисбаланс в области высоких технологий в пользу западных стран существенно облегчает эту задачу, так как развитие научного потенциала в новых центрах силы требует длительного времени, возможно, не одного десятилетия.

Подводя итоги, можно предположить, что полная «легитимация» новых центров силы затянется как минимум до середины XXI в., а оптимистичные прогнозы некоторых аналитиков, обещавших, что к этому времени ВВП стран БРИКС превзойдет 50% мирового ВВП, вряд ли сбудутся.

Россия

Уильям Уолфорт*

Российско-советская империя:
проверка теории неореализма**

По некоторым параметрам Россия может считаться самым успешным имперским проектом в истории. Российская (позже — Советская) империя уступала в размерах лишь Британской и Монгольской и при этом оказалась гораздо более долговечной, чем оба конкурента. Ей удалось сохранить максимальный территориальный охват дольше, чем всем предшественницам, и она остается крупнейшей государственной единицей на Земле большую часть последних четырехсот лет^1. Кроме того, как Санкт-Петербург, так и Москва с огромным успехом выступали в качестве столиц великой державы, играя ключевые роли на европейской и мировой политических аренах в последние три сотни лет, начиная с 1700 г. Пик их влияния пришелся на XIX–XX вв. — эпоху, когда государства-нации брали верх над многоязычными империями старого образца.

Однако блестящая карьера на мировой политической арене далась России недешево. Частые и затратные войны привели к укреплению неэффективных институтов страны, сделав перманентным отставание России от западных стран. Рост царской, а затем советской империи подавлял и ущемлял чувство национальной самоидентификации россиян, требуя, чтобы Санкт-Петербург и Москва правили десятками народностей — некоторые из них имели более четко оформленную национальную идентичность, чем сами русские, — что приводило к бесконечным истощающим страну эпизодам кровопролития и траты национальных богатств. В своем расширении империя в итоге столкнулась с противостоянием других, более богатых великих держав, результатом чего стали дорогостоящие гонки вооружений и прочие соревнования, выиграть которые в долгосрочной перспективе России было невозможно. На протяжении XX в., несмотря на все принесенные жертвы, российская государственность, как и российская империя, распадались дважды. Пафосная картина России начала XXI в. — в одной популярной статье охарактеризованной как «Верхняя Вольта с ракетами», — прекрасно иллюстрирует идею провала местной государственности^2.

Величие и трагедия России произрастают из ее стремления к расширению. Как императорская Россия, так и СССР стремились к приобретению новых территорий и сохранению имеющихся, пусть даже высокой ценой. Единожды приобретенные территории империя редко отдавала без боя. Фундаментальная стратегия удержания территорий предполагала готовность управлять ими при помощи сильных централизованных механизмов, способных устранить любые внутренние противодействия, что еще больше увеличивало государственные расходы. Таким образом, основная «зависимая переменная» в теории международных отношений применительно к России ясна: Россия явно страдает от собственных экспансионистских наклонностей, отягощающих ее избытком территорий и врагов при недостаточности ресурсов, для того чтобы справиться с ними.

Чем же объясняется эта в конечном итоге самоубийственная склонность к расширению? Этот вопрос породил множество споров, как в плоскости общей теории международных отношений, так и при анализе отдельно взятых примеров. Стандартный подход современного эксперта-международника заключается в оценке поведения государства в ограниченном количестве эпизодов по стандартной теоретической модели императивов международной системы. Как правило, для этого исследователи выбирают эпизоды продолжительностью от нескольких лет до нескольких десятилетий. В этих ограниченных временных рамках обычно выясняется, что факторы международной системы, описанные Кеннетом Уолцем в рамках теории неореализма, не всегда объясняют поведение отдельно взятого государства^3. Таким образом, стандартная объяснительная модель неореализма — императивность выживания в условиях международной анархии и с учетом определенного распределения власти — либо не определяет ничего, либо позволяет спрогнозировать защитную, неэкспансионистскую позицию государства. Из этого следует, что ресурсоемкий экспансионизм объясняется только факторами внутренней политики, внутренних идей или же их сочетанием^4.

Эти работы значительно углубили наши представления о международных отношениях. Базовый подход, принятый в этих исследованиях, близок к тому, что в современной теории считается общепринятой истиной. Однако этот традиционный подход неоднозначен. Неореалистская теория описывает долгосрочное структурное давление, не объясняя отдельно взятых событий или даже их ограниченных серий^5. Подобная теория просто не может объяснить отдельных эпизодов международных отношений в краткосрочном периоде. Никакие выводы относительно эпизодов, ограниченных во времени, или даже ряд таких выводов не могут изменить статус теории. Сознательно или подспудно, но в большей части трудов неореализма, рассматривающих отдельные эпизоды международных отношений, эта теория скорее применяется, чем проверяется, — и это укрепляет ее влияние. В результате появляется все больше эмпирических исследований, по сути развенчивающих постулаты неореализма, однако при этом неореализм остается основным стандартом анализа поведения государств. Попыток проверить его собственную ценность как теории, объясняющей скрытое влияние структуры на поведение государств в долгосрочной перспективе, мало (если не сказать нет вообще). Но на каком основании ученые используют неореализм как стандарт, если таких тестов не проводилось?

Тем полезней этот специальный выпуск Review of International Studies, дающий удачную возможность проанализировать теорию неореализма в той самой сфере, на объяснение которой она претендует. Дело в том, что Россия в качестве империи и великой державы развивалась абсолютно аналогично Вестфальской системе в XVII–XX вв. Если неореализм претендует на статус прикладной теории, объясняющей долгосрочные структурные причинно-следственные связи, то он должен формировать в целом верное объяснительное описание основных шаблонов международного поведения великой державы в течение трех веков ее существования в рамках международной системы. Поскольку крупнейшие исторические школы, изучающие имперское прошлое России и СССР, упорно подвергают сомнению само существование и каузальную значимость механизмов, которые должны были действовать согласно парадигме неореализма, можно смело сказать, что данной теории был забит мяч на собственном поле, и ее статус «базовой теории» пошатнулся^6.

Цель этой статьи — провести указанную оценку с учетом очевидных территориальных ограничений. Проект Уолтца столь часто объявлялся «дегенеративным» исследованием и в корне «антиисторическим» подходом (да и автор на основе предыдущих своих исследований столь часто об этом задумывался), что удивительно, как вообще в сфере объяснения поведения России и СССР неореалистская теория преобладает над другими теориями^7. С точки зрения историографии российского и советского империализма проблема неореализма не в том, что он ошибочен, а в том, что он очевидно верен. Утверждение о том, что международная анархия приводит к повсеместным проблемам в области безопасности, накладывающим существенные ограничения на государства и влияющим на их самоидентификацию и внутреннюю политику — чистый труизм для изучающих советскую и российскую историю. Более того, структурный подход Уолтца к теории, в качестве ключевых детерминант выделяющий социализацию и отбор, а не строго рациональный выбор, во многом соответствует содержанию эмпирической литературы о России. Неореализм явно мало нового может сообщить специалистам по российскому и советскому прошлому, однако дает дедуктивное объяснение постоянно действующим силам, которые они считают центральными двигателями российской и советской истории.

Для применения одной из самых абстрактных из существующих теорий международных отношений к конкретной стране необходимо исходить из еще одного, дополнительного, но общепринятого предположения. Для объяснения важных шаблонов поведения российско-советской державы необходимо предполагать, что стратегический выбор зависит от однажды выбранного курса. Если политический актор (действующее лицо) успешно адаптируется к давлению среды, вероятность следования уже выбранным адаптационным путем возрастает, поскольку относительные затраты перехода на возможный ранее альтернативный адаптационный путь повышаются^8. Соответственно адаптация государства к давлению системы обременительна, поскольку сначала оно принимает на себя затраты на успешную адаптацию, а когда дальнейшие ходы становятся неоптимальными, затраты на смену курса зачастую серьезно повышаются. Таким образом, государства в течение длительных промежутков времени могут следовать, казалось бы, неэффективными стратегическими курсами. При смене же курса изменения могут оказаться внезапными и радикальными — в пику всем прогнозам и тенденциям, которые должны были сложиться на основе начальных условий. И здесь важен выбор момента и последовательности действий: изначальные преимущества актора в период формирования курса имеют существенное влияние на его поведение в последующие периоды^9. Все эти темы — выбор момента, последовательность, неэффективность, внезапные и радикальные повороты — в российской истории играют важнейшую роль. Именно поэтому выбранный темой этого специального выпуска анализ в долгосрочной перспективе так важен для оценки правдоподобия неореалистской теории. Периоды российской и советской истории, в ретроспективе представляющие наибольшую трудность для интерпретации с позиций неореализма, частично объясняются зависимостью от курса.

Три ключевые темы эмпирических трудов по истории российской и советской империй отражают основные концепты, используемые неореализмом для объяснения поведения акторов: примат проблемы безопасности; влияние геополитики на самоидентификацию государств и их внутренние институты; а также каузальность факторов социализации и адаптации к внешнему давлению. В последующих разделах рассматриваются эти темы, после чего вкратце исследуется период экспансионистского поведения, которое большинство аналитиков считает особенно аномальным: политику СССР от Брежнева до Горбачева. В заключение подводятся итоги и дается пояснение выводов относительно теории неореализма.

Примат проблем в области безопасности

Неореализм утверждает, что взаимодействие нескольких государств в условиях анархии подвергает угрозе их безопасность и побуждает их к соревнованию между собой. Порождает ли при этом международная система экспансионистские наклонности у государств? Сами реалисты зачастую расходятся во мнениях по этому вопросу: «наступательные реалисты» утверждают, что анархия способствует формированию такой склонности, в то время как «оборонительные реалисты» говорят, что эту склонность невозможно объяснить без анализа внутренних свойств государства^10. Эти теоретические направления имеют ряд концептуальных различий, в особенности в части построения моделей принятия решений людьми^11. Однако зачастую они расходятся в вопросе существования и каузальности так называемых «структурных модификаторов» (в частности, географического положения и военных технологий), способных уменьшать выгоду от завоеваний и снижать системное побуждение к соревнованию государств в сфере безопасности. Обе теории могут быть в разной степени верны для различных международных систем в отдельно взятые периоды, и вопрос о том, какая применима в отдельно взятом случае (и соответственно оптимальным ли выбором является склонность к экспансии), зачастую носит эмпирический характер^12. Различные течения реализма могут формулировать различные прогнозы относительно оптимальности экспансии в целом и сходиться в анализе отдельных случаев. Существует три причины того, что большую часть своей истории Россия сталкивается с серьезными проблемами в области безопасности, и того, что ее экспансионизм порожден внешне-, а не внутриполитическими факторами. Каждая из этих причин широко обсуждается в исторической литературе.

Географическое положение

Во-первых, плоский рельеф Европейской равнины способствовал зарождению поистине гоббсианской международной системы, в которой экспансионизм был единственным способом выжить. Московская государственность развивалась во времена, когда огромная кочевая монгольская империя, возникшая в бескрайних степях на юге и востоке, начала распадаться. Естественных границ не существовало. Обширные территории, простирающиеся от Карпат и Кавказа на север до Балтийского моря и на восток до Тихого океана, расположены на высоте не более 100 м над уровнем моря (за исключением Уральских гор, возвышающихся над ним не более чем на 600 м). Защитой от агрессивных соседей могли служить лишь ресурсы и стратегическая глубина территории. Московское княжество, относительно небольшое оседлое сельскохозяйственное образование, было открыто с юга и востока для агрессивных преемников Орды, степных ханств, а с запада — для быстро расширявшейся Речи Посполитой. Участники этой международной системы были сильны наступательно, но слабы оборонительно — в силу как географических факторов, так и подверженности их внутренних фракций манипуляциям извне. Регион представлял собой обширные незаселенные или малонаселенные пространства, легко завоевываемые и потенциально стратегически ценные. Сплоченность населения внутри этих образований была слаба и мало препятствовала завоеванию. Суверенитет их был поверхностным. В международных отношениях незримо присутствовала тень империи прошлого, простиравшейся некогда от Гималаев и Тихого океана до Дуная. В сознании людей всегда зрела мысль о том, что соперничающая держава может воссоединить казалось бы независимые территории, быстро получив необходимую власть для устранения суверенитета всех остальных членов международной системы.

Любой, кто знаком с такой системой, сочтет смехотворной идею преодоления проблемы безопасности путем «заявления о мирных намерениях» или «выстраивания неагрессивной защиты». Сама система явно не определяла, какое из государств выживет. И давление системы явно не объясняет, почему из всех княжеств Руси уцелело Московское. Причину того, что верх одержала Россия, а не Литва, Польша или преемник монгольской империи, явно нужно искать внутри самих образований. Немалая доля исторических трудов обоснованно анализирует именно этот уровень, и все они делают безусловный вывод о том, что в данной системе могла выжить лишь крупная единица. Все, что мы знаем о международной политике XIV–XVI вв. в Евразии, говорит о том, что история не знала равновесия, в котором уцелело бы небольшое восточнославянское государство.

Правила игры были просты: завоевывай — или завоюют тебя. Однако и успешное завоевание не сулило длительной безопасности. Оно лишь давало шанс выйти в следующий раунд, поскольку приводило к контакту с очередным соседом и потенциальным врагом. Новые вызовы побуждали государства к дальнейшей экспансии при любом удобном моменте и территориальной возможности. Россия устранила угрозу из степи путем расширения до статуса великой евроазиатской империи, однако тем самым поставила себя под удар перед другими, более мощными, а зачастую и гораздо более эффективными государствами. В качестве ее соседей татарские ханства и Речь Посполитую сменили Швеция и Турция, к которым впоследствии присоединились еще более серьезные западные державы. Региональная система, где произошел этот контакт — перекресток Евразии, Малой Азии и Восточной Европы, — была, как правило, более опасным и кровопролитным полигоном, чем западноевропейская система, лучше знакомая большинству исследователей международных отношений. Войны постоянно шли в обеих системах, но самые кровавые происходили на востоке. Границы были нестабильны в обеих системах, однако на востоке эта тенденция была сильнее. В обеих системах с карты порой стирались целые государства, но чаще всего это происходило на востоке. Географические условия на востоке немногим более способствовали оборонительным стратегиям, нежели условия восточнее, чем в Евразии. Если в истории европейской международной системы и был период настолько же дьявольски соревновательный, как среда, описанная теорией наступательного реализма, то это были XVII и XVIII вв. Россия же, образно выражаясь, проживала в самом неблагополучном районе этой восточной системы. И судя по статистике жертв на восточном и западном фронтах Второй мировой, опасность там сохранялась до XX в.

Относительная отсталость

С переходом от степной системы к более развитой, а потому и более смертоносной восточной части международной системы европейских государств связана вторая причина серьезных проблем России в области безопасности — относительная отсталость государства. В конкурентных системах государства могут либо копировать успешных соперников, либо максимизировать собственные конкурентные преимущества. Выбор здесь зависит от конкретного исторического периода и последовательности шагов. Он зависит от предыдущих решений страны, а также от того, какие у нее есть начальные преимущества на момент обострения проблемы безопасности. В степной системе Россия решила копировать успешную практику местных конкурентов, в частности автократию (монгольские ханы были абсолютными автократами), экспансионизм и соответствующую дипломатическую стратегию. Однако поскольку она уже была оседлым образованием, основывавшимся на крестьянском сельском хозяйстве, затраты по переходу к кочевому строю были пугающими, и Московскому княжеству пришлось использовать преимущества уже имевшейся системы народного хозяйства. Ключевым фактором успеха для него оказался способ экспансии, обладавший большим потенциалом, чем экспансия конкурентов из степи. Московское княжество проникало на захватываемую территорию постепенно, сотрудничая с частью местной аристократии, отчуждало часть земель аристократов и раздавало их царевым слугам, а часть оставляло короне. Процесс захвата отличался терпением и настойчивостью; порой до полного устранения независимости местных властей успевало смениться несколько поколений.

К тому моменту, когда России пришлось серьезно противостоять более развитым конкурентам с Запада, она уже стала обширной многонациональной империей. Петр Первый в ответ на вызов времени также по возможности скопировал наиболее успешные приемы соперников, однако, кроме этого, более глубоко задействовал изначальные конкурентные преимущества отсталости страны как таковой, беспощадно автократически мобилизовав ее большую территорию и население. Как продемонстрировал Уильям Фуллер, эта невероятно дорогостоящая попытка использовать начальные преимущества России позволила ей прекрасно конкурировать с более развитыми соперниками в течение столетия после победы русских над шведами под Полтавой в 1709 г.13. По мнению Фуллера и многих других ученых, к концу XIX в. это преимущество, извлеченное из отсталости, перестало играть столь значимую роль. К моменту захвата большевиками власти в 1917 г. застарелая проблема отсталости стояла острее, чем когда-либо в период с XVII в.14. В этом контексте Сталиным была впоследствии проведена ужасающе затратная индустриализация. Многие современники воспринимали ее как модернизацию, но в ретроспективе большинство ученых расценивают ее лишь как старый российский прием адаптации путем использования преимуществ размера, ресурсов и централизации власти^15. И снова подобная попытка (по крайней мере, поначалу) оказалась успешной для целей участия в международном соревновании в сфере безопасности.

Однако за успех пришлось платить. По мнению Джека Снайдера, российско-советская адаптация к конкурентному сосуществованию с более развитыми великими державами обострила проблему безопасности во многих аспектах^16. Адаптация привела к развитию не торговых, а военно-промышленных мощностей, что усугубило проблему безопасности, особенно в отношениях с державами, имеющими морской военный и торговый флот, в частности, Великобританией и США. Набор доступных государству ресурсов определяет затраты и выгоды различных стратегий. Торговые мощности дают силу, основанную на вознаграждении. Военная мощь дает силу принуждения^17. В целом несоизмеримость возможностей России и ее соперников усложняли отношения между ними^18. Для целей обозначения намерений торговые и морские мощности служат более гибкими инструментами, чем военная мощь. Для России единственными средствами обозначения намерений были мобилизация и переброс сухопутных войск, а также захват части территорий. Это снижало ее способности к переговорам и обостряло вопросы безопасности в отношении соперников с иным набором ресурсов.

В качестве общего наблюдения Снайдер отмечает следующее:

«Отстающая Россия представляла собой уязвимую, но провоцирующую мишень для европейских соперников. Неохватная и неуклюжая, она всегда казалась им огромной опасностью, но эту опасность, казалось, можно было устранить дерзким ударом по одному из ее многочисленных слабых мест. Размер российской армии будил в европейцах худшие опасения относительно ее агрессорского потенциала и намерений, но относительно малая мобильность этих сил убеждала оппонентов в том, что с угрозой можно было справиться путем активного сдерживания… В то же время резкие изменения в российской власти, связанные с отрывочными попытками нагнать в развитии Запад, создавали у врагов России серьезную мотивацию к предупредительной войне»19.

Фраза «представляла собой уязвимую, но провоцирующую мишень» отражает суть того, как адаптация России к новой среде обостряла проблему безопасности. Примеров такой динамики масса. Перед Крымской войной Россия обозначила свои намерения единственным способом — захватив два подчиненных султану дунайских княжества. Данный шаг, к сожалению, выглядел как подготовка к наступлению^20. В ходе эскалации кризиса до статуса войны Британия вторглась в Россию — чтобы защитить свои владения в Европе и Индии от натиска Российской империи, однако не исключая и возможности оттеснить Россию до границ XVII в., чтобы избавиться от соперника навсегда^21. Германия в 1914 г. начала войну под предлогом спасения от растущего влияния России, однако ее план предполагал быстрое устранение России. Советский Генштаб, поняв, что не сможет выиграть в войне с США со всей их экономической мощью, разработал план закрытия для США доступа в Евразию. К сожалению, на практике «закрыть США доступ в Евразию» означало «вторгнуться в Западную Европу и оккупировать ее». А этот план только сплотил Запад против Москвы. Американские военные стратеги воспринимали планы русских как отражение агрессивных намерений и рассматривали возможность ядерного удара, который предупредил бы новый виток развития СССР, в результате которого советская держава могла бы стать неуязвимой. И так далее.

Имперские проблемы безопасности

Основным фактором адаптации России к угрозам всегда был ее размер, что связано с третьей причиной обостренной проблемы безопасности этой державы. Для того чтобы выжить в беспощадной международной среде, Россия стала великой евразийской империей. Если бы она не была многонациональной, скорее всего она распалась бы на отдельные регионы, принадлежащие Польше, Швеции и Турции. Однако империя — это международная система в зародыше, поэтому имперский центр должен придерживаться двухуровневой стратегии сдерживания и устрашения: на одном уровне направленной вовне, против других существующих государств, а на другом — внутрь, против образований, претендующих на статус государств. Если применить к государствам стандартную теорию сдерживания, то имперский центр должен оставаться решительным. Постулат взаимозависимости — решимость, продемонстрированная в периоде 1, распространится на период 2, и решимость, продемонстрированная в вопросе Х, распространится на вопрос Y — вполне применим к взаимодействиям центра и периферии в рамках империи. Это длящееся отношение, которое существует в четко определенной системе норм и направлено на единый набор периодически возникающих вопросов.

Таким образом, имперский центр большое внимание уделяет своей репутации решительной власти, что в свою очередь создает у него склонность к удерживанию территорий. Эти внутренние репутационные соображения накладывают существенные ограничения на внешнюю политику империи. В случае России примером этому может быть «польский вопрос». В течение почти двух столетий Санкт-Петербург постоянно действовал с оглядкой на возможность восстания в Польше. В 1812 г. Наполеон хвалился, что его Великое герцогство Варшавское — пистолет, нацеленный в сердце России, и Александр I с этим согласился, сделав вывод о том, что из Тильзитского договора нужно выходить любой ценой. С тех пор русские отказались от многих территориальных уступок, оптимальных с точки зрения внешней политики, опасаясь неблагоприятных последствий в деликатном «польском вопросе»22. Стоит ли объяснять, что после Второй мировой войны в восточной части центральной Европы встали те же самые вопросы. Опасение, что внешние уступки по «германскому вопросу» или иным вопросам европейской безопасности могут дестабилизировать Варшавский договор, постоянно отражалось на советской политике времен холодной войны, и Москва постоянно платила высокую внешнеполитическую цену за поддержание внутренней репутации сильного центра.

Поддерживать существование империи в мире империй — одно, а в мире государств — совсем другое. Первоначальная трансформация России в империю произошла в мире, где еще не было современной государственности и национального самосознания. На тот момент Россия получила огромные преимущества в сфере безопасности, однако с течением времени многонациональной империи все труднее стало существовать в европейской международной системе, где все большее значение приобретали национальные государства. Многие теории развития империй постулируют их тенденцию к упадку и разрушению даже без учета действия международной конкурентной среды^23.

Как следствие многоязычные империи старого образца столкнулись с особо острыми проблемами безопасности в новой системе государств, мобилизующих национальное самосознание для решения коллективных вопросов и генерирования власти. Прочность любой системы можно измерить выживаемостью ее участников. Международные системы евразийской степи и ранней современной Европы были довольно сложными для выживания, судя по тому, сколько их государств «не дошло до финала». В XIX и XX вв. европейская система укрепилась и выживаемость великих держав повысилась. Но к империям это не относилось. Османская и Австро-Венгерская империи доживали в XIX в. последние десятилетия, и все три многоязычных образования распались в Первую мировую войну. Заморские империи, основанные на национальных государствах, после 1918 г. шли на спад, а после 1945 г. уже явно вымирали. Перед Россией и СССР стояла настоящая дилемма. Эти империи были одновременно основным источником безопасности и угрозы. Международное давление существенно ограничивало гибкость управления ими. Управление же отношениями с другими великими державами осложнялось внутренним давлением.

Империя в условиях угрозы безопасности

России пришлось стать великой многонациональной империей, чтобы выжить на Евразийской равнине, однако после первого же прямого контакта с системой крупных европейских государств на западе ей пришлось стать великой державой в этом международном сообществе, чтобы остаться многонациональной империей. Если бы она не стала членом этого сообщества, она стала бы его жертвой. Для безопасности России необходимо было играть в европейскую игру баланса сил и влиять на ее ход, иначе какой-нибудь агрессивно настроенный альянс этих сильных государств покончил бы с ней, а ее земли и ресурсы соседи использовали бы для дальнейшего соперничества друг с другом. Основным же ресурсом России для достижения статуса члена сообщества была ее обширная империя. Поддержание и периодическое расширение границ было необходимо для получения и удержания статуса великой державы, в свою очередь необходимого для самозащиты. Большевики изначально с пренебрежением относились к европейской международной системе и ее правилам. Однако как только они поняли, что социалистическая революция не распространится по всему миру, они осознали важность активного участия в этой системе для обеспечения безопасности и то, что важнейшими преимуществами СССР в игре баланса сил остаются размер подконтрольной ему территории и богатство ресурсов. Общие закономерности российско-советского экспансионизма во многом объясняются связью между статусом великой державы, безопасностью и статусом империи, в которой три элемента усиливают друг друга.

Реалисты могут спорить о том, в какой степени анархия провоцирует склонность государств к экспансии, однако применительно к России ответ однозначен. Даже если отталкиваться от теории оборонительного реализма и анализировать «тонкие структуры власти», в Евразии и Восточной Европе мы видим гоббсианские системы. Большую часть своей истории Московское княжество, Россия и СССР существовали в опасных международных системах, поощрявших экспансию как решение проблемы безопасности. Верно то, что решения, которые выбирали Россия и СССР, начали устаревать к концу истории обеих империй. А вот выяснить, являются ли эти периоды существенными аномалиями в рамках неореалистской трактовки, можно только путем гораздо более детального анализа «зависимой переменной», чем обычно проводят исследователи.

Внутренние институты и идеи порождаются
системными ограничениями

Во многих трудах, анализирующих причины склонности российской и советской империи к экспансии, внутренние институты и вопросы самоидентификации получают статус причин. Однако в данной работе анализируется утверждение, что Российская империя в ключевых аспектах была продуктом давления системы. Из этого следует, что руководящие институты, обосновывающие ее идеи, также детерминированы международной системой. Разумеется, чем больше мы вдаемся в специфику, тем слабее будет казаться системное влияние. Неореализм не указывает на точную природу институтов и идей; он только в общих чертах поясняет, как международная система влияет на государства. В случае России и СССР предсказываемая неореалистами внутренняя детерминированность четко прослеживается.

Угрозы безопасности, автократия
и «имперская самоидентификация» России

Важность давления системы в объяснении процесса формирования государств в Европе стала общепринятым фактом общественных наук^24. С учетом повышенной конкурентности евразийской и восточноевропейской систем неудивительно, что в работах о возникновении автократии в России эта тема развита даже больше. Вполне ожидаемо специалисты дискутируют по поводу «веса», или степени влияния, которое можно приписать внешнему давлению по сравнению с внутренним. Однако сравнение литературы о зарождении российской государственности с аналогичными трудами о других странах выявляет разительный перевес внешних факторов. «Основополагающим фактом было преобладание внешних факторов», — пишет Роберт К. Такер^25. Доминик Ливен резюмирует этот вывод так: «В российской истории важнейшую роль играли требования международной политики силы и членства в европейской, а затем и мировой системе великих держав. Они определили историю современной России с большей вероятностью, чем какой-либо другой фактор»26. Связи между угрозой безопасности, экспансией и развитием институтов автократии столь многочисленны и тесны — власть царя над аристократией, крепостное право, создание слоя служилых дворян, а также подчинение церкви государству — что объяснить происхождение структуры российского государства без отведения этим трем факторам ведущей роли в данном процессе просто невозможно.

То же относится и к происхождению имперской самоидентификации в России. С учетом имеющихся сведений о евразийской международной системе в XIV–XV вв., по-видимому, судьбоносный выбор Москвой роли «объединительницы земель русских» стал также и общей стратегией ее выживания в качестве независимого государственного образования. Однако здесь была загвоздка. Расширение владений Ивана III на север и восток дало Москве ресурсы, без которых в 1480 г. она не смогла бы отразить последнюю крупную попытку подчинения ее волжскими ханствами. Кроме того, это расширение дало Москве средства для последующей приостановки быстрого продвижения на запад Речи Посполитой, еще одного претендента на звание «объединительницы земель русских». Впоследствии Москва даже оттеснила соседей назад. Однако расширяясь на восток, Иван III уже «прибирал» не русские земли и людей (татар и финно-угров). Присоединив Казанское и Астраханское ханства, уже Иван IV аннексировал крупные, целостные, территориально определенные нерусские и неправославные образования. Именно это расширение на восток дало России ресурсы для того, чтобы пережить Смутное время, когда она находилась в опасной близости от раздела между Польшей, Швецией и Османской империей. Но при этом за ресурсную базу пришлось платить изначальной самоидентификацией России как объединительницы русских, а также зарождавшейся самоидентификацией в качестве преемницы Византийской империи и лидера православного мира. Ни один из этих образов не подходил государству, геополитическое положение которого обязывало присоединять территории, населенные татарами-мусульманами.

И это поднимает одну из важнейших тем в истории России: здесь в итоге империя определила самоидентификацию, а не наоборот^27. Судьбоносное различие между словами «российский» (относящийся к российскому имперскому государству) и «русский» (относящийся к русской национальности) и вечный разрыв самоидентификации между Европой и Азией — оба этих вопроса не потеряли актуальности и в современной России — возникли из императива построения и поддержания империи в ответ на давление системы. Русские стали одним из многочисленных народов в империи, управляемой многонациональной элитой (собственно говоря, живущим даже хуже некоторых других). В ряды имперских аристократов принимались украинцы, поляки, татары и прочие лица нерусской национальности. В армии и Министерстве иностранных дел царило засилье аристократии из прибалтийских германских стран. Императрицей стала немецкая принцесса. Территории, заселенные нациями с более сильным самосознанием, например, поляками и финнами, присоединялись со статусом особых свобод. В течение более ста лет имперская самоидентификация отлично выполняла отведенную ей роль, но в итоге стала еще одним примером ограничения выбранного курса. В XIX в. российские правители стали осознавать конкурентные преимущества, которые получали их зарубежные коллеги путем мобилизации национального самосознания. С этих пор они могли либо подражать зарубежным державам, либо укреплять имперскую самоидентификацию. Предыдущие решения накладывали серьезные ограничения на преимущества и затраты, связанные с обеими альтернативами. Русских в империи было много, и они могли бы сформировать ядро нации, в особенности если бы украинцев и белорусов можно было убедить тоже стать русскими. Однако силу русского самосознания можно было эксплуатировать только с риском отчуждения множества нерусских подданных империи в правящих кругах, а также среди интеллигенции и крестьянства. Это обострило бы внутренние проблемы безопасности и повысило бы издержки управления империей.

Социализация большевиков

Русская революция — отличный тест для теорий общественных наук, хотя он оказался трагичным и затратным для русских и других подданных империи. К власти пришла новая, большевистская элита с новыми радикальными идеями и мотивацией к созданию новых институтов. Однако она столкнулась с теми же проблемами в области безопасности, что и ее предшественники-царисты, и ей пришлось жить с последствиями принятых ими мер, т.е. с отсталостью и имперским форматом. Разумеется, и сама революция усугубила проблемы безопасности, а революционная идеология препятствовала сотрудничеству с Западом^28. Но давление системы в условиях опасной многополярности периода между мировыми войнами существенно влияло на решения советского правительства в судьбоносные послереволюционные годы. В результате был принят ряд компромиссов между революционной самоидентификацией и проблемами-близнецами — безопасностью и имперским наследием (последней в итоге постоянно отдавался приоритет над первой).

История прерывистой, но неуклонной «социализации» большевистских идей и институтов под воздействием давления внешней системы подробно описана историками. Основными интеллектуальными соображениями, стоявшими за этим процессом, были выживание и конкурентоспособность. Большевикам пришлось адаптировать свои идеи и институты, чтобы позволить себе или оправдать действия, которые они считали необходимыми для удержания власти. В неореалистской трактовке международной политики выживание в долгосрочном периоде требует конкурентоспособности. Поскольку революция не распространилась по миру, как ожидали большевики, надежды революционерам пришлось связывать лишь с собственным государством, безопасность которого стала основным приоритетом. Если государство не могло в долгосрочном периоде существенно конкурировать с соперниками, то изначальная цель революции нивелировалась. Логика конкуренции предполагала стандартное сочетание подражательности и асимметричных реакций на действия конкурентов, однако в данном случае дополнялась большевистской идеологической приверженностью модернизации. Царистская автократия была рабыней традиций, а диктатура большевиков была идеологически предана модернизации. Поскольку основными международными конкурентами СССР были модернизированные государства, сама эта идеология предполагала подражание. Но поскольку СССР унаследовал территорию и набор ресурсов царской России, он в итоге стал прибегать к ряду старых стратегий использования конкурентных преимуществ отсталости.

Есть несколько работ на тему того, как именно опыт международной политики подталкивал и формировал идеи советской власти^29. Интеллектуальная социализация началась практически сразу после прихода большевиков к власти, с тактических концепций, но со временем охватила их представления о причинно-следственных связях, взгляды на мир, а также коллективную самоидентификацию политической элиты. Важным изменением в процессе стало усиление роли государства. Тактически большевики начали с организации революционных акций с целью свержения правительства, затем перешли к использованию этих акций для влияния на правительство и в итоге полностью подчинили свои действия соображениям баланса сил. Эту эволюцию отражает институциональная карьера Коминтерна. На уровне представлений о причинно-следственных связях марксизм изображает государство как отражение более глубоких причин. Интеллектуально от этой идеи всего шаг до признания поведения государства показателем этих причин, пока государство де-факто не станет автономным актором в мышлении на повседневном уровне, если не в официальной доктрине. Этот процесс прослеживается в приложении Сталиным и Молотовым ленинской теории империализма к целям анализа текущей международной политики СССР. Для многих представителей чиновничьего класса, публичная жизнь которых определялась работой в массивном госаппарате, идеология поменялась с революционной на мышление строителя государства. «Революционерство» отныне означало модернизацию и укрепление СССР. Со временем элита стала больше самоидентифицироваться с государством и его достижениями — обширной территорией, военными победами, статусом в международном сообществе, — чем с теми радикальными идеями, на которых оно изначально якобы строилось. Таким образом, в итоге изначальное революционерство стало «революционным имперством», а для многих — просто новой версией государственного имперства^30.

Комбинация давления системы, зависимости курса от предшествующих адаптаций царской России, а также большевистское стремление к модернизации явно прослеживаются в территориальном воссоздании реорганизации Российской империи в рамках СССР. Большевики решили, что для победы в гражданской войне им нужно заново завоевать империю, чтобы лишить позиций противника (Белую гвардию и/или «империалистские» силы). Они взывали к национальному самоопределению, если это было нужно для подрыва доверия к врагу, а также обращались к ортодоксальному марксистскому примату интересов рабочего класса (под ним, разумеется, подразумевались сами большевики и их надежные соратники) на всех бывших имперских территориях, где «буржуазные» лидеры-националисты грозили увести население в сторону независимости^31. Логика здесь была проста и часто аналогична той, которая изначально и привела к завоеванию этих территорий царскими войсками: части бывшей империи, потерянные большевиками, попадут в зависимость от враждебных иностранных держав. В результате вновь образованное революционное государство территориально совпадало с бывшей империей за вычетом Финляндии, российской части Польши, а также трех государств Прибалтики.

Однако большевики не собирались воссоздавать евразийскую империю старого образца. Было уже очевидно, что не за такими империями будущее. Москва теперь конкурировала с современными империями, выстроенными вокруг национальных государств, в частности с Великобританией и Францией. Советская власть хотела сохранить за собой стратегически ценную территорию Российской империи, при этом используя все доступные преимущества для подрыва аналогичных владений соперников. Решением стал «неимпериалистский колониализм», делавший упор на экономическое и культурное развитие, чтобы выделить СССР как из числа предшествовавших ей царистских государств, так и среди современных соперниц — Великобритании и Франции^32. Было создано государство с полной концентрацией политической и экономической власти в Москве, но с формальной структурой национальной федерации, в которой нерусским национальностям давалось гораздо больше культурных прав, чем при старом режиме. В ретроспективе несовместимые с жизнью противоречия этой политики довольно очевидны. СССР теперь видится нам как огромный инкубатор и конструктор евроазиатских национальных идентичностей^33. Тем не менее много десятков лет он казался гениальной, конкурентоспособной адаптационной структурой. Для целей советской антиколониальной пропаганды он был очень эффективен. Это повысило привлекательность республик СССР для соответствующих национальных диаспор в соседних странах. Это сделало возможной «неимпериалистскую» экспансию путем включения новых территорий в состав СССР, а не «России», и даже путем добавления новых ССР, например, Молдовы и прибалтийских государств. Даже в 1960-х «советский колониализм» еще считался гораздо более эффективной формой империализма, чем западная модель^34.

Самым уязвимым и спорным моментом являются отношения между системными требованиями, обусловленными внешнеполитической обстановкой, и советской политэкономической доктриной форсирования самодостаточного процесса индустриализации, проводившейся на базе нового витка насильственной коллективизации крестьянства. Согласно наблюдению Э. Х. Карра, все попытки объяснить действия советской власти наличием враждебного международного окружения трактовались исключительно как попытки оправдания отвратительного с моральной точки зрения режима^35. Однако Стивен Коткин отмечал, что открытие архивов позволило по-новому расставить акценты в анализе политического и внешнеполитического контекста советской истории, противопоставив господствовавшей во времена холодной войны концепции «тоталитарной системы» несколько иную модель^36. А это вновь возвращает нас к некоторым мотивам, а то и к общей тональности работы Карра. Карр выступал апологетом сталинской насильственной «революции сверху», считая ее единственно возможным способом добиться выполнения ключевых условий: 1) построения Советским Союзом «социализма» — некоей системы, отличной от капитализма, т.е. не ставящей во главу угла рынок и частную собственность, и 2) обеспечения потенциала, необходимого для гарантии безопасности страны. Сколь бы одиозными ни представлялись сталинские методы с моральной точки зрения, анализу и трактовке они поддаются лишь в свете того факта, что обе — весьма нелегкие — задачи были в результате успешно решены.

Таким образом, считается, что та высокая цена, которую заплатили люди за претворение в жизнь сталинских идей, была в значительной степени обусловлена идеологией, закрывшей перед страной тот капиталистический путь развития, на который вступил, скажем, Китай в 1980-е годы. Однако в данном случае следует помнить, что без внешнего геополитического давления идеология сталинизма просто не возникла бы. Более того, выбирая некапиталистический путь адаптации к международной обстановке, Советы вовсе не имели намерения приносить в жертву международную конкурентоспособность. Напротив, в 1920–1930-х годах государственное планирование и проект развития тяжелой промышленности по умолчанию предполагали и модернизацию, и обеспечение конкурентоспособности. Если обратиться к показателям производительности капиталистических систем в 1930-е годы, то становится понятным, что советская система едва ли могла обеспечить стране ведущие позиции на международной арене. Получается, что вовсе не Советы, а как раз капиталисты приносили эффективность функционирования общественной системы в жертву идеологии или корыстным внутриполитическим интересам. Подобно своим многочисленным предшественникам, Сталин сумел вполне успешно обеспечить безопасность страны в среднесрочной перспективе. При этом как в самом СССР, так и за его пределами действия Сталина (в отличие от многих других) трактовались как прогрессивные и соответствующие духу времени. Тот факт, что «госпланирование», один из главных элементов официального имиджа Советского Союза, было попросту невозможно в эпоху вычислений на счетах и логарифмических линейках, был известен лишь узкому кругу инсайдеров. Ну а уж о том, что настанет день, когда промышленные гиганты, в основе функционирования которых лежали принципы «фордизма», скорее сведут на нет, нежели обострят международную конкуренцию, и вовсе стало известно лишь будущим поколениям.

Теория, идеи и институты неореализма в долгосрочной перспективе

В целом можно сказать, что теория неореализма не может дать исчерпывающего объяснения внутриполитическим институциям и идеям. Однако история Российско-Советской империи показывает, что эволюцию этих институций и идей невозможно объяснить, не прибегнув к такой категории неореализма, как каузальные силы. Характер этих каузальных обстоятельств всецело зависит от выбора времени и конкретной ситуации. Если сосредоточиться на эпохах крупных преобразований, без апелляции к концепции «перевернутого второго образа» не обойтись. В случае с Российско-Советской империей однократные адаптивные усилия нередко предпринимались сильными правителями — Иваном IV, Петром I, Сталиным — вопреки сиюминутным внутриполитическим интересам и господствовавшим в стране идеям. Если же речь пойдет о том периоде, когда последнее из предпринятых преобразований уже начало терять свою актуальность, то мы увидим, что институции и идеи, порожденные этим последним крупным преобразованием, все больше и больше препятствуют принятию мер, адекватных новым тенденциям, стимулирующим работу системы. В Российско-Советской империи в течение таких периодов у кормила власти стояли лидеры послабее — типа Николая II или Брежнева. Очевидные изъяны как самих этих лидеров, так и режимов, ими возглавляемых, отчасти являются следствием их неизбежной зависимости от предыдущих преобразований, направленных на обеспечение безопасности страны.

Структурные эффекты: социализация и адаптация

Удивительным образом, несмотря на довольно неприглядную репутацию неореализма среди тех историков, которые имели случай познакомиться с его постулатами, алгоритмы поведения России во многих отношениях почти точно вписываются в прогнозы, сделанные на основании положений неореализма. Очень важно подчеркнуть, что неореализм нельзя отнести к категории теорий, целиком и полностью основанных на рациональном выборе. Нельзя по двум причинам^37. Во-первых, Уолтц отводит «понятию „выбора” центральное место» в своей теории^38. Это не означает, что в долгосрочной перспективе государства абсолютно нечувствительны к балансу издержек и выгод. Речь идет лишь о том, что те механизмы, которые под «давлением системы» формируют определенные государственные модели, на самом деле не являются рациональной оптимизацией каждого акта принятия решения, а скорее сводятся к социализации, адаптации и выбору, т.е. к более тонким процессам, разворачивающимся на протяжении куда более длительных периодов. Во-вторых, как сказал Стивен Брукс, «неореализм не апеллирует к теории ожидаемой полезности»39. Напротив, он исходит из предположения, что субъекты, принимающие решения, не рассчитывают точную вероятность различных результатов, а исходят в своих действиях из простой возможности наихудшего, катастрофического исхода^40. Таким образом, из этой теории вытекает прогноз о том, что государства будут следовать правилам принятия решений, отклонения от которых будут обусловлены системным пессимизмом; именно эти отклонения исключат возможность функционирования моделей ожидаемой полезности.

Российские модели адаптации и экспансии

Если проанализировать поведение российско-советского государства на протяжении продолжительного периода, станет понятно, что оно следует одним и тем же алгоритмам, которые аналитики находят на удивление четко и легко сводимыми к определенным моделям. Эти модели подразделяются на множество разновидностей. Самая известная — «адаптивная модель», предполагающая сильного лидера и возглавляемый государством жестокий и безжалостный процесс адаптации к давлению извне. Менее известна, но не менее значима «экспансионистская модель», которая, по мнению многих историков, отвечает за необычайный рост Российской империи.

Адаптивная модель уже имплицитно присутствует в предшествующем дискурсе^41. Она включает в себя три этапа. Первый: лидер-новатор ощущает или даже провоцирует приближающийся или уже наступивший кризис, разворачивает государство лицом к опасности и делает все, чтобы встретить ее во всеоружии. При таком сценарии все адаптивные действия обусловлены и определяются кризисом и носят ситуативный характер. Антикризисные меры сводятся к ряду поспешных реформ в ответ на нависшую угрозу, за чем неминуемо следуют еще более поспешные меры по преодолению непредвиденных последствий этих реформ. Эти весьма дорогостоящие во всех отношениях адаптивные действия нельзя считать исходящими изнутри: они инициируются лидером, вынуждаемым внешними обстоятельствами. Классические примеры — Иван IV, Петр I и Сталин. Однако и преобразования Ивана III, к которым его вынудила необходимость присоединения Новгорода, вполне вписываются в эту схему — несмотря на их менее значительный масштаб. Так же как и актуализация Екатериной II некоторых петровских реформ, и реформаторский проект Александра II после Крымской войны.

На втором этапе адаптационные действия демонстрируют свою эффективность: конкурентоспособность страны на международной арене повышается и остается относительно высокой на протяжении жизни одного или нескольких поколений. К примеру, результатом первичной адаптации к условиям существования в качестве степной цивилизации стало возникновение централизованной монархии, управляемой династиями царей — система, оказавшаяся, по мнению Доминика Ливена, «одним из наиболее эффективных механизмов территориальной экспансии среди всех известных на сегодняшний день»42. Это относительное преимущество в аспекте территориальной экспансии не могло не сказаться на балансе издержек и выгод при последующих адаптационных действиях, обусловленных иными внешними проблемами. Как показал Уильям Фуллер, асимметричный ответ Петра оказался возможным благодаря исходным преимуществам самодержавного государства, он увенчался беспрецедентным успехом, и его благотворное действие сказывалось в течение еще целого столетия после 1709 г.43. А вот эффективность сталинской реорганизации империи и его индустриализационного проекта сошла на нет в течение примерно сорока лет. На третьем этапе адаптационные меры утрачивают свой потенциал повышения и поддержания конкурентоспособности, и обстоятельства начинают требовать новых адаптивных усилий, однако при этом эффект зависимости от ранее выбранного пути обусловливает возникновение противоречий между общим осознанием проблемы и выбором мер для их решения. Скажем, поражение в Крымской войне выявило целый ряд изъянов в адаптивной системе, выстроенной Петром, что подготовило почву для реформ Александра II.

Российская экспансионистская модель работает примерно по этой же схеме — разве что весь цикл можно в данном случае разбить на четыре этапа^44. На первом этапе государство с легкой руки лидера усваивает общую экспансионистскую идеологию. Подчеркнем еще раз: экспансионистская идеология не есть функция государства как такового — она насаждается монархом. Причин для такого рода действий у монарха всегда много, но одна присутствует всегда: расчет на то, что экспансия будет приносить долгосрочные дивиденды в сфере государственной безопасности. Из этой идеологии вытекает простое правило: захватывай все территории, которые имеешь возможность захватить, пока не упрешься в естественную географическую границу или в границу могущественного государства, с которым можно установить предсказуемые отношения. Есть территория — берем, что с ней делать — придумаем позже. По умолчанию подразумевается, что точную оценку балансу издержек и выгод сразу в каждом конкретном случае дать невозможно, однако в неопределенном будущем территориальные приобретения скорее всего окупятся. Эта тенденция — продукт глубинного пессимистического взгляда на аспект безопасности: угрозы будут возникать неизбежно, независимо от наших действий; территории — ценный актив для предстоящих противостояний, даже если таких противостояний в ближайшем будущем не предвидится. Обобщая, можно сказать, что техника экспансии заключается в применении любого инструментария, хорошо себя зарекомендовавшего в недавнем прошлом, к новым, только что возникшим обстоятельствам. Скажем, Иван IV, захватывая Казанское и Астраханское ханства, действовал в соответствии с базовым экспансионистским алгоритмом, использовавшимся Иваном III при присоединении Новгорода и других русских княжеств. Методы, сработавшие в столкновениях со степными татарами, использовались и при покорении татар крымских, а позднее — и кавказских народов на юге империи, и в других экспансионистских операциях.

На втором этапе зачастую оказывается, что завоевание и/или интеграция новой территории в ближнесрочной перспективе обойдется слишком дорого. Случается, что не в меру амбициозные правители заходят в своих притязаниях чересчур далеко — и терпят весьма болезненные поражения: это случалось в том числе с Иваном IV и Петром I. Нередко соображения, подтолкнувшие правителя к той или иной экспансии, на поверку очень быстро оказывались ошибочными или исходящими из ложных предпосылок. И вообще имперская модель, подновленная на основании последнего экспансионистского опыта, зачастую не срабатывает в новой ситуации, приводя к неожиданным и неоправданным издержкам. Реакция кавказских народов на русскую экспансию коренным образом отличалась от действий степных татар: кавказцы больше полувека вели кровопролитную войну с российскими захватчиками. С Польшей российская имперская стратегия, в течение нескольких столетий не знавшая сбоев, и вовсе не сработала. Однако «честь мундира» не позволяла просто отступиться — если только к этому не вынуждали какие-то дополнительные обстоятельства.

На третьем этапе, т.е. в долгосрочной перспективе (может смениться поколение, а то и два), территория зачастую оказывается исключительно ценным активом в аспекте национальной безопасности и/или национального благосостояния. Это становится неопровержимым аргументом в пользу экспансионистской политики прошлого и оправданием той громадной цены, которую когда-то пришлось за эту территорию заплатить. Присоединение Петром к России прибалтийских губерний обошлось стране очень дорого во всех отношениях. Но хотя площадь этих территорий была в масштабах империи ничтожна, именно они сыграли решающую роль в драматическом процессе завоевания Россией значимых позиций во внешней торговле в XVIII в. Кроме того, таланты выдающихся представителей балтийско-германской аристократии и буржуазии оказались благодаря этому завоеванию на службе у России. Захват Екатериной причерноморских территорий обеспечил в итоге безопасность Украине, что немедленно сказалось на ее благосостоянии: для Европы Украина стала крупным поставщиком зерновых, для России — важнейшим источником валютных поступлений. Войны за Крым обрушили экономику полуострова, однако выяснилось, что со стратегической точки зрения Крым — поистине бесценное приобретение. Разделение Польши принесло Екатерине более семи миллионов новых — относительно зажиточных — подданных, что обеспечило хорошее наполнение ее казне. Доходы и стратегический опыт, приобретенные в процессе экспансии на запад, впоследствии сыграли решающую роль в отражении нашествия великой армии Наполеона в 1812 г. Территориальные завоевания в Закавказье сделали Россию владелицей бакинских нефтяных месторождений. Однако в некоторых случаях можно говорить еще и о четвертом этапе экспансионистского процесса: проходит время, обстоятельства меняются в направлении, которое никак нельзя было предвидеть в самом начале, — и территория вновь начинает создавать серьезные проблемы, но боязнь «потерять лицо» как на внутри-, так и на внешнеполитической арене вновь не позволяет лидерам просто отказаться от той территории. Рост национального самосознания, начавшийся еще в XIX в., мало-помалу меняет привычный баланс издержек и выгод для многих регионов, когда-то вполне успешно включенных в империю.

Поведенческие модели России и теория неореализма

Анализ этих алгоритмов адаптации к системному давлению и механизмов территориальной экспансии, применяемых Россией, выявляет два очень важных момента. Во-первых, они в точности вписываются в теорию неореализма — в том виде, в котором она излагается Уолтцем и Бруксом. Их «выбор» был определен системным давлением, он отражает тот крен в правилах принятия решений, который и обусловливает нарушение модуса ожидаемой полезности в направлении, описанном в системе неореализма как «пессимизм наихудшего исхода». Они пренебрегают беспристрастными оценками баланса «издержки—выгоды» относительно любого решения по экспансии или адаптации. Все это согласуется с систематическим отказом от скрупулезных оценок потенциальной выгоды и с отсутствием институтов, способных выполнять такие оценки. Они отражают представление, согласно которому неопределенность, с которой связано каждое принимаемое решение относительно экспансии или адаптации, — вещь практически непреодолимая, и никакие априорные сопоставления издержек и выгод попросту невозможны. Экспансия — это скорее не выбор, а некая обусловленная внешними обстоятельствами интенция, отражающая глубинный пессимизм. Джеффри Хоскингс сформулировал это следующим образом: «Подобно неуклюжей и легковозбудимой амебе, [Московское княжество] захватывало территории, чтобы целиком заполнить пространство, на котором оно могло доминировать; оно было просто вынуждено постоянно вести территориальные завоевания»45. Точно так же и адаптивные действия Росийско-Советской империи нет смысла трактовать как реализацию стратегических планов, тщательнейшим образом просчитанных силами соответствующих институций: это скорее лихорадочные взрывы активности, случайным образом использующей имеющиеся на этот момент в России ресурсы.

Во-вторых, из вышесказанного следует, что и теория неореализма, и российско-советские модели адаптации согласуются с институциональными механизмами и алгоритмами принятия решений, представляющимися субоптимальными с точки зрения строго рациональной «причинно-следственной логики». Как подчеркивает Уолтц, «нельзя ожидать от политических лидеров безупречно взвешенных решений, т.е. поведения, описываемого словом “рациональность”»46. Это представляется важным, поскольку ни российские, ни советские институции и лидеры не внушали доверия в том, что касалось их способности к принятию оптимальных решений на основе рационального анализа. Возможно, именно поэтому обнародование принятых решений зачастую сопровождалось объяснениями, апеллирующими к внутренним институциям и национальной идентичности. За фасадом практически любого решения, приведшего вроде бы к субоптимальным результатам, прячется процесс принятия этого решения, выглядящий, мягко говоря, небезупречно. Связь между некомпетентностью институтов и очевидными изъянами процесса принятия решений на личном уровне, с одной стороны, и допускающим промах за промахом воинственным управленческим аппаратом, генерирующим потери, которых можно было бы избежать, — с другой, находится в центре внимания магистрального направления в литературе, трактующего поведение России—СССР как цепь решений, никак не зависящих от внешнего системного давления.

Те, кто знаком с историей последних лет существования империи и с советской историей, не станут отрицать убедительность этого аргумента. В самом деле, оба режима в последние годы своего существования выглядели просто воплощением некомпетентности^47. Однако если выбрать более удаленную во времени позицию, то важность корреляции между некомпетентным управлением и низкой эффективностью внешнеполитического курса окажется под вопросом, поскольку в игру вступит так называемое «смещение выбора». Посмотрим на действия, которые задним числом кажутся причиной провалов, — и мы увидим, что как институты, так и индивиды отклонялись от идеального — строго рационального — алгоритма принятия решений. Однако проанализировав историю очевидных успехов, мы зачастую найдем в их основе ровно те же иррациональные механизмы. В итоге территориальная экспансия внесла неизмеримо большой вклад в благосостояние и безопасность империи: это можно смело утверждать об экспансии, обеспечившей контроль над приволжскими регионами, а позднее — над Сибирью и Украиной, а также о завоевании выходов к Каспийскому, Черному и Балтийскому морям. И все эти территориальные приобретения были сделаны правителями и режимами, точно так же пренебрегавшими правилами принятия решений, как и те лидеры, экспансионистская деятельность которых либо оказалась бесполезной, либо была оплачена чересчур высокими издержками. Стратегическая адаптивная деятельность, принесшая в результате превосходные плоды, осуществлялась при лидерах и институтах, которым до рационалистского перфекционизма было так же далеко, как и ярым противникам реформ и реформаторам-неудачникам.

В качестве примера можно привести Петра Великого. Репутацию, которой он пользуется среди историков, в сравнении, скажем, с репутацией Николая II, явно нельзя счесть чистым продуктом ретроспективного анализа. Петр был невероятно компетентным лидером. Он победил шведов, обеспечил выход к Балтийскому морю, завоевал для своей империи статус «великой державы». Однако его хаотичный образ действий при реализации стратегических решений имеет мало общего с рационалистическим идеалом. В самом деле, он был исключительно сведущ в технических и тактических вопросах, сумел «на скорую руку» слепить государственные институты — и эффективно управлять ими. Когда речь шла о проектировании корабля или руководстве военной кампанией, мало кто из современных ему правителей мог сравниться с ним. Но он даже и не пытался использовать свою потрясающую энергию для того, чтобы четко отрефлексировать ту стратегическую логику, которая лежала в основе его безжалостной и поразительно не считающейся с издержками имперской философии. Если его экспансионизм и был результатом тщательно просчитанных ожидаемых выгод, он не оставил никаких подтверждений этому. Один историк обращает внимание на «упорное нежелание — даже неспособность — [Петра] выступать с какими бы то ни было программными политическими заявлениями»48 . Он часто выходил за пределы возможностей своей империи — в таких, например, кампаниях, как Каспийский поход или попытки утвердиться в Средней Азии. Его по-настоящему сильной стороной было умение реализовать модели адаптации и экспансии в условиях новой, «большой» России. Биографы, как правило, и изображают его этакой персонификацией этих моделей. Экспансия при Петре была скорее базовой интенцией, нежели стратегическим выбором^49.

Подводя итоги, можно сказать, что выполненные историками анализы механизмов российской экспансии и адаптации в точности соответствуют умозрительным заключениям теории неореализма. Алгоритмы принятия решений и институциональные механизмы, представляющиеся неадекватными в условиях определенных эпох, вполне вписываются в модели, рассматриваемые в более масштабных временных рамках. И ответить на вопрос, были ли эти алгоритмы и правила принятия решений субоптимальными с точки зрения интересов национальной безопасности, невозможно, если ограничиваться анализом одних лишь очевидных провалов.

Свежий взгляд на аномалии: Советская империя
от Брежнева до Горбачева

Если до сих пор мы исходили из предположения о том, что теория неореализма представляет внятное объяснение общей склонности российско-советского государства к ресурсозатратной экспансии, то что можно сказать о тех периодах, которые историографический мейнстрим трактует как аномальные? Внесем ясность: будучи теорией, основанной на анализе причинно-следственных связей в долгосрочной временной перспективе, неореализм может выступать в качестве инструмента для объяснения тех или иных конкретных ситуаций лишь в весьма узких рамках. С другой стороны, нацеленность неореализма на перспективный анализ поведенческих механизмов может подсказать нам иной угол зрения при интерпретации ситуаций, обычно считающихся противоречащими положениям теории.

Особенно пристальное внимание исследователей международных отношений (МО) неизменно привлекал тот период истории СССР, когда страна вышла на второе место в мире по ядерному потенциалу, не отказавшись при этом от курса на территориальные экспансии. Многие аналитики полагают, что реальной целью (хотя и не отраженной в фактической форме) сталинской экспансионистской политики в Прибалтике и Центральной Европе, а также создания неформальной Центрально-Европейской империи в 1945–1948 гг., было обеспечение национальной безопасности. Недавние открытия архивных материалов подтверждают эту общую интерпретацию^50. Но после того как в середине 1960-х годов СССР стал второй в мире ядерной державой, его постоянная готовность практически любой ценой поддерживать существование неформальной империи в Центральной Европе представлялась уже странной и нелогичной. Анализ наводит на три возможных объяснения.

Первое. Преимущества неформальной империи в области обеспечения безопасности не ограничивались ее ролью своеобразного бруствера между СССР и НАТО, а также форпоста Красной Армии в случае реализации советских наступательных планов. Будучи не в состоянии сравниться со своим главным соперником, США, в экономической мощи, Советский Союз сохранил влияние на европейскую политику в области обеспечения безопасности, что давало ему в руки достаточно мощный рычаг воздействия на Вашингтон — в значительной степени благодаря существованию неформальной Центральноевропейской империи. Иными словами, Советский Союз по-прежнему использовал свое относительное преимущество в сфере территориального контроля для повышения своей значимости при решении вопросов европейской безопасности, чего он никак не мог добиться иными путями при том экономико-технологическом уровне, на котором находилась страна в те годы. В отличие от своих кремлевских предшественников Леонид Брежнев и его советники по вопросам внешней политики сумели извлечь совершенно бесспорные преимущества в области безопасности из своих позиций в Европе, причем преимущества эти не обесценила и политика ядерного сдерживания.

Брежнев, ставший со временем притчей во языцех и объектом всеобщих нападок, пришел к власти в 1964 г., когда западные страны переживали самый большой экономический бум за всю историю капитализма, а Соединенные Штаты неуклонно наращивали свой военный потенциал. Не прошло и семи лет, как Брежнев вместе с министром иностранных дел Громыко нашли оптимальный modus vivendi — формат сосуществования с Западной Германией, добились международного признания Германской Демократической Республики и большинства других своих послевоенных сателлитов, а также договорились о курсе на разрядку международной напряженности с безусловным мировым лидером, США, причем формально обеспечив равенство условий для двух сверхдержав. И главным источником, придававшим силы Москве при обсуждении всех этих вопросов, были позиции СССР в Центральной Европе. Другими словами, оценить баланс издержек и преимуществ этой неформальной империи было куда сложнее, чем зачастую представляется исследователям. Стоит оговориться: сильные позиции Москвы в Европе были одним из факторов, способствовавших сплочению НАТО. С другой стороны, это давало Москве козырь в переговорах с могущественными странами — членами НАТО по ключевым вопросам безопасности. Что лучше: иметь больше влияния на относительно сплоченный блок НАТО (а ведь в те годы этот блок практически не выходил из кризисного состояния) или меньше влиять на ослабляемый разногласиями блок НАТО? Ответить на этот вопрос Москве было очень и очень непросто.

Второе объяснение заключается в извечной общей проблеме всех империй. В середине 1970-х годов, уже будучи на пенсии, Молотов принимал на своей даче грузинского летчика-истребителя, героя Великой Отечественной войны. Гость горячо заверял Молотова в своей готовности умереть «за родину». «Вы имеете в виду Грузию?» — уточнил Молотов. «Нет! За нашу советскую Родину!» — возразил его гость^51. У старого большевика не было никаких иллюзий относительно имперского характера советского федерального «государства». И он сам, и его сверстники прекрасно осознавали, что та геополитическая экспансия, благодаря которой под контроль России попали прибалтийские республики, Молдавия и обширные территории, включенные в состав Украины, неразрывно связана с возникновением после войны неформальной империи на территории Европы. А посему сокращение внешней империи не могло не повлиять на состояние дел в империи внутренней. В 1939 г. Пакт Молотова—Риббентропа вернул России Польшу и страны Прибалтики. Если отпустить Польшу, возникнет напряженность в прибалтийских республиках, а там, глядишь, и в Грузии — на родине героя войны, гостившего у Молотова. Хроническая болезнь всех империй давала о себе знать. Не исключено, что гибкость в этом вопросе пошла бы на пользу внешней политике СССР, однако такая гибкость противоречила самой сути внутреннего устройства империи.

И, наконец, третье объяснение. Учитывая преимущества в области безопасности и ограничения, накладываемые самим имперским форматом, любое решение, подразумевавшее сокращение внешней империи, могло обойтись Советскому Союзу очень и очень дорого. То есть эта политика является не чем иным, как «долгоиграющим» и исключительно ярким подтверждением повышения относительных издержек в случае отступления от принятого курса. Как оказалось, издержки на содержание и поддержание империи росли постоянно, однако параллельно с ними росли и цены на нефть, что позволяло Москве смиряться с этими издержками. Развязка наступила в 1980-х, когда имперские издержки взмыли ввысь, а доходы от продажи нефти рухнули. В результате целое десятилетие прошло в условиях нагнетания давления, что заставило искать новую основу для международных отношений.

Упадок и окончательный развал Советского Союза может послужить иллюстрацией ко многим приведенным выше утверждениям. Решимость Москвы любой ценой удержать доминирующие позиции в Центральной Европе с военной точки зрения представляется необходимым условием существования внешней советской империи. В 1953, 1956 и 1968 гг. советские правители решились понести все международные издержки, связанные с их репрессивными действиями по предотвращению фактических или предполагаемых попыток выхода из социалистического блока. Однако в течение 1970–1980-х годов Москва, решая проблемы, с которыми сталкиваются все империи, находящиеся в стадии упадка, была вынуждена передавать все больше полномочий своим местным агентам как в странах Центральной Европы, так и в союзных республиках. К тому времени, когда к власти пришел Горбачев, политика децентрализации уже вовсю применялась в качестве инструмента ослабления напряженности между «принципалом» и «агентами». Горбачев, продолжая придерживаться тактики передачи полномочий в отношениях со странами Центральной Европы, одновременно предпринимал эпизодические действия по рецентрализации власти во внутренней империи. Во внешней политике он придерживался курса на осторожное умиротворение, стараясь рассеивать опасения относительно советской угрозы. В результате получилась весьма причудливая смесь политических трендов: рассеяние опасений внешних партнеров СССР относительно советской угрозы, конечно, привело к разрядке международной напряженности, однако вместе с этими опасениями рассеялась и репутация Москвы как связующего начала внешней империи — и очень скоро эта внешняя империя распалась. Коллапс внешней империи подлил масла в огонь разногласий между центром и периферией в самом Советском Союзе, и все усилия центра по возвращению контроля над региональными агентами обесценивались «подмоченной» репутацией Москвы, оставляя в ее распоряжении лишь меры насильственного характера.

Горбачев пытался придерживаться курса на экономию и реформы, что кардинально отличало его от предшественников, бывших адептами экспансионистской политики. В целом этот курс был явлением позитивным, поскольку позволил свести к минимуму насилие и кровопролитие, сопровождавшие окончание холодной войны и развал Советского Союза. Однако следует констатировать, что применение всех этих мер ни на пядь не приблизило Горбачева к достижению поставленных им перед собой целей. Зачастую причины сводятся к набору простых фактов: Россия отличалась непомерными экспансионистскими амбициями и слишком дорожила своим имперским статусом, чтобы пойти на сокращение расходов и на реформы в ситуации окончательного упадка империи. Однако в реальности дело обстоит куда сложнее. Когда в 1914 г. Николай II решил сражаться за имперский статус, его империя распалась. Когда Горбачев отказался бороться за имперский статус и взял курс на сокращение расходов и реформы, его империя распалась. Оба решения — вкупе с их последствиями — говорят о неимоверной сложности задач, с которыми столкнулись эти два человека, куда больше, чем тома аналитической литературы. Утверждение о том, что Россия слишком дорожила своей территорией и имперским статусом, предполагает, что в ее распоряжении были какие-то альтернативные решения, которые могли бы позволить ей дольше оставаться империей или хотя бы заплатить меньшую цену за ее распад. Приведенный здесь анализ не подтверждает это предположение.

Заключение

Неореализм занимает парадоксальное место в современной науке о международных отношениях. Эту теорию уже бессчетное число раз объявляли мертвой — и столько же раз ее провозглашали господствующей. Причина заключается в том, что основная функция этой теории — служить своего рода виртуальным оппонентом, изначально заложенным в любой научный труд. Это что-то вроде универсального базового утверждения, в полемике с которым любой постулат, сколь бы ограниченный характер он ни носил, вдруг вырастает в значении, будто на дрожжах. Сам же неореализм претендует на роль теории структурных причинно-следственных связей, рассматриваемых в широком временном контексте, — связей, лежащих в основе устойчивых моделей поведения государств. В такой трактовке неореализм так и не вызвал интереса в качестве предмета специального эмпирического анализа. Причины такого пробела могут корениться в предубеждении американской науки о международных отношениях против исторических исследований. Впрочем, в чем бы ни заключалось объяснение, отсутствие такого рода исследований затрудняет использование этой несомненно влиятельной теории в качестве основного аналитического инструментария. Эта статья представляет собой лишь беглый обзор: наложенные ограничения по объему не позволили предпринять более подробный анализ. Россия и Советский Союз — прекрасный материал для использования инструментария неореализма. Именно теория неореализма предлагает непротиворечивое объяснение четко прослеживаемых моделей поведения Российско-Советской империи, причем объяснение это находит убедительные подтверждения в исторической литературе. Отталкиваясь от априорных ожиданий, обусловленных недавними дебатами о неореализме, в ходе которых эта теория характеризовалась как «вырождающаяся исследовательская программа», можно сказать, что результаты данной работы неожиданно благоприятны по отношению к этой теории. Однако выполненный анализ по определению носит достаточно поверхностный характер, в то время как исследование российско-советского феномена могло бы сыграть исключительно конструктивную роль в развитии и подтверждении этой теории. Если же полученные результаты будут воспроизводиться при анализе других случаев, можно будет надеяться на то, что неореализм все же укрепит свои позиции.

Из этого не следует делать вывод, что российско-советский исторический опыт не содержит в себе никаких уроков для теории неореализма. Даже когда мы оперируем масштабными временными промежутками, главной слабостью этой теории остается ее опора на маловразумительную концепцию «власти». Опыт Российско-Советской империи показывает, что императив выживания в условиях анархии ведет к максимизации власти. Сама система толкала российских и советских лидеров к максимизации власти, однако они не знали, как и чем эта власть измеряется. В самом деле, как мы узнаем, что получили больше власти, а значит, обеспечили себе большую безопасность? Российские и советские лидеры использовали свои относительные преимущества для осуществления территориальных экспансий, причем результаты оценивались спустя очень продолжительное время. В целом эта экспансионистская политика в течение многих веков обеспечивала безопасность государству, по самой сути своей подверженному массе опасностей.

Однако есть факты, свидетельствующие о том, что российские и советские лидеры на самом деле располагали достаточно тонким инструментарием для измерения своей «власти» и соответственно вполне могли оценивать эффективность стратегии максимизации власти. Очень часто в качестве показателя власти они использовали статус. Трепетное отношение российских и советских правителей к статусу государства на международной арене — неизменная тема исторической и дипломатической литературы. Стремление к сохранению статуса — стандартное объяснение российской экспансии на закате империи, а также конкурентного поведения Хрущева и Брежнева в странах третьего мира. Российские и советские государственные деятели при выборе стратегии зачастую руководствовались стремлением к формальному выражению пиетета со стороны других государств. Использование статуса в качестве мерила власти представляет почти непреодолимый соблазн для отсталых государств, вынужденных участвовать в гонке с мировыми лидерами: именно в такой ситуации находились и Россия, и Советский Союз. Приоритет статуса предполагает повышенную чувствительность к символам, сигналам и дискурсам, отражающим степень пиетета. А это означает постоянный контроль над балансом между политическим выбором и статусом — здесь, разумеется, возможны ошибки, но в то же время эта информация может оказаться бесценной для лиц, отвечающих за принятие решений.

Если увлечение статусом становится одержимостью, отделяясь от политики и вопросов национальной безопасности, то такая ситуация скорее вписывается в концепцию британской школы или в конструктивистскую теорию, нежели в теорию неореализма. При такой трактовке феномен России можно рассматривать как историю превращения в некое особенное и условное статусное общество, которое волею судеб сформировалось в Западной Европе примерно в то же время, когда Россия стала крупной мировой державой. С другой стороны, непоколебимая решимость России занять как можно более высокое место в иерархии государств вполне согласуется с теорией неореализма. Эта теория трактует стремление к высокому статусу как тенденцию, эндогенно присущую состоянию небезопасности. Чем выше степень небезопасности социальной системы, тем больше судьба каждого члена этой системы зависит от его положения в социальной иерархии. Чем выше степень небезопасности одного члена системы, тем более рьяно это система будет утверждаться на верхних ступенях иерархии социумов. Государства существуют и в первобытном обществе, а значит, они предпринимают усилия, направленные на выживание в этом обществе, не только ради каких-то благ, которые это общество дает, но и стремясь к безопасности, которую оно обеспечивает. Россия столкнулась с особенно серьезными проблемами безопасности — потому и уделяла больше внимания своему статусу, нежели относительно более тесно связанным с безопасностью аспектам власти.

Соотношение между стремлением к повышению статуса, максимизации власти и обеспечению безопасности еще ждет своих исследователей — в рамках реалистской теории или более общей теории международных отношений. Исторический опыт России может обеспечить ученых материалом, представляющим большую ценность для углубления нашего понимания этих соотношений. А такое понимание внесет большой вклад не только в развитие теории. Ведь свойственное России ощущение небезопасности, проблема отсталости и повышенная чувствительность к статусу в международном сообществе — все это не исчезло вместе с советской империей. Все эти темы задают форматы дискурсов не только в Москве, но и в Пекине, и в Дели, и в других мировых столицах. Историческое исследование долгосрочных моделей должно многое объяснить в природе их взаимосвязей.

Примечания

1 Rein Taagepera, ‘Expansion and Contraction Patterns of Large Polities: Context for Russia’, International Studies Quarterly, 41:3 (1997), pp. 475–504.

2 Jeffrey Tayler, ‘Russia is Finished’, The Atlantic Monthly (May 2001), pp. 35–52. Пример более «жесткого» распространенного представления о России на рубеже XXI в. дает, в частности, Джон Робсон, заместитель редактора редакционной полосы газеты The Ottawa Citizen: «Норма для России — это грязь, коррупция, угрозы и двуличие. В этой стране никогда не происходило и не произойдет ничего хорошего. Россия — кусок навоза, завернутый в капустный лист, спрятанный в нужнике». Цитата приводится по Dmitry Mikheyev ‘Russia: Myths and Reality’, Johnson’s Russia List, no. 5292 (10 June 2001).

3 Kenneth N. Waltz, Theory of International Politics (Reading, MA: Addison-Wesley, 1979). Здесь важно отметить, что в данной статье оценивается не вся группа неореалистских теорий, а лишь центральные аспекты теории, изложенной в вышеуказанном тексте Уолтца, имеющие значение для объяснения феномена экспансионизма.

4 Обзор этих работ приводится в Richard Rosecrance and Arthur A. Stein (eds.), The Domestic Bases of Grand Strategy (Ithaca, NY: Cornell University Press, 1993); Richard Rosecrance, ‘Overextension, Vulnerability, and Conflict: The “Goldilocks Problem” in International Strategy’, International Security, 19:4 (1995), pp. 145–163. Показательные примеры: Jack Snyder, The Ideology of the Offensive (Ithaca, NY: Cornell University Press, 1984); Snyder, Myths of Empire; Domestic Politics and International Ambition (Ithaca, NY: Cornell University Press, 1991); а также Charles A. Kupchan, The Vulnerability of Empire (Ithaca, NY: Cornell University Press, 1994). На тему России см. Snyder, The Ideology of the Offensive, chs. 6–7. На тему Советского Союза: Matthew Evangelista, Internal and External Constraints on Grand Strategy: The Soviet Case, in Rosecrance and Stein (eds.), Domestic Bases of Grand Strategy; Snyder, Myths of Empire, ch. 6. Ted Hopf, Peripheral Visions: Deterrence Theory and American Foreign Policy in the Third World, 1965–1990 (Ann Arbor, MI: University of Michigan Press, 1994); а также Richard D. Anderson, Jr, Public Politics in an Authoritarian State: Making Foreign Policy During the Brezhnev Years (Ithaca, NY: Cornell University Press, 1993).

5 Waltz, Theory of International Politics; Waltz, International Politics is Not Foreign Policy, Security Studies, 6:1 (Autumn 1996), esp. pp. 54–57. Cf. Colin Elman, Horses for Courses: Why Not Neorealist Theories of Foreign Policy? Security Studies 6:1 (Autumn 1996), pp. 7–53.

6 Стивен Ван Эвера назвал бы это «проверкой обручем», поскольку неореалистическая теория скорее всего сможет описать российско-советский случай экспансии. «Для подтверждения своей применимости теория должна проскочить в обруч этого теста, однако и после его прохождения ее ценность остается под вопросом». См. Van Evera, Guide to Methods for Students of Political Science (Ithaca, NY: Cornell University Press, 1997), p. 31. Это смягченная версия теста «наибольшей вероятности», предложенного Гарри Экстайном. См. Eckstein, ‘Case Study and Theory in Political Science’, in Fred I. Greenstein and Nelson Polsby (eds), Handbook of Political Science, vol. 7: Strategies of Inquiry (Reading, MA: Addison-Wesley, 1975): pp. 79—137.

7 Paul W. Schroeder, ‘Historical Reality versus Neorealist Theory’, International Security, 19: 1 (Summer 1994), pp. 108–148; John A. Vasquez, ‘The Realist Paradigm and Degenerative versus Progressive Research Programs’, American Political Science Review, 91:4 (1997), pp. 899–912.

8 Paul Pierson, ‘Increasing Returns, Path Dependence, and the Study of Politics’, American Political Science Review, 94: 2 (2000), pp. 251–268.

9 Robert Jervis, System Effects: Complexity in Political and Social Life (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1997), ch. 4.

10 Обзор дискуссии между двумя направлениями см. в Jeffrey W. Taliaferro, ‘Security Seeking under Anarchy: Defensive Realism Revisited’, International Security, 25:3 (Winter 2000/01), pp. 128–161.

11 Stephen G. Brooks, ‘Dueling Realisms’, International Organization, 51:3 (1997), pp. 445–477.

12 Stephen M. Walt, ‘The Enduring Relevance of the Realist Research Tradition’, in Ira Katznelson and Helen Milner (eds.), Political Science: The State of the Discipline (Washington, DC: The American Political Science Association, forthcoming 2002).

13 William C. Fuller, Jr., Strategy and Power in Russia: 1600–1914 (New York: The Free Press, 1992).

14 Stephen M. Walt, Revolution and War (Ithaca, NY: Cornell University Press, 1996).

15 Jack Snyder, ‘Russian Backwardness and the Future of Europe’, Daedalus, 123:2 (1994), pp. 179–187; Alexander Gershenkron, Economic Backwardness in Historical Perspective (Cambridge, MA: Belknap Press, 1962).

16 Snyder, ibid., and Myths of Empire.

17 При этом военная мощь дает некоторую возможность вознаграждать за желаемое поведение, равно как и торговая может использоваться для принуждения. Однако военная мощь дает больше силы принуждения, чем торговая. Взаимодействие этих двух видов власти — основополагающий принцип теории социального обмена. См. David A. Baldwin, Paradoxes of Power (New York: Basil Blackwell, 1989).

18 Эта тема рассматривается в William Curti Wohlforth, The Elusive Balance: Power and Perceptions During the Cold War (Ithaca, NY: Cornell University Press, 1993).

19 Snyder, ‘Russian Backwardness’.

20 См. John Shelton Curtiss, Russia’s Crimean War (Durham, NC: Duke University Press, 1979, pp. 148–150.

21 Hermann Wentler, Zerstörung der Großmacht Rußland? Die britischen Kriegsziele im Krimkrieg (Göttigen and Zürich: Vandenhoek and Rupprecht, 1993).

22 Блестящий анализ данного ограничения приводится в William C. Fuller, Jr., Strategy and Power in Russia.

23 См. David A. Lake, ‘The Rise, Fall and Future of the Russian Empire’, in Karen Dawisha and Bruce Parrott (eds.), The End of Empire? The Transformation of the USSR in Comparative Perspective, (Armonk, NY: M.E. Sharpe, 1997); Carlo M. Cipolla (ed.), The Economic Decline of Empires (London: Methuen, 1970); Robert Gilpin, War and Change in World Politics (Cambridge: Cambridge University Press, 1981); и Alexander Motyl, ‘From Imperial Decay to Imperial Collapse: The Fall of the Soviet Empire in Comparative Perspective’, in Richard L. Rudolph and David F. Good (eds.), Nationalism and Empire: The Hapsburg Empire and the Soviet Union (New York, 1992).

24 См. S. E. Finer, The History of Government from the Earliest Times, 2 vols. (Oxford: Oxford University Press, 1997); а также Charles Tilly (ed.), The Formation of National States in Western Europe (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1975).

25 Robert C. Tucker, Stalin in Power: The Revolution from Above (New York: Norton, 1990), p. 15.

26 Dominic Lieven, Empire: The Russian Empire and its Rivals (London: John Murray, 2000), p. ix.

27 Это центральная тема книга Geoffrey Hosking, Russia: People and Empire, 1552–1917 (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1997). Хоскинг рассматривает советский период с той же позиции в работе Russia and the Russians: A History (Cambridge, MA: Belknap Press, 2001). Отличный анализ разрыва идентичности между Европой и Азией дан в Marc Bassin, ‘Russia Between Europe and Asia: The Ideological Construction of Geography’, Slavic Review 50: 1 (1991), pp. 1–17.

28 Walt, Revolution and War.

29 В частности, моя работа «Тонкое равновесие» (Elusive Balance).

30 Vladislav Zubok and Constantine Pleshakov, Inside the Kremlin’s Cold War (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1996).

31 Richard Pipes, The Formation of the Soviet Union: Communism and Nationalism, 1917–1923 (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1954); Edward Hallet Carr, A History of Soviet Russia, vol. 3 (London: Macmillan, 1950).

32 Francine Hirsch, ‘Empire of Nations: Colonial Technologies and the Making of the Soviet Union, 1917–1939’, Ph.D. thesis, Princeton University, 1998.

33 Ronald Grigor Suny, The Revenge of the Past: Nationalism, Revolution, and the Collapse of the Soviet Union (Stanford, CA: Stanford University Press, 1993).

34 См., например, Michael Rywkin, Russia in Central Asia: How Soviet Colonial Policy Operates and What it Portends (New York: Collier, 1963). Еще один ученый писал в 1960 г. по поводу советских планов создания «мирового государства»: «Может ли несоветский мир ограничиться ролью временного набора ″строительных материалов″ для Советов или ему стоит… сформировать общий план собственного выживания, который позволит действительно объединить все нации?» Elliot R. Goodman, The Soviet Design for a World State (New York: Columbia University Press, 1960), p. xviii.

35 Carr, History of Soviet Russia.

36 Stephen Kotkin, ‘1991 and the Russian Revolution: Sources, Conceptual Categories, Analytical Frameworks’, The Journal of Modern History, 70:2 (1998), pp. 384–425.

37 Уолтц недвусмысленно утверждает, что его «теория не требует никаких рациональных допущений», Theory of International Politics, p. 131. Я в данном случае просто хочу обратить внимание на то, что неореализм нельзя отнести к категории теорий, целиком и полностью основанных на рациональном выборе, — по двум причинам, изложенным в нижеследующем тексте статьи. На эту тему не так уж много было сказано, а все сказанное сводится в основном к рассуждениям о том, насколько узко следует трактовать понятие рациональности. См.: Robert O. Keohane, ‘Theory of World Politics: Structural Realism and Beyond’, in Keohane (ed.), Neorealism and its Critics (New York: Columbia University Press, 1986) и Jeffrey W. Legro and Andrew Moravscik, ‘Is Anybody Still a Realist?’, International Security, 21: 2 (Fall 1999), pp. 5–55; Miles Kahler, ‘Inventing International Relations: International Relations Theory After 1945’, in Michael W. Doyle and G. John Ikenberry (eds.), New Thinking in International Relations Theory (Boulder, CO: Westview Press, 1997) и Randall Schweller and William Wohlforth, ‘Power Test: Updating Realism in Response to the End of the Cold War’, Security Studies, 9:2 (2000), pp. 60–107.

38 Kenneth N. Waltz, ‘Reflections on Theory of International Politics: A Response to My Critics’, in Kohane (ed.), Neorealism and its Critics, p. 118.

39 Stephen G. Brooks, ‘Dueling Realisms’, p. 454. Другие ученые возражают, что «поссибилистическое» допущение, которое Брукс идентифицирует как имманентно присущее теории неореализма Уолтца, на самом деле играет эту роль лишь в «наступательной» теории неореализма.

40 Ibid., pp. 447–450.

41 Краткое описание см. в: Snyder, ‘Russian Backwardness’. См. также: Fuller, Strategy and Power.

42 Lieven, Empire, p. 262

43 Fuller, Strategy and Power.

44 Общее изложение концепции см. в: Marc Raeff, ‘In the Imperial Manner’, in Raeff (ed.), Catherine the Great: A Profile (New York: Hill and Wang, 1972); Raeff, ‘Patterns of Russian Imperial Policy Toward the Nationalities’, in Edward Allworth (ed.), Soviet Nationality Problems (New York: Colulmbia University Press, 1971) и S. Frederick Starr, ‘Tsarist Government: The Imperial Dimension’, in Jeremy R. Azrael (ed.), Soviet Nationality Policies and Practices (New York: Praeger, 1978).

45 Hoskings, Russia, p. 4.

46 Waltz, ‘Reflections on Theory of International Politics’, p. 118.

47 О последнем этапе существования Российской империи см. прежде всего: David Schimmelpenninck van der Oye, Toward the Rising Sun: Russian Ideologies of Empire and the Path to War with Japan (DeKalb, IL: Northern Illinois University Press: 2001). Однако ср. с: Dominic Lieven, Nicholas II: Emperor of all the Russias (London: John Murray, 1993) — здесь основное внимание уделено феномену зависимости от ранее выбранного пути. О Советском Союзе при Брежневе см.: Anderson, Public Policy in an Authoritarian State; и Hopf, Peripheral Visions.

48 Lindsey Hughes, Russia in the Age of Peter the Great (New Haven, CT: Yale University Press, 1988), p. 61.

49 Ibid., M. S. Anderson, Peter the Great (London: Thames and Hudson, 1978).

50 См.: Mark Kramer, ‘The Soviet Union and Eastern Europe: Spheres of Influence’, in Ngaire Woods (ed.), Explaining International Relations Since 1945 (Oxford: Oxford University Press, 1996); Mark Kramer, ‘Ideology and the Cold War’, Review of International Studies, 25:4 (1999), pp. 539–576; и Vojtech Mastny, The Cold War and Soviet Insecurity: The Stalin Years (New York: Oxford University Press, 1996).

51 Феликс Чуев, Сто сорок бесед с Молотовым: Из дневника Ф. Чуева (М.: Терра, 1991), с. 54.

Нил МакФарлейн

«Р» в аббревиатуре «БРИК»: является ли Россия «восходящей державой»?***

Понятие «восходящая держава» (emerging power) предполагает наличие ряда характеристик у каждой из стран, которые обычно относят к этой группе^1. Среди этих характеристик — политическое и экономическое преобладание в своем регионе, стремление играть глобальную роль и бросить вызов американской гегемонии. Эти характеристики, по-видимому, возводят данную группу в целом в ранг спекулятивной категории, полезной для анализа ситуации и формулирования конкретных политических инициатив. В частности, сотрудничество между этими государствами и, возможно, их сотрудничество с державами, ранее утвердившимися в своей глобальной роли, чревато многочисленными трудностями, ввиду нынешней однополюсной конфигурации международных отношений (примером страны, столкнувшейся с такими трудностями, может служить Франция). Между тем упомянутые трудности могут подтолкнуть «восходящие державы» к созданию коалиции, достаточно сильной, чтобы уравновесить могущество США^2. Действительно, все «восходящие державы» проявляют недовольство сложившейся структурой международных отношений. Многие изучают потенциал сотрудничества как между собой, так и с некоторыми европейскими государствами. Например, существуют проекты достижения некоего варианта entente cordiale между Францией, Германией и Россией; периодически возвращаются к перспективам конструирования треугольника Китай—Россия—Индия. Наконец, растет интерес Китая и России к двустороннему сотрудничеству, подпитываемый общими обеспокоенностями в связи с угрозами их безопасности^3.

В данной статье рассматривается роль России как «восходящей державы». Как именно русские оценивают систему международных отношений, в рамках которой они действуют? Какую систему международных отношений они предпочли бы? Что именно они пытаются предпринять в рамках существующей системы и почему? Каким образом все эти соображения влияют на их отношения с державой-гегемоном (США) и с другими центрами влияния, такими, как ЕС и другими «восходящими державами»?

Понятие «восходящая держава» отчасти формируется на основании теоретического положения о том, что поведение государств на мировой арене определяется их местом в системе международных отношений. Они делают именно то, что они делают, потому что в рамках существующей системы международных отношений они являются тем, чем они на самом деле и являются. Малые страны примыкают к сильным, нередко уступая угрозам, великие державы стараются уравновесить влияние друг друга, «средние державы» предаются броуновскому движению в нынешнем постмодернистском мире, а державы-гегемоны стремятся все происходящее держать под контролем. «Восходящие державы» обладают собственной индивидуальностью, поскольку их идентичность находится в процессе постоянного изменения, их внешнеполитические позиции изменяются по мере роста их мощи, и одновременно возрастает их способность влиять на результат каждого данного процесса. Они обладают определенным потенциалом «ревизии» всей системы отношений, они способны бросить вызов иерархии той системы, в рамках которой они существуют^4.

Структурные интерпретации поведения государств часто оспориваются, прежде всего, сторонниками альтернативной либеральной точки зрения, согласно которой внутренняя природа той или иной действующей политической единицы (entity) определяет ее поведение также и вовне, по отношению к другим^5. Альтернативные интерпретации предлагают также приверженцы смешанных моделей, которые постулируют, что поведение государств в сфере внешней политики является производным как внутри-, так и внешнеполитических соображений^6. Примерно посредине между либеральной и структуралистской версиями находятся интерпретации, основанные на изучении роли региональных факторов. Согласно им, поведение государств на мировой арене находится под мощным влиянием их непосредственного географического окружения.

Кроме того, в рамках системных интерпретаций обычно акцентируется фактор грубой силы. Между тем многие государства, в том числе и «восходящие державы», могут стремиться улучшить свои позиции в системе международных отношений, прибегая лишь к «мягкой силе» (soft power), т.е. пропагандируя идеи и ценности, привлекательные для других. Такой подход означает, что привлекательность идентичности и ценностей именно данного государства позволяет ему пользоваться бо`льшим влиянием на мировой арене.

Мы утверждаем, что из всех трех перечисленных именно системно-структурный подход к понятию «восходящая держава» менее всего подходит для объяснения внешнеполитического поведения России. Внешняя политика России испытывает на себе сильное влияние ее внутриполитического и экономического контекста. Она резко реагирует на тенденции развития ее ближайших соседей, бывших советских республик, а также регионов, прилегающих к тому, что Россия считает своим пространством (т.е. в странах ЕС и НАТО — в Европе, а также на северо-востоке Азии). В более широком контексте глобальных международных отношений Россия стремится не столько обозначить желательные ей пределы влияния, сколько снизить степень влияния тех системных процессов (державно-политических и идеологических), которые препятствуют ей в достижении ее довольно ограниченных целей. Следствие этого — некая смесь партнерства и уступчивости по проблемам, имеющим жизненно важное значение для державы-гегемона, и в то же время более высокая конкурентоспособность, когда речь заходит о проблемах, которые Россия считает для себя ключевыми, но которые находятся на периферии интересов США.

В том, что касается применения «мягкой силы», возможности России существенно ограниченны. Она вряд ли в состоянии в настоящее время действовать исходя из концепции привлекательности ее идентичности или идеологии (ideanational agenda). Отчасти это объясняется тем, что России еще только предстоит достичь широкого национального консенсуса по проблемам ценностей и идентичности, и поэтому ей нечего предложить на экспорт. Кроме того, ее внутренние трудности, а также уязвимость для критики с точки зрения соблюдения международно признанных норм прав человека и норм управления (governance norms) побуждают ее придерживаться глубоко консервативного определения понятий суверенитета и прав юрисдикции государства в пределах национальных границ. Хотя такой взгляд на миропорядок может найти отклик в странах третьего мира и наверняка найдет его в странах БРИК (например, в Китае), однако он лишен всякой привлекательности для Европы.

Является ли Россия «восходящей державой»?

Отмеченные выше особенности внешней политики России отчасти отражают тот факт, что она не является «восходящей державой» в том смысле этого словосочетания, который мы сформулировали. Понятие «восходящей державы» предполагает, что данное государство динамично развивается и переживает процесс (позитивной) трансформации, что его растущая мощь побуждает это государство ставить под вопрос то место, которое оно занимает в системе международных отношений, а также демонстрировать повышенные амбиции на мировой арене. Эта картина далеко не соответствует российской действительности. Россия скорее выглядит как государство, которому недавно был нанесен значительный ущерб и которое пытается остановить кровотечение.

Упадок начался в 1980-х годах, по иронии судьбы именно в тот момент, когда некоторые западные ученые полагали, будто США находятся в состоянии относительного упадка, а Россия, их соперница, является «восходящей» державой-гегемоном^7, выражали сомнения по поводу способности СССР устоять. Очевидными признаками упадка Советского Союза в те годы были падение темпов роста экономики и, соответственно, рост удельного веса военных расходов в ВВП, поскольку СССР стремился выдерживать темп, задаваемый в этой области США. Горбачевское руководство признало факт серьезности надвигавшегося кризиса. Однако начатые тогда реформы, целью которых было обратить вспять эрозию советской экономики, провалились и вызвали распад Советского Союза.

За первые пять лет после распада СССР объем экономики России сократился приблизительно наполовину по сравнению с прежними показателями^8. Проблемы переходной экономики обострились из-за распада традиционных торговых связей с соседними странами, достигшими независимости. Росла безработица, расширялись масштабы неполной занятости, рухнул рубль, обесценились сбережения населения. Система социального обеспечения сильно пострадала, поскольку значительно сократились бюджетные расходы на финансирование всей социальной сферы. Экономика достигла дна в 1994–1995 гг. и вновь начала расти, однако нокаутирующий эффект азиатского финансового кризиса 1997–1998 гг. отбросил ее назад и в августе 1998 г. привел к суверенному дефолту Российской Федерации по ее международным финансовым обязательствам. В 1998–1999 гг. были восстановлены довольно устойчивые темпы экономического роста^9. В 2003–2004 гг. Россия восстановила уровень ВВП, достигнутый в 1993 г., отчасти потому, что крушение рубля породило тенденцию импортзамещения. Еще более важным фактором стал существенный рост мировых цен на энергоносители. Рыночные реформы Путина во время его первого президентского срока способствовали поддержанию темпов роста, однако, если исключить влияние на объем ВПП роста мировых цен на энергоносители, реальные показатели роста окажутся довольно скромными^10. В любом случае, к 2004 г. в итоге пятилетнего роста экономики, основанной на энергетическом базисе, объем ВВП России лишь ненамного превысил ВВП Нидерландов и составил лишь чуть больше трети ВВП Китая^11.

Экономические трудности сопровождались трудностями политическими. Первые годы после развала СССР характеризовались весьма нестабильными отношениями между исполнительной и законодательной ветвями верховной власти России, венцом которых стал обстрел российского парламента собственной российской армией в октябре 1993 г. по приказу президента Ельцина. Законность и порядок в стране были существенным образом подорваны в связи с тем, как отдельные олигархи рвали на части государственную собственность, а чиновники и высокопоставленные военные продавались соперничающим между собой предпринимателям. Резко снизились возможности государства в области сбора налогов, необходимых для его нормального функционирования. Это произошло не только из-за сокращения объема экономики, но и в результате систематического уклонения от налогообложения и значительных масштабов коррупции в налоговых ведомствах. В ходе «войны законов» различные власти регионов Российской Федерации стремились незаконно расширить свои полномочия за счет полномочий федерального центра, что в конечном счете привело к сумбурному смешению взаимно противоречащих федерального и регионального законодательств и к возникновению межрегиональных барьеров на пути обращения товаров. Один из субъектов Федерации (Чечня) стремился к отделению, что привело к изнурительным гражданским войнам (1994–1996 гг. и 1999–2005 гг.), продемонстрировавшей всему миру растущую неспособность российских вооруженных сил защищать государственный суверенитет внутри границ, не говоря уже об эффективных действиях за их пределами^12. Как сформулировал в 2005 г. российский аналитик: «Действия российских сил (в Чечне) лишь отражают состояние всех армейских структур. Налицо буквально кричащая нужда в налаживании строгой дисциплины, в повышении качества войск, приведении в должное состояние вооружений, в реформировании системы боевой подготовки, в том числе тактической; остро необходима глубокая специализация. Чечня — это сильный довод в пользу коренной военной реформы»13.

Короче говоря, опыт 1990-х годов для России — это опыт не продвижения вперед и вверх, а опыт смуты, отступления и упадка. И это касается не только положения внутри страны. В середине 1980-х годов СССР рассматривался всеми как одна из двух глобальных сверхдержав. В конце 1980-х годов он утратил свою сферу влияния в Восточной Европе. В 1991 г., после распада СССР, «Россия отступила из Европы и, окруженная слабыми государствами, оказалась в пределах границ, которые до того времени никогда не существовали»14. В конце 1990-х годов и в первые годы XXI в. НАТО и ЕС заполняли восточноевропейское пространство, оставленное Советским Союзом, а затем, после присоединения стран Балтии к этим институтам, НАТО и ЕС проникли и на собственную территорию бывшего СССР. К 2002 г., несмотря на утверждения России, что бывшее советское пространство — зона ее исключительного влияния, США создали военные базы в глубине территории бывшего СССР, в Узбекистане и Кыргызстане. Когда мнение России по ряду международных проблем 1990-х годов расходилось с мнением США, как это было в случае с Косово или с расширением НАТО, соответствующее мнение России игнорировали. Когда Россия стремилась блокировать военные акции, возглавляемые США, — через Совет Безопасности ООН, как это было в случае с Косово в 1999 г., или совместно с Францией и Германией в связи с интервенцией в Ирак в 2003 г.15, США действовали вне рамок ООН. Короче говоря, если для Китая ныне завершается длительная эпоха унижения, Россия, похоже, в 1990-х годах только-только в нее вступила.

Сочетание хаоса внутри и упадка вовне в годы президентства Ельцина обусловило крайнюю непоследовательность и бессвязность внешней политики России. Приоритетные долгосрочные направления внешней политики изменялись в широком диапазоне — от либерализма в стиле Горбачева, которым характеризовалась политика России в первые годы пребывания Андрея Козырева в должности министра иностранных дел, через длительное заигрывание с «евразийской» идеей и тезисом о «многополюсном мире» в годы министерства Примакова, до нынешней прагматичной, сосредоточенной на довольно четко определенных региональных проблемах политики национализма региональной державы. Россия стремилась к партнерским отношениям с Соединенными Штатами и вместе с тем неоднократно выступала за балансирование, в соответствии с концепцией «многополюсного мира», причем в качестве партнеров по балансированию выбирала таких кандидатов, как Китай и Индия.

В 1993 г. президент Ельцин во время пребывания в Польше дал сигнал, что Российская Федерация не возражала бы против расширения НАТО. Однако всего через месяц позиция России изменилась. Российская Федерация противилась операции НАТО против боснийских сербов в 1995 г., однако сама же приняла участие в миротворческой операции IFOR/SFOR, которая была начата после заключения в Дейтоне (Dayton) соглашений о мирном урегулировании в Боснии и Герцеговине. Россия также стремилась воспрепятствовать операции НАТО против Сербии в Косово в 1999 г., однако вскоре предложила посреднические услуги, которые оказались весьма полезными для принуждения югославского правительства к принятию требований НАТО. После этого Россия в одностороннем порядке оккупировала военный аэродром в Приштине, бросив тем самым вызов НАТО, однако затем вновь согласилась послать в Косово воинский контингент для участия в миротворческой операции под командованием НАТО. Тогда как в других регионах Россия объявляла воинствующий ислам основной угрозой мировому порядку, она в то же время оказывала существенную техническую поддержку Ирану в реализации его ядерной программы.

Между соответствующими российскими министерствами и агентствами не было налажено эффективное взаимодействие, и они часто следовали взаимно противоречащими курсами, особенно в области иностранных дел. Классический пример этого — отношение России к участию западных компаний в добыче нефти на шельфе Каспийского моря. В середине 1990-х годов, когда Азербайджанский управляющий консорциум (Azerbaijan Operating Consortium) объявил о начале работы на шельфовых месторождениях Чираг и Гюнешли, российское Министерство иностранных дел утверждало, что данный акт — незаконен, поскольку вопрос о правах суверенитета над ресурсами каспийского морского шельфа не был должным образом разрешен. Между тем российский министр энергетики присутствовал на церемонии ввода в строй этих месторождений и даже поздравил Азербайджан с началом реализации Каспийского проекта. Помимо всего этого, спазматический и непредсказуемый характер действий президента Ельцина в течение его все более частых и продолжительных периодов недееспособности усугублял неразбериху в повседневном управлении делами.

Идеологической составляющей кризиса, сопутствовавшей общему внутриполитическому кризису России и распаду СССР, а также ослаблению внешнеполитических позиций России, был морально-политический кризис внутри самой Российской Федерации. «Золотой век» коммунизма в основном бесследно исчез, поскольку испарились плоды 70-летнего строительства социализма, а мировая система социализма перестала существовать в результате взрыва изнутри. Для многих россиян предполагаемое обязательство государства строить социализм в СССР и содействовать «всемирному революционному процессу» все более лишалось всякого смысла по мере того, как сама революция все более отодвигалась в глубь истории. Неспособность прежнего режима удовлетворить материальные устремления населения СССР становилась все более очевидной. Расширившиеся контакты с Западом и людьми с Запада убеждали в том, что СССР все больше отстает. Элитарный образ жизни и функционирования советского руководства бросался в глаза, то же можно сказать и о растущей роли криминалитета и коррупции в советской экономической жизни. Тем не менее многие гордились тем, что Советский Союз является одной из двух мировых сверхдержав. Гордость эта исчезла вместе с самим Советским Союзом.

Вместе с тем, если советская система всегда обеспечивала адекватные в основном показатели жизненного уровня для большинства граждан, то в условиях переходного периода постсоветской экономики, крушения валюты, массовой безработицы и дезинтеграции системы социального обеспечения у граждан исчезло ощущение собственной экономической безопасности. Следствием этого стали нарастающие настроения безнадежности и фрустрации. Бесспорным отражением таких настроений стали быстрое снижение показателей рождаемости и ожидаемой продолжительности жизни, особенно среди мужчин (табл.). В целом в 1990–2003 гг. численность населения России сократилась с 148,3 млн до 142,3 млн человек.

Короче говоря, Россия в 1990-х годах не совершала никакого «восхождения». Она переживала глубокий кризис — экономический, политический, общественный, демографический, внешнеполитический, кризис судебной системы, кризис самоидентификации, — и это приводило к глубокой и массовой деморализации.

Таблица

Демографические тенденции в странах БРИК

Год

Бразилия

Китай

Индия

Россия

1990

2003

1990

2003

1990

2003

1990

2003

Темпы ежегодного прироста населения, %

1,8

1,2

1,5

0,7

2

1,5

0,7

–0,6

Уровень рождаемости, в промилле

26,3

19,7

22,1

14,5

32

23,8

16

8,6

Ожидаемая продолжительность жизни

64,5

68,1

67,1

70,1

57,4

63,9

69,5

66,8

Ожидаемая продолжительность жизни мужчин (при рождении)

61,2

64

65,8

68,9

57,5

63,2

63,8

60,8

Источник: Сведения почерпнуты из сравнительных таблиц Фонда ООН в области народонаселения (UN Population Foundation). См.: http://www.unfpa.org/profile/compare.cfm.

Собирая обломки: внутриполитический аспект
российской внешней политики

Когда Владимир Путин занял пост президента в 1999 г., перечень его первоочередных шагов был вполне очевиден. Необходимо было стабилизировать его собственную власть и укрепить личный контроль над высшими институтами государства; возродить экономику и сбалансировать государственные доходы и расходы; консолидировать контроль исполнительной власти над государством в целом, а также его способность поддерживать законность и порядок; возродить роль государства в экономике и ограничить влияние олигархических кругов, которые возникли и укрепились в годы президентства Ельцина; упорядочить отношения между исполнительной и законодательной властями в Центре; укрепить контроль Центра над региональными властями и в особенности предотвратить дальнейшие территориальные потери из-за распространения мятежа в Чечне и на всем Северном Кавказе. Как отмечал известный комментатор: «26 марта 2000 года Владимир Путин унаследовал слабое, коррумпированное и парализованное государство на грани распада… Стратегическая цель Путина заключалась в том, чтобы Россия поднялась с колен» («to get Russia back on its feet»)16.

Как заявил сам Путин в начале своего первого президентского срока, деятельность России на мировой арене должна «позволить нам как можно больше сконцентрировать усилия и ресурсы на решении стоящих перед государством социально-экономических задач»17. Неотложность ликвидации слабых мест во внутриполитической сфере была подчеркнута в «Доктрине национальной безопасности России», принятой в начале 2000 г.18 Акцент на внутренней консолидации был усилен, что вполне понятно, в годы второго президентского срока Путина. Как отмечал один из наблюдателей: «Целью его второго срока было устранение всех других центров власти, помимо его собственного»19.

В этом отношении нынешние приоритеты России соответствуют отнюдь не целям «грандов» из столь превозносимой группы «восходящих держав», но целям предшествующих российских и советских правительств в периоды их слабости. Поражение в Крымской войне (1853–1855) заставило Россию сделать точно такой же акцент на внутренние реформы, причем внешнеполитическая активность в основном сдерживалась, пока проводились необходимые внутренние преобразования. НЭП после окончания Гражданской войны в Советской России (1918–1922) также сопровождался временным отходом от крайнего радикализма во внешней политике и стремлением к мирному сосуществованию и взаимовыгодным политическим и экономическим связям с великими державами. Уступчивая внешняя политика Михаила Горбачева также была логически обусловлена политикой перестройки и гласности, проведение которой диктовалось обострявшимся кризисом советской экономики.

Нынешняя консолидация власти привела к сосредоточению в рамках аппарата президента всего процесса принятия политических решений. Российская конституция 1993 г. подчеркивает верховенство исполнительной власти в деле формулирования внешней политики. Как было указано выше, годы президентства Ельцина были отмечены конфликтом между исполнительной и законодательной властями, в том числе и по проблемам внешней политики, что обусловило явную противоречивость и непоследовательность внешнеполитического курса России в тот период. Однако уже к 2002 г. Путин достиг беспрецедентной степени автономности от законодательной власти в области внешней политики. Таков был результат его успеха на выборах, его растущего влияния на российские СМИ, эффективного контроля над парламентом^20 и согласия экономических элит с основными направлениями его политики^21. Такая автономия исполнительной власти по сей день остается незыблемой.

Другими словами, отправным пунктом современной российской внешней политики служит ясное и хладнокровное осознание слабости России как во внутриполитической области, так и во внешнеполитической области по сравнению с другими великими державами, особенно США. В этом отношении случай России ярко контрастирует с ситуацией, по крайней мере в двух других «восходящих державах», — в Китае и Индии. В обоих этих государствах динамичный экономический рост сочетается со все более уверенным поведением на мировой арене.

Современная российская концепция мирового порядка

На протяжении большей части президентства Ельцина Россия была занята конструированием балансирующих механизмов в рамках концепции «многополюсного мира», пытаясь таким образом освоиться со своей новой ролью в системе международных отношений. Такая тенденция сохранилась и в первые годы президентства Путина. В первых важных заявлениях путинской администрации о принципах внешней политики признавалось, что после окончания холодной войны возникли новые возможности для развития сотрудничества между государствами, однако в то же время выражалась большая озабоченность в связи с новым глобальным распределением силы и влияния. В обнародованной в июне 2000 г. «Внешнеполитической доктрине Российской Федерации» систематически проявляющаяся тенденция к однополюсности мировой политики и односторонние действия США характеризуются как серьезная угроза России. Заявляется также, что «Россия будет стремиться к утверждению многополюсной системы международных отношений»22. Te же самые настроения отражены и в «Доктрине национальной безопасности Российской Федерации», опубликованной ранее в том же 2000 г. В этом документе расширение НАТО на восток характеризуется как угроза России^23.

В обоих документах подчеркивается важная роль ООН и особенно Совета Безопасности как нерушимых основ легитимности любых многосторонних структур, препятствующих односторонним действиям преобладающих на мировой арене держав как естественных защитников суверенных прав всех государств мира. Данный акцент отражает сохраняющуюся заинтересованность России в своем статусе постоянного члена Совета Безопасности. Этот статус дает России определенные, пусть и ограниченные, возможности блокирования тех инициатив ООН, которые могут усложнить достижение российским правительством его внутриполитических целей. В этом отношении весьма примечательно отсутствие сколько-нибудь содержательного обсуждения в Совете Безопасности ООН ситуации в Чечне после начала второй войны в этом регионе России в октябре 1999 г.

С этим акцентом на роль ООН связано и акцентирование Россией высокого юридического статуса Устава ООН, а также весьма узкая интерпретация статей Устава, трактующих проблемы государственного суверенитета. Россия постоянно отвергает любые попытки, направленные, по ее мнению, на размывание зафиксированных в Уставе пределов национальной юрисдикции. Как и Китай, Россия отвергает само понятие интервенции по основаниям гуманитарного характера, а также всякую взаимосвязь суверенных прав государств и международно признанных стандартов прав человека.

Резко ограничительная интерпретация понятий национальной юрисдикции и суверенных прав государства проявляется также и в политике России по отношению к региональным организациям. На протяжении большей части периода, наступившего по окончании холодной войны, Организация по безопасности и сотрудничеству в Европе (ОБСЕ) была излюбленным кандидатом России на место институции открытого характера, рассматривающей вопросы европейской безопасности. Однако к 2000–2001 гг. энтузиазм России по поводу ОБСЕ значительно уменьшился в связи с все более назойливым участием офисов и полевых миссий ОБСЕ в процессах, протекающих на пространстве СНГ. Принцип невмешательства во внутренние дела иностранных государств неизменно был отправным пунктом кампании за реформу ОБСЕ, которую с того времени вела Россия. Например, в июле 2004 г. Россия в совместном заявлении с восемью государствами, бывшими советскими республиками, бичевала ОБСЕ за ее неспособность соблюдать «фундаментальные хельсинкские принципы, такие, как невмешательство во внутренние дела государств и уважение их суверенных прав», а также за практику двойных стандартов и избирательного подхода к различным проблемам. Наблюдение за выборами и оценка гуманитарных процессов со стороны Бюро по демократическим институтам и правам человека (БДИПЧ) ОБСЕ вызывали особо резкую российскую критику на том основании, что работа БДИПЧ излишне политизирована, причем эта организация не принимает во внимание «национальную специфику отдельных государств». Полевые миссии ОБСЕ выставляли к позорному столбу за неоправданную критику внутренней политики тех государств, в которых они работали^24. Выступая в ходе обсуждения этого совместного заявления, заместитель министра иностранных дел России Владимир Чижов отметил, что, если нынешняя тенденция «вырождения» ОБСЕ будет развиваться, Россия и другие страны–члены СНГ «утратят всякий интерес к ней»25.

Террористические нападения на Нью-Йорк и Вашингтон в сентябре 2001 г. вызвали существенную адаптацию подхода России к отношениям с США. Разговоры об «однополюсности» и о балансировании в основном прекратились, по крайней мере в официальных кругах. Им на смену пришло в разумной степени недвусмысленное признание первенства США, а также того факта, что, во всяком случае в данный момент, не существует никаких сколько-нибудь действенных механизмов уравновешивания американского влияния. В условиях отсутствия выбора оставалось только присоединиться к сильнейшему. Как заявил ведущий российский аналитик в области внешней политики: «Важнейшую роль во внешнеполитической стратегии России, направленной на сближение с Западом, следует отвести установлению максимально тесного партнерства с Соединенными Штатами, как ведущей державой современного мира»26.

Объятия с Соединенными Штатами свидетельствовали о признании не только факта незыблемости американского глобального преобладания, но и того факта, что сотрудничество с США необходимо для противостояния основным международным (и транснациональным) угрозам, с которыми сталкивается Российская Федерация. Это терроризм и распространение оружия массового уничтожения. Кроме того, сотрудничество с США желательно для устранения давних слабых мест российской экономики.

Россия и держава-гегемон

Если говорить об имеющих отношение к политике США важнейших проблемах, по которым Россия должна была примкнуть к той или другой стороне, то по этим проблемам она предпочла присоединиться к США. Наиболее убедительным примером такого поведения стала реакция России на теракты 11 сентября 2001 г., когда администрация Путина практически мгновенно заявила о солидарности с Соединенными Штатами^27. То, что эти заверения не были чистой воды риторикой, стало ясным в ближайшие недели, когда российская разведка начала тесно сотрудничать с американцами в деле укрепления позиций «Северного союза» в Афганистане. Россия также согласилась с созданием американских баз в Узбекистане (Ханабад, южная Сурхандарьинская область) и в Кыргызстане (Манас, под Бишкеком) для поддержки боевых операций в Афганистане. Это последнее решение Москвы было нелегким. Администрация Путина унаследовала от предшественников громогласную оппозицию военному проникновению Запада на постсоветскую территорию^28, и эта ее уступка столкнулась с оппозицией внутри России. Впрочем, в тот момент существовала вероятность развертывания баз США независимо от того, выступит против этого Российская Федерация или не выступит. В то же время Россия не обладала достаточными рычагами влияния в упомянутых странах Центральной Азии, чтобы убедить их отвергнуть соответствующие обращения США. Таким образом, попытка предотвратить развертывание баз мало что дала бы. Более того, такая попытка была бы самым неблагоприятным образом истолкована в Вашингтоне, в отношениях с которым у России был широкий круг вопросов, представляющих общий интерес. Сотрудничество с США в «войне против терроризма», напротив, обещало России потенциальный выигрыш в тех сферах, в которых между Россией и США существовали разногласия, — например, Чечня, интеграция России в мировую экономику, поддержание потенциала стратегического сдерживания и режима контроля над вооружениями.

Отчасти выигрыш оказался реальным. В том, что касалось Чечни, главной целью России было снизить накал критики из иностранных источников по ее адресу в связи с поведением российских войск в ходе второй войны в регионе и уменьшить внешнее давление в пользу разрешения конфликта путем переговоров. После 2001 г. США не высказывались ни по поводу российских военных операций в мятежной республике, ни по поводу действий российских властей по отношению к гражданским лицам в этом регионе. Тем самым США приняли интерпретацию Путиным конфликта в Чечне как «войны против терроризма».

Интеграция в мировую экономику на протяжении длительного времени представляет важную цель России^29. Россия особенно стремится расширить доступ на мировые рынки для своих экспортеров и добивается равноправия с другими странами в таких областях, как антидемпинговые расследования и вытекающие из них меры. Россия также стремится положить конец тому, что она рассматривает как дискриминацию российского экспорта^30; она добивается более активного участия в регулировании международных экономических отношений. Также и в этой области после 11 сентября в российско-американских отношениях произошли значительные (и, с точки зрения России, — позитивные) изменения. В начале 2002 г. США признали статус России в качестве страны с рыночной экономикой и начали с российским руководством диалог по проблемам энергетики. Кроме того, в мае 2002 г. президент США Буш-младший признал, что вступление России в ВТО соответствует национальным интересам США. Вместе с тем на саммите G8 в Кананаскисе (Канада) в том же 2002 г. завершился процесс обретения Россией статуса полноправного члена «Большой восьмерки», причем о Москве заговорили как о предпочтительном месте проведения саммита G8 в 2006 г. Также и в данном случае речь шла о значительных выплатах за правильный выбор партнера.

Однако в сфере контроля над вооружениями Путин вскоре испытал разочарование. Еще в декабре 2001 г. США заявили о предстоящем выходе из Договора об ограничении стратегических оборонительных вооружений (ПРО, подписан в 1972 г.), который на протяжении примерно 30 лет был краеугольным камнем советской и российской внешней политики и политики в области безопасности. Данный шаг США потенциально угрожал снижением значимости российских ядерных сил сдерживания. Однако оппозиция этому шагу мало бы что дала. Поэтому, хотя Россия и выразила официально сожаление по этому поводу, лица, принимающие решения в Москве, постарались избежать любых негативных последствий разногласий по данной проблеме для развития российско-американских отношений в целом.

Сказанное не означает, что установление отношений партнерства служит единственным стимулом сдвига в сторону США в российской политике по важнейшим проблемам безопасности. В пространстве между политикой балансирования и простым присоединением к сильнейшему есть место и для другого политического выбора — уклонения от ответственности, «ныряния» (ducking). Россия в 2003 г. бесповоротно осудила применение силы против Ирака. Однако и в этом случае решимость США действовать в избранном ими направлении была вполне очевидна для России. Россия сделала тогда все, чтобы процесс принятия решений по данному вопросу оставался в рамках ООН. Между тем, когда решающий момент наконец настал в феврале — марте 2003 г., Россия отошла в сторону и не возглавила блок, противостоявший американскому порыву, отчасти и потому, что бремя ответственности взвалили на себя другие (постоянные) члены Совета Безопасности. В результате Франция и Германия оказались во главе оппозиции принятию Советом Безопасности резолюции, которая санкционировала бы применение силы против Ирака и которой добивались США. Россия посчитала, что открытая оппозиция данной резолюции с ее стороны была бы лишена смысла и за нее пришлось бы платить высокую цену.

Далее, по проблемам, жизненно важным для Российской Федерации с точки зрения ее внутренней и (внешней) региональной политики, администрация Путина более чем охотно проводила курс, противоречащий предпочтениям США. В тех случаях, когда позиция США была несовместима с российским взглядом на конкретные необходимые действия в сфере внутренней политики, мнение Америки игнорировали. Убедительным примером этого служит дело ЮКОСа. В данном случае российское правительство использовало судебную власть для того, чтобы вырвать из рук Михаила Ходорковского значительную долю национальной добычи энергоносителей, которая ранее оказалась под его контролем. Эти шаги вызвали громогласную критику в США и других западных странах, которые выражали озабоченность слабостью режима верховенства права в России. Западные инвесторы и правительства также предупреждали, что произвольная конфискация частных активов может привести к уменьшению притока иностранных капиталов в Российскую Федерацию. Российское правительство продемонстрировало невосприимчивость к этой критике и пошло на инвестиционные риски, поскольку было твердо намерено усилить государственный контроль над ключевым сектором российской экономики, а также желало дать понять остальным олигархам, что именно их ждет в том случае, если они не перестанут вмешиваться в политику^31.

Кроме того, в связи с особой важностью для России состояния дел в пограничных с ней регионах, Российская Федерация также более чем охотно противодействовала американской политике в отношении некоторых бывших советских республик. Например, в 2004–2005 гг. Россия вынудила ОБСЕ вывести из Грузии группы наблюдателей на границах закавказской республики с ее мятежными регионами, несмотря на то что в рамках ОБСЕ был достигнут широкий консенсус в пользу продолжения этой миссии. Россия также продолжила предоставлять свое гражданство и выдавать паспорта жителям сепоратистски настроенных регионов Грузии, вопреки яростным протестам Грузии против такой политики и оппозиции ей со стороны США и ЕС. Наконец, хотя Россия и смирилась с созданием американских военных баз в Центральной Азии, она пользуется каждым удобным случаем, чтобы повернуть вспять данный процесс. Например, после того как в мае 2005 г. правительство Узбекистана организовало избиение протестующих в Андижане, лица, принимающие политические решения в Москве, воспользовались неопределенностью позиции США по вопросу о правах человека в Узбекистане и подняли вопрос о статусе американских баз в регионе. Российский представитель недвусмысленно поддержал позицию Узбекистана, который отверг обвинения в нарушении прав человека. Этот представитель также подчеркнул, что происшедшее в Андижане — внутреннее дело Узбекистана^32. Затем Россия провела кампанию против американского военного присутствия в Центральной Азии. Такой подход соответствовал переменчивому стилю поведения России в тех случаях, когда ее интересы, так, как она их понимает, противоречили интересам США; этот стиль, однако, позволял избегать прямой конфронтации. В принципиальном плане вопрос о выводе американских баз поднимался на саммитах региональных организаций, таких как Шанхайская организация сотрудничества^33, а также отдельными государствами Центральной Азии^34. В конце концов Узбекистан потребовал от США вывести из региона свою основную базу, причем местные специалисты были главными участниками кампании за сокращение масштабов американского военного присутствия^35. И вновь Россия уклонилась от ответственности, проводя политику, для характеристики которой, на наш взгляд, вполне подходит метафора «ныряние» (ducking)36.

Дальше на восток и на юг — продажа Россией оружия Китаю и передача технологий Ирану идут вразрез с американскими предпочтениями. По мнению администрации Буша-младшего, первое способствует нежелательному изменению баланса силы в Восточной Азии, тогда как второе, согласно утверждениям многих, подрывает режим нераспространения ядерного оружия, которому явным образом привержены и Россия, и США. В значительной мере и та, и другая акции России продиктованы соображениями экономической выгоды, поскольку благодаря им Россия получает значительные суммы в иностранной валюте для развития переживающих депрессию секторов российской экономики, а также помогают России поддерживать конкурентоспособность своей продукции в тех областях, в которых она имеет относительные технологические преимущества.

Другими словами, в тех областях, где интересы России напрямую сталкиваются с тем, что США считают своими жизненно важными стратегическими интересами (например, расширение НАТО, война в Ираке, американские базы в Центральной Азии), Россия вынужденно соглашается с тем, чего она не в силах предотвратить, и не ввязывается в обреченное на провал сопротивление американским планам, которое могло бы вызвать значительную эрозию отношений с США в их ключевых для России сферах. В областях же, жизненно важных для России, но сравнительно периферийных для США, Россия идет своим курсом, проверяя, насколько далеко она может пройти по избранному ею пути. Такая модель действий предполагает тщательную предварительную проверку того, где именно находится предел терпения США. За таким пределом нельзя надеяться на гибкость ответных реакций, а по эту сторону такого предела у России есть место для маневра.

Россия и «европейский полюс многополюсного мира»

Иракский эпизод позволяет поставить в более широком плане вопрос об отношениях между Российской Федерацией и ЕС, а также с его основными государствами. Здесь уместно начать с констатации очевидной склонности президента Путина к Европе (особенно к Германии). Отчасти это может быть обусловлено его службой в предшествующие годы в Восточной Германии в качестве офицера внешней разведки. Однако, по-видимому, оказали влияние и его давние связи с Петербургом, где он родился и где в 1990-х годах расцвела его политическая и бюрократическая карьера. В самом начале своего президентства он дал понять, что идентичность России не противостоит сущности «европейства» (как могли бы сформулировать евразийцы). Напротив, по его мнению, Россия — нераздельная часть Европы. Как сформулировал Алексей Пушков, «по мнению президента, партнерство с ЕС и ведущими европейскими государствами является непременным условием (conditio sine qua non) проведения успешной внешней политики»37.

Отсюда возникает вопрос: что это означает в контексте трансатлантических (или евроатлантических) отношений? В частности, как относится к США эта Европа, частью которой Россия претендует быть? Примечательно, что лица, формулирующие политику России, постоянно подчеркивают, что Европа должна стать центром силы и влияния внутри евроатлантического сообщества, не противопоставляя себя Америке. Другими словами, акцент российской политики по отношению к Европе вновь делается на партнерство, а не на создание противовеса.

Данное умозаключение следует выводом из изложенных выше суждений, касающихся сложившегося мирового порядка. Оно также отражает определенное разочарование России, ожидавшей гораздо большего и от «Общей европейской внешней политики и политики в области безопасности», и от «Европейской оборонной политики и политики в области безопасности». Ожидалось, что эти концепции станут провозвестниками новой выразительной идентичности ЕС и его эффективной роли в международных делах. Явная оппозиция такой перспективе внутри самого ЕС, неизбежная замедленность соответствующих дипломатических и бюрократических процессов, а также трудности, с которыми ЕС столкнулся в деле принятия «Европейской конституции» и в своих усилиях достигнуть консенсуса по формированию бюджета Союза, значительно умерили первоначальный энтузиазм России. На снижение интереса России к ЕС как партнеру повлиял и тот факт, что развитие конструктивных отношений между нею и ЕС и его странами-членами по ряду конкретных важных проблем оказалось весьма сложным делом. Например, Россия столкнулась с серьезными трудностями в процессе переговоров о режиме доступа ее граждан в Калининградский эксклав и визовом режиме для российских граждан, проезжающих через территорию стран–членов ЕС во время поездок в Калининградский эксклав из остальных регионов России. ЕС отверг попытки России связать продление подписанного ею Соглашения о партнерстве и сотрудничестве с ЕС с согласием Союза заняться решением большого числа беспокоящих Россию проблем, которые относятся не только к Калининградскому региону, но и к доступу ее товаров на рынки новых членов ЕС.

Помимо этого, Россия обнаружила, что США более уступчивы, чем Европа, по проблеме Чечни. Отдельные европейские государства, Еврокомиссия и Совет Европы в неодинаковой степени отвергли уподобление чеченского конфликта войне против терроризма. Россия также столкнулась с проблемами в отношениях с ЕС в связи с политическими переменами в Грузии (2003 г.) и на Украине (2004–2005 гг.). С точки зрения России, оба эти события угрожали как ситуации внутри страны, так и ее влиянию в соответствующих регионах. Со своей стороны, ЕС с энтузиазмом воспринял эти события как прорыв в сторону дальнейшей демократизации бывшего советского пространства. Все эти проблемы подчеркивают фундаментальные расхождения между Россией и ЕС. Если Россия выдвигает на первый план прагматически толкуемые интересы, ЕС обращает внимание (явно чрезмерное, по мнению России) прежде всего на либеральные ценности^38.

Наконец, расширение ЕС привело к включению в его состав стран Балтии, Польши, Словакии и Венгрии (в следующем раунде, вероятно, и Румынии), что продвинуло ЕС гораздо ближе к региональным зонам стратегических интересов России. Несмотря на то что ЕС подчеркивает важность для него сотрудничества с Россией, «Европейская политика соседства» (European Neighbourhood Initiative) в перспективе может вызвать все более значительные трения в отношениях России с соответствующими государствами. Такого рода трения уже возникли, и не только в связи с различной реакцией на события в Грузии и Украине, но и в связи с попытками ЕС посредничать в разрешении внутреннего конфликта в Молдове, а также по поводу неодинаковой реакции России и ЕС на действия правительства Лукашенко в Беларуси.

Короче говоря, если Россия стремится способствовать превращению ЕС в противовес США в рамках «многополюсного мира» (в принципе неясно, стремится ли она к этому на самом деле), то ЕС оказался явно проблематичным и малообещающим кандидатом на такую роль.

Китайско-российские отношения

Китай стал еще одним важнейшим региональным центром силы, привлекающим значительное внимание России. При поверхностном взгляде на вещи — налицо значительный потенциал для развития тесного сотрудничества по проблемам мирового и регионального порядка, а также и в более прозаических экономических областях. Оба государства в значительной степени испытывают недовольство в связи с тем, как именно распределены сила и влияние при нынешней конфигурации международных отношений; в своих двусторонних заявлениях они неоднократно высказывали предпочтение многополюсной модели мирового порядка^39. Оба государства активно поддерживают роль ООН в качестве препятствия для односторонних действий США. Оба государства безоговорочно выступают против размывания понятия «государственный суверенитет» и принципа невмешательства во внутренние дела других государств^40. И Россия, и Китай осудили выход США из Договора о ПРО. Обоим государствам не по душе политика США, направленная на глобальную демократизацию. Ни Россия, ни Китай не поддержали американское нападение на Ирак.

Россия и Китай также разделяют озабоченность относительно уровня стабильности ситуации в Центральной Азии перед лицом того, что оба государства воспринимают как серьезную стратегическую угрозу со стороны радикального исламизма. Эта озабоченность воплотилась в сотрудничество при создании ряда региональных институтов (Шанхайская организация сотрудничества), а также в развитии многостороннего регионального сотрудничества в новом институциональном контексте с целью противодействия терроризму. Оба государства, кроме того, озабочены ростом американского влияния в Центральной Азии, как в смысле развертывания вооруженных сил (см. выше обсуждение заявления ШОС об американских базах в этом регионе), так и по отношению к выступлениям США за демократические перемены, которые угрожают авторитарным режимам в Центрально-Азиатском регионе.

Наконец, у обоих государств длинный перечень сфер экономического сотрудничества. Для России Китай — важный покупатель ее вооружений. Россия также является крупным экспортером энергоресурсов, тогда как Китай — это быстро растущий рынок для производителей энергоресурсов.

И все же, несмотря на все это, весьма ограничены возможности перерастания китайско-российских отношений во что-либо похожее на союз. Очевидны пределы, которые Россия не рискнет переходить при дальнейшем развитии отношений с Китаем, не ставя под удар отношения с США. Кроме того, многие в России считают динамично развивающийся Китай серьезной угрозой для контроля Москвы над Сибирью и российским Дальним Востоком, а также для стратегических позиций России в северо-западной части бассейна Тихого океана. Данное обстоятельство придает оттенок некоторой двусмысленности политике России по отношению к Китаю. Является ли Китай другом, которому следует помогать и позиции которого следует укреплять, или это источник угрозы, которую необходимо сдерживать?

Если рассматривать экономические проблемы во взаимоотношениях обоих государств, то Китай — это не только ведущий восточноазиатский рынок покупателя энергоресурсов. Китай и Япония конкурируют в борьбе за доступ к поставкам российской нефти по новым трубопроводам. И экономические выгоды, получаемые от продажи Китаю оружия, должны быть уравновешены в предвидении политических рисков, порождаемых содействием обретению Китаем статуса ведущей восточноазиатской военной державы. Россия, помимо этого, стоит перед перспективой вытеснения Китаем ее влияния из Центральной Азии. Такая перспектива появилась в связи с тем, что Китай весьма активно продвигается в данный регион как в экономическом, так и в политико-стратегическом отношении, поскольку считает Центральную Азию важным рынком для своих потребительских товаров, а также многообещающим поставщиком энергоресурсов^41.

Заключение

Итак, Россия не является «восходящей державой» в том смысле этого словосочетания, который мы выше сформулировали. В области внешней политики она пытается обратить вспять проявившуюся в 1980–1990-х годах тенденцию существенного упадка ее мощи и влияния и заложить внешнеполитический фундамент для обретения вновь реального (не символического, как ныне) статуса великой державы. Для этого необходимо позаботиться о создании таких ниш в системе международных отношений, которые позволили бы процессу реконсолидации российского влияния развиваться, не сталкиваясь с существенными внешними препятствиями. Второй приоритет внешней политики России — региональный аспект. Речь идет о восстановлении российского влияния в бывших советских республиках или, по крайней мере, о том, чтобы воспрепятствовать проникновению внешних сил на постсоветское пространство, чтобы ограничить рост влияния этих сил, а также держать под контролем такие тенденции политической жизни в данных регионах, которые могли бы вызвать нежелательные последствия в самой России.

В контексте общей системы международных отношений политика России прагматична. Осознавая собственную слабость и уязвимость, российские лидеры твердо придерживаются традиционной трактовки концепций «суверенитет» и «национальная юрисдикция», сопротивляясь размыванию этих концепций по основаниям защиты прав человека или характера управления. Они также стремятся поддерживать или восстанавливать позиции ООН в качестве глобального института многостороннего режима безопасности в немалой степени потому, что, по причинам чисто исторического порядка, Россия располагает рычагами влияния и высоким статусом в этой организации; и то и другое не соответствует ее сегодняшним реальным возможностям.

Отношения России с державой-гегемоном имеют комплексный характер и основаны на реалистических представлениях о преобладающем характере американской мощи, а также об иерархии американских интересов. Первоначальное увлечение балансированием между центрами влияния, а также тема «многополюсного мира» в основном исчезли из внешнеполитической практики России, а в официальных заявлениях и документах такие темы затрагиваются очень редко. Это не означает, что Россия не предпочла бы действовать в контексте «многополюсного мира». Совершенно очевидно, что Россия внутренне привязана к Вестфальской модели плюралистической системы международных отношений, основанной на суверенном равенстве государств. Тем не менее на первом плане реальной российской политики ныне отнюдь не то, что было бы желательным для России в долгосрочной перспективе, но именно то, что для нее возможно и достижимо в контексте сегодняшней конфигурации сил в системе международных отношений. Российская политика формируется также и с учетом многочисленных специфических проблем в ее отношениях с альтернативными партнерами, такими, как Европа и Китай. В данном контексте лица, формулирующие внешнюю политику России, или сотрудничают с Америкой по проблемам, представляющим жизненный интерес для США, или, по крайней мере, избегают заметной конфронтации с США по этим проблемам. Поступая таким образом, они стараются извлечь все возможные выгоды для себя, увязывая решение одних вопросов с решением других.

Россия на деле проводит вполне реальную конкурентную политику по проблемам, которые, будучи в числе ее приоритетов, менее существенны для американской внешней политики и стратегии. Вместе с тем, принимая во внимание внутриполитические императивы, лица, формулирующие российскую политику, не допускают американского вмешательства во внутренние дела России, независимо от того, идет ли речь об экономических реформах, консолидации неоавторитарного режима или о поведении России в ходе войны в Чечне.

В целом российская внешняя политика — это игра на стабилизацию. Ее цель — ограничение масштабов возможных новых потерь, а также постепенное создание условий, которые в долгосрочной перспективе позволят России вновь играть роль великой державы в плюралистической системе международных отношений.

Примечания

1 См.: В аналитическом докладе группы Goldman Sachs, опубликованном в 2003 г., говорится, что четыре страны, относящиеся к БРИК, в том случае, если они отстоят свои позиции, через полвека «могут стать гораздо более влиятельной, чем ныне, силой в масштабах глобальной экономики». См.: “Brasil, Russia, India and China — the BRIC economies”; Dominic Wilson and Roopa Purushothaman, Dreaming with the BRICs: the path to 2050”. Global Economy Paper No 99 [New York: Goldman Sachs, Oct. 2003].

2 Чиновник Совета Европы в августе 2005 г. высказался в том же ключе: «Появление второго центра влияния заставило бы США вести себя как положено». См.: Robert Cooper, цит. по: Michael Vankiotis, “A troubled world seen from a Swedish idyll”, International Herald Tribune, 10 Aug, 2005, p. 7.

3 Например, развивается сотрудничество между Россией и Китаем в рамках Шанхайской организации сотрудничества (ШОС) в целях противостояния угрозе терроризма в странах Центральной Азии, а также для ограничения американского присутствия в этом регионе; можно напомнить о совместных китайско-российских маневрах на Шаньдунском полуострове и в водах омывающего его Желтого моря в августе 2005 г.

4 Дискуссию о «державах-ревизионистах» см.: Robert Gilpin, War and change in world politics [Cambridge: Cambridge University Press, 1984].

5 Свидетельство тому — обширная литература на тему о «мире между демократиями».

6 Хорошо известный пример смешанной модели — разработанная Робертом Патнемом [Putnam] модель «двухуровневых игр» [two-level games], в ходе которых страны-лидеры стремятся к результатам, позитивным и во внутри-, и во внешнеполитическом контекстах. См.: Robert Putnam, ‘Diplomacy and domestic politics: the logic of euro-level games”, International Organization 42: 3, Summer 1988. pp. 427–460.

7 См.: Gilpin, War and change, pp. 235. 239–242. Тем не менее и Джилпин [p. 243], и Пол Кеннеди [The Rise and Fall of the Great Power, New York: Random House, 1987, pp. 430–431, 488–501].

8 Оценки масштабов этого сокращения варьируются и внутренне противоречивы, поскольку бо`льшая часть статистических данных не включает всех сведений об активности в неформальном и «черном» секторах экономики, причем весьма сложно сколько-нибудь адекватно оценить масштабы последнего. Тем не менее не вызывает сомнений то обстоятельство, что спад был очень значительным.

9 Объем ВВП России [в долларах США по средневзвешенному курсу доллара в 2003 г.] вырос до 432,9 млрд долл. в 2003 г. по сравнению с 195,9 млрд в 1999 г. и до 582,395 млрд в 2004 г. См.: World Bank Group, ‘Russian Federation data profile’. См. также: “Total GDP 2004”.

10 Рост доходов от продажи энергоносителей имел также и негативные последствия, поскольку приток большого количества наличных средств обычно подавляет стимулы к проведению рыночных реформ.

11 ВВП России в 2004 г., кроме того, был на 100 млрд долл. меньше, чем ВВП Индии, и примерно на 20 млрд долл. меньше, чем ВВП Бразилии. См.: World Bank, “Total GDP 2004”.

12 Численность российских вооруженных сил в 1990-х — начале 2000-х годов сократилась с примерно 2,5 млн до приблизительно 1 млн военнослужащих.

13 См.: Dmitri Trenin, “Russia and anti-terrorism”, in Dov Lynch, What Russia sees, Chaillot Paper, No 74 [Paris: EUISS, 2005, p. 9].

14 См.: Dov Lynch, Russia faces Europe, Chaillot Paper, No 80 [Paris: EUISS, 2003, p. 9].

15 В данном случае Россия действовала «под прикрытием» Франции и Германии, сама оставаясь на заднем плане. См.: Sergei Karaganov, “Russia and the international order”, in Lynch: What Russia sees, p. 31.

16 См.: Alexey Pushkov, ‘Putin at the helm”, in Dov Lynch, What Russia sees, p. 46. См. также: Dov Lynch, Russia faces Europe, pp. 9, 11.

17 См. речь Путина в Министерстве иностранных дел 29 января 2001 г.

18 См.: “The National Security Concept of the Russian Federation”, 18 Jan. 2000, pp. 2–4; http://www.fas.org./nuke/guide/russia/doctrine/gazeta12400.htm.

19 См.: Anders Aslund, Putin`s decline and America`s response, Policy Brief, no 41. Washington, DC: Carnegie Endowment for International Peace, Aug. 2005, p. 2. Аслунд подчеркивает дисфункциональность путинской сверхцентрализации, отмечая, что, как формулируется в публикациях «Freedom House», печальной отличительной чертой России является то, что «она стала единственной страной мира, в которой за годы президентства Джорджа Буша-младшего был установлен авторитарный режим»

20 На парламентских выборах в декабре 2003 г. партия Путина получила две трети мест в Государственной думе.

21 См.: Dmitri Trenin, «Putin`s ‘new course’ is now firmly set: what next?», Moscow Carnegie Center Briefing Papers 4: 6 June 2002, http://www.carnegie.ru/en/pubs/briefings/48464.htm.

22 См.: «The Foreign Policy Concept of the Russian Federation», 28 June 2000, p. 2, http://www.fas/org/nuke/guide/russia/doctrine/econcept.htm.

23 См.: «The National Security Concept of the Russian Federation», pp. 1, 5.

24 См.: «Statements of CIS member states on the state of affairs in the OSCE, Moscow, July 3, 2004», http://www.mid.ru.

25 Цит. по: Liz Fuller, “Russia coordinates broadside against OSCE”.RFE/RL, July 2004.

26 См.: Karaganov, “Russia and the international order”, p. 41. Утверждение г-на Караганова тем более примечательно, что он ранее называл стремление к «многополюсности» приоритетом российской внешней политики.

27 Путин был иностранным лидером, который первым говорил с президентом Бушем-младшим после терактов и в совершенно недвусмысленных выражениях выразил симпатию и солидарность с США.

28 Согласно «Доктрине национальной безопасности» 2000 г., «возможное появление иностранных военных баз и крупных военных контингентов близ российских границ» является одной из восьми «основных угроз [безопасности России] в сфере международных отношений», ‘The National Security Concept of the Russian Federation”, p. 5.

29 По поводу значения интеграции России в глобальную торговлю и мировую финансовую систему см.: «The Foreign Policy Concept of the Russian Federation», p. 2.

30 По этому поводу см.: Maksim Medvedkov, “Vstuplenie Rossii v VTO” in: Katinka Barysh, Robert Cottrell, Franco Frattini, Paul Hare, Pascal Lamy, Maxim Medvevkov and Yevgeny Yasin, Rossia v VTO [London: Center for European Reform, 2002, p. 39].

31 Кампания против Ходорковского, по-видимому, в значительной мере была обусловлена тревогами Путина в связи с тем, что этот олигарх пересек границу, отделяющую экономику от политики. См.: Aslund, Putin`s decline and America`s response, p. 2.

32 Подробности см.: Sean Neil Macfarlane, “Uzbekistan willing to act”, The World today 61: 8–9 [Aug.—Sept. 2005]. По поводу российской реакции на события в Андижане см. интервью министра иностранных дел Сергея Лаврова «Известиям» 17 мая 2005; http:// mid.ru.

33 См.: Daniel Kimmage, “Central Asia: the SCO — shoring up the post-Soviet status quo”, Central Asia Report, 8 July 2005 (Prague: Radio Liberty Research, http://www.rfrl.org/featuresarticle/2005/07928d1c5f-b72b-4240-aedc-08ed11aaa34f.html.

34 Например, Курманбек Бакиев, вновь избранный президент Кыргызстана, на территории которого расположена одна из двух важных баз США в Центральной Азии, летом 2005 г. отметил, что ситуация в Афганистане достаточно стабильная и США вполне могут заново оценить свои военные позиции в Центральной Азии (К. Бакиев был свергнут в апреле 2010 г. — Прим. пер.).

35 См.: Vladimir Socor, “Moscow`s Cenral Asian friends campaign against US bases”, Eurasia Daily Monitor — The Jamestown Foundation 2: 157, 11 Aug. 2005.

36 Алексей Макаркин, например, подчеркнул: «Россия разыгрывает свою собственную партию в “Большой игре”.Она не хочет публично ссориться с Соединенными Штатами, заставляя их вывести свои базы из Центральной Азии, так как это может вызывать обвинения по адресу России в подрыве усилий антитеррористической коалиции. Цель России состоит в том, чтобы базы США были выведены по завершении военных операций в Афганистане». См.: «What stands behind Uzbekistan`s demand to withdraw US base?» RIA-Novosti, 2 Aug. 2005, http://en,rian.ru/analysis/20050802/41076262.html.

37 См.: Pushkov, “Putin at the helm”, pp. 52–53.

38 Случаи возникновения напряженности между Россией и ЕС рассмотрены в: Lynch, What Russia sees, pp. 121–122.

39 См., например, «Полный текст российско-китайского совместного заявления по проблемам мирового порядка в XXI веке» от 2 июля 2005 г.

40 См. там же, параграф 2.

41 Предварительный, но весьма полезный анализ стратегических интересов и целей Китая в Центральной Азии, см.: Xing Guangcheng (Син Гуанчэн), “China`s foreign policy toward Kazakhstan” in Robert Legvold, Thinking strategically: the major powers, Kazakhstan and the Central Asia nexus [Cambridge, Ma: MIT Press, 2003, pp. 107–140].

Дмитрий Саймс

Теряя Россию:
цена возобновления конфронтации****

Соединенным Штатам, которые столкнулись с угрозами со стороны «Аль-Каиды» и Ирана, с растущей нестабильностью в Ираке и Афганистане, не нужны новые враги. Между тем наши отношения с Россией ухудшаются с каждым днем. Тон риторики с обеих сторон повышается, возникла опасность для существующих соглашений, касающихся сферы безопасности. В результате Вашингтон и Москва во все большей степени смотрят друг на друга сквозь старую призму времен холодной войны.

Хотя вновь обретенная уверенность России в своих силах и ее жесткий стиль поведения внутри страны и за ее рубежами действительно во многих случаях послужили причиной взаимного разочарования, все же именно Соединенные Штаты несут бо`льшую долю ответственности за медленную дезинтеграцию всего механизма взаимоотношений двух стран. Недомогания, ошибки, оплошности и даже проступки Москвы не оправдывают американских политиков, которые совершили фундаментальные ошибки в сфере воздействия на процесс перехода России от статуса экспансионистской коммунистической империи к более традиционному статусу великой державы.

Одной из самых характерных черт неумелой политики Соединенных Штатов по отношению к России представляется господствующее в Вашингтоне убеждение, будто администрация президента Рейгана выиграла холодную войну в основном благодаря своим собственным усилиям. Но на самом деле произошло совсем другое, и уж во всяком случае большинство русских по-иному оценивают причины кончины советского государства. Именно в самовосхвалениях и лживых исторических нарративах Вашингтона по этому поводу кроются причины последовавших затем провалов в отношениях с Москвой после окончания холодной войны.

Основная ошибка Вашингтона заключается в его упорной склонности рассматривать постсоветскую Россию как потерпевшего поражение врага. Соединенные Штаты и Запад действительно выиграли холодную войну, однако в подобных конфликтах победа одной стороны необязательно означает поражение другой. Советский лидер Михаил Горбачев, российский президент Борис Ельцин и их советники полагали, что все они перешли на сторону Соединенных Штатов, вместе с ними фактически стали победителями в холодной войне. Постепенно они пришли к выводу, что коммунизм не годится ни для Советского Союза, ни особенно для России. По их мнению, им не требовалось никакого давления извне, чтобы действовать в лучших интересах своей страны.

Несмотря на то что в течение 16 минувших лет существовало множество возможностей для стратегического сотрудничества, поведение Вашингтона в сфере дипломатии оставляло безошибочное впечатление, что в число его приоритетов никогда не входило строительство отношений стратегического партнерства с Россией. Администрации Билла Клинтона и Джорджа Буша-младшего полагали, что если им когда-либо понадобится сотрудничество со стороны России, то они добьются его, не предпринимая для этого особых усилий, не заключая никаких договоренностей. Администрация Клинтона, по-видимому, была особенно склонна рассматривать Россию как послевоенную Германию или Японию, т.е. как страну, которую можно заставить следовать политическому курсу США и которая впоследствии научится любить такое свое положение и американскую политику тоже. В администрации Клинтона, казалось, забыли, что Россия не оккупирована войсками США и не разрушена атомными взрывами. Россия преобразована, но не побеждена. И это обстоятельство решающим образом влияло на формулирование ее ответов Соединенным Штатам.

С того момента, когда пал «железный занавес», Россия отнюдь не вела себя как государство-клиент, надежный союзник или истинный друг Соединенных Штатов. Но она и не вела себя как враг, тем более как враг, питающий глобальные амбиции и взявший на вооружение мессианскую идеологию. И все же сегодня вполне реален риск присоединения России к числу противников США. Чтобы избежать такого исхода, Вашингтон должен понять, в чем он ошибся, и предпринять сегодня же надлежащие шаги, чтобы обратить вспять нежелательный процесс.

Смерть империи

Непонимание событий конца холодной войны и ошибочное представление о них стали существенными факторами в формулировании неверного курса США по отношению к Россию. Хотя Вашингтон сыграл важную роль в приближении момента падения советской империи, реформаторы в Москве заслуживают гораздо большего доверия и уважения.

В самом деле, в конце 1980-х годов коллапс Советского Союза и даже Восточного блока отнюдь не был неизбежным. Горбачев занял свой пост в апреле 1985 г. и поставил перед собой цель — решить проблемы, существование которых признало уже правительство Леонида Брежнева, — в том числе излишнюю военную вовлеченность в Афганистане и Африке, а также излишние оборонные расходы, бремя которых подрывало советскую экономику. Горбачев также желал увеличить влияние Советского Союза и поднять его престиж.

Его решение самым драматическим образом уменьшить советские субсидии государствам Восточного блока, отказ поддерживать режимы внутри Варшавского пакта, придерживавшиеся старой твердой линии, а также перестройка в самом Советском Союзе придали совершенно новую политическую динамику процессам во всем восточноевропейском регионе и привели к мирной дезинтеграции различных коммунистических режимов там, а также ослабили влияние Москвы в регионе. Рональд Рейган внес свой вклад в этот процесс, усилив давление на Кремль, однако именно Горбачев, а не Белый дом, покончил с советской империей.

На деле истинное влияние США на дезинтеграцию Советского Союза и их роль в этом процессе были не столь значительны. Администрация Джорджа Буша-старшего поддержала стремление балтийских республик к независимости и сообщила Горбачеву, что насильственные меры против законно избранных сепаратистски настроенных правительств поставят под угрозу американо-советские отношения. Однако именно Горбачев, разрешив партиям, выступавшим за независимость, участвовать в сравнительно свободных выборах и выиграть их, практически обеспечил эвентуальный выход балтийских государств из состава Советского Союза. Россия сама нанесла решительный удар по СССР, потребовав институциональный статус, равный статусу других союзных республик. Горбачев заявил тогда на заседании Политбюро, что дозволение перемены статуса России обернется «похоронным звоном по империи». И это действительно было так. После провала попытки реакционного переворота в августе 1991 г. Горбачев уже не мог воспрепятствовать Ельцину, — а также лидерам Беларуси и Украины — распустить Советский Союз.

Администрация Рейгана и первая администрация Буша-старшего понимали опасности, связанные с крахом сверхдержавы, и они влияли на упадок Советского Союза, применяя по отношению к нему попеременно меры то сочувствия, то жесткости. Они относились к Горбачеву с уважением, однако при этом не делали ему никаких уступок в ущерб американским интересам. Эти меры включали быстрый отказ от массированной экономической помощи Горбачеву, несмотря на все более отчаянные просьбы Горбачева о такой помощи, поскольку у Соединенных Штатов не было основательных причин помогать ему в спасении советской империи. Однако, когда первая администрация Буша-старшего отвергла призывы СССР не нападать на Саддама Хусейна после того, как Ирак вторгся в Кувейт, Вашингтон постарался оказать Горбачеву должное внимание и «не тыкать его носом во все это дело», как выразился тогда бывший Государственный секретарь Джеймс Бейкер. В результате Соединенные Штаты одновременно и нанесли поражение Саддаму Хусейну, и сохранили отношения тесного сотрудничества с Советским Союзом, в основном на американских условиях.

Если администрацию Буша-старшего за что-либо и можно критиковать, то это за ее неспособность быстро оказать в 1992 г. экономическую помощь демократическому правительству новой независимой России. Внимательно наблюдая за переходным периодом [в России], бывший президент Ричард Никсон указал, что значительный пакет помощи помог бы предотвратить свободное падение экономики и способствовал бы тому, что Россия на долгие годы «пришвартовалась» бы к Западу. У Буша, впрочем, были тогда слабые [внутриполитические] позиции, и это не позволяло ему предпринять решительные и впечатляющие шаги в деле помощи России. В то время он проигрывал предвыборную кампанию демократическому кандидату Биллу Клинтону, который как раз и нападал на президента за то, что Буш был слишком увлечен внешней политикой в ущерб американской экономике.

Несмотря на то что в ходе предвыборной кампании Клинтон акцентировал внимание на внутриполитических проблемах, став президентом, он намеревался помочь России. Его администрация способствовала значительной финансовой помощи Москве, прежде всего через посредство МВФ. Еще в 1996 г. Клинтон не замедлил похвалить Ельцина за его решение применить военную силу против сепаратистов в Чечне. Он даже сравнил Ельцина с Авраамом Линкольном, руководившим Соединенными Штатами в годы Гражданской войны.

Самой большой ошибкой администрации Клинтона стало ее решение воспользоваться слабостью России. Пока Россия выздоравливала от болезней своего бурного переходного периода, администрация старалась получить как можно больше для Соединенных Штатов и в политическом, и в экономическом смысле, и в отношении безопасности в Европе, а также и на территории бывшего Советского Союза. Бывший помощник Государственного секретаря Строуб Тэлбот рассказал, что американские официальные лица во время переговоров с глазу на глаз даже пользовались пристрастием Ельцина к чрезмерной выпивке. Многие в России считают, что администрация Клинтона делала в общем (если не хуже) то же самое и со всей страной. Проблема состоит в том, что Россия в конце концов протрезвела, но о том, что было с ней предыдущим вечером, вспоминает выборочно и со злостью.

Ешьте ваш шпинат

Создав фасад дружественных отношений с Россией, на деле сотрудники администрации Клинтона ожидали, что Кремль примет разработанное американцами определение национальных интересов России. Они полагали, что предпочтения Москвы в тех случаях, когда они не совпадали с целями Вашингтона, можно безнаказанно игнорировать. Экономика России была разрушена, ее военная мощь находилась в состоянии коллапса, и во многих отношениях Россия вела себя как страна, потерпевшая поражение. В отличие от других европейских колониальных метрополий, которые ушли из своих бывших владений, Россия, покидая соответствующие территории, не пыталась вести переговоры о защите своих экономических интересов и интересов безопасности в Восточной Европе и в постсоветских государствах. Между тем в пределах самой России близкие к Ельцину радикальные реформаторы часто и легко поддавались жесткому давлению МВФ и США, чтобы тем самым оправдать свою жесткую и крайне непопулярную монетаристскую политику, которую они излагали и проводили от собственного имени.

Впрочем, вскоре даже министр иностранных дел России Андрей Козырев, известный в России как «Мистер Да» за постоянные уступки Западу, разочаровался в «жестокой любви» администрации Клинтона к России. Он заявил Тэлботу, бывшему в 1993–1994 гг. послом для особых поручений в новых независимых государствах на постсоветском пространстве: «Очень плохо, когда ваши люди говорят нам, что они сделают то-то и то-то, независимо от того, нравится нам это или нет. Не сыпьте нам соль на раны, постоянно заявляя, что слушаться ваших приказов — в наших собственных интересах». Однако в Вашингтоне оставались глухи к таким воплям души, и высокомерное отношение к России становилось там все более популярным. Тэлбот и его помощники называли такой подход «шпинатной терапией» (spinach treatment): добрый Дядюшка Сэм скармливал российским политикам политику, которую в Вашингтоне считали здравой, сколь бы неаппетитной ни казалась Москве такая политика. Советник Тэлбота Виктория Нуланд (Nuland) по этому поводу выражалась так: «Чем больше мы им говорим, что это им полезно, тем больше они давятся». Посылая Москве сигналы о том, что России не следовало бы проводить независимую политику — даже внутреннюю политику, — администрация Клинтона вызывала в ответ все большее возмущение. Этому неоколониалистскому подходу соответствовали и рекомендации МВФ, которые, согласно нынешним оценкам большинства экономистов, не подходили России и были столь болезненны для ее населения, что их невозможно было осуществить демократическим путем. Тем не менее ельцинские радикальные реформаторы очертя голову навязывали эти рекомендации, даже и не пытаясь добиться согласия народа на них.

В то время бывший президент Никсон, а также некоторые известные руководители американского бизнеса и специалисты по России признавали, что подобная политика администрации Клинтона по отношению к Москве является чистым безумием, а также призывали к компромиссу между Ельциным и более консервативной Думой. Никсон был встревожен, когда российские официальные лица заявили ему, что Соединенные Штаты выразили готовность проявить снисходительность к «решительным» шагам против Думы при условии, если Кремль ускорит реализацию экономических реформ. Никсон предупредил, что «поощрение отклонений от демократии в стране со столь прочными традициями автократического правления, как Россия, подобны попыткам тушить пожар с помощью огнеопасных материалов». Он также заявил, что политика Вашингтона, основанная на «абсолютно порочной предпосылке», будто Россия не является и никогда не будет мировой державой, через некоторое время поставит под угрозу мир и перспективы демократии в целом регионе.

Хотя Клинтон встретился с Никсоном, он игнорировал советы бывшего президента и закрыл глаза на худшие эксцессы Ельцина. Вскоре стал очевиден тупик в отношениях между Ельциным и Думой, последовал неконституционный указ о ее роспуске, что в конечном счете привело к вспышке насилия и обстрелу здания парламента из танков. После этих событий Ельцин «продавил» через референдум в декабре 1993 г. новую конституцию, которая даровала российскому президенту всеобъемлющие полномочия в ущерб прерогативам парламента. Эти действия укрепили власть первого президента России и создали условия для дрейфа к авторитарным методам правления. Назначение [в августе 1999 г.] премьер-министром, а затем — исполняющим обязанности президента Владимира Путина — ранее занимавшего пост директора ФСБ, постсоветского варианта службы безопасности КГБ — стало естественным последствием безрассудного поощрения Вашингтоном авторитарных тенденций Ельцина.

Другое направление политики администрации Клинтона вызывало еще большее возмущение России. Расширение НАТО — особенно посредством включения в союз входивших в «первую волну» Чешской Республики, Венгрии и Польши — само по себе не было острой проблемой. Вплоть до косовского кризиса весной 1999 г. большинство русских было готово согласиться с расширением НАТО как с фактом неблагоприятным, но не несущим угрозы. Когда же НАТО, вопреки настойчивым возражениям России и несмотря на отсутствие санкции Совета Безопасности ООН, начало войну против Сербии, российская элита и русский народ быстро пришли к выводу, что их обманули, что НАТО по-прежнему направлено против них. Великим державам — особенно великим державам, находящимся в упадке, — не нравятся подобные наглядные демонстрации их собственной иррелевантности.

Несмотря на то что Россия была разгневана событиями вокруг Косово, в конце 1999 г. Путин, тогда премьер-министр, сделал важный шаг в сторону Соединенных Штатов — сразу после ввода войск в Чечню. Он был встревожен возможными связями Чечни с «Аль-Каидой», а также тем фактом, что возглавлявшийся талибами Афганистан стал единственным государством, установившим дипломатические отношения с сепаратистской Чечней. Исходя более из этих соображений безопасности, нежели из вновь обретенной любви к Соединенным Штатам, Путин предложил наладить между Москвой и Вашингтоном сотрудничество против «Аль-Каиды» и талибов. Эта инициатива была выдвинута после терактов во Всемирном торговом центре в Нью-Йорке в 1993 г. и после обстрела американских посольств в Кении и Танзании в 1998 г. К тому времени администрация Клинтона располагала более чем достаточным объемом информации, позволявшей осознать, что исламистский фундаментализм представляет собой смертельную опасность для Соединенных Штатов.

Однако Клинтон и его советники, разочарованные вызывающей позицией России по Балканам, а также удалением реформаторов с ключевых постов в Москве, игнорировали эту инициативу. Они во все большей степени рассматривали Россию не как потенциального партнера, но как охваченную ностальгией по имперскому прошлому державу с разлаженным государственным аппаратом и слабой экономикой. За счет такой страны Соединенным Штатам, как считали в Вашингтоне, следовало добиваться любых доступных им выгод. Так, они надеялись закрепить результаты дезинтеграции Советского Союза, максимально привлекая под крыло Вашингтона как можно больше постсоветских государств. США оказали давление на Грузию с целью привлечь ее к строительству нефтепровода Баку—Тбилиси—Джейхан, прокладывавшегося в обход России — от Каспийского моря к Средиземному. Они тогда же побуждали грузинского президента-оппортуниста Эдуарда Шеварднадзе добиваться членства Грузии в НАТО. Вашингтон направил американским посольствам в странах Центральной Азии директиву с указанием бороться против российского влияния в этом регионе. Наконец, США отвергли призыв Путина к американо-российскому сотрудничеству в борьбе против терроризма, расценив его как проявление ностальгического неоколониализма, как отчаянную попытку восстановить уменьшающееся влияние России в Центральной Азии. Администрация Клинтона, однако, совершенно не оценила того, что, отвергая инициативу Путина, она упускала исторический шанс заставить «Аль-Каиду» и талибов перейти к обороне, уничтожить их базы и, возможно, лишить их способности осуществлять масштабные террористические операции. Такое сотрудничество, наконец, стало налаживаться лишь после гибели примерно трех тысяч американских граждан в результате теракта 11 сентября 2001 г.

От задушевной дружбы к соперничеству

Когда в январе 2001 г. — восемь месяцев спустя после того, как Путин стал президентом России — к власти пришел Джордж Буш-младший, его администрация столкнулась с группой новых, относительно малоизвестных российских официальных лиц. Стремясь проводить иной курс, нежели Клинтон, команда Буша не рассматривала политику по отношению к России в качестве приоритета, многие из сотрудников этой администрации считали Россию страной коррумпированной и недемократической, а также слабой. Даже притом, что такая оценка представлялась корректной, у администрации Буша отсутствовали стратегические цели относительно Москвы. Впрочем, Буш и Путин установили контакты на личностном уровне. Когда они впервые встретились на саммите в Словении в июне 2001 г., Буш «заглянул в душу» Путина и поручился за его демократические убеждения. Высказывания Буша по этому поводу широко известны.

События 11 сентября 2001 г. драматическим образом изменили позицию Вашингтона по отношению к Москве и вызвали в России мощную волну сочувствия Соединенным Штатам. Путин подтвердил свое давнее предложение помощи против «Аль-Каиды» и талибов, предоставил право пролета над российской территорией американским самолетам, согласился с созданием американских баз в Центральной Азии и, что, возможно, еще важнее, облегчил Соединенным Штатам доступ к обученным Россией вооруженным силам Северного альянса в Афганистане. Разумеется, он имел в виду государственные интересы самой России; для Путина даром свыше стало присоединение США к борьбе против исламистского терроризма. Как и в случае с многими другими межгосударственными союзами, американо-российское сотрудничество в борьбе против терроризма стало реальностью ввиду совпадения фундаментальных интересов обоих государств, а не из-за их взаимной симпатии или общности идеологий.

Несмотря на это вновь возникшее сотрудничество, в других сферах отношения оставались натянутыми. Заявление Буша в декабре 2001 г. о предстоящем выходе США из договора START-1, который оставался одним из последних символов прежнего сверхдержавного статуса России, вновь ранил гордость Кремля. Точно так же враждебность, проявляемая Россией по поводу расширения НАТО, возросла еще больше после вступления в альянс трех балтийских государств, причем у двух из них — Эстонии и Латвии — оставались нерешенные конфликты с Россией, которые в основном касались отношения соответствующих государств к русским этническим меньшинствам.

Примерно в то же самое время источником существенной напряженности стала Украина. Поддержка Соединенными Штатами «оранжевой революции» Виктора Ющенко сводилась отнюдь не только к продвижению демократии, ее целью был также и подрыв российского влияния в соседнем государстве, которое добровольно присоединилось к Российской империи в XVII в.; Украина также поддерживает прочные культурные связи с Россией, а в составе ее населения высок удельный вес русских. Более того, с точки зрения Москвы современные границы Украины, — проведенные Иосифом Сталиным и Никитой Хрущевым как границы сугубо административные, — далеко выходят за исторические пределы этнической Украины, включают в ее состав миллионы русских и создают этническую, лингвистическую и политическую напряженность. Подход администрации Буша к Украине, прежде всего давление на внутренне расколотую Украину с целью добиться от нее просьбы о приеме в НАТО, а также финансовая поддержка администрацией украинских неправительственных организаций, активно помогающих проющенковским партиям, — все это подтверждало и подогревало озабоченности Москвы по поводу того, что США проводят политику, которая представлена обновленным вариантом прежней «политики сдерживания» СССР. Очень немногие члены администрации Буша-младшего или члены конгресса когда-либо рассматривали последствия тех вызовов, которые США бросали России в регионе, столь фундаментально важном для ее национальных интересов, тем более по вопросу, вызывавшему столь высокий накал страстей.

Другим полем битвы вскоре стала Грузия. Президент Михаил Саакашвили стремился получить поддержку Запада, особенно Соединенных Штатов, которую он считал своим стратегически важным орудием для восстановления грузинского суверенитета над отделившимися от Грузии Абхазией и Южной Осетией, где поддерживаемые Россией сепаратисты с начала 1990-х годов боролись за независимость от Грузии. При этом Саакашвили не просто добивался возвращения двух грузинских анклавов; он открыто позиционировался в регионе как ведущий сторонник «цветных революций» и свержения лидеров, дружественно настроенных по отношению к Москве. Он также позировал в роли защитника демократии и ревностного сторонника внешней политики США. В последнем он зашел настолько далеко, что в 2004 г. послал в Ирак грузинские войска, ставшие частью контингента коалиционных сил в этой стране. Тот факт, что на президентских выборах 2004 г. он получил 96% голосов, — подозрительно высокий уровень поддержки! — а также установленный им контроль над парламентом и телевидением Грузии не вызывал особой озабоченности за пределами страны. Точно так же не тревожили никого за рубежом и его авторитарные методы преследования бизнесменов и политических соперников. Когда Зураб Жвания, популярный премьер-министр, оставшийся к тому времени единственным политическим противовесом Саакашвили, умер в 2005 г., якобы от утечки газа, члены семьи Жвании публично опровергли правительственный отчет об этом инциденте и прозрачно намекнули на то, что они подозревают режим Саакашвили в причастности к смерти Жвании. Однако никто в Вашингтоне, казалось бы, не заметил этого события, что ярко контрастировало с озабоченностью, регулярно высказываемой в США по поводу убийств деятелей российской оппозиции.

В действительности администрация Буша и влиятельные политики в обеих партиях неизменно поддерживали Саакашвили против России, какие бы деяния он ни совершал. Несколько раз, впрочем, Соединенные Штаты призывали его контролировать свой темперамент и избегать провоцирования прямой военной конфронтации с Россией. Однако вполне очевидно, что Вашингтон воспринимает Грузию как своего основного клиента в регионе. Соединенные Штаты поставляли военную технику грузинской армии и обучали грузинских военных, что позволяет Саакашвили проводить более жесткую политику по отношению к России. Грузинские войска зашли в этом столь далеко, что даже задерживали и публично унижали российских военных, входящих в состав миротворческих сил в Южной Осетии, а также расквартированных в самой Грузии.

Разумеется, поведение России по отношению к Грузии отнюдь не безупречно. Москва предоставила российское гражданство большинству жителей Абхазии и Южной Осетии, а также ввела экономические санкции против Грузии, часто на сомнительных основаниях. Присутствие же российских миротворцев очевидным образом ограничивает возможности Грузии управлять обоими регионами. Однако безусловная поддержка Соединенными Штатами Саакашвили способствовала тому, что в Москве все более утверждались в убеждении, что США проводят курс, направленный на подрыв того, что пока еще остается от резко сократившегося влияния России в регионе Южного Кавказа. В Кремле полагают, что Соединенные Штаты в минимальной степени ценят демократию саму по себе; там считают, что для США демократия — это инструмент изоляции России, средство создания для нее трудностей.

Как вести дела с возрождающейся Россией

Несмотря на растущую напряженность во взаимоотношениях, Россия еще не стала противником США. Еще сохраняется возможность остановить процесс ухудшения отношений. Для этого потребуется трезво оценить цели США в регионе, а также установить наличие ряда сфер, в которых интересы США и Россия одинаковы. Речь идет прежде всего о борьбе с терроризмом и о нераспространении ядерного оружия. Кроме того, потребуется тщательно изучить ситуации (например, позиция Ирана по ядерной проблеме), в которых цели обеих стран сходны, однако между ними существуют тактические различия. Соединенные Штаты должны осознать — и это особенно важно, — что у них больше нет возможностей для оказания на Россию сколь угодно сильного давления. Сегодня Вашингтон просто не в состоянии навязать Москве свою волю так, как он это делал в 1990-х годах.

Администрация Буша и наиболее влиятельные конгрессмены с полным на то основанием полагают, что главными в американо-российском сотрудничестве могут стать такие ключевые вопросы, как борьба с терроризмом и нераспространение ядерного оружия. Стабильность в России, где все еще имеются тысячи ядерных боеголовок, а также стабильность в постсоветских государствах также является важнейшим приоритетом для США. Поддержка Москвой санкций, — а возможно, и применения силы — против государств-изгоев и террористических групп была бы в высшей степени полезна Вашингтону.

Соединенные Штаты заинтересованы в продвижении демократических методов управления во всем соответствующем регионе, однако было противоестественным ожидать от правительства Путина поддержки демократизаторских усилий Соединенных Штатов. Вашингтону необходимо и далее следить за тем, чтобы никто, в том числе и Москва, не препятствовали праву других избирать демократическую форму правления или принимать независимые решения по вопросам внешней политики. Однако Вашингтон должен признать, что он располагает лишь немногими рычагами давления с целью добиться этих целей. В условиях высоких цен на энергоносители, проводя здравую финансовую политику и укротив олигархов, путинский режим более не нуждается во внешних кредитах и в экономической помощи, и ему нетрудно привлекать значительные зарубежные инвестиции, несмотря на обостряющиеся проблемы в отношениях с западными правительствами. Внутри России достигнуты относительная стабильность и процветание, а также восстановлено чувство собственного достоинства; все эти факторы ослабляют недовольство населения усиливающимся государственным контролем над политическими процессами и очевидной манипуляцией ими.

Абсолютно отрицательный образ Соединенных Штатов и их западных союзников в общественном мнении России, который тщательно поддерживается российским правительством, сильно ограничивает способность США формировать в России социальный слой, который был бы склонен следовать советам Америки по поводу российских внутриполитических проблем. Самое большее, на что Вашингтон вправе надеяться в нынешнем политическом климате, так это самым убедительным образом довести до сведения России, что внутренние репрессии несовместимы с поддержанием отношений долгосрочного партнерства с Соединенными Штатами. Сильно ухудшает ситуацию и тот факт, что сила морального примера самих Соединенных Штатов резко ослабла. Более того, подозрения относительно намерения США настолько укоренились, что Москва чисто рефлекторно испытывает худшие опасения даже в связи с шагами, не направленными против России, например в связи с планируемым развертыванием антиракетных систем в Чешской Республике и Польше.

Вместе с тем, тогда как Москва смотрит на Запад с явным подозрением, использование ею самой энергоносителей в политических целях вызывает гнев у западных правительств, не говоря уже о соседях России, зависимых от поставок этих энергоносителей. Россия вполне сознательно устанавливает разные цены на энергоносители. По свидетельствам чиновников дружественно настроенных к России правительств, руководители контролируемой Российским государством корпорации «Газпром» демонстрировали как хвастливую самоуверенность, так и удовлетворение своим положением, когда угрожали наказать, тех, кто оказывал сопротивление, например Украину и Грузию. Однако в принципе Россия просто вознаграждает тех, кто заключает с ней особые политические и экономические соглашения, назначая за свои энергоносители цены ниже рыночных. Россия с крайним недовольством соглашается с атлантическим выбором своих соседей, однако отказывается субсидировать их. Впрочем, было бы лицемерием со стороны Соединенных Штатов реагировать на применение энергоносителей в политических целях фарисейскими возгласами наигранного возмущения, поскольку ни одна другая страна мира не вводит экономические санкции чаще и с бо`льшим энтузиазмом, чем сами США.

Американские комментаторы часто обвиняют Россию в непримиримости и неуступчивости по проблеме Косово, однако официальная позиция Москвы заключается в том, что она примет любое решение, согласованное в итоге переговоров между Сербией и Косово. Нет никаких доказательств того, что Россия убеждала Сербию не заключать договоренности с Косово. Напротив, были даже некоторые намеки, что Москва могла бы воздержаться при голосовании в Совете Безопасности ООН по резолюции о независимости Косово даже в том случае, если не будет подписано соответствующее соглашение с Белградом. Если непризнанные международным сообществом политические формирования, особенно Абхазия и Южная Осетия, могли бы подобным образом достичь независимости без согласия тех государств, от которых они стремятся отделиться, Москве это было бы выгодно. Многие в Москве не возражали бы против того, чтобы Косово стало бы прецедентом для непризнанных постсоветских территорий, большинство которых стремится к независимости, ведущей к интеграции с Россией.

Обострению взаимоотношений способствовал ряд других разногласий по вопросам внешней политики. Действительно, Россия не поддержала решение Соединенных Штатов вторгнуться в Ирак, однако Америку поддержали ее ключевые союзники по НАТО, такие как Франция и Германия. Россия поставляла обычные вооружения государствам, которых Соединенные Штаты считают своими врагами, таких, как Иран, Сирия и Венесуэла, однако Россия делала это на коммерческой основе, соблюдая при этом все ограничения, предусмотренные международным правом. Вполне понятно, что Соединенные Штаты могут рассматривать такие сделки как провокацию, однако многие в России высказали бы точно такое же мнение по поводу продаж американского оружия Грузии. Разумеется, Россия не пошла так далеко, как того хотелось бы США и Европе, по отношению к Ирану и Северной Корее, однако постепенно Москва стала поддерживать санкции против обеих стран.

Несмотря на все эти многочисленные разногласия, Россия не является врагом. Она не поддерживала ни «Аль-Каиду», ни какую-либо другую террористическую организацию, которая находится в состоянии войны с Соединенными Штатами, и она более не проповедует враждебную идеологию, цель которой — мировое господство. Россия не вторгалась на территорию соседних государств, а также не угрожала таким вторжением. В конечном счете Россия решила не разжигать сепаратистские настроения в Украине, несмотря на то, что там проживает многочисленное и весьма активное русское меньшинство. Путин и его советники смирились с тем фактом, что Соединенные Штаты — самое сильное государство в мире, и нет никакого смысла провоцировать его без [крайней] необходимости. Однако они более не желают приспосабливать свое поведение к пожеланиям США, особенно в ущерб собственным интересам.

Сценарий сотрудничества

Чтобы конструктивно работать с Россией, вовсе не обязательно номинировать Путина на Нобелевскую премию мира или приглашать его выступить с речью на совместном заседании обеих палат конгресса. Равным образом никто не побуждает Россию вступить в НАТО, а также не считает ее «великим демократическим другом» Соединенных Штатов. Все, что Вашингтон должен делать, исчерпывается сотрудничеством с Россией ради продвижения фундаментальных интересов США, точно так же, как Соединенные Штаты работают с другими важнейшими недемократическими государствами, такими, как Китай, Казахстан и Саудовская Аравия. Это означает, что необходимо избегать как неуместных проявлений приязни, так и нереалистических представлений о том, будто Соединенные Штаты могут стремиться к преобладанию над другими странами, не опасаясь никаких последствий этого. Лишь немногие отрицают желательность такого сотрудничества, однако, согласно господствующему в Вашингтоне наивному и своекорыстному «здравому смыслу», Соединенные Штаты в состоянии добиться сотрудничества России в сферах, важных для США, позволяя в то же время себе в полной мере игнорировать российские приоритеты. Американские официальные лица полагают, будто Москве следует беспрекословно поддерживать акции США против Ирана и исламистского терроризма, исходя из того, что теоретически Россия также рассматривает их как угрозу себе. Однако те, кто выдвигает подобные аргументы, игнорируют тот факт, что Россия рассматривает исходящую от Ирана угрозу совершенно по-другому, чем США. Хотя Россия не желает, чтобы Иран стал ядерной державой, она не считает данную проблему срочной и вполне удовольствовалась бы внешними инспекциями с целью воспрепятствовать обогащению урана в промышленных масштабах. Неразумно ожидать, будто Россия будет приспосабливаться к политике США по Ирану, не принимая во внимание американскую политику по другим проблемам. Столь же «основательны» были и надежды на то, что иракцы будут приветствовать войска США и всей коалиции как освободителей; те, кто питал такие надежды, совершенно не понимал, в какой исторической перспективе предстают перед иракской стороной действия Соединенных Штатов.

Имея в виду все приведенные выше оговорки, Соединенным Штатам следовало бы быть твердыми в отношениях с Россией, а также ясно дать понять ей, что Иран, нераспространение ядерного оружия, борьба с терроризмом — вот определяющие проблемы двусторонних отношений. Точно так же Вашингтону следует довести до сведения Москвы, что агрессия против страны–члена НАТО, а также любой случай неспровоцированного применения силы против любого другого государства нанесут значительный ущерб американо-российским отношениям. Соединенным Штатам также следует продемонстрировать на словах и на деле, что они будут противодействовать любым попыткам воссоздать Советский Союз. В экономической области Вашингтону следует дать ясный сигнал, что любые манипуляции с законом с целью завладения активами, законным образом приобретенными иностранными энергетическими компаниями, будут иметь самые серьезные последствия. В таком случае речь может идти об ограничениях доступа России на американский и вообще западные рынки, а также об ущербе деловой репутации России. Последнее, в свою очередь, повлечет за собой не только ограничения на инвестиции в России и передачу ей технологий, но и отказ от поощрения западных компаний, намеревающихся вести дела с Россией. Наконец, Соединенным Штатам не следует отступать перед возражениями России против развертывания позиционного района ПРО в Чешской Республике и Польше. Вместо этого, согласно формулировке Генри Киссинджера, США следует ограничивать развертываемые средства «в пределах, достаточных для достижения объявленной цели сдерживания государств-изгоев». Эти шаги необходимо сочетать с достижениями определенных договоренностей с Москвой, имеющих целью уверить ее в том, что данная программа не имеет ничего общего с гипотетической войной против России.

Хорошая новость, однако, состоит в том, что, хотя Россия утратила иллюзии относительно Соединенных Штатов и Европы, она в настоящее время не стремится войти в какой-либо союз, направленный против Запада. Русский народ не желает рисковать своим вновь обретенным процветанием, а российские элиты отнюдь не склонны отказываться от счетов в швейцарских банках, особняков в Лондоне, от роскошного отдыха где-нибудь на Средиземном море. Хотя Россия стремится к налаживанию более широкого военного сотрудничества с Китаем, Пекин же, со своей стороны, вовсе не стремится бороться с Вашингтоном. В настоящее время Шанхайская организация сотрудничества, которая объединяет Китай, Россию и государства Центральной Азии, скорее дискуссионный клуб, нежели подлинный альянс в интересах безопасности.

Однако если продолжится нынешний процесс ухудшения американо-российских отношений, он не принесет ничего хорошего Соединенным Штатам, а Россия еще больше, чем США, пострадает от этого. Российский Генеральный штаб активно выступает за придание военного измерения Шанхайской организации сотрудничества, и некоторые высокопоставленные чиновники начинают поддерживать идею создания внешнеполитической конфигурации, направленной против Запада. В мире есть несколько государств, таких, как Иран и Венесуэла, которые призывают Россию в сотрудничестве с Китаем сыграть ведущую роль в деле создания противовеса США в экономической, политической и военной областях. А некоторые постсоветские государства, такие, как Грузия, проявляющие большую ловкость в попытках стравить Соединенные Штаты и Россию, вполне могут содействовать эскалации напряженности. Инсценируемый Путиным в Москве акт престолонаследия, имеющий целью сохранить за ним доминирующую роль в структурах власти, делает маловероятным существенный поворот во внешней политике России. Однако у новых российских лидеров могут появиться собственные идеи — и собственные амбиции, — тогда как в условиях политической неопределенности и/или обострения экономических проблем у них может возникнуть искушение сыграть на националистических чувствах, чтобы выстроить собственную легитимность.

Если отношения между Вашингтоном и Москвой ухудшатся из-за российского вето, Совет Безопасности ООН не пригодится Соединенным Штатам даже для того, чтобы время от времени придавать легитимность военным акциям США или вводить сколько-нибудь значимые санкции против государств-изгоев. Враги Соединенных Штатов осмелеют, получив в лице России новый источник оружия и военного снаряжения, а также покровительство России в сферах политики и безопасности. Международные террористы, возможно, смогут получать убежище в России или в тех странах, которые находятся под ее покровительством. Кроме того, коллапс американо-российских отношений создаст новые возможности для Китая в его отношениях с Соединенными Штатами. Новой холодной войны не будет, потому что Россия не является глобальным соперником, и вряд ли она сделает первый шаг к конфронтации с Соединенными Штатами. Однако она будет поощрять тех, кто вступит в конфронтацию с Вашингтоном, и будет обеспечивать им прикрытие. Потенциальные результаты всего этого могут быть катастрофическими.

Было бы проявлением безрассудства и близорукости толкать Россию на путь повторения старых ошибок, вместо того чтобы работать над тем, как избежать опасных последствий новой американо-российской конфронтации. Однако в конечном счете именно Москве придется принимать собственное решение по этому вопросу. Учитывая всю историю неудачных политических выборов, сделанных Кремлем, конфронтация может произойти совершенно независимо от воли Вашингтона. И если она произойдет, Соединенные Штаты должны будут проявить в такой ситуации бо`льший реализм и бо`льшую решительность по сравнению с теми же качествами, которые США ранее проявляли, нехотя, вполсилы налаживая партнерство с Россией.

США

Кеннет Уолтц

Глобализация и сила Америки*****

Теория о том, что взаимозависимость ведет к демократии, миру и процветанию, далеко не нова. До начала Первой мировой войны многие считали, что тесная взаимосвязь государств предвещает наступление эпохи всеобщего мира, демократии и процветания. В своей популярной книге «Великая иллюзия» Норман Энджел проанализировал ряд работ авторства целого поколения последователей классической и неоклассической экономических школ и сделал вывод, что в будущем человечество откажется от ведения войн по причине их экономической нецелесообразности. Однако эта великая иллюзия развеялась как дым после начала Первой мировой войны, которая свела к нулю любые проявления политического оптимизма почти до самого завершения холодной войны. Мы говорим «почти», так как в начале 1970-х годов вновь стали звучать голоса новых оптимистов, чьи аргументы были поразительно схожи с довоенной риторикой. Взаимозависимость вновь ассоциировали с миром и все чаще связывали с демократией, которая начала свое триумфальное шествие по странам Латинской Америки, Азии, а после крушения СССР — и по территории Восточной Европы. В 1989 г. Фрэнсис Фукуяма предсказал, что наступит время, когда все страны мира станут либеральными демократиями, а Майкл Дойл не так давно предположил, что это произойдет в период с 2050 по 2100 г.1.

Роберт Кеохейн и Джозеф Най в книге «Власть и независимость: мировая политика в развитии», опубликованной в 1977 г., еще раз подтвердили тезис о том, что взаимозависимость способствует укреплению мира, отмечая, что сегодня она носит значительно более сложный характер, чем прежде, и ведет к еще более тесному переплетению экономических, а значит, и политических интересов различных государств. Сегодня многие утверждают, что современный уровень взаимозависимости обусловливает нивелирование государственных границ и возникновение «мира без границ», о котором говорится в одноименной книге Кэнъити Омаэ, вышедшей в 1990 г. Роль людей, компаний и рынков возрастает, а государства утрачивают свое влияние. Любое усиление давления со стороны экономики делает экономический обмен более выгодным, а войну между развитыми державами — все более дорогостоящей. Наиболее простые и правдоподобные доводы в пользу этого тезиса звучат так: по мере роста экономической выгоды сохранения мира будут расти затраты, связанные с ведением войны. Соответственно, осознав всю дороговизну войн, страны будут все менее склонны их развязывать. Тем не менее полностью войны не исчезнут, так как даже самые мощные экономические силы не могут развеять страх или иначе урегулировать вопросы, связанные с сохранением национальной чести. В то же время в целом экономические интересы будут преобладать, и рыночные механизмы постепенно вытеснят политические интересы как внутри самих стран, так и за их пределами. Идея о том, что экономика победит политику и ограничит ее возможности, не может не вселять оптимизма.

Положение государства

Глобализация — это повальное увлечение 1990-х годов родом из Америки. Наиболее восторженным гимном американскому образу жизни, рыночному капитализму и либеральной демократии, вероятно, может служить книга Томаса Фридмана «Лексус и оливковое дерево» (1999). Ключевые понятия в ней — это свободный рынок, прозрачность и гибкость. «Электронное стадо» направляет огромные капиталы в те или иные страны или выводит их оттуда, руководствуясь политическими и экономическими достижениями этих стран. Капитал практически мгновенно перемещается в страны, обладающие стабильными правительствами и прогрессивной экономикой и демонстрирующие открытость счетов и честное ведение дел, утекая из стран, лишенных этих достоинств. Государства могут пытаться игнорировать это «стадо», но за это приходится платить, причем, как показывает опыт Таиланда, Малайзии, Индонезии и Южной Кореи в конце 1990-х годов, платить немало. Одни страны (в частности, вышеперечисленные) делают это неумышленно, другие — из идеологических соображений (Куба и Северная Корея), кто-то — потому, что может себе это позволить (страны, обладающие большими запасами нефти), а еще часть — многие страны Африки — просто из-за того, что история обошла их стороной.

Страны, заинтересованные в привлечении капитала и эффективном использовании технологий сегодняшнего и завтрашнего дня, вынуждены примерять на себя так называемую золотую смирительную рубашку, под которой подразумевается пакет мер, включающих формирование сбалансированного бюджета, дерегулирование экономики, открытость для инвестиций и торговли и стабильность валюты. «Электронное стадо» само решает, какие страны оно хочет вознаградить, а какие — наказать, и поделать с его решениями ничего нельзя. У стада нет номера телефона, по которому можно позвонить. Если оно решает забрать свои капиталы из страны, то обращаться с жалобами или требованиями о возмещении убытков будет не к кому. Его решения не принимаются, они возникают сами собой потому, что огромное количество отдельных инвесторов одновременно решают инвестировать или вывести средства, руководствуясь схожими соображениями. Глобализация — это процесс, который зависит не от правительства, а от рыночных механизмов.

Глобализация означает повышение однородности среды. Во всем мире наблюдается процесс сближения цен, продуктов, зарплат, материальных благ, процентных ставок и прибыли. Как любое мощное реформистское движение, глобализация наталкивается на сопротивление: в США — со стороны религиозных фундаменталистов, профсоюзов и их союзников, а за рубежом — со стороны антиамериканистов. Помимо этого, во всех странах мира в качестве противников глобализации выступают приверженцы культурного традиционализма. «Окончание холодной войны и крушение коммунизма дискредитировали все модели мироустройства, кроме либеральной демократии». Это утверждение принадлежит теоретику демократии Ларри Даймонду, и Томас Фридман его полностью поддерживает. Есть лишь один наилучший путь, и он был найден Америкой. Фридман формулирует этот постулат следующим образом: «Мы живем в постиндустриальном мире, и именно Америка сегодня лучше всех справляется с постиндустриальными задачами». «Электронному стаду» безразличны формы правления как таковые, ему важны «стабильность, предсказуемость, прозрачность и способность обеспечивать передачу и защиту частной собственности», за которые оно вознаграждает сполна. Всем государствам следует четко усвоить, что у них есть только один выбор — адаптироваться к новым условиям или нести потери.

Многое из того, что говорит Фридман, не лишено логики и отличается ясностью изложения, но «многое» — это сколько? И как именно усиление взаимозависимости отражается на внутренней и внешней политике государств?

Во-первых, нам следует задать себе вопрос о том, насколько широко распространились глобализационные процессы. По сути, они не затронули значительную часть мира — большинство стран Африки и Латинской Америки, Россию, все страны Ближнего Востока (кроме Израиля) и бо2льшую часть Азии. Более того, для многих стран характерно неравномерное участие их регионов в глобальной экономике: так, север Италии активно вовлечен в глобальные экономические процессы, а юг в них практически не участвует. Глобализация не носит действительно всеобщий характер, а затрагивает преимущественно северные широты нашей планеты. Линда Вейс отмечает, что по состоянию на 1991 г. 81% всех иностранных прямых инвестиций был сосредоточен в северных странах с высоким уровнем дохода: в США, Великобритании, Германии и Канаде. Она добавляет также, что в период с 1967 г. концентрация инвестиций в этих странах выросла на 12%. Очевидно, мир не является единым^2.

Во-вторых, нам следует сравнить взаимозависимость стран сегодня с тем, как она выглядела ранее. Стремительному росту международной торговли и инвестиций в период с середины 1850-х годов по 1910-е годы предшествовали войны, внутренние революции и изолированность стран друг от друга. В годы экономического роста, наблюдавшегося после окончания Второй мировой войны, многие страны по-прежнему придерживались протекционистской политики, так как США, открыв свои границы для иностранных товаров, не предъявляли к другим государствам жестких требований об отказе от защиты их рынков. Можно сказать, что с 1914 г. по 1960-е годы наблюдался дефицит взаимозависимости, который создал предпосылки для ее последующего стабильного роста. После 1960 г. объемы экспорта в 24 самых богатых индустриальных экономиках мира (страны ОЭСР) росли вдвое быстрее, чем темпы ВВП. В 1960 г. на экспорт приходилось около 9,5% их ВВП, а в 1900-м эта цифра составляла 20,5%3. Неудивительно, что в 1999 г. уровень взаимозависимости приблизительно соответствовал уровню 1910 г. Те же самые показатели справедливы и для потоков капитала, если рассматривать их в процентном соотношении к ВВП.

В-третьих, единственным по-настоящему глобальным сектором являются только денежные рынки. Финансовые капиталы свободно перемещаются между странами ОЭСР и относительно свободно — во всем остальном мире. Тем не менее, так же как и в случае с товарами, характер движения финансовых активов сегодня во многом напоминает прошлое. Несмотря на всю простоту взаимодействия в условиях современного мира, в 1900 г. финансовые рынки были связаны друг с другом по меньшей мере так же тесно, как и сегодня.

Многие сторонники глобализации тем не менее не осознают, насколько сегодняшняя ситуация напоминает прошлое. В любой конкурентной системе проигравшие имитируют победителей. «Опоздавшие» государства подражают странам-флагманам в вопросах политического и экономического развития, заимствуя их методы работы и институты. Время от времени кому-то удается вырваться вперед, придумать новый метод или кардинальным образом изменить старый, чтобы получить необходимое преимущество, и тогда процесс подражания запускается заново. Общеизвестно, что в условиях тесной и продолжительной конкуренции различия между соперниками значительно стираются. Апологеты глобализации утверждают, что этот процесс сегодня происходит с головокружительной скоростью. В прежнюю политическую эпоху сильный побеждал слабого, а с приходом новой экономической эры, как утверждает Фридман, цитируя Клауса Шваба, «быстрые съедают медленных». На смену тезису «тот, кто не хочет подвергнуться физическому наказанию, должен следовать указаниям сильнейшей стороны» пришел другой — «тот, кто не хочет оказаться в нищете, должен следовать требованиям “электронного стада”». В конкурентной системе некоторым удается добиться огромного успеха, кто-то более-менее справляется с задачами, а остальные плетутся в хвосте.

Если государства должны подражать своим более успешным соперникам или платить немалую цену за нежелание следовать их примеру, то возникает вопрос о том, что́ в этом случае станет с самим государством. Глобалисты полагают, что экономические и технологические силы требуют от государств практически единообразия политических и экономических форм и функций. Однако достаточно оглянуться назад, чтобы понять, что за последние 75 лет в мире возникало немало политических и экономических систем, которым в свое время удавалось добиться впечатляющих результатов и заслужить восхищение современников.

В 1930-х и 1950-х годах темпы экономического роста СССР были одними из самых высоких в мире, и в 1950-х годах США всерьез опасались, что Советский Союз их догонит и перегонит. В 1970-х годах большой популярностью пользовалась модель социально ориентированной и управляемой экономики, действовавшая в странах Западной Европы. В конце 1970-х годов и в 1980-х годах многим казалось, что будущее за японской версией неомеркантилизма, и страны Западной Европы и США беспокоились, что им не удастся угнаться за Японией. Некоторые говорили, что необходимо следовать ее примеру, чтобы не оказаться за бортом, другие утверждали, что японскую экономику следует взломать и принудить к конкуренции на общих условиях. Несмотря на то что Америка не делала ни того, ни другого, в 1990 г. ее экономика также процветала.

Тем не менее представляется странным — и весьма безрассудным с точки зрения логики — подход, при котором опыт одного десятилетия служит основанием для выводов о появлении оптимальной экономической модели. Если бы глобализация действительно наступила, то экономические условия во всех странах были бы более-менее схожими. Однако даже в 1990-х годах ничего подобного не наблюдалось. Ситуация в развитых странах мира значительно различалась. Крупнейшие экономики Западной Европы столкнулись с высокой и устойчивой безработицей, многие страны Северо-Восточной и Юго-Восточной Азии пережили стагнацию экономики или финансовый кризис, Китай по-прежнему сохранял стабильность, и все мы знаем, что происходило в США.

Безусловно, глобалисты не говорят, что процесс глобализации завершился, они лишь утверждают, что он необратим. Некоторые факты свидетельствуют об их правоте, некоторые, напротив, опровергают эти выводы. Если посмотреть на глобальную картину, становится очевидно, что страны, пережившие экономический спад или крушение экономики, относились к типу контролируемых или плановых экономик, где государство играло значительно более активную роль, чем в США. Советская модель экономики потерпела неудачу, в Китае процветает только сектор свободного рынка, шведская модель, некогда казавшаяся образцовой, доказала свою неэффективность, а экономики стран ЕС страдают от высокой безработицы и медленных темпов роста. Подобных примеров немало, и если руководствоваться ими, то возникает соблазн сделать скоропалительный вывод о том, что Америке действительно удалось найти (или наткнуться на) самую лучшую экономическую модель из всех возможных.

Очевидно, что Томас Фридман придерживается именно этого мнения. Тип О’Нил, бывший конгрессмен от штата Массачусетс, в свое время заявлял, что вся политика носит локальный характер. Фридман сегодня утверждает обратное: по его мнению, вся политика стала глобальной. Он пишет, что «“электронное стадо” превратило весь мир в парламентскую систему, в которой все правительства пребывают в постоянном страхе перед возможным вотумом недоверия со стороны этого стада».

Однако трудно поверить в то, что основной определяющей и направляющей силой в политике страны являются именно экономические процессы и что спонтанные решения отдельных инвесторов так сильно влияют на национальную экономику, что правительству приходится либо выполнять условия «стада», либо мириться с тем, что экономика страны несет убытки и даже оказывается на грани финансового краха. История последних лет предлагает немало подобных примеров (некоторые из них упомянуты выше), которые могут служить подтверждением теории Фридмана. Однако эти примеры одновременно и служат аргументами в ее пользу, и дают поводы для сомнений.

Даже если политика всех стран станет глобальной, их экономики останутся на удивление локальными. Бизнес компаний крупнейших экономик мира ориентирован преимущественно на местных потребителей. В США сектора экономики, практически не занятые в международной торговле — государственный сектор, строительство, некоммерческие организации, ЖКХ, оптовая и розничная торговля — обеспечивают занятость для 82% американцев^4. Как отмечает Пол Кругман: «90% товаров и услуг, производимых экономикой США, предназначено для внутреннего потребления».

Объем экспорта трех крупнейших экономик мира — США, Японии и ЕС — обеспечивает менее 12% ВВП^5. Это означает, что мир сегодня не так взаимозависим, как принято считать. Более того, развитые страны предпочитают вести внешнюю торговлю друг с другом (если не учитывать импорт нефти), что означает дополнительное снижение их зависимости от импорта товаров, которые они не в состоянии произвести самостоятельно.

Усилению местного характера производства способствует и то, что все корпорации, которые принято считать территориально независимыми, в действительности тесно связаны с собственными странами. Согласно результатам исследования, в котором анализировалась деятельность ста крупнейших корпораций мира, ни одну из них нельзя назвать по-настоящему «глобальной» или «независимой». В другом исследовании говорится, что только одна транснациональная корпорация — британская химическая компания ICI — покинула страну своего базирования. Страна базирования корпорации играет важнейшую роль в определении всех ключевых параметров, к которым относятся местоположение активов, научно-исследовательские площадки, структура собственности и руководство. Помимо этого, технологические возможности компаний напрямую зависят от уровня технологического развития стран, в которых они расположены.

Можно предположить, что в передовых странах, отличающихся сопоставимым уровнем развития и тесными взаимосвязями, основные функции и институты будут практически идентичны. Действительно, в период с 1950-х по 1980-е годы семь наиболее богатых стран мира практически сравнялись по такому показателю, как ВВП в расчете на один час отработанного рабочего времени^6. Тем не менее, несмотря на то, что для стран с высоким уровнем развития, как правило, характерно сближение показателей производительности, этот процесс — своего рода повторение пройденного. Анализируя различные формы корпоративного управления в ЕС, Стивен Вулкок приходит к выводу о существовании целого «спектра подходов» и полагает, что в обозримом будущем эта тенденция сохранится^7. Начиная с 1950-х годов, например, экономические связи Германии и Франции значительно выросли, и эти страны стали основными торговыми партнерами друг друга. Однако авторы исследования, посвященного отношениям этих двух стран, делают вывод о том, что Франция, копируя политику Германии, не хочет или не может копировать ее институты^8.

Наиболее убедительно тезис о том, что государственная власть резко утратила свою значимость, опровергает способность государства к преобразованиям. Колоссальные темпы технического прогресса и инноваций и частые изменения экономических условий как на внутренних, так и на внешних рынках, означают, что существенные преимущества получают лишь государства, способные легко адаптироваться к этим изменениям. Международная политика по-прежнему подразумевает взаимодействие между народами. Национальные системы не сдают своих позиций. Те, кому удается адаптироваться к новым условиям, растут и процветают, а остальные вынуждены пытаться удержаться на плаву. Руководствуясь этим принципом, Эзра Тафт Бенсон, занимавший пост министра сельского хозяйства США при президенте Эйзенхауэре, как-то дал «добрый» совет мелким американским фермерам: «Или наращивайте свой бизнес, или закрывайтесь».

Чтобы добиться успеха в конкурентной системе, ее участникам приходится использовать методы, от которых они предпочли бы отказаться. В 1980-х годах экономика США казалась неповоротливой и тяжеловесной на фоне стремительного роста экономики Японии. Казалось, что во главе японского Министерства международной торговли и промышленности стоят гении, которые легко и непринужденно управляют экономикой страны, обеспечивая невероятные результаты. Сегодня же эффективной и успешной выглядит именно американская экономика.

Исследователи американской системы управления отмечают, что одно из преимуществ федеративного устройства — возможность использования отдельных штатов в качестве лабораторий для проведения социоэкономических экспериментов. Если каким-то штатам удается добиться успехов, остальные следуют их примеру. Тот же принцип действует и в отношении государств.

Государства адаптируются к новым условиям, но при этом они также защищают свои интересы. Различные страны, обладающие собственными институтами и традициями, защищают себя по-разному. Япония предпочитает развивать промышленность, отстаивать интересы различных отраслей и управлять торговлей. США используют свою политическую, экономическую и военную мощь для манипулирования событиями в мире в собственных интересах. Так, согласно убедительному анализу Дэвида Спиро, после 1974 г. переработкой нефтедолларов занимались не международные рынки и институты, а США. Несмотря на многочисленные заверения в обратном, целый ряд президентских администраций и кабинетов министров в США приложили немало усилий для дестабилизации рынков и подрыва деятельности международных институтов, добившись в этом значительных успехов. США использовали имеющиеся у них возможности для манипулирования нефтяным кризисом в своих целях^9.

Многие горячие сторонники взаимозависимости в 1970-х годах ожидали, что государство как институт постепенно прекратит свое существование. Чарлз Киндлбергер, например, писал в 1969 г., что «национальное государство скоро исчезнет как экономическая единица». Глобалисты 1990-х годов верили в то, что этот процесс наконец начался. Вольфганг Рейнеке писал, что государство утратило «свое монопольное право на внутренний суверенитет» и «в качестве внешнего суверенного актора» оно «превращается в пережиток прошлого»10. Однако что бы ни говорили эксперты, мы наблюдаем удивительный факт: сегодня объем государственных функций и степень контроля государства над обществом и экономикой гораздо шире, чем когда-либо прежде. После Второй мировой войны государства Западной Европы расходовали 25% своего национального продукта, а сегодня этот показатель равен 50%. Во многих странах мира обеспокоенность вызывает не ослабевание внутренних рычагов государственной власти, а, напротив, их усиление. И несмотря на то, что в последнее время уровень государственного контроля несколько сократился, вряд ли кто-то всерьез верит в возвращение государственного регулирования в экономически развитых странах на уровень 1930-х годов (не говоря уже про XIX в.).

Государство выполняет ключевые политические, социальные и экономические функции, и нет такой организации, которая могла бы соперничать с ним в этих вопросах. Государства создают институты, обеспечивающие внутренний мир и благосостояние. В природном состоянии, как говорил Кант, «нет моего и твоего». Государство превращает владение в собственность и тем самым делает возможным процессы сбережения, производства и процветания. Суверенное государство с четкими границами является наилучшей структурой для обеспечения внутреннего мира и создания условий для экономического благосостояния.

Прекрасно известно, что происходит с обществом и экономикой при ослаблении государства — в истории существует немало подобных примеров. В качестве наиболее ярких можно упомянуть Китай в 1920-х и 1930-х годах и в период «культурной революции», многие страны Африки с момента получения ими независимости и сегодняшнюю постсоветскую Россию. Чем слабее становятся возможности государства, тем выше риски его распада и тем ниже его способность адаптироваться к транснациональным преобразованиям. Задачи, с которыми государство сталкивается на внутреннем и внешнем уровнях, представляют для него испытание на прочность. Сегодня число государств, выдержавших это испытание, достаточно для того, чтобы обеспечить полноценное функционирование международной системы как совокупности государств. Эти задачи с течением времени меняются, но государства не сдают своих позиций. Их живучесть не вызывает сомнений.

Государство в международной политике

Экономическая глобализация означает, что мировая экономика или, по меньшей мере, та ее часть, которая участвует в глобализационных процессах, становится не просто взаимозависимой, а представляет собой единое целое. Различия между взаимозависимым и интегрированным миром носят качественный характер и не ограничиваются пропорциональным расширением объемов торговли и увеличением и ускорением потоков капитала. Интегрированный мир будет выглядеть как одно большое государство. Тем не менее экономические рынки и интересы не могут обеспечить выполнение государственных функций. Интеграция предполагает наличие государства, ответственного за защиту, управление и контроль всех процессов.

Взаимозависимость же, напротив, по определению Эмиля Дюркгейма, представляет собой «обычный симбиоз» государств. Взаимозависимость не только носит менее жесткий характер, чем принято считать, но и влечет за собой меньшие политические последствия. События, потрясшие мир в 1989–1991 гг., возникли не в результате взаимозависимости, а стали политическим следствием крушения одной из двух сверхдержав. Без кардинальных изменений в конфигурации международной политики было бы невозможно как объединение Германии, так и война с Саддамом Хусейном. Важнейшие события мировой политики объясняются не действием экономических сил внутри государств или за их пределами, а различиями в возможностях этих государств. Специалисты по теоретическим исследованиям в области взаимозависимости и в особенности глобалисты утверждают, что международные экономические интересы государств препятствуют их участию в войнах. Это, несомненно, так, но если задаться вопросом о том, что служит более эффективным средством сдерживания войны — экономические интересы или ядерное оружие, то ответ совершенно очевиден — ядерное оружие.

Теснейшие экономические связи, существовавшие между ключевыми державами Европы накануне Первой мировой войны, не помешали им вступить в продолжительный и кровавый конфликт. В отличие от них, США и СССР не имели практически никаких экономических взаимосвязей, но тем не менее на протяжении почти четырех с половиной десятилетий им удавалось поддерживать весьма непрочный мир. Главный фактор, определяющий причины как мира, так и войны, — международная политическая конъюнктура, к которой относятся и вооружения, имеющиеся в распоряжении у тех или иных государств. События, последовавшие после окончания холодной войны, наглядно продемонстрировали политическую слабость экономических сил. Единство (не простая взаимозависимость) отдельных частей СССР и Югославии и тесное переплетение их экономических интересов не смогли препятствовать их распаду. Правительства и народы жертвуют своим благосостоянием и даже безопасностью во имя национальных, этнических и религиозных интересов.

Многие события в мировой экономике возникли благодаря национальной политике, а не механизмам международных рынков. Многие исследователи в области политики и экономики отмечают, что экономические блоки получают все более широкое распространение. Однако такие блоки создаются не за счет экономических интересов и рыночных сил, а благодаря усилиям правительств. Европейское объединение угля и стали, Европейское экономическое сообщество и Европейский союз появились только благодаря решениям, принятым правительствами европейских стран. Правительства стран Америки создали Североамериканское соглашение о свободной торговле (НАФТА), а Япония приложила немало усилий для формирования производственно-торговой зоны Восточной и Юго-Восточной Азии. Сегодня правительства значительно более активно вмешиваются в вопросы международной экономики, чем в прежнюю эпоху взаимозависимости. До Первой мировой войны сотрудники министерств иностранных дел славились своей неосведомленностью и незаинтересованностью в экономических вопросах. Сегодня правительства принимают значительно более активное участие во внутренней и внешней экономике, и взаимозависимость уже не является самостоятельным фактором, определяющим ход международной политики.

Многие комментаторы, склонные преувеличивать значимость взаимозависимости и масштаб глобализации, рассматривают отдельные государства, а не международную политическую систему в целом. Многие небольшие государства импортируют и экспортируют значительную долю своего валового национального продукта, однако странам с высоким уровнем ВНП это не свойственно. В те времена, когда экономика большинства великих держав отличалась меньшими масштабами, их взаимная экономическая и военная зависимость была значительно выше. До Первой мировой войны Великобритания и Германия были вторыми по значению партнерами друг для друга в сфере как экспорта, так и импорта, а на взаимную торговлю приходилась колоссальная доля ВНП этих стран — 52 и 38% соответственно. После Второй мировой войны две величайшие мировые державы практически не зависели от других государств, в то время как многие страны находились от них в серьезной зависимости. Условия политической, экономической и военной конкуренции определяются наиболее крупными участниками международной политической системы. На протяжении столетий существования многополярного мира, в котором друг с другом соперничали около пяти великих держав сопоставимого размера, международная система отличалась высоким уровнем взаимозависимости. В условиях би- (биполярного) и однополярного мира уровень взаимозависимости резко сократился.

Сегодня государства отличаются друг от друга не по функциям, а преимущественно по возможностям. Существуют две причины, по которым неравенство между государствами влечет за собой значительно более серьезные политические последствия, чем неравенство в доходах между разными группами населения внутри одной страны. Во-первых, неравенство между государствами более масштабно, и этот разрыв увеличивается значительно быстрее. Богатые страны становятся все богаче, а бедные по-прежнему пребывают в бедности. Во-вторых, в системе, лишенной центрального управления, влияние игроков, обладающих наибольшими возможностями, оказывается несоразмерно огромным по причине отсутствия эффективных законов и институтов, способных направлять и ограничивать их действия. В результате такие игроки могут использовать систему в собственных интересах, как это произошло в случае с нефтедолларами.

В современной международной системе США занимают по-настоящему привилегированное положение. Именно благодаря своей относительной независимости от других игроков США располагают широким выбором политических инструментов и возможностями для оказания как давления на другие страны, так и помощи им. Представители «электронного стада» могут принимать решения о выводе капитала из стран, которые, по их общему мнению, не заслуживают доверия по экономическим и политическим соображениям, однако некоторые государства, равно как и некоторые местные компании, настолько важны, что допустить их крах просто нельзя. В таких случаях на помощь приходят национальные правительства и международные организации. США — это страна, которая, как правило, располагает возможностями и политической волей для принятия необходимых мер. Международной организацией, чаще всего приходящей на помощь нуждающимся странам, является МВФ, который, по мнению многих государств, представляет собой полицейскую службу Министерства финансов США. Томас Фридман полагает, что никто не призывает «электронное стадо» принимать те или иные решения, однако нередко оно действует в соответствии с такими призывами, и, как правило, речь идет об участии в спасательных операциях, организованных США.

Международная экономика, как и национальные экономики, действует в рамках определенного комплекса норм и институтов, которые необходимо создавать и поддерживать. До Первой мировой войны за выполнение этой задачи во многом отвечала Великобритания. В период между двумя войнами этим никто не занимался, а после Второй мировой войны и по сей день эту ответственность несут США.

Угрожая кулаком

Если с экономической точки зрения США — наиболее значимая страна мира, то в военном отношении они располагают наиболее весомыми аргументами. Томас Фридман предлагает следующее простое объяснение этому феномену: равновесие в мире сохраняется благодаря «силе Америки и ее готовности использовать эту силу против тех, кто угрожает системе глобализации… Скрытая рука рынка может быть эффективна только при наличии скрытого кулака». Однако этот кулак никак нельзя назвать скрытым.

Военные расходы США превышают расходы семи остальных ведущих военных держав, вместе взятых. В случае, если для поддержания или восстановления мира требуется применение военной силы, то существуют два варианта развития событий: либо США берут решение проблемы на себя, либо сохранить мир не удается. Холодная война привела к милитаризации международной политики. Взаимоотношения между США и СССР и рядом некоторых других государств были сведены преимущественно к военной составляющей.

Как ни парадоксально, но с окончанием холодной войны значимость военного элемента в американской внешней политике лишь возросла. Именно по этой причине бывший министр обороны США Уильям Перри и его заместитель Эштон Картер недавно предложили использовать концепцию «превентивной обороны» в качестве доктрины международной безопасности США. Политика превентивной обороны проводится сотрудниками Министерства обороны США, ответственными за «диалог с региональными государствами по вопросам безопасности и военного сотрудничества». Ее цель состоит в обеспечении «более надежной защиты для оборонной программы»11. Действительно, американские специалисты по обороне, работающие во многих странах, возникших в результате распада СССР, и в ряде других регионов мира, реализуют ту политику США, которая действует в текущий момент.

Объемы военных расходов США в настоящее время сопоставимы с объемами в период холодной войны. В реальном выражении военный бюджет США в 1995 г. был приблизительно равен бюджету 1980 г., когда холодная война достигала своего пика. Усилению военного доминирования США способствовал и тот факт, что большинство стран мира лишь урезали свои военные бюджеты. Существует мнение, что мир в действительности не является однополярным, так как США нередко нуждаются в помощи других стран или, по меньшей мере, обращаются за ней. Тем не менее реальность такова, что у более сильных государств имеется значительно больше инструментов для противодействия соперникам, чем у слабых, и последние в гораздо большей степени зависят от первых. США — единственная страна, способная создать и возглавить военную коалицию, как это произошло в Ираке и на Балканах. Некоторым государствам не остается иного выбора, кроме как принимать участие в подобных операциях, отчасти вследствие давления, которое более сильные страны способны оказывать на более слабые, а отчасти в связи с собственными потребностями последних. Страны Западной Европы и Япония в большей степени зависят от ближневосточной нефти, чем США, а события в Восточной Европе затрагивают Западную Европу гораздо сильнее, чем Америку.

Как и предполагалось, получатели помощи протестуют против вмешательства благодетеля, что служит поводом для разговоров о необходимости выравнивания баланса сил. Тем не менее в ситуации, когда дисбаланс сил между одной страной и всем остальным миром слишком велик, наверстать упущенные возможности оказывается непросто. Так, французские политики особенно громко сокрушаются по поводу отсутствия многополярного мира и призывают к укреплению европейских позиций, однако невозможно стремиться к достижению цели, не желая при этом использовать необходимые средства. Неравномерное распределение возможностей остается ключом к пониманию международной политики.

Америка продолжает размещать свои военные силы в большинстве регионов мира и ищет любые способы для того, чтобы сохранять воинский контингент в других странах, хотя после окончания холодной войны было бы логично предположить, что будет начат процесс его выведения^12. В проекте руководства по планированию обороны, подготовленном Министерством обороны США в 1992 г., говорится о необходимости «препятствовать развитым индустриальным странам… даже в их стремлении к тому, чтобы играть более значимую роль на глобальном или региональном уровне». США могут время от времени обращаться за помощью к другим государствам, но эта помощь не может быть слишком значительной, так как в противном случае Америка рискует утратить свои лидирующие позиции в том или ином регионе. Этот документ, ставший достоянием гласности в результате утечки информации, вызвал волну критики, и, несмотря на все ответные заверения США в том, что речь идет лишь о проекте документа, очевидно, что его ключевые принципы по-прежнему определяют основной вектор американской политики.

Недовольство локомотивом

В прежние времена равновесная система отношений между государствами заключалась в том, что доминирование одного из них вызывало ответную реакцию со стороны остальных стран, выступавших в качестве противовесов. Государствам Европы удавалось таким образом обеспечивать взаимное равновесие на протяжении первых трехсот лет существования современной государственности. В следующие пятьдесят лет происходило взаимное сдерживание двух сверхдержав — США и СССР, — каждая из которых защищала собственную сферу интересов и пыталась управлять ею. После окончания холодной войны США остались единственной в мире сверхдержавой, и сегодня нет ни одного государства или объединения государств, способных выступить в качестве эффективного противовеса.

Каким образом эта ситуация отражается на международной политике? Чем более взаимозависима система, тем выше ее потребность в суррогатном правительстве. Некоторые американцы убеждены, что США обеспечивают эту функцию и что умеренный подход Америки — это гарантия того, что остальные страны мира и впредь будут ценить ее руководящую роль или хотя бы мириться с ней. Однако благотворная гегемония — это термин, который таит в себе некоторое противоречие. Британский дипломат заметил, что «только в США выходят в свет публикации, в которых говорится о заинтересованности всего мира в американском лидерстве, тогда как во всем остальном мире авторы пишут преимущественно о высокомерном и одностороннем подходе американцев».

Правители США, похоже, твердо убеждены в том, что Америке удастся вечно сохранять свою лидирующую позицию. В таком случае США должны оставаться единственной доминирующей державой, не имеющей никаких соперников, — ситуация, не находящая прецедентов в современной мировой истории. Когда американцы говорят о необходимости поддержания баланса сил в Юго-Восточной Азии за счет собственного военного присутствия, Китай неизбежно трактует это как намерение Америки сохранять свою стратегическую гегемонию, которой ей сегодня удалось добиться в связи с отсутствием какого-либо баланса. Когда Китай начинает предпринимать регулярные, хотя и скромные меры по совершенствованию своих военных сил, которые во многом уступают американским, США расценивают эти шаги как будущую угрозу для своих интересов и интересов других государств. Какими бы ни были потенциальные угрозы и поводы для беспокойства США в регионе, они значительно раньше и серьезнее отражаются на Японии, которая не может не реагировать. Последующее наращивание Японией своего военно-морского и военно-воздушного потенциала и укрепление американских сил в Корее вызывают беспокойство у Китая. Таким образом, независимо от участия США, действия и ответные меры Китая, Японии и Кореи создают новый баланс сил в Восточной Азии, который является частью нового мирового баланса сил.

США удалось одержать бесспорную победу в холодной войне, но подобные победы нередко ведут к возникновению очагов тлеющей вражды. Редкий победитель способен на великодушные поступки. Поведение большинства победителей, которые, уверившись в своей силе, начинают действовать без оглядки на чужое мнение, как правило, приводит к появлению у них новых врагов. Именно так Германия нажила себе злейшего врага в лице Франции, аннексировав французские территории — Эльзас и часть Лотарингии — в 1871 г. Не менее серьезные последствия повлекло за собой чрезмерно жесткое обращение союзных сил с Германией после Первой мировой войны. Примером обратного поведения может служить позиция Бисмарка, который убедил кайзера не направлять войска в Вену после грандиозной победы Пруссии при Садовой в 1866 г. Согласно условиям Пражского мирного договора Пруссия не претендовала на какие-либо австрийские территории. Благодаря этому Австрия, превратившаяся в Австро-Венгрию, стала союзницей Германии в 1879 г.

Однако США не сделали выводов из мирового исторического опыта и повторяют ошибки прошлого, расширяя НАТО на восток и наращивая влияние на территориях, которые традиционно относились к сфере интересов побежденной державы. Это ведет к отчуждению России и толкает ее в объятия Китая, в то время как более разумно было бы сделать ее союзницей Европы и США. Несмотря на все разговоры о «глобализации» международной политики, американские лидеры продолжают мыслить категориями Запада или Востока, а не их взаимодействия, и этот подход во многом носит пугающий характер.

Макджордж Банди однажды назвал США «локомотивом человечества, в то время как остальным странам отводится роль вагонов». Тягловая сила Америки сегодня достигла своего пика, но сохранить эти мощности в будущем не получится по двум причинам. Во-первых, в США проживают 276 млн человек, т.е. менее 5% от всего населения планеты, составляющего около 6 млрд человек. Физические возможности и политическая воля США не позволят им бесконечно в одиночку нести на себе текущее бремя международной политики. Во-вторых, остальным странам не слишком нравится роль прицепов, следующих за локомотивом. Неважно, являются эти страны друзьями или врагами Америки, их реакция на доминирование одного из государств или даже угрозу такого доминирования всегда одинакова: они будут пытаться выровнять баланс. Текущая ситуация в международной политике неестественна. Хочется надеяться на то, что и ведущая роль США, и милитаризация международной политики с течением времени будут сокращаться.

Многие глобалисты полагают, что миром правят рыночные силы и что эта тенденция в дальнейшем будет лишь усиливаться. Однако анализ современного положения государств дает основания для совершенно иных выводов. Главное различие международной политики сегодня и в прошлом заключается не в росте взаимозависимости государств, а в увеличении их неравенства. После исчезновения двухполярного мира распределение возможностей между государствами стало носить чрезвычайно однобокий характер. Неравенство игроков международной политики ведет не к усилению экономических сил за счет политических, а к расширению политической роли одной-единственной страны. Как и прежде, политика берет верх над экономикой.

Выявление угрозы

Бурная предвыборная кампания губернатора Техаса Джорджа Буша-младшего, развернувшаяся [в Айове] в последние дни перед закрытым совещанием партийного руководства, стала неиссякаемым источником словесных ляпов и образчиком ужасающе невнятной риторики, напомнившей слушателям отца оратора, печально известного своим косноязычием. Самым ярким выступлением Буша стала его пятничная речь перед жителями города Каунсил-Блафс в Айове. Дойдя до той части, в которой он обычно сравнивал внешнюю политику прошлых лет, когда главным врагом США был Советский Союз, и современный мир с его менее предсказуемыми угрозами, Буш вдруг потерял нить повествования и углубился в сумбурные рассуждения, где было много загадочных местоимений, но отсутствовали существительные: «Во времена моей юности мы жили в опасном мире и точно знали, кем были они. Мы противостояли им, и было ясно, кто они. Сегодня мы уже не так уверены в том, кто эти они, но наверняка знаем, что они есть».

Примечания

1 Doyle, Ways of War and Peace: Realism, Liberalism, and Socialism (New York: W.W. Norton, 1997), pp. 480–481.

2 Weiss, The Myth of the Powerless State: Governing the Economy in a Global Era (Cambridge, UK: Polity Press, 1998), p. 186.

3 Robert Wade, “Globalization and its Limits: Reports of the Death of the National Economy are Grossly Exaggerated”, in National Diversity and Global Capitalism, ed. Suzanne Berger and Ronald Dore (Ithaca, NY: Cornell University Press, 1996), p. 62. Cf. Weiss, Myth, Table 6-1.

4 Robert Z. Lawrence, “Workers and Economists II: Resist the Binge”, Foreign Affairs (March/April 1994).

5 Weiss, Myth, p. 176.

6 Robert Boyer, “The Convergence Hypothesis Revisited: Globalization but Still the Century of Nations”, in National Diversity, p. 37.

7 Woolcock, “Competition among Forms of Corporate Governance in the European Community: The Case of Britain”, in National Diversity, p. 196.

8 Andrea Boltho, “Has France Converged on Germany?”, in National Diversity, chap. 3.

9 Spiro, The Hidden Hand of American Hegemony: Petrodollar Recycling and International Markets (Ithaca, NY: Cornell University Press, 1999), especially chap. 6.

10 Reinecke, “Global Public Policy”, Foreign Affairs (November/December 1997), p. 137.

11 Perry and Carter, Preventive Defense: A New Security Strategy for America (Washington, DC: Brookings Institution Press, 1999), pp. 9, 11

12 Ханс Биннендик, к примеру, призвал Америку подготовить обоснования для сохранения военного контингента США в Южной Корее даже в том случае, если угроза со стороны Северной Кореи исчезнет. См. Strategic Assessment 1996: Instruments of U.S. Power (Washington, DC: National Defense University Press, 1996), p. 2.

Збигнев Бжезинский

Что случилось с Обамой?******

Америка — высокомотивированная, хорошая страна. Она руководствуется благими побуждениями. Но это также страна с крайне упрощенным пониманием дел в мире, с все еще большой уверенностью в своей способности доминировать, при необходимости с помощью силы.

В прошлом Збигнев Бжезинский был советником президента США Джимми Картера по национальной безопасности. Сегодня он консультант и член правления Центра стратегических и международных исследований, а также старший профессор Школы перспективных международных исследований при Университете Джона Хопкинса. Интервью с ним взял ведущий редактор американского журнала «Национальный интерес» Джейкоб Хайльбрунн.

Вот уже пять лет как у власти в США находится администрация Обамы, и сегодня вы заявляете, что Запад занялся «массовой пропагандой». Неужели Обама оказался втянутым в сирийский конфликт из-за своей чрезмерной слабости и неумения отстоять статус-кво? Что случилось с президентом Обамой и почему мы оказались в таком положении?

Збигнев Бжезинский: Я не могу заниматься ни психоанализом, ни пересмотром истории в каком бы то ни было виде. Безусловно, перед ним стоит сложная проблема, но во всей этой истории есть темная сторона. Просто задумайтесь о выборе момента. В конце 2011 г. в Сирии начались восстания, вызванные засухой и подстрекаемые двумя хорошо известными на Ближнем Востоке автократическими державами — Катаром и Саудовской Аравией.

Президент США немедленно выступил с заявлением, что Асад должен уйти, очевидно, не сделав ничего конкретного для того, чтобы воплотить это в жизнь. Позже, весной 2012 г. — кстати, в год выборов — в одной разоблачительной статье в «Нью-Йорк таймс» от 24 марта 2012 г. говорилось, что ЦРУ под руководством генерала Петреуса начинает масштабную кампанию, призванную поддержать Катар и Саудовскую Аравию и как-то «привязать» их к Турции в связи с предпринимаемой деятельностью. Был ли это стратегический расчет? Почему мы все вдруг решили, что Сирия должна быть дестабилизирована и ее правительство свергнуто? Было ли это когда-либо разъяснено американскому народу? Затем во второй половине 2012 г., особенно после выборов, волна конфликта оборачивается в какой-то степени против повстанцев. И становится очевидным, что не все из этих повстанцев так уж «демократичны». И в результате начинается пересмотр всей политики. Я полагаю, что эти вещи должны быть разъяснены, с тем чтобы мы могли иметь более глубокое понимание того, какой именно является цель политики США.

Исторически мы часто помогали движениям повстанцев: в качестве примера можно привести Никарагуа, Афганистан и Анголу. Если вы являетесь неоконсерватором или либеральным ястребом, вы скажете, что это фактически сводится к оказанию помощи силам, свергающим диктатора. Тогда что плохого во вмешательстве по гуманитарным причинам?

Збигнев Бжезинский: В принципе во вмешательстве на этом основании ничего плохого нет. Однако я считаю, что, прежде чем действовать, следует оценить все связанные с этим риски. В Никарагуа риски были сравнительно небольшими, учитывая доминирующее положение США в Центральной Америке и отсутствие какого-либо серьезного доступа в эту страну со стороны соперников извне. Что касается Афганистана, то, полагаю, мы знали, что могли возникнуть проблемы со стороны Пакистана, однако мы должны были это сделать из-за событий 11 сентября. Но, если говорить обо мне лично, я дал соответствующий совет тогдашнему министру обороны Дональду Рамсфельду, когда вместе с некоторыми другими экспертами с нами проконсультировались относительно решения идти в Афганистан. Мой совет был следующим: идите туда, «вышибите» талибов, а затем уходите. Я считаю, что проблема с Сирией состоит в том, что она потенциально может оказать дестабилизирующее воздействие с далеко идущими последствиями, в частности, надо иметь в виду уязвимость Иордании, Ливана, возможность того, что Ирак действительно станет частью более широкого конфликта между суннитами и шиитами и что может возникнуть серьезное столкновение между нами и иранцами. Я считаю, что ставки выше и ситуация является гораздо менее предсказуемой и, безусловно, не очень поддающейся эффективному удержанию только в пределах Сирии с помощью американской мощи.

Не являемся ли мы фактически свидетелями замедленной цепной реакции? Мечта неоконсерваторов, когда они вступили в Ирак, состояла в создании «эффекта домино» на Ближнем Востоке, в условиях которого мы могли бы свергнуть один режим за другим. Таков, по существу, мрачный сценарий реализации этого чаяния?

Збигнев Бжезинский: Да, такое возможно. Они надеются, что в некотором смысле Сирия могла бы компенсировать то, что первоначально произошло в Ираке. Однако, на мой взгляд, нам надлежит учитывать тот факт, что в данном конкретном случае региональная ситуация в целом отличается большей нестабильностью, чем в момент вторжения в Ирак, и, возможно, те, кто принимал это решение поддались влиянию идеи, разделяемой некоторыми правыми в Израиле, о том, что стратегическим планам Израиля в наибольшей степени отвечает дестабилизация положения во всех странах — его ближайших соседях. Думаю, эта идея представляет собой долгосрочную формулу катастрофического развития ситуации для Израиля, поскольку ее побочным продуктом, если она реализуется, станет утрата Америкой своего влияния в регионе, причем Израиль в конечном итоге оказался бы предоставлен сам себе. Вряд ли это хорошо для Израиля и — что я считаю еще более важным, поскольку смотрю на проблемы с точки зрения американских национальных интересов, — это не так уж хорошо для нас.

В одном из своих интервью, по-моему, по каналу MSNBC, вы упомянули о возможности проведения международной конференции. Вы и сейчас считаете это разумным подходом, который Америке следует продвигать более настойчиво с целью вовлечения Китая, России и других держав в усилия по достижению некоего мирного окончания этой гражданской войны?

Збигнев Бжезинский: Думаю, что если этот вопрос мы будем решать наедине с русскими (что, на мой взгляд, мы вынуждены делать, поскольку они частично вовлечены в эту ситуацию) и если мы будем делать это, опираясь главным образом на бывшие колониальные державы региона — Францию и Великобританию, которых в регионе по-настоящему ненавидят, то шансы на успех не так высоки, как в случае, если бы мы каким-то образом вовлекли Китай, Индию и Японию, которые заинтересованы в более стабильном Ближнем Востоке. Это в некоторой степени связано с предыдущим вопросом, который вы подняли. Эти страны совместными усилиями могли бы помочь в достижении компромисса, в котором, по крайней мере внешне, не будет победителя, но который мог бы дать нам то, что я в разных выражениях предлагаю более года, а именно: что в Сирии следует, при поддержке международного сообщества, провести выборы, в которых могли бы участвовать все желающие. Это в определенной степени позволит Асаду спасти лицо, но может привести де-факто к договоренности о том, что он пробудет у власти до окончания срока его полномочий в следующем году, но не будет вновь выставлять свою кандидатуру.

Обама определенно не выразил энтузиазма в отношении отправки оружия сирийским повстанцам, он поручил Бену Родсу официально сообщить об этом. Как вы полагаете, насколько скользок этот путь? Считаете ли вы, что мы движемся в направлении еще большего американского вмешательства?

Збигнев Бжезинский: Боюсь, мы движемся в направлении неэффективного американского вмешательства, а это даже хуже. Есть обстоятельства, при которых вмешательство представляется не самым лучшим, но и не самым худшим выходом из ситуации. Однако то, о чем мы говорим, означает, что мы увеличим объемы нашей помощи наименее эффективным силам из тех, кто противостоит Асаду. Так что в лучшем случае это просто нанесет ущерб нашему авторитету. В худшем — приблизит к победе группы, настроенные по отношению к нам гораздо более враждебно, чем Асад. Я до сих пор не понимаю почему — и это относится к моему первому ответу, — почему мы решили когда-то в 2011 или 2012 г. (по случайному совпадению это был год выборов), что Асад должен уйти.

Ответ, который вы дали об Израиле, был достаточно любопытным. Думаете ли вы, что в случае, если в регионе начнутся еще более серьезные волнения, сопровождающиеся уменьшением американского влияния, то Израиль увидит в этом возможность закрепить достигнутые успехи или даже нацелиться на более радикальные задачи, особенно если заполыхает Иордания?

Збигнев Бжезинский: Да, я знаю, к чему вы клоните. Я думаю, что, возможно, в ближайшем будущем это приведет к укреплению «неприступной крепости Израиля», ведь никто не будет, так сказать, стоять на пути. Но прежде всего это будет кровавая бойня (которая по-разному затронет разных людей), причем Израиль тоже понесет значительные потери. Несмотря на это, правые будут полагать, что это необходимо для выживания.

Но в конечном счете регион с таким уровнем напряженности невозможно контролировать, даже если это попробует сделать Израиль с его ядерным оружием. Это лишь обернется для Израиля тем, чем для нас оборачивались некоторые из наших войн, только еще в большем масштабе. Такое стремление приведет к потерям, к усталости, апатии, деморализации, к эмиграции лучших и самых прогрессивных представителей общества, а затем спровоцирует некий катаклизм, суть которого мы не можем сейчас предсказать, так как не знаем, у кого, когда и какие будут возможности. Кроме того, Иран совсем близко. Возможно, у него есть определенный ядерный потенциал. Предположим, что Израиль покончит с этой проблемой. А что насчет Пакистана и других стран? Идея о том, что даже очень сильная и мотивированная страна, но с населением всего шесть миллионов человек, может контролировать целый регион — это не более чем сумасбродная мечта.

Я думаю, мой последний вопрос, если вы считаете, что можете говорить на эту тему. Вы вроде бы сейчас на скамье оппозиции. Среди представителей интеллигенции и в средствах массовой информации мы слышим, кажется, преобладание голосов либеральных «ястребов» и неоконсервативного массового энтузиазма, моралистический призыв к действиям в Сирии, основанный на эмоциях. Почему, как вы думаете, даже после фиаско войны в Ираке, дискуссии на тему внешней политики остаются довольно однобокими в Америке?

Збигнев Бжезинский (смеется): Я думаю, вы знаете ответ лучше меня, но, если я могу высказать теорию: Америка — высокомотивированная, хорошая страна. Она руководствуется благими побуждениями. Но это также страна с крайне упрощенным пониманием дел в мире, с все еще большой уверенностью в своей способности доминировать, при необходимости с помощью силы. Я считаю, что в сложной ситуации упрощенные решения, предложенные либо демагогами, либо людьми, которые умны, лишь когда дают советы по отдельным аспектам ситуации, — это то, на что люди могут купиться. Допуская, что еще несколько тех или иных военных кампаний достигнут желаемого результата и что это будет победой ради правого дела, но не имея полного понимания скрытых сложностей, которые засосут нас все глубже и глубже, в конечном счете мы будем втянуты в крупную региональную войну, причем этот регион будет даже более враждебным для нас по сравнению с нынешним отношением к нам многих арабов. Это стало бы для нас катастрофой. Но средний американец, который на самом деле мало интересуется мировыми делами, не поймет этих рисков. Наша страна — это страна с благими намерениями, но с плохими знаниями и при этом мало искушенная в мировых вопросах.

Роджер Олтман, Ричард Хаас

Американское расточительство
и американская мощь. Последствия
финансовой безответственности*******

Правительство Соединенных Штатов залезает в долги исторически беспрецедентными и в конечном счете опасными темпами. По прогнозам бюджетного управления Конгресса, через десять лет государственный долг может достичь 90% ВВП, и даже эта оценка может оказаться слишком оптимистичной, учитывая низкие темпы экономического роста США, которые, вероятно, сохранятся еще долгие годы. Последний документ, подготовленный Международным валютным фондом и предрекающий, что государственный долг может сравняться с ВВП уже в 2015 г., ближе к реальности. Эти уровни сопоставимы с относительной задолженностью на сегодняшний день таких стран, как Греция и Италия. Не считая периода Второй мировой войны и первых послевоенных лет, Соединенные Штаты не имели таких долгов с момента начала их учета в 1792 г.

В настоящий момент, когда процентные ставки доллара низки, а валюта более или менее стабильна, финансовое сползание по наклонной плоскости — предмет скорее обсуждений, чем беспокойства. Но такое положение продлится не вечно. Как самому крупному дебитору мира и эмитенту мировой резервной валюты, США не позволят в течение десяти лет довести соотношение собственных и заемных средств до таких беспрецедентных уровней. Если американские лидеры не примут меры, чтобы обуздать свою пагубную склонность к долгам, то это сделают за них глобальные рынки капитала, силой вынудив к резкой и болезненной корректировке фискальной политики.

Результатом станет век американского аскетизма. Он не пощадит ни одну из статей федеральных бюджетных расходов, включая программы адресной помощи и оборону. Налоги на физических и юридических лиц поднимутся. Экономический рост, как в Соединенных Штатах, так и во всем мире, пострадает. Последствия будут глубокими не только для уровня жизни американцев, но и для внешней политики США и для грядущей эры международных отношений.

Гибельный путь

Соединенные Штаты накопили такие долги лишь относительно недавно. Всего 12 лет назад государственный долг (определяемый как федеральная задолженность государства) не превышал 35% ВВП, что сопоставимо со средним уровнем на протяжении длительного исторического периода. Государственный бюджет имел профицит, т.е. общий объем задолженности сокращался. Чиновники Федеральной резервной системы даже публично обсуждали возможность полной выплаты долгов.

В то время у США не было опыта чрезмерной федеральной задолженности. И это неудивительно, поскольку в фискальных вопросах Америка всегда была консервативной страной. Единственным исключением стала специальная и чрезвычайная программа заимствований для финансирования участия Соединенных Штатов во Второй мировой войне. Она привела к тому, что в середине 1940-х годов задолженность на короткий срок превысила 100% ВВП, после чего начала неуклонно возвращаться к традиционному уровню.

Но за первые десять лет нынешнего века произошел фундаментальный сдвиг в фискальной политике. Придя к власти, администрация Джорджа Буша-младшего инициировала, а Конгресс одобрил три шага, которые превратили бюджетный профицит в огромный дефицит. Из-за сокращения налогов в 2001 и 2003 гг. федеральные доходы за десять лет снизились более чем на 2 трлн долл. Очень дорого обошлись и включение в программу медицинского страхования «Медикэр» льготных лекарств, и война в Афганистане, и еще больше — война в Ираке.

Все это совпало с периодом особых межпартийных разногласий. В Конгрессе центр тяжести демократов сместился влево, а республиканцев — вправо. Это привело к исчезновению традиционной двухпартийной поддержки фискальной сдержанности. В частности, укрепились и те лица и группы, которые стремились к снижению налогов, и те, кто добивался расширения программ адресной помощи. Эти антиналоговые и прорасходные силы вместе с президентом Джорджем Бушем положили конец строгим бюджетным правилам 1990-х годов. Результатом стал разбухший дефицит. Поскольку исчезло требование об оплате любого увеличения расходов или снижения налогов за счет сопутствующих и нейтрализующих дефицит бюджетных мер, гигантские сокращения налогов не были компенсированы. «Твердый лимит» на необоронные внутренние дискреционные расходы (ограничивавший такие траты темпом инфляции) тоже исчез.

Последствия были предсказуемы. Федеральные расходы начали расти в два с половиной раза быстрее, чем в 1990-е годы. Два масштабных раунда снижения налогов существенно сократили отношение федеральных доходов к ВВП. Бюджет в целом пережил радикальный сдвиг, от профицита в объеме 1% ВВП в 1998 г. до дефицита, равного 3,2% ВВП, в 2008 г. Государственный долг на душу населения вырос за этот период на 50%, с 13 тыс. до более 19 тыс. долл. За восемь лет президентства Буша мы стали свидетелями самой масштабной финансовой эрозии в американской истории.

В довершение всего в 2008 г. разразился финансовый и экономический кризис, и Соединенные Штаты столкнулись с перспективой депрессии в духе 1930-х годов. Решение о массированной программе стимулирования экономики для спасения зашатавшихся финансовых институтов было правильным. По крайней мере, депрессию удалось предотвратить. Восстановление экономики (пусть неравномерное и слабое по историческим меркам) началось. Но разрыв между расходами и доходами увеличился еще больше. Доходы, которые в 1990-е годы в среднем составляли 20% ВВП, в 2009 г. упали почти до 15%, в то время как расходы достигли 25%. Дефицит за 2009-й финансовый год достиг ошеломляющей цифры в 1,6 трлн долл., или почти 12% ВВП, который слегка превышает 14 трлн долл. Номинально он намного превысил все, что было в истории США. Дефицит 2010 г., равный 1,3 трлн долл., или 9% ВВП, почти столь же огромен.

Среднесрочная перспектива выглядит скверно. Бюджетное управление Конгресса прогнозирует совокупный дефицит в 9,5 трлн долл. к 2020 г. — иными словами, порядка 1 трлн долл. в год. Соотношение дефицита и ВВП должно ненадолго сократиться в середине этого периода, когда благодаря скромному экономическому росту доходы повысятся. Но по мере приближения 2020 г. это соотношение снова вырастет и достигнет почти 6% вследствие резко возросших расходов на программы адресной помощи и медленного роста ВВП. Бюджет президента Барака Обамы обнаруживает ту же тенденцию — впервые президент США планирует новое повышение дефицита.

Федеральный долг всецело является результатом дефицита и, по сути, утроился за последнее десятилетие, с 3,5 трлн долл. в 2000 г. (35% ВВП) до 9 трлн в 2010 г. (62% ВВП). Бюджетное управление Конгресса считает сейчас, что к 2020 г. он достигнет 90% ВВП.

Крупнейший дебитор

Важно понимать последствия этой задолженности. По мере ее роста с неизбежностью будет подниматься процентная ставка. А вслед за этим годовые бюджетные расходы на выплату процентов — на стоимость одалживания денег — поднимутся с 1% ВВП до 4% и выше. На этой стадии процентные выплаты начнут конкурировать с расходами на оборону. А также превысят все внутренние дискреционные расходы, в число которых попадают расходы на инфраструктуру, образование, энергетику и сельское хозяйство — по сути, на все, что не входит в программы адресной помощи и национальную безопасность. Казначейству придется каждый год занимать колоссальную сумму в 5 трлн долл. для того, чтобы финансировать дефицит и рефинансировать долги, когда приходит срок их погашения.

Однако реальная перспектива дефицита и долга куда хуже, чем эти прогнозы. Во-первых, та задолженность, выплату которой Соединенные Штаты фактически гарантируют, хотя не включают в официальную сумму, почти равна заявленной Министерством финансов общей сумме в 9 трлн долл. В частности, еще 8 трлн долл. составляют долги спонсируемых государством предприятий. Самыми крупными из них являются, по сути, обанкротившиеся учреждения ипотечного кредитования Fannie Mae и Freddie Mac. Они взяты под внешнее федеральное управление, и со всех точек зрения их задолженность равноценна задолженности Казначейства и полностью обеспечивается американским налогоплательщиком.

Правительства штатов и органы местного самоуправления тоже должны огромные суммы, порядка 3 трлн долл. И опять-таки, косвенно большая их часть обеспечена Вашингтоном. Этот сектор переживает глубокие трудности, а самый большой штат — Калифорния — недавно выпустил долговые расписки. Более того, пенсионные системы многих штатов и муниципалитетов используют устаревшую выплату пенсий из текущих доходов, что привело их к долгам еще на 1 трлн долл.

Финансовые перспективы после 2020 г. выглядят откровенно катастрофически по двум причинам. Во-первых, старение населения приведет к резкому росту расходов на здравоохранение (и одновременно с этим больше американцев выйдет на пенсию). Во-вторых, выплаты процентов по федеральному долгу вырастут в геометрической прогрессии, поскольку вместе с задолженностью будут расти расходы на нее Казначейства. Бюджетное управление Конгресса прогнозирует, что официальный государственный долг (исключающий спонсируемые государством предприятия) может достичь 110% ВВП к 2025 г. и 180% к 2035 г. Если скорректировать эти прогнозы с учетом неизбежного замедления роста экономики, сопровождающего столь быстро растущий уровень задолженности, то эти заоблачные соотношения могут оказаться реальностью еще быстрее.

Почему этот сценарий так опасен? В том числе потому, что большой объем федеральных заимствований поглотит акционерный капитал частных компаний, доступный для финансовых инвестиций. Все больший процент личных накоплений будет вкладываться в покупку государственной задолженности, а не в оборудование и технологии, повышающие производительность. Это уменьшит базу производительного капитала и снизит рост ВВП и семейных доходов. По мере появления новых и новых долгов рост экономики будет замедляться, а уровень жизни — падать.

В придачу выплаты по процентам будут настолько велики, что вытеснят целые категории федеральных расходов. Бюджеты на научные исследования, образование и инфраструктуру, если выбрать всего три примера, неизбежно сократятся с учетом поправки на инфляцию. Способность Вашингтона реагировать на внутренние кризисы, такие, как недавний экономический спад, тоже ослабнет. И все это еще больше подорвет семейные доходы.

Еще одна проблема — внутренняя нестабильность, связанная с тем, что крупнейшая экономика мира является и самым большим мировым дебитором. Это поставило с ног на голову глобальную динамику накоплений и кредитования. Десятилетиями самые развитые страны имели положительное или почти положительное сальдо, соответствующее их экспортной и инвестиционной мощи. Более бедные государства, в свою очередь, имели дефицит, поскольку импортировали капитал для финансирования развития.

Но сегодня Соединенные Штаты — крупнейший заемщик, а развивающиеся страны — крупнейшие кредиторы. Данные неполны, однако заставляют предполагать, что центральные банки развивающихся государств в течение последних трех лет добавляли к своим портфельным инвестициям от 700 млрд до 900 млрд долл. ежегодно. Большинство этих добавлений имело форму ценных бумаг Казначейства США. Иными словами, эти центральные банки одалживают деньги Соединенным Штатам. Крупнейшим заимодавцем с большим отрывом являлся Китай.

Кое-кто утверждает, что способность Америки брать в долг такие огромные суммы — признак мощи, однако это заблуждение. У Китая и других кредиторов нет стратегических причин для того, чтобы и дальше поддерживать доллары США. И хотя они могут понести убытки, если, например, доллар резко упадет, последствия значительно ослабленного доллара для Соединенных Штатов будут гораздо хуже. Чем дольше Вашингтон продолжит брать взаймы у этих стран, тем выше вероятность, что они будут покупать меньше ценных бумаг американского Казначейства или даже совсем перестанут включать их в свои портфели. С этого момента, скорее всего, условия кредитования США будут все более обременительными, вызвав рост выплат по процентам и тем самым замедлив развитие экономики страны.

Но именно тот факт, что финансовые перспективы так пугают, должен подтолкнуть к принятию мер, которые предотвратят подобное развитие. Наиболее вероятны два сценария. Желательный вариант включал бы упреждающее вмешательство политиков. Осознав опасность, Барак Обама и лидеры Конгресса должны были бы договориться о пакете снижающих дефицит мер, которые вытащили бы страну из финансовой ямы. Такое вмешательство происходило в 1990 г. и в 1993 г., однако в гораздо меньшем масштабе и в отсутствие столь острых межпартийных разногласий.

На сей раз политики могли бы проявить инициативу самостоятельно либо, что более вероятно, действовать под давлением недовольного электората. Последние опросы общественного мнения показывают, что раздражение общества в связи с дефицитом и долгом резко растет, однако не ясно, выразится ли это в поддержке конкретных изменений, связанных с налогами и расходами. Действительно, масштаб требуемого повышения налогов и сокращения расходов делает маловероятной добровольность подобной сделки. Этот вывод еще больше подкрепляется тем фактом, что демократы и республиканцы в Конгрессе не смогли прийти к согласию по поводу структуры Национальной комиссии по фискальной ответственности и реформам — органа, призванного определять финансово устойчивую политику. В конечном счете ее пришлось создать распоряжением исполнительной власти.

Однако более вероятный путь — это решение, которое навяжут Соединенным Штатам глобальные рынки капитала. Такие рыночные силы обрушивались на Вашингтон и раньше, например, во время энергетического кризиса 1979 г. А в следующие 30 лет они не раз перечеркивали финансовую политику и других стран — Великобритании, России, Мексики, в последнее время — большей части Южной Европы.

Сегодня не видно признаков приближения подобного урагана. Процентная ставка доллара почти рекордно низка, а сама валюта продается и покупается относительно спокойно. Рынок фьючерсов тоже не посылает никаких тревожных сигналов. Слабые перспективы роста и инфляция, внутренние проблемы евро, статус доллара как мировой резервной валюты и надежный характер казначейских облигаций могут сохранить это спокойствие еще какое-то время, возможно, два-три года. Однако история подсказывает, что сегодняшнее спокойствие не сохранится надолго с учетом катастрофических финансовых перспектив Соединенных Штатов.

События 1979 г. преподали хороший урок. Это было время президента Джимми Картера, стагфляции и иранского нефтяного эмбарго. Стоимость доллара медленно снижалась несколько месяцев. В разгар всего этого Картер представил новый бюджет, который предусматривал дефицит, хотя и малюсенький по сегодняшним меркам, но превышавший ожидания рынков. Это стало последней каплей. Доллар рухнул, спровоцировав международный финансовый кризис. В течение одной-единственной недели рынки вынудили ФРС резко поднять процентную ставку, а Картера — отозвать свой бюджет, что привело к резкому развороту экономической политики США.

Несмотря на размер своей экономики и резервный статус валюты, Соединенные Штаты не были тогда защищены от отторжения со стороны глобальных финансовых рынков. Не защищены и сейчас. Так или иначе, но если американское правительство продолжит тратить больше, чем зарабатывает, в финансовой политике страны произойдет глубокий сдвиг. Дефицит будет резко уменьшен за счет комбинации крупного сокращения расходов, повышения налогов и, вполне возможно, возвращения бюджетного регулирования. Не пощадят ни одну категорию расходов или налогоплательщиков.

Долги и последствия

Большая разница — станет новая финансовая нравственность инициативой лидеров страны, которые самостоятельно примут непростые решения, или итогом международного давления, навязавшего такие решения. Упреждающий подход позволит Вашингтону управлять этим переходом к аскетизму, избежав и серьезных внутриполитических проблем, и внезапного ослабления своего положения в мире.

Результат навязанного решения будет крайне неприятным и болезненным. Падение доверия к способности Вашингтона контролировать свою задолженность способно спровоцировать кризис доллара на мировых финансовых рынках, как было в 1979 г., а ФРС придется поднять процентную ставку гораздо выше того уровня, который требовался бы только для нужд страны. А корректировка расходов и налогов окажется внезапной и хаотичной, и почти без оглядки на бесчисленных пострадавших.

Более того, отсутствие упреждающего решения сделает США объектом эксплуатации со стороны тех иностранных государств, которые являются их кредиторами. Примерно 50% задолженности Казначейства сейчас находится за рубежом — в том числе 22% в одном только Китае. В нормальные времена Пекин был бы заинтересован в экономических успехах Соединенных Штатов, крупного рынка для китайского экспорта (это крайне важно, чтобы избежать потенциально дестабилизирующих политических последствий роста безработицы в Китае, к чему привело бы сокращение экспорта), кроме того, для Пекина важно поддержание стоимости его крупных долларовых авуаров.

А что если времена перестанут быть нормальными? В случае тайваньского кризиса, например, банкиры китайского Центробанка станут опаснее китайских адмиралов. Простое объявление о том, что Китай сокращает свои долларовые авуары, окажет очень сильное давление на доллар и/или процентные ставки США. Подобным образом Соединенные Штаты использовали экономический нажим на Великобританию во время Суэцкого кризиса в 1956 г., когда Вашингтон согласился поддержать кредит МВФ британскому правительству только при условии, что оно выведет вооруженные силы из Египта. Тогда угроза сработала, поскольку обремененная слишком большими расходами Великобритания была не в состоянии удержать свою валюту в случае давления из-за рубежа. История может легко повториться.

Но стремительно растущий долг США повлияет не только на поведение рынков или центральных банков. После того как произойдет неизбежная финансовая корректировка, сократятся федеральные расходы, в том числе и на оборону. Оборонные расходы, которые долгое время находились вне экономических соображений, составляют сейчас 550 млрд долл. в год. (Если включить затраты на войну в Ираке и Афганистане, цифра возрастет до 700 млрд.) Эта сумма представляет около 15% всех федеральных расходов и примерно 5% ВВП. Второе соотношение по историческим меркам не так велико; в разгар холодной войны, например, расходы на оборону равнялись значительно более высокому проценту ВВП. Но оборонный бюджет будет сокращен, потому что сократятся все категории расходов (за исключением расходов на выплаты по процентам). Политики потребуют, чтобы все разделили тяготы. Иными словами, сокращений адресных программ помощи и внутренних дискреционных расходов можно будет добиться только при условии, что вместе с ними уменьшатся затраты на оборону.

Хорошая новость состоит в том, что общие расходы на оборону можно сократить на 5 или даже 10% без существенного снижения уровня безопасности страны, если (и надо признать, что это — большое «если») сокращения будут произведены с умом и коснутся не только текущих операций, но и закупок вооружений. Соединенные Штаты продолжают разрабатывать и закупать дорогостоящие передовые обычные вооружения сверх того, что оправдано их обязательствами, вероятными сценариями и отрывом оборонного потенциала страны от возможностей потенциальных противников. Америка тратит на оборону больше, чем Китай, Россия, Япония, Индия и все остальные члены НАТО вместе взятые. Вопрос в том, позволит ли политика в Конгрессе (часто искаженная из-за разброса оборонных предприятий по разным избирательным округам) правильно провести сокращения.

Снижение оборонных расходов должно коснуться и военных операций, при этом число людей в военной форме не должно стать меньше. Войны в Ираке и Афганистане обходятся более чем в 150 млрд в год. Военная миссия вооруженных сил США в Ираке завершилась, и там остается только 50 тыс. военнослужащих. По мере вывода американских войск из Ирака можно найти способы дополнительной экономии. Однако имеется стратегический довод в пользу сохранения некоторого числа американских военных в Ираке после декабря 2011 г. — даты, которая по согласованию между обеими странами должна обозначить конец вооруженного присутствия там Соединенных Штатов. Такое присутствие уменьшило бы шансы резкого ухудшения ситуации с внутренней безопасностью в Ираке и сдержало бы иностранную интервенцию — а именно, посягательства со стороны Ирана. Тем не менее в соответствии с новым фискальным порядком Вашингтон мог бы потребовать от Ирака полной или хотя бы частичной платы за такое присутствие либо предложить обходиться своими силами.

Еще сильнее съеживающийся бюджет, вероятно, отразится на роли США в Афганистане. Боевые действия там обходятся сейчас вдвое дороже, чем война в Ираке, а афганские обязательства Соединенных Штатов возрастают. Обама пообещал начать выводить оттуда американский контингент в июле 2011 г., однако все больше признаков указывают на то, что любой изначальный уровень сокращения войск может оказаться чисто символическим.

Неизвестен ни темп дальнейших сокращений, ни масштаб остающихся войск. Но военное присутствие США в Афганистане, равное или близкое к 100 тыс. военнослужащих, обойдется примерно в 100 млрд в год. Грядущий финансовый аскетизм и необходимость найти возможность экономить в сфере обороны говорят против сохранения этих расходов. Действительно, и экономические, и стратегические аргументы ставят под вопрос и противоповстанческую тактику борьбы с талибами, и политику государственного строительства с громадными инвестициями в развитие потенциала и институтов афганского правительства. Они подсказывают скорее более скромный антитеррористический подход: прямое преследование террористов с помощью беспилотных самолетов, крылатых ракет и спецотрядов, как Соединенные Штаты делают это в Йемене и Сомали.

Новые бюджетные реалии изменят оборонную политику США и за пределами этих двух конфликтов. Будет меньше ресурсов на то, чтобы начинать «войны по выбору», как это было в Ираке, и на то, что превратилось в «войну по выбору» в Афганистане. Государственное строительство отнимает много времени, усилий и средств, по этим и другим причинам его вряд ли станут повторять в обозримом будущем в тех же масштабах, что в Ираке или Афганистане. Это означает не то, что «войн по выбору» не будет — вполне возможен конфликт с Ираном, учитывая его ядерные амбиции, — а скорее то, что такие войны станут и менее распространенными, и более ограниченными в задачах. Еще более редкими станут крупномасштабные гуманитарные интервенции, подобные тем, которые Соединенные Штаты проводили в Сомали и на Балканах в 1990-е годы.

Грядущее бюджетное давление коснется также расходов на международную помощь, разведку и внутреннюю безопасность. Одной из мишеней сокращения станет 30-миллиардная статья расходов на международную помощь, а также 15-миллиардный бюджет Госдепартамента. Разведка (которая, как считается, обходится ежегодно в более чем 40 млрд долларов) и внутренняя безопасность (свыше 50 млрд долл. ежегодно) тоже подвергнутся более пристальному рассмотрению. Последствия всех этих сокращений будут различными. Как и в случае с обороной, для потенциала разведки и внутренней безопасности не так важно, сколько будет урезано, как то, что именно.

Все это скажется не только на финансовых ресурсах. Пострадает также глобальное влияние Соединенных Штатов во всех его аспектах. Способность Вашингтона лидировать в международных экономических вопросах, таких, как недавнее понуждение «Большой двадцатки» увеличить расходы на меры по стимулированию экономики, будет поставлена под угрозу грядущим переходом к аскетизму. Точно так же ослабеет голос США в МВФ и других многосторонних финансовых институтах. Утратит Вашингтон и возможность прямых финансовых интервенций, как, например, в 1994 г. при спасении Мексики.

Рост задолженности Соединенных Штатов чреват и еще более значительными последствиями: американская модель рыночного капитализма перестанет быть столь привлекательной. Успех внешней политики зависит от имиджа страны не меньше, чем от ее поступков. Пример цветущей экономики и высокого уровня жизни был мощным инструментом, особенно во время холодной войны, когда американская модель конкурировала во всем мире с коммунизмом советского образца. Теперь, однако, конкурентом стала авторитарная модель китайского типа: перенасыщенная чиновниками политическая система вкупе с управляемой и гибридной формой капитализма. Недавние блестящие успехи экономики Китая в разгар экономических бедствий Запада усилили привлекательность этой системы. Эту тенденцию укрепляет и то реальное обстоятельство, что подход США (связанный с системой минимального надзора и регулирования) после недавнего финансового кризиса повсеместно представляется чреватым рисками и дискредитированным. Если Соединенные Штаты окажутся не в состоянии справиться с собственным долговым кризисом и решение будет им навязано извне, то привлекательности демократии и рыночного капитализма будет нанесен еще один удар.

Этот сдвиг мощи в сторону от США, Европы и Японии ускорит появление бесполярного мира, в котором мощь распылится между многочисленными государствами и негосударственными игроками. В частности, он повысит глобальное влияние крупнейших развивающихся стран, включая Китай, Бразилию, Индию и другие. Неизбежно ослабнет и относительное положение Соединенных Штатов, и их способность направлять и формировать международные отношения. Других желающих и способных играть эту роль не видно. Результатом сократившейся мощи США станет более беспорядочный и в конечном итоге менее безопасный и менее благополучный мир.

Путь вперед

Каким образом Соединенные Штаты могут избежать отторжения мировыми финансовыми рынками, которое вызвало бы по-настоящему резкое уменьшение их глобальной роли? Ответ концептуально прост, но с точки зрения внутренней политики предельно сложен для воплощения.

Единственный способ стабилизировать соотношение задолженности США к ВВП — это привести бюджет к первичному сальдо, иными словами — к положению, когда доходы соответствуют расходам, за исключением затрат на выплату процентов. Поскольку перспектива того, что к 2020 г. или раньше задолженность составит 90% ВВП, слишком рискованна, первичного сальдо надо добиться значительно раньше, скажем, к 2015 г. Это значит, что задолженность, вероятно, достигнет пика на уровне около 70% ВВП и начнет постепенно снижаться по мере сокращения дефицита и наращивания экономического роста (в идеале — более уверенными темпами).

Однако это потребует сокращения бюджетного дефицита примерно на 300 млрд долларов в год — а это немалая сумма по любым меркам. Еще больше усложняет этот план тот факт, что он должен воплощаться в период высокой безработицы. Экономика и политика могут объединиться в защиту комплексного пакета мер: любой экономический стимул, включая снижение налогов, предоставленный для экономического роста в краткосрочной перспективе, должен сопровождаться сокращениями дефицита в среднесрочной и долгосрочной перспективе. Нужно также найти место для политики — например, расширения торговли, — обладающей потенциалом содействия экономическому росту и, как результат, повышению доходов и занятости без роста налогов или увеличения дефицита. Но с политической точки зрения это трудно. И даже если трудности удастся преодолеть, воздействие на бюджет, хотя и полезное, будет недостаточным для существенного сокращения дефицита.

Если смотреть на вещи реально, устойчивой бюджетной траектории нельзя добиться только за счет сокращения расходов. Поскольку выплаты по процентам сократить нельзя, а программы адресной помощи для действительно нуждающихся урезать не следует, стратегия жесткой экономии отразится на всех других категориях расходов. Необходимо будет резко сократить и оборонный бюджет, и все аспекты внутренних дискреционных расходов.

Тем самым единственный здравый подход — это соединение сокращения расходов и увеличения налогов. Разумно было бы в существенной части положиться на корректировку расходов, включая реформу программ адресной помощи. К примеру, новое британское правительство намерено сокращать расходы и увеличивать налоги в соотношении три к одному или даже четыре к одному. Кое-кто утверждает, что при такой пропорции слишком много возлагается на сокращение расходов, но каким бы ни было соотношение, повышения налогов не избежать.

К сожалению, налоговая политика в Соединенных Штатах связана с глубокими межпартийными разногласиями, и повышение налогов обсуждается сейчас в категориях теологии. С точки зрения истории это странно, поскольку в течение XX в. ставки федерального подоходного налога всегда были выше, чем сейчас. В 1960-е годы, например, для группы населения с самыми высокими доходами они превышали сегодняшний уровень почти вдвое. Но при этом нет причины, по которой речь должна идти только о подоходном налоге. Есть много других вариантов, включая введение налога на добавленную стоимость, корректировку налогов, связанных с бизнесом и инвестициями, восстановление налога на недвижимость и сокращение некоторых льгот.

Подводя итог, можно сказать, что будет чрезвычайно трудно утвердить программу сокращения дефицита в необходимых объемах. Обама и лидеры Конгресса несколько месяцев назад создали Межпартийную бюджетную комиссию для выработки рекомендаций по достижению первичного сальдо федерального бюджета. То, насколько хорошо будут приняты ее выводы, многое скажет как о перспективах упреждающего решения, так и о том, в какой степени Обама сделает дефицит и сокращение задолженности приоритетом предвыборной кампании 2012 г.

Дома и за границей

Соединенные Штаты быстро приближаются к историческому поворотному моменту. Если они не примут меры по упорядочиванию своего финансового хозяйства, восстановив тем самым предпосылки первенства в мире, то пострадают как от внутренних, так и от международных последствий. То, что США оказались на этом перекрестке, неудивительно; другие великие державы в прошлом тоже сталкивались с ухудшением материального положения. Но причины отличаются от тех, которые многие предвидели.

Всего чуть больше двадцати лет назад историк Пол Кеннеди опубликовал глубокое исследование о взлете и падении великих держав. Его тезис об «имперском перенапряжении» прост, но важен: затраты на проведение амбициозной и дорогостоящей политики за рубежом могут подорвать экономические основы государства. Это предостережение довольно актуально для сегодняшней позиции Соединенных Штатов в том смысле, что войны в Афганистане и Ираке внесли вклад в то экономическое давление, с которым столкнулась страна.

Но имперское перенапряжение — не главная проблема. Общие затраты на обе войны составляют только 10–15% годового дефицита и куда меньшую часть совокупной задолженности; основная причина для того, чтобы ставить под вопрос войну в Ираке несколько лет назад и в Афганистане сегодня, являлась скорее стратегической, чем экономической. Финансовые, политические и экономические неудачи у себя дома угрожают способности Соединенных Штатов оказывать то глобальное влияние, которое они могут и должны осуществлять. Иными словами, отнюдь не опрометчивые действия на мировой арене подвергают опасности американскую платежеспособность, а расточительство дома угрожает мощи и безопасности США. Американский народ и его выборные представители сильно рискуют, откладывая решение проблемы долговой зависимости в долгий ящик.

Джозеф Най-младший

Будущее американской власти.
Доминирование и упадок в перспективе********

В условиях весьма неравномерного распределения властных ресурсов начался XXI век. На долю Соединенных Штатов, где проживает 5% населения Земли, приходилось около четверти мирового экономического производства и почти половина военных расходов всей планеты, а также наиболее обширные культурные и образовательные ресурсы «мягкой силы». Все это по-прежнему так, но будущее американского могущества вызывает горячие споры. Многие наблюдатели интерпретируют глобальный финансовый кризис 2008 г. как начало упадка США. Национальный совет по разведке, например, прогнозирует, что в 2025 г. «Соединенные Штаты останутся господствующей державой, но американское доминирование значительно уменьшится».

Власть — это способность добиваться желаемого результата, а задействованные для этого ресурсы различаются в зависимости от ситуации. Испания в XVI в. использовала преимущества контроля над колониями и обладания золотыми слитками, Голландия в XVII столетии извлекала выгоду из торговли и финансов, Франция в XVIII в. процветала благодаря численности населения и армии, а Великобритания в XIX в. добилась господства благодаря промышленной революции и превосходству флота. Нынешнее столетие ознаменовано революцией в информационных технологиях и глобализацией, и, чтобы понимать эту радикальную трансформацию, необходимо избегать некоторых ошибочных умозаключений.

Прежде всего, следует опасаться вводящей в заблуждение метафоры естественного упадка. Страны — это не люди с предсказуемой продолжительностью жизни. Миновав пик своего господства, Рим продолжал доминировать более трех веков, и даже затем он погиб не из-за подъема другого государства. Несмотря на все модные прогнозы о том, что в ближайшие десятилетия Китай, Индия или Бразилия обгонят США, куда большая угроза исходит от современных варваров и акторов, не являющихся государствами. В мире, основанном на информации, распыление власти может представлять более серьезную опасность, чем смена власти. Согласно традиционным представлениям, доминирует государство с наибольшей армией, но в век информации может победить тот, кто способен представить себя в лучшем свете.

Сегодня распределение власти происходит по модели, напоминающей сеанс игры в шахматы на трех уровнях. На верхней шахматной доске военная сила является в основном однополярной, и Соединенные Штаты скорее всего сохранят превосходство еще значительное время. На средней доске представлена многополярная экономическая сила — США, Европа, Япония и Китай остаются ключевыми игроками уже более 10 лет, а другие приобретают влияние. Нижняя шахматная доска — это сфера транснациональных отношений. Она включает разнообразных негосударственных акторов — банкиров, переводящих средства в электронном виде, террористов, занимающихся контрабандой оружия, хакеров, угрожающих кибербезопасности, и такие вызовы, как пандемии и изменение климата. Власть здесь рассредоточена, поэтому бессмысленно говорить об однополярности, многополярности или гегемонии.

В межгосударственных отношениях самым важным фактором будет возврат на мировую сцену Азии. В 1750 г. на ее долю приходилось больше половины населения и экономического производства планеты. К 1900 г., после промышленной революции в Европе и Соединенных Штатах, доля Азии сократилась до одной пятой мирового экономического производства. К 2050 г. Азия будет близка к возвращению на свои исторические позиции. Рост Китая и Индии может вызвать нестабильность, но у этой проблемы есть прецеденты, и история знает, как политика способна повлиять на результат.

Упадок гегемонии?

Сейчас модно сравнивать господство США с положением Великобритании столетие назад и предсказывать похожий упадок гегемонии. Некоторые американцы очень эмоционально реагируют на идею упадка, но было бы нелогично и антиисторично полагать, что Соединенные Штаты всегда будут обладать доминирующей долей во властных ресурсах. Слово «упадок» может подразумевать два различных понятия — абсолютный упадок, т. е. разрушение, и относительный упадок, когда властные ресурсы других государств растут или используются более эффективно.

Аналогия с упадком Британии неверна. Великобритания обладала морским превосходством и была империей, над которой никогда не заходило солнце, но к Первой мировой войне занимала только четвертое место среди великих держав по численности вооруженных сил, четвертое — по ВВП и третье — по военным расходам. С ростом национализма защита империи из преимущества превратилась в бремя. Несмотря на все разговоры об американской империи, США обладают большей свободой действий, чем Великобритания в тот период. И если Великобритания должна была противостоять подъему соседей, Германии и России, то Соединенные Штаты окружают два океана и более слабые государства.

Несмотря на эти различия, американцы склонны время от времени задумываться о своем упадке. Отцы-основатели опасались сравнений с Римской республикой. Чарльз Диккенс отметил почти 150 лет назад: «Если верить гражданам страны, всем до единого, [США] всегда находятся в депрессии, всегда в застое, всегда переживают ужасающий кризис, и по-другому никогда не было». За последние полвека вера в упадок Соединенных Штатов укреплялась после запуска советского спутника в 1957 г., после экономического регулирования Никсона и нефтяного шока в 1970-х, после закрытия предприятий промышленного пояса и дефицита бюджетов в эпоху Рейгана. Спустя 10 лет американцы верили, что США являются единственной супердержавой, а сейчас опросы показывают, что многие вновь верят в упадок. Эксперты сокрушаются по поводу неспособности Вашингтона контролировать такие страны, как Афганистан или Иран, но они позволяют золотым отблескам прошлого окрашивать их нынешние оценки. Мощь Соединенных Штатов сегодня не такая, как прежде, но она и не была никогда такой безмерной, как принято считать. После Второй мировой войны США обладали ядерным оружием и подавляющим перевесом в экономике, но тем не менее не смогли предотвратить «потерю» Китая, вытеснить коммунизм из Восточной Европы, преодолеть патовое положение в Корейской войне, удержать Северный Вьетнам или свергнуть режим Кастро на Кубе. Власть, измеряемая в ресурсах, редко равна власти, измеряемой в желательных результатах, а циклы веры в упадок больше говорят о психологии, чем о реальных изменениях во властных ресурсах. К сожалению, ошибочная убежденность в упадке — дома и за границей — может привести к опасным ошибкам в политике.

Китай на подъеме

На протяжении более 10 лет многие рассматривали Пекин как наиболее вероятного соперника, который сможет уравновесить или превзойти мощь Соединенных Штатов. Некоторые проводят аналогии с вызовом, который Германская империя бросила Великобритании в начале прошлого века. Недавняя книга (Мартина Жака) даже озаглавлена «Когда Китай будет править миром: Конец западного мира и зарождение нового мирового порядка». Goldman Sachs прогнозирует, что в 2027 г. Китай опередит США по общему объему экономики.

Тем не менее Пекину предстоит еще длинный путь, прежде чем он сравняется с Вашингтоном по властным ресурсам, а его развитие может столкнуться с многочисленными препятствиями. Даже если по общему объему ВВП Китай превзойдет Соединенные Штаты к 2030 г., две экономики, практически равные по размеру, вряд ли будут сопоставимы по структуре. В Китае по-прежнему сохранятся обширные недостаточно развитые сельские районы, кроме того, там начнутся демографические проблемы — отложенные последствия политики «одна семья — один ребенок». Подушевой доход станет свидетельством усовершенствования экономики. При предполагаемом уровне роста ВВП 6% в Китае и 2% в США после 2030 г. Китай вряд ли сможет сравняться с Соединенными Штатами до середины столетия по доходу на душу населения. Иными словами, впечатляющий уровень экономического роста и увеличивающееся население, вероятно, позволят китайской экономике превзойти экономику США по размеру в ближайшие десятилетия, но это отнюдь не означает равенства.

Более того, линейные прогнозы бывают ошибочными, и темпы роста вообще замедлятся, когда экономики достигнут более высокого уровня развития. Авторитарная политическая система Китая продемонстрировала впечатляющую способность использовать мощь страны, но сможет ли правительство сохранить это качество в долгосрочной перспективе — загадка и для иностранцев, и для китайского руководства. В отличие от Индии, которая «родилась» с демократической конституцией, Китай пока не нашел, как (если не демократия) решить проблему потребности в политическом участии, которая обычно сопровождает рост доходов населения. Сможет ли Китай справиться с растущим городским средним классом, региональным неравенством, сельской бедностью и недовольством этнических меньшинств — остается лишь гадать.

Некоторые заявляют, что Китай стремится бросить вызов Соединенным Штатам в Восточной Азии и в конечном итоге в мире. Даже если это верная оценка нынешних намерений Китая (хотя даже сами китайцы не могут знать взглядов будущих поколений), вряд ли у Пекина будут военные возможности, чтобы добиться этого в ближайшее время. Кроме того, Китаю придется столкнуться с реакцией других стран, а также с ограничениями, связанными с потребностью страны во внешних рынках и ресурсах. Слишком агрессивный военный потенциал Китая может привести к созданию коалиций его соседей, что ослабит его «жесткую» и «мягкую» силу.

Укрепление власти Китая в Азии оспаривается Индией и Японией (а также другими государствами), и это дает США важное преимущество. Альянс Вашингтона и Токио, а также улучшение отношений между Соединенными Штатами и Индией означают, что Китаю не удастся легко вытеснить американцев из Азии. США, Япония, Индия, Австралия и другие страны могут вовлечь Пекин с позиции силы и обеспечить мотивацию для его ответственной роли, препятствуя при этом возможному агрессивному поведению Китая в период роста его мощи.

Внутренний упадок?

Некоторые заявляют, что Соединенные Штаты страдают от «имперского перенапряжения», но факты пока не подтверждают эту теорию. Напротив, за последние десятилетия расходы на оборону и внешнюю политику в процентах от ВВП сократились. Тем не менее упадок США может произойти не из-за имперского перенапряжения, а по причине недостатков внутреннего управления. Рим разрушался изнутри, и некоторые наблюдатели, отмечая проблемы в нынешней американской политике, предсказывают, что Соединенные Штаты потеряют способность влиять на события в мире из-за внутренней борьбы по вопросам культуры, краха политических институтов и экономической стагнации. Такую возможность нельзя исключать, но тенденции не столь однозначны, как предполагается ныне.

Хотя в США есть и всегда было много социальных проблем, нет ощущения, что ситуация ухудшается линейно. По некоторым проблемам, таким, как уровень преступности, разводы и беременность среди подростков, она даже улучшается. Хотя продолжаются войны по таким вопросам, как однополые браки и аборты, в целом опросы показывают рост толерантности. Гражданское общество остается крепким, а посещение церкви высоким (42%). Прошлые культурные битвы по вопросам иммиграции, рабства, теории эволюции, отказа от спиртных напитков, маккартизма и гражданских прав были, возможно, более ожесточенными, чем сегодняшние.

Гораздо большей проблемой стало бы решение отгородиться и всерьез сократить иммиграцию. При нынешнем уровне иммиграции Соединенные Штаты являются одной из немногих развитых стран, способных избежать демографического спада и сохранить свою долю мирового населения, но это может измениться, если ксенофобия и реакция на терроризм приведут к закрытию границ. Доля жителей иностранного происхождения достигла пика в XX в. — 14,7% в 1910 г. Сегодня доля жителей иностранного происхождения составляет 11,7%, но в 2009 г. 50% американцев выступали за уменьшение иммиграции по сравнению с 39% в 2008 г. Экономическая рецессия только усугубила проблему.

Хотя слишком быстрый рост иммиграции может вызывать социальные проблемы, в долгосрочной перспективе иммиграция укрепляет власть США. Сегодня Соединенные Штаты — третье государство мира по численности населения, через 50 лет они, скорее всего, по-прежнему будут занимать третье место (после Индии и Китая). Это важно не только с точки зрения экономической мощи. Учитывая старение населения и необходимость обеспечивать старшее поколение в развитых странах, иммиграция могла бы сделать менее острыми связанные с этим политические проблемы. Кроме того, количество виз для временной работы (H-1B) тесно связано с количеством патентов, выданных в США. В 1998 г. инженеры из Китая и Индии управляли одной четвертой частью бизнеса высоких технологий в Кремниевой долине, а в 2005 г. выяснилось, что за предыдущие 10 лет иммигранты участвовали в создании каждой четвертой американской технологической компании.

Преимущества иммиграции также важны и для «мягкой» силы. Люди хотят приехать в Соединенные Штаты, привлекаемые примерами продвижения иммигрантов по американской социальной лестнице. США — это магнит, и многие могут представить себя американцами. Успешные американцы похожи на жителей других стран. Иммиграция не сокращает, а, наоборот, преумножает «жесткую» и «мягкую» силу. Сингапурский политик Ли Куан Ю приходит к выводу, что Китай не превзойдет Америку как ведущую державу XXI в., ссылаясь на способность Соединенных Штатов привлекать лучшие, блестящие умы из других стран и встраивать их в многообразную культуру творчества. Огромное население Китая дает возможность довольствоваться внутренними ресурсами, но, с точки зрения Ли Куан Ю, самодостаточность китайцев не позволяет им конкурировать в креативности с Соединенными Штатами, которые в состоянии задействовать человеческие ресурсы всего мира.

С другой стороны, проблемы в экономике могут лишить американцев этого позитивного фактора. Хотя на макроэкономические прогнозы (как и на прогнозы погоды) нельзя полагаться, в США, видимо, будет наблюдаться более медленный рост в течение 10 лет после финансового кризиса 2008 г. МВФ прогнозирует экономический рост в Соединенных Штатах в  среднем около 2% в 2014 г. Это ниже среднего показателя за последние несколько десятилетий, но почти соответствует среднему уровню последних десяти лет.

В 1980-х годах многие наблюдатели считали, что американская экономика исчерпала силы, а Германия и Япония догоняют США. Казалось, что страна утратила конкурентоспособность. Однако сегодня, даже после финансового кризиса и последовавшей за ним рецессии, Всемирный экономический форум поставил Соединенные Штаты на четвертое место (после Швейцарии, Швеции и Сингапура) в рейтинге мировой конкурентоспособности. (Китай, для сравнения, оказался на 27-м месте.) Экономика США лидирует во многих новых секторах роста, включая информационные технологии, био- и нанотехнологии. И хотя оптимисты часто упоминают американское лидерство в производстве и использовании информационных технологий, это не единственный источник производительности. Отмечаются значительные инновации в сельском хозяйстве, а открытость для глобализации, если она сохранится, будет способствовать росту производительности. Эксперты-экономисты прогнозируют на ближайшие 10 лет рост производительности на уровне 1,5–2,25%.

В 2007 г. Соединенные Штаты были мировым лидером в сфере инвестиций в исследования и разработки с 369 млрд долл., далее шли Азия (338 млрд) и Евросоюз (263 млрд). США потратили 2,7% ВВП на исследования и разработки — почти вдвое больше Китая (но немного меньше 3%, потраченных Японией и Южной Кореей). В 2007 г. американские изобретатели зарегистрировали около 80 тыс. патентов — больше, чем другие страны вместе взятые. В ряде докладов звучала озабоченность по поводу таких проблем, как высокий уровень налогов с корпораций, отток человеческого капитала и растущее число зарубежных патентов, но американские инвестиционные фирмы вкладывают 70% своих средств в новые предприятия дома. В рейтинге «Глобального мониторинга предпринимательства» 2009 г. США выше других стран по возможностям для предпринимательства благодаря благоприятной бизнес-культуре, наиболее развитой инвестиционной индустрии, тесному взаимодействию между университетами и сферой производства и открытой миграционной политике.

Обеспокоенность будущим американской экономики также связана с дефицитом платежного баланса (нынешний уровень которого показывает, что американцы все больше должны иностранцам) и увеличением государственного долга. По словам историка Найла Фергюсона, «именно так происходит упадок империи. Он начинается с долгового взрыва». Долг Америки увеличили не только недавнее спасение банков и кейнсианский пакет мер стимулирования экономики, но и растущая стоимость программ здравоохранения и социальных льгот, таких, как «социальное обеспечение». Возросшие расходы на обслуживание долга отнимут значительную часть будущих доходов. Другие наблюдатели менее встревожены. Соединенные Штаты — не Греция, заявляют они.

По расчетам Бюджетного управления Конгресса, общий объем госдолга достигнет 100% от ВВП к 2023 г., и многие экономисты начинают беспокоиться, когда уровень долга в богатых странах превышает 90%. Но журнал The Economist отмечал в июне прошлого года: «Америка имеет два преимущества перед другими странами, которые позволяют ей смотреть на проблему долга с относительным спокойствием, — обладание мировой резервной валютой и рынком наиболее ликвидных активов, казначейских облигаций». Несмотря на опасения по поводу падения доверия к доллару в период финансового кризиса, доллар вырос, а доходность облигаций упала. Внезапный кризис доверия — меньшая проблема, чем постепенное повышение расходов на обслуживание долга, которое может повлиять на здоровье экономики в долгосрочной перспективе.

В этом отношении проблема долга особенно важна, и исследования позволяют предположить, что учетные ставки банковского кредита будут повышаться на 0,03% при каждом увеличении соотношения долга к ВВП на 1% в течение длительного периода. Более высокие ставки означают меньший объем инвестиций в частном секторе и замедление роста. Это воздействие может быть смягчено благоприятной политикой или, напротив, усугублено при плохой политике. Увеличение долга не должно вызвать упадка США, но оно, безусловно, повышает долгосрочные риски.

Хорошо образованные трудовые ресурсы — еще один ключевой фактор экономических успехов в информационную эпоху. На первый взгляд, в этом отношении в Соединенных Штатах дело обстоит хорошо. Расходы на высшее образование в процентах от ВВП в два раза больше, чем во Франции, Германии, Японии и Великобритании. Рейтинг 10 ведущих вузов, составленный лондонским изданием «Таймс — Высшее образование» в 2009 г., включает шесть американских университетов, а шанхайский университет Цзяо Тун в своем исследовании 2010 г. поставил в первую двадцатку 17 американских университетов — и ни одного китайского. Американцы получают больше Нобелевских премий и публикуют больше научных работ в престижных журналах (в три раза больше китайцев), чем граждане какой-либо другой страны. Эти достижения укрепляют как экономическую мощь страны, так и ее «мягкую» силу.

Американское образование в лучшем варианте — многие университеты и высшее звено системы среднего образования — соответствует мировым стандартам или устанавливает их. Но американское образование в худшем варианте — слишком много начальных и средних школ, особенно в менее богатых районах — значительно отстает. Это означает, что качество трудовых ресурсов не будет успевать за возрастающими стандартами экономики, основанной на информации. Пока нет убедительных доказательств того, что студенты демонстрируют результаты хуже, чем предыдущие поколения, но образовательное преимущество США разрушается, поскольку ситуация в других странах становится гораздо лучше. Необходимо улучшать систему образования K-12 (от детского сада до 12-го класса), если страна хочет соответствовать стандартам, необходимым для информационной экономики.

Политика и институты

Несмотря на все эти проблемы и неясности, при правильной политике экономика Соединенных Штатов, вероятно, по-прежнему сможет обеспечивать «жесткую» силу государства. А что американские институты власти? Журналист Джеймс Фаллоу, который много лет провел в Китае, вернувшись домой, был озабочен не столько экономическими проблемами США, сколько кризисом политической системы. По его мнению, «Америка по-прежнему обладает средствами, чтобы справиться практически со всеми своими слабостями… Именно это является американской трагедией начала XXI в.: жизнеспособная, самообновляющаяся культура, которая привлекает таланты со всего мира, и система управления, которая все больше выглядит как насмешка». Хотя политические затруднения в период рецессии выглядят устрашающе, трудно определить, насколько нынешняя ситуация хуже, чем в прошлом.

Конвертация властных ресурсов в желаемые результаты — давняя проблема США. В основе Конституции лежит либеральная точка зрения XVIII в., согласно которой власть лучше всего контролируется через фрагментацию и уравновешивающую систему сдержек и противовесов. Во внешней политике Конституция всегда приглашала президента и Конгресс к соперничеству за контроль. Мощные экономические и этнические группы влияния борются за выгодные им определения национальных интересов, и Конгрессу приходится внимательно прислушиваться к скрежету лоббистских шестеренок.

Обеспокоенность также вызывает падение общественного доверия к государственным институтам. Согласно опросу Исследовательского центра Pew, проведенному в 2010 г., 61% респондентов считает, что Соединенные Штаты переживают упадок, и только 19% верят, что правительство по большей части делает то, что надо. В 1964 г., напротив, три четверти американцев заявляли, что чаще всего доверяют действиям федерального правительства. На протяжении последнего времени цифры немного менялись, поднявшись после терактов 11 сентября, и затем вновь стали постепенно снижаться.

США отчасти были основаны на недоверии к правительству, а Конституция разработана таким образом, чтобы противодействовать централизации власти. При ответе на вопрос не о текущем правительстве, а об основополагающих конституционных принципах американцы настроены очень позитивно. На вопрос о лучшем месте для жизни подавляющее большинство называет свою страну. Почти каждый говорит, что ему нравится существующая демократическая система управления. Немногие считают, что система прогнила и ее нужно менять.

Некоторые аспекты нынешних настроений, вероятно, отражают недовольство спорами и тупиковой ситуацией в политическом процессе. По сравнению с недавним прошлым политика партий стала более поляризованной, но острое взаимное неприятие — это не новость, что подтверждает пример политики при Джоне Адамсе, Александре Гамильтоне и Томасе Джефферсоне. Частично проблема с оценкой нынешней атмосферы объясняется тем, что поколение, пережившее Великую депрессию и победившее во Второй мировой войне, отличало невероятно высокое доверие к правительству. Но при анализе длительного периода истории США то поколение можно считать аномалией. Большая часть доказательств потери доверия к властям — это данные современных опросов, однако ответы очень зависят от того, как сформулированы вопросы. Наиболее резкое падение произошло более 40 лет назад, в период администраций Джонсона и Никсона. Это не означает, что проблемы утраты доверия к правительству не существует. Если общество не хочет платить налоги или следовать законам, или если талантливые молодые люди отказываются работать в государственных органах, возможности правительства ослабеют, а люди будут еще больше недовольны властью. Кроме того, атмосфера недоверия может спровоцировать экстремальные действия неадекватных людей, как теракт в федеральном офисном здании в Оклахоме в 1995 году. Такие результаты могут подорвать «жесткую» и «мягкую» силу Соединенных Штатов.

Однако пока эти опасения не оправдались. Налоговое управление не отмечает увеличения махинаций с налогами. По многим оценкам, правительственные чиновники стали менее коррумпированными, чем в предыдущие десятилетия, а Всемирный банк присвоил США высокий показатель (выше 90-го процентиля) по «контролю над коррупцией». Добровольный возврат опросных листов переписи увеличился до 67% в 2000 г. и был немного выше в 2010 г., преодолев 30-летнюю тенденцию спада. Уровень явки избирателей упал с 62 до 50% за 40 лет с 1960 г., но падение прекратилось в 2000 г., а в 2008 г. явка достигла 58%. Другими словами, поведение общества не изменилось так радикально, как показывают данные опросов.

Насколько серьезны изменения в социальном капитале, когда дело касается эффективности американских институтов власти? Политолог Роберт Патнэм отмечает, что общественные связи не ослабевали на протяжении прошлого столетия. Напротив, история США при детальном рассмотрении — это история взлетов и падений процесса вовлечения гражданского общества. Три четверти американцев, по данным «Партнерства Пью за гражданское изменение», ощущают связь со своими сообществами и называют качество жизни отличным или хорошим. Еще один опрос показал, что 111 млн американцев добровольно посвящали свое время решению проблем сообщества за последние 12 месяцев, а 60 млн делают это регулярно. 40% сказали, что работа вместе с другими членами общества была для них самым важным делом.

В последние годы американская политика и политические институты стали более поляризованными, чем предполагает реальное многообразие общественного мнения. Экономический спад только усугубил ситуацию. Как отмечает The Economist, «американская политическая система была предназначена для того, чтобы сделать законодательную деятельность на федеральном уровне сложной, непростой… Таким образом, основная система работает, но это не является оправданием для того, чтобы игнорировать те области, где ее можно реформировать». Некоторые важные реформы — такие, как отказ от изменения границ избирательных округов для обеспечения гарантированных мест в палате представителей или пересмотр правил сената по блокированию законопроектов — не потребуют внесения поправок в Конституцию. Сможет ли американская политическая система реформировать себя и справиться с проблемами, описанными выше, — предстоит увидеть, но она не настолько ослаблена, как полагают критики, проводящие аналогии с внутренним упадком Рима и других империй.

Дебаты об упадке

Любые оценки американского могущества в ближайшие десятилетия остаются неопределенными, но анализу не способствуют и вводящие в заблуждение метафоры упадка. Сторонникам идеи упадка следует умерить пыл, вспомнив о том, насколько были преувеличены американские оценки мощи СССР в 1970-е и Японии в 1980-е годы. Настолько же ошибочными были идеи пророков однополярности, заявлявших 10 лет назад, что США обладают такой мощью, что могут делать все что угодно, а у остальных нет иного выбора, кроме как подчиниться. Сегодня некоторые уверенно предрекают, будто в XXI в. Китай заменит Соединенные Штаты как ведущую мировую державу, в то время как другие так же убедительно доказывают, что нынешнее столетие станет веком Америки. Но непредвиденные события часто разрушают подобные прогнозы. Потому что всегда существует не один, а несколько вариантов развития событий.

В отношении сопоставления США и Китая многое будет зависеть от будущих политических изменений в КНР. Если исключить возможность политического переворота, объем и высокие темпы экономического роста, несомненно, увеличат относительную силу Китая в сравнении с Соединенными Штатами. Это приблизит Пекин к Америке по властным ресурсам, но совершенно не обязательно будет означать, что он превзойдет США как самую влиятельную мировую державу — даже если Китай избежит крупных внутренних политических потрясений. Прогнозы, основанные только на росте ВВП, однобоки. Они не учитывают преимущества американцев в военной и «мягкой» силе, а также неблагоприятные факторы геополитического положения Китая в балансе сил в Азии.

Среди многообразия сценариев будущего наиболее вероятны те, где Китай составляет конкуренцию Соединенным Штатам в сфере финансов, но не превосходит их по общей мощи в первой половине нынешнего столетия. Оглядываясь на историю, британский стратег Лоуренс Фридман отмечал, что Америка обладает «двумя характерными чертами, которые отличают ее от доминирующих великих держав прошлого: американская мощь основана скорее на альянсах, а не на колониях, и она связана с гибкой идеологией… Вместе они обеспечивают основу отношений и ценностей, к которым Америка может вернуться даже после чрезмерного перенапряжения». Глядя в будущее, политолог Анн-Мари Слотер полагает, что культура открытости и инноваций позволит Соединенным Штатам сохранить центральное положение в мире, где сетевые структуры дополняют, если не полностью заменяют иерархическую власть.

Если США будут придерживаться разумных стратегий, они смогут использовать такие сети и альянсы с выгодой для себя. Япония, озабоченная усилением Китая, скорее будет искать поддержки Вашингтона для защиты своей независимости, чем заключать союз с Пекином. Это укрепляет позиции Соединенных Штатов. Если американцы не будут действовать глупо по отношению к Японии, Восточную Азию, связанную союзническими отношениями, вряд ли можно считать вероятным кандидатом на то, что там возобладает линия на вытеснение США. Важно, что два образования в мире, сопоставимые с Соединенными Штатами по уровню развития экономики и подушевому доходу, — Евросоюз и Япония — являются союзниками США. В терминах традиционного реализма, который исходит из баланса сил, это серьезно увеличивает чистую американскую мощь. А если рассматривать ее с точки зрения игры не с нулевой, а с позитивной суммой, т.е. осуществления власти не над другими странами, а совместно с ними, Европа и Япония обеспечивают наибольший объем ресурсов для решения общих транснациональных проблем. Хотя их интересы не всегда совпадают с американскими, они обладают пересекающимися социальными и правительственными сетями, что дает возможности для сотрудничества.

В отношении абсолютного, а не относительного упадка Соединенным Штатам придется столкнуться с серьезными проблемами в таких сферах, как обслуживание долга, среднее образование, и найти выход из политического тупика. Но это только часть картины. Из многочисленных вариантов будущего должны быть взяты наиболее сильные положения для реализации позитивных, а не негативных сценариев. Но среди негативных вариантов наиболее вероятен тот, в котором США в ответ на террористические атаки отгораживаются, лишившись силы, которую дает открытость. Однако если исключить подобные ошибочные стратегии, существуют способы решения основных сегодняшних проблем Америки. (Например, проблему долгосрочного долга можно решить после восстановления экономики, сократив расходы и введя потребительские налоги, которые обеспечат долговые выплаты.) Разумеется, такие решения могут навсегда остаться недостижимыми. Но важно различать безнадежные ситуации, из которых нет выхода, и те случаи, когда в принципе решение можно найти. В конце концов, сто лет назад двухпартийные реформы Прогрессивной эры (период политики реформизма 1900–1917 гг., которую проводили президенты Теодор Рузвельт и Вудро Вильсон. — Прим. ред.) возродили страну, переживавшую серьезный кризис.

Новый нарратив

Пришло время по-новому взглянуть на то, каким должно быть будущее мощи США. Описание перехода власти в XXI в. как традиционного случая упадка гегемонии является некорректным и может привести к опасным политическим последствиям, если заставит Китай участвовать в политических авантюрах или вынудит американцев действовать, руководствуясь страхом. Соединенные Штаты не переживают абсолютный упадок, а в относительном смысле существует достаточно большая вероятность того, что в ближайшие десятилетия Америка по-прежнему будет более влиятельной, чем любое другое государство.

В то же время страна, безусловно, столкнется с увеличением властных ресурсов многих других акторов — как государств, так и негосударственных образований. Поскольку благодаря глобализации технологические возможности будут распространяться, а информационные технологии позволят общаться большему числу людей, американская культура и американская экономика продолжат доминировать в мире в той же степени, как в начале этого столетия. Тем не менее вряд ли США будут разрушаться, как Древний Рим, или Америку превзойдет другое государство, включая Китай.

Таким образом, проблема американской власти в XXI в. — это не упадок, а выбор модели поведения в свете осознания того, что даже крупнейшая страна не способна достичь желаемого результата без помощи других. Растущее число вызовов заставит Соединенные Штаты использовать свою власть вместе с другими так же, как и власть над другими. Для этого, в свою очередь, необходимо более глубокое понимание власти, ее изменений и того, как строить стратегии «умной силы», которые сочетают «жесткие» и «мягкие» ресурсы в информационную эпоху. Способность поддерживать союзы и создавать сети будет важным аспектом «жесткой» и «мягкой» силы.

Мощь по своей сути не является хорошей или плохой. Это как калории при диете: больше не всегда значит лучше. Если у страны слишком мало властных ресурсов, она вряд ли добьется благоприятного для нее результата. Но слишком большая власть (в смысле ресурсов) часто оказывалась проклятием, поскольку вела к самоуверенности и неадекватным стратегиям. Давид поборол Голиафа, потому что превосходящая сила Голиафа побудила его выбрать ошибочную стратегию, что в свою очередь привело к его поражению и смерти. Термин «умная сила» в XXI в. не подразумевает максимизацию власти или сохранение гегемонии. Речь идет о поиске путей для сочетания ресурсов в успешных стратегиях в новом контексте распыления власти и «подъема остального мира».

Как крупнейшая держава США сохранят важную роль в глобальной политике, но неправильно оценивать XXI в. как столетие американского господства либо упадка, когда речь идет об определении типа необходимых подходов. В ближайшие десятилетия мы вряд ли увидим постамериканский мир, но Соединенным Штатам потребуется умная стратегия, в которой сочетаются ресурсы «жесткой» и «мягкой» силы, а особое значение придается альянсам и сетям, чутко реагирующим на новый контекст глобальной информационной эпохи.

Роберт Гейтс

Помогая другим, защищать себя.
Будущее американской помощи другим странам — в обеспечении безопасности********

В грядущие десятилетия самые страшные угрозы безопасности США — террористические акты с применением химического или ядерного оружия — скорее всего, будут исходить от плохо управляемых государств, не способных обезопасить собственную территорию. Целенаправленная работа с раздробленными либо ослабленными странами — это во многих отношениях главная проблема безопасности в наше время.

А перед Министерством обороны и правительством возникает не менее сложная институциональная задача. Маловероятно, что в ближайшее время Соединенные Штаты начнут еще одну операцию, сопоставимую по масштабу с миссией в Афганистане или Ираке. Иными словами, они вряд ли прибегнут к насильственной смене режима в какой-либо стране и займутся там национальным строительством под огнем террористов. Однако, согласно выводам, сделанным в недавно опубликованном «Четырехлетнем обзоре оборонной стратегии» Пентагона, все еще сохраняется вероятность сценария, при котором от США потребуется применение хорошо знакомых им тактики и набора возможностей, хотя и в меньшем масштабе. В этом случае эффективность и убедительность мер, принимаемых Вашингтоном, будут напрямую зависеть от успешности действий, стабильности и устойчивости его местных партнеров.

На сегодняшний день стратегическая обстановка требует, чтобы американское правительство более тщательно занималось, что называется, «выстраиванием способности партнера», т.е. помогало бы соответствующим странам обороняться и, если понадобится, вести боевые действия вместе с Соединенными Штатами, получая от них необходимое снаряжение, военную подготовку либо другую помощь в сфере безопасности. Это то, чем США так или иначе занимались почти три четверти века еще до вступления во Вторую мировую войну. Как раз к тому периоду относятся слова Уинстона Черчилля: «Дайте нам инструменты, и мы закончим работу» (речь идет о поставках вооружений по лендлизу. — Прим. ред.). По программе ленд-лиза Соединенные Штаты отправили в Великобританию в годы войны военные грузы на сумму 31 млрд долл. (в ценах 1940-х годов). Помощь Советскому Союзу оценивается в 11 млрд долл., включая сотни тысяч грузовиков, тысячи танков, самолетов и артиллерийских орудий. Наращивание военной мощи и обороны основных союзников и местных партнеров было главным элементом стратегии США в период холодной войны — сначала в Западной Европе, затем в Греции, Южной Корее и в других регионах. Одним из основных положений «доктрины Никсона» (Стратегии национальной безопасности) была военно-экономическая помощь партнерам и союзникам в противостоянии повстанцам, финансируемым Советским Союзом. При этом Соединенные Штаты старались избегать прямой военной интервенции, памятуя о дорогостоящих и малоэффективных кампаниях в Корее и Вьетнаме.

Долг советника

С тех пор архитектура глобальной безопасности радикально изменилась. Сегодня обстановка стала менее предсказуемой, более сложной и во многих отношениях более опасной. И это несмотря на отсутствие враждебно настроенной сверхдержавы-соперницы. Вооруженные силы США, сохраняя высокий боевой дух и демонстрируя впечатляющую эффективность, вынуждены с напряжением сил вести две войны одновременно и отвечать на многочисленные вызовы с разных широт земного шара. Более того, в исламском мире продолжается борьба за легитимность, лояльность населения и власть между умеренными силами, выступающими за модернизацию общества, и экстремистскими организациями вроде «Аль-Каиды», движения «Талибан» и подобных им группировок. В этих условиях важнейшим элементом стратегии американской национальной безопасности является укрепление безопасности и государственных структур других стран.

Однако в большинстве своем инструменты государственной власти, военные и гражданские, были разработаны в другую эпоху и под другие угрозы. Вооруженные силы США должны были наносить сокрушительные удары по сухопутным войскам, ВМС и ВВС других стран, а не консультировать, обучать и оснащать их. Точно так же инструменты гражданской власти предназначались для управления межгосударственными связями, а не для государственного строительства в других странах.

Недавняя история отношений Соединенных Штатов с Афганистаном и Пакистаном являет собой пример тех вызовов, на которые приходится сегодня отвечать. В течение десятилетия, предшествовавшего 11 сентября 2001 г., США, по сути, бросили Афганистан на произвол судьбы. Одновременно Вашингтон свернул общие с Пакистаном программы по военному обмену и обучению — как бы из благих намерений, которые на поверку оказались близорукими и стратегически необоснованными. Сразу после террористических атак 11 сентября правительство Соединенных Штатов столкнулось с рядом препятствий в области переброски вооружений по воздуху — от выплаты компенсации пакистанцам за их поддержку (предоставление американским военным самолетам права пролета над своей территорией) до создания регулярной афганской армии. Система военной помощи, предназначенная для более предсказуемых условий холодной войны, оказалась неприспособленной для выполнения поставленной задачи. Правительству Соединенных Штатов пришлось на скорую руку буквально из ничего изыскивать ресурсы и утверждать программы, в которых ощущалась острая необходимость. Но, даже наладив потоки финансирования и их администрирование, военный аппарат США не уделял должного внимания обучению афганских, а затем иракских сил безопасности, поскольку выполнение этих функций не способствовало продвижению честолюбивых молодых офицеров по карьерной лестнице. Вместо этого военные во многом полагались на контрактников и резервистов, которые, по их мнению, могли выполнить поставленные задачи.

И только в последнее время институту советников для афганской и иракской кампаний было уделено должное внимание в смысле ресурсов, персонала и талантливых руководителей.

Аппарат советников и наставников местных сил безопасности перемещается ныне с институциональной периферии военного ведомства, где он считался «провинцией» спецназа, на передний край. В настоящее время это главная миссия Вооруженных сил в целом. В американской армии созданы специализированные бригады по предоставлению советников и оказанию содействия, которые теперь являются главными подразделениями в Ираке. Корректируется сама система назначений и продвижения по службе, учитывая важность вышеупомянутой миссии. Военно-воздушные силы США получили в распоряжение флот легких реактивных истребителей и транспортной авиации, оптимизированной для обучения зарубежных партнеров и оказания им помощи. Совсем недавно открылась школа по приобретению американскими летчиками квалификации советников для ВВС других стран. А Военно-морские силы США работают в африканских странах с целью повышения там эффективности борьбы с контрабандой, пиратством и иными угрозами безопасности мореплавания.

Одна из институциональных задач, стоящих перед нами в Пентагоне, заключается в равномерном распределении помощи партнерам и союзникам Соединенных Штатов между разными подразделениями Вооруженных сил. Исключение составляют ВВС, где большинство функций — от продажи военной техники иностранным государствам до организации совместных учений — относятся к компетенции одного гражданского исполнительного директора (должность эквивалентна должности трехзвездного генерала), чтобы они в большей степени отвечали стратегическим целям национальной безопасности. Подобный комплексный и более целостный подход имеет больше смысла для Пентагона и для правительства в целом.

Соединенные Штаты продвигаются семимильными шагами в деле наращивания боевых возможностей своих партнеров, обучая и оснащая их войска, а также инструктируя их в полевых условиях. Однако до сих пор недостаточно внимания уделялось институциональному укреплению оборонных структур в этих странах (например, созданию министерств обороны), а также человеческому капиталу (включая навыки руководства и поддержания боевого духа), которые необходимы для сохранения безопасности в долгосрочной перспективе.

В настоящее время США признают, что сферы безопасности в странах высокого риска — это на самом деле система систем, связующая воедино оборонную отрасль, полицию, систему правосудия и другие механизмы государственного управления и надзора. Строительство государственного управления как таковое и усиление мер безопасности в странах-партнерах — это общая ответственность многих агентств и департаментов аппарата американской национальной безопасности, которая требует создания гибких и оперативных инструментов, стимулирующих сотрудничество.

Операции против экстремистских группировок на Филиппинах, а в последние годы и в Йемене, показали, что хорошо скоординированные усилия в сфере обучения и оказания помощи могут обеспечить реальный успех. Но, несмотря на достижения, механизмы взаимодействия между американскими ведомствами по-прежнему представляют собой некий набор наспех состряпанных договоренностей, выполнение которых сдерживается устаревшей и сложной системой различных руководящих органов, постоянной нехваткой ресурсов и громоздкими бюрократическими процедурами. Акт о национальной безопасности, в соответствии с которым и была выстроена нынешняя система межведомственных связей, был принят в 1947 г. Последний значительный законодательный акт о распределении Вашингтоном помощи другим странам был подписан президентом Джоном Кеннеди, а Закон о контроле над экспортом вооружений одобрен в 1976 г. Тем временем другие страны, у которых руки не связаны подобного рода нагромождениями, гораздо быстрее финансируют разные проекты, продают вооружения и выстраивают взаимоотношения.

Мост через Потомак

В 2005 г. Министерство обороны США получило полномочия оперативно реагировать на непредвиденные угрозы, используя любую возможность для обучения и снаряжения сил безопасности тех стран, которые не способны позаботиться о себе сами. Еще одно важное новшество заключалось в том, что использование этих новых инструментов должно быть санкционировано так называемым «двойным ключом», т.е. требуется совпадение позиций государственного секретаря и министра обороны. В последние годы госсекретарь и шеф Пентагона использовали свои полномочия при оказании помощи ливанской армии, силам особого назначения Пакистана, а также ВМС и силам безопасности на море Индонезии, Малайзии и Филиппин. Так Соединенные Штаты отреагировали на самые безотлагательные нужды в сфере международной безопасности.

Эти новые полномочия и программы, а также роль Министерства обороны в расширении содействия другим странам вызвали дебаты в Вашингтоне. Я никогда не упускаю шанса призвать к выделению более значительных средств на программы в области дипломатии и развития, а также к оказанию более эффективной помощи гражданскому населению в зарубежных странах. Однажды я публично предупредил об опасности «ползучей милитаризации» внешней политики США, способной стать реальной угрозой, если не будет устранен дисбаланс в системе национальной безопасности. Как кадровый офицер ЦРУ, на глазах которого непрерывно возрастала роль военных в разведке, я прекрасно понимаю, что Министерство обороны — в силу одних лишь масштабов — представляет собой не просто огромного верзилу на шее американского правительства, а и постоянно растущий организм.

Тем не менее пора уже преодолеть идеологические и бюрократические споры, еще недавно затруднявшие оказание содействия странам-партнерам и принятие конкретных решений. В прошлом году я направил государственному секретарю Хиллари Клинтон предложение, которое считаю принципиально важным для дальнейшего прогресса на данном направлении. Речь идет о создании совместных фондов в целях расширения возможностей других стран в сфере безопасности, стабилизации положения и предотвращения конфликтов. Эти фонды должны пополняться как Госдепартаментом, так и Министерством обороны, и ни один проект не сможет быть осуществлен, минуя оба этих ведомства. Ряд других стран (в частности, Великобритания, пример которой меня, собственно говоря, и вдохновил) обнаружили, что объединение ресурсов разных ведомств — действенный способ поддержки стран со слабыми или неэффективными государственными структурами.

Данный подход привлекает меня тем, что, в отличие от нынешней системы, доставшейся нам в наследство от времен холодной войны и зачастую препятствующей подлинно государственному мышлению в решении сложных вопросов, он создает стимулы для сотрудничества между различными государственными структурами.

Но какой бы метод реформирования и модернизации правительственного аппарата мы ни избрали для выстраивания возможностей стран-партнеров, необходимо придерживаться нескольких принципов.

Во-первых, важно сделать систему маневренной и гибкой. Обычный цикл одобрения программ и согласования их бюджетов предполагает составление в первый год общей сметы. На следующий год бюджет рассматривается Конгрессом и утверждается, и только на третьем году программа начинает работать. Это уместно и допустимо в отношении предсказуемых и бессрочных расходов. Однако история последних лет учит нас, что подобный подход неприемлем, когда речь идет о непредвиденных угрозах или, наоборот, возможностях, часто возникающих в странах со слабым и недееспособным государственным аппаратом.

Во-вторых, должны быть созданы эффективные механизмы надзора, позволяющие Конгрессу выполнять свои конституциональные обязанности и следить за тем, чтобы фонды расходовались правильно. Инструменты совершенствования сотрудничества между разными ветвями исполнительной власти могли бы также способствовать укреплению взаимодействия между разными комитетами Конгресса независимо от их юрисдикции. Тем самым будет реально усилен контроль со стороны Конгресса над расходованием средств на нужды национальной безопасности.

В-третьих, оказание содействия в сфере безопасности должно осуществляться регулярно и в течение длительного срока, становясь в результате предсказуемым и планируемым правительством США и, что еще важнее, его зарубежными партнерами. Чтобы убедить другие страны и их лидеров в преимуществах партнерства с Соединенными Штатами, зачастую ценой высокого политического риска и личной безопасности, Вашингтон должен доказать, что он может быть надежным и стабильным партнером в долгосрочной перспективе. В то же время, прямо скажем, США не собираются прекращать помощь и разрывать тесные узы сотрудничества всякий раз, когда какая-то страна делает что-то не так или с чем Вашингтон не согласен.

В-четвертых, любое решение правительства в этой области должно укреплять ведущую роль Госдепартамента в выработке и осуществлении внешнеполитического курса, включая предоставление другим странам помощи — прежде всего той, которая способствует росту их потенциала в сфере безопасности. Надлежащие процедуры согласования послужат гарантией того, что потребности других государств в области обороны не будут подрывать важнейшие внешнеполитические приоритеты Соединенных Штатов.

Наконец, в-пятых, во всем следует руководствоваться принципами умеренности и трезвого расчета. Когда все уже оговорено и закреплено в документах, возникают определенные ограничения в том, насколько США способны влиять на непохожие на них самих страны и культуры. И даже самый просвещенный и модернизированный межведомственный аппарат остается, по сути, бюрократическим, склонным печься лишь о собственных узких интересах, подобно той системе, на смену которой он пришел.

Помощь другим странам в деле обеспечения их внутренней безопасности будет главным, долгосрочным мерилом мирового лидерства и существенным аспектом обеспечения безопасности США. Более качественное выполнение этой жизненно необходимой миссии американским правительством должно стать важным государственным приоритетом.

Даниел Дрезнер

Есть ли у Обамы большая стратегия?
Почему в смутные времена нам нужны доктрины********

Несмотря на заявления критиков, у администрации Обамы была даже не одна, а две большие стратегии. Но пока президент и его советники ясно не сформулируют свои стратегические установки, за них это будут делать оппоненты — в выгодном для себя и проигрышном для власти ключе.

Американское военное вмешательство в ливийскую ситуацию вызвало жаркие дебаты по поводу существования доктрины Обамы, при этом эксперты по внешней политике с горечью говорили о стратегической некомпетентности Соединенных Штатов. Колумнист Джексон Диел писал в The Washington Post прошлой осенью: «Нынешняя администрация отличается отсутствием большой стратегии — или стратегов». В издании The National Interest в январе этого года политолог Джон Миршаймер сделал следующий вывод: «Основная причина американских проблем — это выбор неверной большой стратегии после холодной войны». Историк-экономист Найл Фергюсон отмечал в Newsweek, что потеря позиций на Ближнем Востоке является «прогнозируемым следствием отсутствия у администрации Обамы какой-либо внятной стратегии, и этот недостаток уже давно тревожил многих ветеранов американской внешней политики». Даже похвалы защитников администрации были робкими и двусмысленными. Майкл Хёрш из National Journal заявлял, что «реальная доктрина Обамы — это не иметь никакой доктрины. И именно этого пути, вероятно, будет придерживаться администрация». Хёрш, во всяком случае, предполагал, что это комплимент.

Но правда ли, что у президента Барака Обамы нет большой стратегии? И даже если это действительно так, станет ли это катастрофой? Администрация Джорджа Буша разработала четкую, внятную стратегию после терактов 11 сентября. Но от этого она не стала удачной, а ее реализация принесла больше вреда, чем пользы.

Большие стратегии далеко не так важны, как хочется думать стратегам, потому что о странах обычно судят по их действиям, а не по словам. На самом деле для великих держав важна мощь — экономическая и военная сила, которая говорит сама за себя. Однако в период нестабильности стратегия может иметь значение как «сигнальное устройство». В такие моменты, как сейчас, четко сформулированная стратегия, подкрепленная последовательными действиями, особенно полезна, так как позволяет донести информацию о намерениях государства до общественности как внутри страны, так и за рубежом.

Несмотря на заявления критиков, в действительности у администрации Обамы была даже не одна, а две большие стратегии. Первая — многосторонняя перегруппировка — имела целью сокращение обязательств США за границей, восстановление положения страны в мире и перекладывание бремени на партнеров. Этот курс — ясно сформулированный — не принес значительных политических результатов.

Вторая стратегия, появившаяся недавно, предусматривает ответные меры. В последнее время, столкнувшись с вызовом со стороны других государств, администрация Обамы стала стремиться оказывать влияние и продвигать свои идеалы по всему миру, обнадеживая союзников и демонстрируя решимость соперникам. Эта стратегия воплощается лучше, но сформулирована она недостаточно внятно. Именно вакуум интерпретации поспешили заполнить критики администрации. До тех пор пока президент и его советники ясно не определят стратегию, которая оставалась несформулированной в течение года, критики внешней политики президента будут охотно — и плохо — описывать ее за него.

Слова и поступки

Большая стратегия заключается в четкой формулировке национальных интересов в сочетании с конкретными планами по их продвижению. Иногда стратегии формулируются заранее, а затем следуют действия. Или стратегии могут предлагаться в качестве объяснения, связывающего политику прошлого и будущего. В любом случае, хорошо сформулированная стратегия устанавливает интерпретационные рамки, которые говорят всем, включая сотрудников внешнеполитического ведомства, как понимать поведение администрации.

Все это звучит очень внушительно, но в большинстве случаев на практике оказывается далеко не так. Чтобы большая стратегия имела смысл, она должна демонстрировать способность менять политику. А пытаться изменить внешнеполитический курс государства — все равно что заставить авианосец совершить поворот на 180 градусов: в лучшем случае это произойдет, но медленно. Необходимость соблюдать статус-кво часто превращает стратегию скорее в константу, чем в переменную, несмотря на решительные стремления каждой администрации к интеллектуальным изменениям и ребрендингу.

Мощь — вот реальная резервная валюта в международных отношениях, и большинству стран просто не хватает ее, чтобы заставить других беспокоиться по поводу их намерений. Вряд ли весь мир будет не спать ночами, чтобы узнать большую стратегию Бельгии (хотя было бы неплохо познакомиться, наконец, с ее новым правительством). То же касается и негосударственных акторов. После 11 сентября множество аналитиков подробно разбирали каждое высказывание руководства «Аль-Каиды». Однако с сокращением масштабов деятельности, возможностей и идеологической притягательности группировки эти заявления стали привлекать все меньше внимания. Если преемники Усамы бен Ладена не смогут продемонстрировать способность вызывать хаос, интерес к их идеологии и стратегии сохранится лишь у узкой группы специалистов. Именно поэтому дискуссии о большой стратегии менее важны, чем дискуссии об оздоровлении американской экономики.

Даже в случае с мощными игроками действия говорят больше, чем слова. Джордж Кеннан мог ясно изложить доктрину сдерживания, но в его формулировке стратегия не требовала защиты Южной Кореи. «Сдерживание» приобрело нынешнее значение, потому что президенты, один за другим, трактовали концепцию Кеннана по-своему. Как отмечал историк Мелвин Леффлер, основные элементы стратегии национальной безопасности Джорджа Буша-младшего — превентивная война и продвижение демократии — не новы, они появлялись в официальных документах предыдущих администраций. Разница в том, что в отличие от своих предшественников, воспринимавших концепции как шаблонную риторику, Буш действовал.

Критики и аналитики подчеркивают важность выбора правильной стратегии и катастрофические последствия, которые влечет за собой неверный выбор. Однако история свидетельствует о том, что большие стратегии не так уж значительно меняют траекторию политики великой державы. Возьмем Соединенные Штаты. Даже далекие от совершенства стратегии не повлияли существенно на их взлеты и падения. После Первой мировой войны США следовало взять на себя более активную роль в международных делах, вместо этого страна выбрала политику изоляционизма. Несколько президентов, поверив в теорию домино и наступление коммунизма, расширили участие Америки во вьетнамской войне до масштабов, которые вряд ли могли быть продиктованы каким-либо здравым смыслом. Администрация Буша предпочла начать войну против Ирака, которая должна была принести демократию и стабильность в регион и укрепить режим ядерного нераспространения. Реальный результат — диверсионная война стоимостью более 1 трлн долл. и глобальная волна антиамериканизма.

Все три стратегических промаха вытекали из популярных среди политиков и в обществе стратегических идей. Однако нужно отметить, что ни одна из этих ошибок не изменила траекторию американской мощи. В конечном итоге, Соединенные Штаты взяли на себя бремя ответственности лидера после Второй мировой войны. Проблемы во Вьетнаме не повлияли на исход холодной войны. Операция «Иракская свобода» была затратной, но данные опросов общественного мнения показывают, что вред, нанесенный имиджу США, быстро забылся. Во всех трех случаях институциональная мощь страны обеспечила необходимую корректировку внешнеполитической стратегии. Новые лидеры в Белом доме, Конгрессе и Пентагоне заставили страну принять роль лидера в послевоенный период, воздерживаться от интервенций, как во Вьетнаме, и реформировать доктрину противодействия повстанцам с учетом ошибок, допущенных в Ираке. Благодаря такой корректировке недочеты в стратегии не превратились в полный провал.

Когда идеи имеют значение

Если значение больших стратегий столь преувеличено, почему возникают яростные дебаты? По двум причинам — одна из них незначительная, а другая существенная. Первая заключается в том, что каждый в американском внешнеполитическом сообществе втайне надеется стать новым Джорджем Кеннаном. Если эксперт сокрушается по поводу провалов большой стратегии, можете не сомневаться, что он уже успел набросать собственные соображения на этот счет. Именно по этой причине после окончания Второй мировой войны недовольство стратегией возникало при каждой американской администрации. Большие стратегии легко придумывать — они касаются будущего, оперируют общими понятиями и дают повод для рекламы соответствующих изданий. Когда эксперт по внешней политике выдвигает новую большую стратегию, у ангела вырастают крылья.

Более существенная причина заключается в том, что бывают моменты, когда большие стратегии действительно имеют значение, — это периоды абсолютной неопределенности в международных отношениях. Идеи важны, когда действовать приходится в незнакомых водах. Они выполняют функцию когнитивных маячков, направляющих страны к безопасным берегам. В нормальные периоды, принимая решения, политики экстраполируют нынешние возможности или действия в прошлом, чтобы прогнозировать поведение других. Однако если наступает время перемен, большие стратегии сигнализируют о будущих намерениях руководства той или иной страны, заверяя или, напротив, разубеждая в чем-то заинтересованные стороны.

Два типа событий могут привести к периоду глубокой неопределенности, когда повышается значение больших стратегий. Во-первых, это событие глобального масштаба — война, революция или экономическая депрессия, — которое переворачивает интересы стран по всему миру. В ситуации, когда никто не знает, как будут развиваться события, большая стратегия может стать дорожной картой, помогающей интерпретировать происходящее и выбрать адекватный политический ответ. Второй тип событий — это смена державы-лидера, что также может стать причиной серьезной неопределенности. Когда переживающей упадок державе бросает вызов набирающий силу соперник, государства хотят знать, как каждое из двух правительств представляет свою роль в мире. У государства, находящегося в относительном упадке, есть множество вариантов для ответа — от постепенного отступления до превентивного конфликта. Набирающая силу держава может быть ревизионистской, как Германия в 1930-х годах, или стремиться к сохранению статус-кво, как Япония в 1980-х годах. Другие акторы будут тщательно оценивать заявления и действия новых держав, чтобы понять их намерения.

Примечательно, что ныне совпали оба набора явлений. «Великая рецессия» потрясла мировую экономику, произошли резкие колебания цен на товары. Международная система вынуждена справляться с огромным количеством стихийных бедствий, технологическими изменениями и случаями дипломатической неразберихи. В странах Ближнего Востока с невероятной скоростью распространилась революция, и последствия для глобальной системы абсолютно неясны.

В то же время относительная мощь Китая увеличилась, а Соединенных Штатов — уменьшилась. По оценкам Международного валютного фонда, экономика Китая через пять лет опередит американскую по паритету покупательной способности. Это изменение привело к колебаниям относительной мощи обоих государств уже сейчас. В рамках исследования Центра Pew в апреле 2010 г. респондентов по всей планете попросили назвать «ведущую экономическую державу мира». Во многих развивающихся странах, включая Бразилию и Индию, большинство опрошенных выбрало США. В развитых государствах результаты были абсолютно другими. В пяти странах первоначальной G7, включая Германию, Японию и Соединенные Штаты, значительное большинство назвало Китай. Иными словами, развивающийся мир по-прежнему верит, что Вашингтон сохраняет гегемонию, в то время как развитый мир считает, что господство перешло к Пекину. Какие-то изменения явно происходят, но люди расходятся во мнении о том, какие именно. При такой неопределенности намерения имеют значение, и большая стратегия может оказаться очень полезной.

Действуя в незнакомых условиях, официальные лица, отвечающие за реализацию национальной политики, могут опираться на официальные стратегические документы. Акторы за рубежом делают прогнозы тоже на их основе. В этих обстоятельствах иностранные правительства беспокоит, насколько предлагаемый ответ на неопределенность направлен на пересмотр или поддержание статус-кво. Страны предпочитают иметь дело с врагами, которых знают. Даже в периоды неопределенности большие стратегии, предполагающие полный пересмотр международного порядка, заставляют нервничать. Доктрина Буша о превентивном вмешательстве возымела именно такой эффект, как и недавнее заявление Китая о том, что Южно-Китайское море представляет собой «основной национальный интерес».

Еще один аспект большой стратегии привлекает всеобщее внимание: нацелено ли национальное стратегическое видение на продвижение частного или общего блага. Все великие державы имеют собственные идеи по поводу поддержания стабильного мирового порядка: жесткое признание суверенитета в Вестфальской системе, нераспространение ядерного оружия, борьба с терроризмом, больше многополярности, более глобальное развитие, продвижение демократии и т.д. Некоторые из этих идей подразумевают блага, которые, несомненно, принесут пользу как самой великой державе, так и всему миру; в ряде случаев польза для других кажется менее очевидной. Если великая держава выдвигает большую стратегию, которая в первую очередь сфокусирована на ее собственных интересах, это может вызвать негативную реакцию других стран. Например, администрация Буша считала, что продвижение демократии является благом для всех, но другие государства рассматривали эту цель в сочетании с превентивным вмешательством как право США обходить многосторонние международные институты. Неудивительно, что этот курс в результате нанес серьезный краткосрочный ущерб имиджу страны.

В большинстве работ о большой стратегии Соединенных Штатов слишком много преувеличений, но администрация Обамы унаследовала мир, находящийся в состоянии глубокой неопределенности. Есть ли у нее большая стратегия для адекватного ответа? На самом деле их было две.

Смена стратегии

Обама пришел к власти с тремя твердыми убеждениями. Во-первых, внутреннее оздоровление необходимо для любой долгосрочной стратегии — этот принцип он подчеркивал во всех выступлениях по внешней политике. «Мы не смогли оценить связь между нашей национальной безопасностью и нашей экономикой», — заявил Обама в обращении по Афганистану в декабре 2009 г. «Наше процветание обеспечивает основу нашей мощи. Оно оплачивает наши военные расходы. Оно является гарантом нашей дипломатии». Во-вторых, США перенапрягли силы, ведя две кампании против боевиков и войну с терроризмом на Ближнем Востоке, но игнорируя ситуацию в других регионах мира. В-третьих, из-за ошибок администрации Джорджа Буша рейтинг Соединенных Штатов в мире снизился до исторического минимума. Бен Родес, заместитель советника Обамы по национальной безопасности, отвечающий за стратегические коммуникации, недавно разъяснил видение администрации изданию The New Yorker: «Если свести все к коротким слоганам, это будет звучать так — завершить две войны, восстановить позиции и лидерство Америки в мире и сосредоточиться на более широком спектре приоритетов, от Азии и мировой экономики до режима ядерного нераспространения».

Первая большая стратегия Обамы, как пояснялось в различных выступлениях и заявлениях администрации в первый год его президентства, заключалась в том, чтобы обернуть сложившуюся ситуацию в свою пользу. Как заявила госсекретарь Хиллари Клинтон, многополярный мир на самом деле является «многопартнерским» миром, в котором США будут призывать другие страны — как соперников, так и союзников — содействовать сохранению глобального порядка. Администрация Барака Обамы пыталась «перезагрузить» отношения с Россией. Начали говорить о преобразовании стратегического и экономического диалога между Вашингтоном и Пекином в G2, которая будет напоминать встречи руководителей двух стран в период холодной войны. Администрация приветствовала G20 в качестве замены G8 как главного международного экономического форума, считая, что большее число партнеров будет означать более эффективное сотрудничество. Вместо агрессивного подталкивания к демократии Соединенные Штаты будут действовать более сдержанно, подавая личный пример.

Это сочетание слов и поступков представляло собой четкую концепцию, но результаты отнюдь не оправдали ожиданий. Китай отреагировал на протянутую руку Обамы агрессивной риторикой и ростом региональных амбиций. Россия продолжила жесткий курс. Традиционные союзники не захотели расширить свое участие в афганской кампании. Достижения G20 не соответствовали поставленным целям. В то же время изоляционистские настроения внутри США достигли максимума за 40 лет.

Что пошло не так? Администрация и многие другие ошибались, считая, что улучшение имиджа даст Соединенным Штатам больше возможностей для проведения своего курса. Имидж США среди граждан и элит иностранных государств действительно восстановился. Но это изменение не трансформировалось в значительное укрепление «мягкой» силы. Вести переговоры в рамках G20 или в Совете Безопасности ООН не стало легче. «Мягкая» сила, как выяснилось, не может существенно помочь при отсутствии готовности применить «жесткую» силу.

Другая проблема заключалась в том, что Китай, Россия и страны, стремящиеся к статусу великих держав, не рассматривали себя как партнеров Соединенных Штатов. Даже союзники считали, что предполагаемая сдержанность администрации Обамы является лишь прикрытием намерения переложить бремя обеспечения глобальных благ на плечи остального мира. Поэтому большая стратегия Белого дома воспринималась скорее как продвижение узких интересов США, а не всеобщих благ.

В ответ администрация после первых 18 месяцев у власти изменила политику, выбрав вторую, более решительную стратегию. Единственной константой осталось стремление восстановить мощь Америки дома, но теперь ряд быстро развивающихся иностранных держав стал активно использоваться в качестве инструмента мотивации. Именно поэтому в послании этого года «О положении страны» Обама заявил, что для Соединенных Штатов наступил «момент спутника», и пообещал увеличить государственные инвестиции в образование, науку и чистые виды энергии.

Одновременно администрация перешла от стратегии перегруппировки к стратегии ответных действий. В ответ на международные провокации США продемонстрировали, что по-прежнему способны собрать союзников и противостоять возникающим угрозам. Например, американцы укрепили отношения в сфере экономики и безопасности с большинством соседей Китая в Азиатско-Тихоокеанском регионе, заставив Пекин пересмотреть подход. Продемонстрировав готовность противодействовать новым угрозам, Соединенные Штаты смогли заверить своих союзников, что в ближайшее время не собираются отступать на позиции изоляционизма. Подобным же образом, реагируя на волнения на Ближнем Востоке, Вашингтон использовал рычаги воздействия на египетских военных, чтобы способствовать практически мирной смене режима в Египте.

Наконец, вопреки заявлениям многих республиканцев, Обама связал внешнюю политику с американской исключительностью. Клинтон стала более открыто критиковать нарушение прав человека в Китае, а в ответ на революции в арабском мире Обама продемонстрировал понимание необходимости продвигать как американские ценности, так и американские интересы. Объясняя свое решение вмешаться в ситуацию в Ливии, он заявил: «Отбросить обязательства Америки как мирового лидера и — что еще более важно — наши обязательства перед человечеством в данных обстоятельствах было бы изменой самим себе… Рожденные в результате революции, совершенной теми, кто стремился к свободе, мы приветствуем тот факт, что сейчас история вершится на Ближнем Востоке и в Северной Африке и молодежь прокладывает дорогу вперед. Потому что если где-то люди стремятся к свободе, они всегда найдут друга в лице США». Вряд ли такие слова мог произнести человек, который верит только в реальную политику.

Внутренние проблемы

Как набор идей, новая большая стратегия Обамы объединяет многие страны мира. Ключевые союзники Соединенных Штатов в Европе и Тихоокеанском регионе получили необходимые заверения. Соперники США теперь понимают, что Вашингтон нельзя игнорировать. Но поддержка администрацией демократических идеалов была по-разному воспринята в Саудовской Аравии или Израиле — странах, которые предпочитают знать врага в лицо, и Соединенные Штаты могут вновь рассматриваться в регионе как ревизионистская держава. Молчание администрации по поводу возможного вмешательства в ситуацию в Бахрейне или Сирии должно уменьшить эту обеспокоенность.

Но если в международном плане новая доктрина ответных действий выглядит достаточно устойчиво, то на внутреннем фронте все совсем иначе. Наиболее серьезные вызовы для большой стратегии Обамы, скорее всего, появятся внутри страны, а не за ее пределами. Жизнеспособная стратегия должна опираться на прочную поддержку дома. Главная проблема Обамы — это внушающий беспокойство внутриполитический аспект.

В первую очередь это несоответствие сложности глобальной системы и простоты внешнеполитической риторики США. Политики с легкостью рассуждают о «друзьях» и «врагах», но испытывают затруднения, говоря о «соперниках», поскольку эта категория имеет больше нюансов. Администрации сложно использовать развивающиеся державы в качестве угрозы, чтобы побуждать Америку к дальнейшим действиям, и при этом не переходить к излишней демагогии по поводу Китая. Официальная риторика, по крайней мере отчасти, виновата в раздувании опасений общества по поводу мощи КНР.

Более серьезная проблема заключается в том, что администрация Обамы, сосредоточившись на восстановлении внутренней мощи, нарушила партийное равновесие. В афоризме о том, что политика заканчивается на границе США, по-прежнему есть доля истины. Но если администрация заявляет, что ключевой элемент внешней политики Соединенных Штатов — внутренняя экономика, это повышает вероятность разногласий внутри страны. Учитывая драматизм дебатов о растущем уровне долга, перспективы достижения президентом консенсуса по бюджетной и налоговой политике кажутся весьма отдаленными. Эти трудности подкрепляют аргумент политологов Чарльза Капчана и Питера Трубовитца о том, что демографические и политические изменения в США (включая отрицание правыми принципа многополярности и отрицание левыми принципа проекции силы) существенно затруднят поддержку большой стратегии, которая основана на либеральных интернационалистских принципах.

Но почему Обама так плохо объясняет свою стратегию американцам? Надо признать, что вследствие длительного экономического спада тесное взаимодействие с остальным миром стало раздражать американцев, поэтому активная внешняя политика превратилась в трудно продаваемый товар. При этом администрация сослужила недобрую службу сама себе. В действительности самая известная фраза, определяющая большую стратегию Соединенных Штатов, — «возглавлять из-за кулис», что является катастрофической формулировкой в политическом смысле.

Почему администрация Обамы не была более открытой в отношении изменения большой стратегии? Во-первых, смена курса подразумевает признание того, что предыдущий курс был неверным, а ни одна администрация не хочет этого делать. Во-вторых, администрация гордится прагматизмом внешней политики, и это осложняет продвижение нового стратегического видения. Наконец, военные действия обычно заглушают интерес к другим аспектам внешней политики. И хотя вмешательство в ливийский кризис может быть оправдано, оно не вполне вписывается в новую большую стратегию Обамы. Ливия, по собственному признанию администрации, не является основным национальным интересом. В результате Обама оказался в затруднительном положении, пытаясь объяснить свою внешнюю политику и при этом приуменьшить человеческие и материальные затраты на первую начатую им войну. Просто назвать это «кинетическими военными действиями» оказалось недостаточно.

Все это — серьезная проблема, потому что политика не выносит вакуума риторики. Если президент не может четко сформулировать большую стратегию, эксперты и политические оппоненты будут рады сделать это за него, используя отнюдь не лестные формулировки. Пока администрация не сможет внятно объяснить свое поведение американцам, она будет сталкиваться с серьезным сопротивлением.

После нескольких неверных поворотов вначале администрация Обамы, по-видимому, нашла подходящую стратегическую карту, но ей еще нужно убедить в этом других пассажиров в автомобиле. Четкая коммуникация вряд ли может быть панацеей. Однако на фоне смерти бен Ладена у администрации появилась отличная возможность разъяснить пересмотренную большую стратегию. Взяв на себя ответственность за отправку американского спецназа в Пакистан для ликвидации бен Ладена, Обама добился значительного скачка в поддержке своей внешней политики. Если в ближайшее время он сформулирует стратегию ответных действий, то сможет сделать это с позиции внутренней силы, а не слабости. Лучше разъяснив свое видение американцам, Обама покажет им — и остальному миру, — что знает, куда идти и как туда добраться.

Мелвин Леффлер

Теракты 11 сентября в ретроспективе.
Большая стратегия Джорджа Буша. Переосмысление********

Спустя 10 лет после терактов 11 сентября у нас появилась возможность оценить, как события того дня повлияли на американскую внешнюю политику. Принято говорить, что теракты изменили все. Но сегодня подобные выводы не кажутся обоснованными. День 11 сентября действительно сместил фокус и направление внешней политики администрации Джорджа Буша. Но новый подход, который так активно хвалили и критиковали, оказался куда менее революционным, чем полагали тогда. По большей части он соответствовал долгосрочным тенденциям американской внешней политики и во многом сохранился при президенте Бараке Обаме. Некоторые аспекты вызвали презрение, другие заслужили скупую похвалу. И как бы мы к ним ни относились, пришло время поставить эпоху в соответствующий контекст и попытаться осмыслить ее.

До и после

До 11 сентября внешняя политика администрации Буша была сосредоточена на Китае и России; на поиске возможностей ближневосточного мирного урегулирования; на создании системы противоракетной обороны и на обдумывании того, как вести себя с государствами-изгоями — Ираном, Ираком, Ливией и КНДР. На заседаниях Совета национальной безопасности обсуждались аргументы за и против нового режима санкций в отношении диктатуры Саддама Хусейна в Багдаде; также поднимался вопрос о том, что делать, если американские самолеты, обеспечивающие бесполетную зону над Ираком, будут сбиты. Мало что удалось решить.

Терроризм или радикальный исламизм высокопоставленные официальные лица не рассматривали в качестве серьезного приоритета. Сколько бы Ричард Кларк, ведущий эксперт по борьбе с терроризмом в Совете национальной безопасности, ни предупреждал о неминуемой опасности, а директор ЦРУ Джордж Тенет ни говорил, что аварийная сигнализация уже срабатывает, это не убеждало госсекретаря Колина Пауэлла, министра обороны Дональда Рамсфелда и советника по национальной безопасности Кондолизу Райс. Так же, как и Буша. В августе 2001 г. президент отправился на свое ранчо, чтобы провести длительный отпуск. Усама бен Ладен его не особенно беспокоил.

Советники Буша по внешней политике и обороне пытались определить стратегические рамки и приспособить вооруженные силы к так называемой революции в военном деле. Сам президент начал больше говорить о свободной торговле и изменениях в системе иностранной помощи. Во время президентской кампании он высказывался за более сдержанную внешнюю политику и укрепление обороны, при этом оставалось непонятно, как он собирался совместить эти цели. На самом деле президент был сосредоточен на внутренних делах — сокращении налогов, реформе образования, развитии благотворительных организаций, создаваемых по принципу конфессиональной общности, энергетической политике. А потом вдруг произошла катастрофа.

В ответ на теракты администрация начала «глобальную войну с терроризмом», сосредоточившись не только на «Аль-Каиде», но и на мировой террористической угрозе в целом. Помимо опасных негосударственных акторов целями стали режимы, которые укрывали террористов и помогали им. Чтобы получить нужные сведения, приходилось прибегать к задержанию, экстрадиции подозреваемых, а в некоторых случаях — к пыткам.

Администрация объявила, что будет использовать политику упреждающей самообороны — иными словами, превентивные военные действия. Джордж Буш пообещал предпринять шаги для устранения не только существующих угроз, но и тех, которые только набирают силу, и выразил готовность в случае необходимости действовать в одиночку. Такой подход в конечном итоге привел к войне не только в Афганистане, но и в Ираке.

Администрация также делала акцент на демократизации и идее демократического мира. Это стало ключевым компонентом доктрины Буша, особенно после того, как в Ираке не удалось найти оружие массового поражения (ОМП). «Руководствуясь событиями и здравым смыслом, мы пришли к единому мнению, — говорил Буш во второй инаугурационной речи в январе 2005 г., — сохранение свободы в нашей стране зависит от успеха свободы в других странах». Спустя три года, собираясь покинуть свой пост, Кондолиза Райс представила ту же точку зрения, заявив, что она и ее коллеги осознали: «Построение демократических государств сейчас является необходимым компонентом наших национальных интересов».

После 11 сентября военные и разведывательные возможности Соединенных Штатов укреплялись опережающими темпами. Стремительно росли расходы на оборону; расширялись инициативы по борьбе с боевиками; новые базы появились в Центральной и Юго-Западной Азии; военное командование было создано в Африке. Война с терроризмом стала приоритетом национальной безопасности.

Одновременно администрация поддерживала свободу рынков, либерализацию торговли и экономическое развитие. Она пересмотрела и значительно повысила обязательства США по оказанию помощи иностранным государствам, увеличив, к примеру, экономическое содействие приблизительно с 13 млрд долл. в 2000 г. до почти 34 млрд в 2008 г. Администрация боролась с болезнями, став крупнейшим донором Глобального фонда по борьбе со СПИДом, туберкулезом и малярией. Она вела переговоры с Россией о сокращении стратегических ядерных вооружений, перестраивала отношения с Индией, сглаживала напряженные моменты в отношениях с Китаем. И продолжала попытки остановить распространение ОМП, не прекращая работу над созданием системы противоракетной обороны. Эти усилия дополняли друг друга, поскольку Белый дом намеревался не допустить, чтобы распространение ОМП лишило Америку свободы действий в регионах, которые считались важными. Соединенные Штаты также хотели исключить риск того, что государства-изгои передадут или продадут ОМП террористам.

Основы этой политики — упреждение (предотвращение), односторонность, военное превосходство, демократизация, свободная торговля, экономический рост, укрепление альянсов и партнерства великих держав — были сформулированы в Стратегии национальной безопасности 2002 г. Документ готовили сотрудники тогдашнего помощника по национальной безопасности Райс, а не неоконсерваторы в аппарате вице-президента или Пентагоне. В основном этим занимался приглашенный консультант Филипп Зеликов, затем документ редактировали Райс и ее помощники, наконец, правил сам Буш.

Иными словами, 11 сентября побудило администрацию Буша к активности и заставило изменить фокус политики. Страх служил катализатором действий, так же как уверенность в мощи США, гордость за национальные институты и ценности, ощущение ответственности за безопасность общества и чувство вины за то, что атаки были допущены. Как писал позже советник Белого дома Карл Роув, «мы работали, ошеломленные нападением на американскую землю, которое привело к гибели тысяч людей». Пересмотр политики Соединенных Штатов означал пробуждение от неопределенности и преодоление паралича первых девяти месяцев работы администрации. До 11 сентября главенство и безопасность США воспринимались как должное, после терактов Вашингтону пришлось продемонстрировать, что он способен защитить американскую территорию и своих союзников, обеспечить контроль над открытой мировой экономикой и укреплять соответствующие институты.

Стремление Америки к главенству

Воздействие 11 сентября на американскую политику некоторые наблюдатели сравнивали с тем, как на нее повлияло нападение Северной Кореи на Южную в июне 1950 г. Тогда администрация Трумэна тоже была ошеломлена. Она обдумывала новые инициативы, но президент колебался. Он одобрил директиву Совета национальной безопасности, известную как NSC-68, однако не был готов ее реализовать. Параметры планировавшегося наращивания военной мощи Соединенных Штатов не были определены; глобальная природа холодной войны оставалась неясной; идеологическая кампания находилась в зачаточном состоянии. Но госсекретарь Дин Ачесон и Пол Нитце, руководивший политическим планированием в Госдепартаменте, понимали, что им нужно подтвердить превосходство США, поставленное под сомнение первым советским ядерным испытанием. Они знали, что необходимо увеличить военный потенциал, восстановить уверенность в своих силах и не допустить ситуации, когда Америка сдерживала бы сама себя. Они понимали, что придется взять ответственность за функционирование мировой свободной торговли и восстановление экономик Западной Германии и Японии (их успешное возвращение к жизни тогда еще не было очевидным). Они знали, что превосходство Соединенных Штатов оспаривается мощным и грозным соперником, чья идеология привлекательна для обнищавших слоев, стремящихся к автономии, равенству, независимости и государственности. В этом контексте нападение Северной Кореи не только привело к Корейской войне, но и вызвало переход США к глобальной политике гораздо большего охвата.

Вне зависимости от того, можно ли считать подобные аналогии уместными, бесспорно одно: Буш и его советники ощущали, что им пришлось вступить в схожую схватку. И они тоже стремились сохранить и закрепить превосходство Соединенных Штатов, делая все, чтобы предотвратить новые теракты на американской территории или против граждан США. Как Ачесон и Нитце, они были уверены, что защищают образ жизни, что конфигурация власти на международной арене и уменьшение угроз за рубежом имеют жизненно важное значение для сохранения свободы дома.

Советникам Буша было гораздо сложнее, чем Ачесону и Нитце, объединить элементы своей политики в стратегию противодействия вызовам, которые они считали первостепенными. Сейчас очевидно, что многие внешнеполитические инициативы, так же как сокращение налогов и нежелание идти на жертвы во внутренней политике, перечеркнули те цели, для достижения которых они были предприняты.

Превосходство США серьезно пострадало из-за того, что не удалось эффективно использовать вторжения в Афганистан и Ирак, а также из-за волны антиамериканизма, которую спровоцировали эти операции. Американские официальные лица могли декларировать универсальную притягательность свободы и заявлять, что история подтвердила жизнеспособность только одной формы политической экономии, но опросы общественного мнения в мусульманском мире показали, что действия Соединенных Штатов в Ираке и поддержка Израиля — очень опасное сочетание. Как только освобождение от тирана превратилось в оккупацию и борьбу с боевиками, США начали утрачивать свою репутацию, а легитимность их власти оказалась под сомнением.

Превосходству Америки также навредила неожиданная стоимость затянувшихся войн, которую Исследовательская служба Конгресса недавно оценила в 1,3 трлн долл., и расходы продолжают расти. Негативно сказался рост долгов из-за сокращения налогов и увеличения внутренних расходов. Оборонные расходы возросли с 304 млрд долл. в 2001 г. до 616 млрд долл. в 2008 г., а бюджет скатился с профицита в 128 млрд долларов до дефицита в 458 млрд долл. Госдолг в процентах от ВВП вырос с 32,5% в 2001 г. до 53,5% в 2009 г. При этом объем американских долговых облигаций, держателями которых являются иностранные правительства, неуклонно рос с 13% по окончании холодной войны до почти 30% в конце президентства Буша. Финансовая сила и гибкость Соединенных Штатов были серьезно подорваны.

Вместо того чтобы предотвратить подъем равноценных конкурентов, действия США за границей, а также бюджетные и экономические проблемы дома поставили Вашингтон в невыгодное положение относительно его соперников, в особенности Пекина. В то время как американские войска увязли в Юго-Западной Азии, растущий военный потенциал Китая (особенно новый класс подлодок, новые крылатые и баллистические ракеты) поставил под угрозу превосходство Америки в Восточной и Юго-Восточной Азии. Одновременно дефицит Соединенных Штатов в торговле с КНР вырос с 83 млрд долл. в 2001 г. до 273 млрд в 2010 г., а суммарная задолженность перед Китаем увеличилась с 78 млрд в 2001 г. до более чем 1,1 трлн долл. в 2011 г.

Вместо того чтобы сохранить региональные балансы сил, действия США нарушили равновесие в Персидском заливе и в целом на Ближнем Востоке — регионе, о котором особенно заботились американские официальные лица. Доверие к Америке упало, Ирак перестал быть противовесом Ирану, возможности Ирана действовать за пределами своих границ расширились, а Соединенные Штаты утратили как минимум часть своего потенциала, необходимого для того, чтобы выступать посредником в палестино-израильских переговорах.

Вместо того чтобы препятствовать распространению ядерного оружия, вторжения США с целью смены режима стали для государств-изгоев дополнительным стимулом разрабатывать ОМП. Лидеры Ирана и Северной Кореи, по-видимому, просчитали, что выживание их стран больше чем когда-либо зависит от наличия ОМП как фактора сдерживания (решение администрации Обамы вмешаться в 2011 г. в Ливии, которая несколько лет назад отказалась от своей ядерной программы, эту точку зрения, вероятно, только укрепило).

Вместо того чтобы продвигать свободные рыночные отношения, Соединенные Штаты под грузом экономических проблем спровоцировали протекционистские действия внутри страны и осложнили торговые переговоры за рубежом. Попытки ускорить Дохийский раунд торговых переговоров провалились, а двусторонние торговые соглашения с Колумбией и Южной Кореей были блокированы.

Вместо того чтобы продвигать идею свободы, война с терроризмом разворачивалась на фоне отступления демократии по всему миру (по крайней мере до недавней «арабской весны»). Ведение войн и борьба с терроризмом способствовали сомнительным отношениям Вашингтона с самыми нелиберальными режимами, такими, как в Саудовской Аравии, Таджикистане и Узбекистане. По данным ежегодного доклада FreedomHouse о состоянии политических прав и гражданских свобод в мире, «2009-й стал четвертым годом подряд, когда в большинстве стран наблюдалось сокращение свободы, а не улучшение ситуации, это самый длительный период ухудшения за почти 40-летнюю историю докладов».

И наконец, вместо того чтобы препятствовать терроризму и радикальному исламизму, действия США их стимулировали. За время войны против терроризма количество террористических атак увеличилось, возможно, как и число радикальных исламистов. В Национальной разведывательной сводке Белого дома в 2007 г. было признано, что страна живет в обстановке повышенной опасности. В докладе 2008 г. о борьбе с терроризмом, подготовленном уважаемой независимой исследовательской организацией — Центром стратегических и бюджетных оценок, — отмечалось, что «с 2002–2003 гг. позиции США в глобальной войне против терроризма пошатнулись». Хотя Соединенные Штаты захватили и уничтожили лидеров террористов и их агентов, разрушили террористические сети, блокировали активы и построили конструктивные партнерские отношения с контртеррористическими ведомствами за границей, эффект от побед, указывалось в докладе, «сведен на нет из-за перерастания “Аль-Каиды” в глобальное движение распространения и усиления салафитско-джихадистской идеологии, восстановления регионального влияния Ирана и роста политического влияния фундаменталистских партий в мире и их числа». Возможно, недавнее убийство бен Ладена повернет вспять эти тенденции, но многие ведущие эксперты настроены скептически.

Конечно, легко критиковать задним числом. После 11 сентября американские официальные лица столкнулись с вызовами и необходимостью делать выбор. В атмосфере страха и реальной опасности им удалось добиться заметных успехов и выдвинуть важные инициативы. Они оказывали давление на «Аль-Каиду» и другие террористические организации и смогли предотвратить многие теракты на территории США и против американских граждан. Они добились крупного успеха в нераспространении, заставив Ливию отказаться от ядерной программы, сформировали прочные отношения с такими развивающимися державами, как Индия, и не допустили серьезной напряженности в отношениях с Китаем и Россией. Они реформировали систему оказания помощи иностранным государствам, увеличив ее, возглавили глобальную борьбу с инфекционными заболеваниями, пытались добиться сдвигов в торговых переговорах раунда Дохи и подняли престиж продвижения демократии и политических реформ, что имело значительный резонанс и в конечном итоге способствовало нынешним событиям на Ближнем Востоке.

Эти успехи не компенсировали провал администрации в достижении многих наиболее важных целей. Однако критики не правы, заявляя, что политические инициативы, закончившиеся неудачно, были радикально новыми или неожиданными. Их корни уходят в прошлое.

11 сентября в исторической перспективе

Упреждающие или превентивные действия не являются изобретением Буша, вице-президента ДикаЧейни или Рамсфелда; они достаточно давно используются в американской внешней политике. За 100 лет до этого «дополнением» президента Теодора Рузвельта к доктрине Монро стала политика превентивного вмешательства в Америке и последующая военная оккупация США таких стран, как Гаити и Доминиканская Республика. Позже президент Франклин Рузвельт, оправдывая решение прибегнуть к упреждающей самообороне против немецких кораблей в Атлантике до вступления Соединенных Штатов во Вторую мировую войну, говорил: «Когда вы видите гремучую змею, изготовившуюся для броска, надо бить ее, не дожидаясь нападения». Спустя 20 лет президент Джон Кеннеди решил, что не может допустить размещения советских наступательных вооружений в 90 милях от берегов США, и в одностороннем порядке ввел карантин — по сути блокаду и состояние войны — вокруг Кубы, что привело к Карибскому ракетному кризису. С точки зрения Кеннеди, это было правомерным превентивным шагом, несмотря на то, что страна оказалась на грани ядерной войны. В ответ на угрозу терроризма в середине 1990-х президент Билл Клинтон подписал директиву по национальной безопасности, в которой говорилось, что «Соединенные Штаты должны прилагать решительные усилия для сдерживания и упреждения, задержания и преследования… лиц, которые совершают или планируют совершить такие атаки». Оба Рузвельта, Кеннеди и Клинтон вместе с большинством своих коллег-президентов согласились бы с постулатом Стратегии национальной безопасности Буша 2002 г., который мог относиться к любой надвигающейся угрозе: «История будет сурово судить тех, кто видел надвигающуюся опасность, но ничего не сделал. В новом мире, в который мы вошли, единственный путь к безопасности — это путь действия».

Кроме того, Буш и его советники вряд ли были одиноки в стремлении к смене режимов за границей после атак 11 сентября. Спустя две недели после речи президента об «оси зла» в январе 2002 г. бывший вице-президент Альберт Гор заявил: «Иногда действительно есть смысл отбросить дипломатию и выложить карты на стол. Есть смысл назвать зло по имени». Он продолжил: «Даже если мы отдадим приоритет уничтожению террористических сетей и даже если мы преуспеем в этом, останутся правительства, которые могут нанести большой вред. И совершенно очевидно, что одно из таких правительств в особенности представляет смертельную угрозу и для самого себя — Ирак… Окончательное решение вопроса с этим правительством должно стоять на повестке дня».

Несколько дней спустя тогдашний сенатор Джо Байден прервал Пауэлла, который давал показания на слушаниях в конгрессе. «Так или иначе, — сказал Байден, — Саддам должен уйти, и, вероятно, потребуются силы США, чтобы заставить его уйти, и, по моему мнению, вопрос в том, как это сделать, а не делать ли это в принципе». Два дня спустя Сэнди Бергер, советник Клинтона по национальной безопасности, настаивал, что, хотя все части «оси зла» представляют очевидную угрозу, Саддам особенно опасен, поскольку он «был, есть и продолжает оставаться угрозой для своего народа, для региона и для нас». Бергер говорил: «К нему нельзя приспособиться. Нашей целью должна стать смена режима. Вопрос не в том, надо ли, а в том, как и когда». А сам Клинтон позже объяснял, почему он поддерживает решение своего преемника о вторжении в Ирак: «Было много неучтенного материала [ОМП]… Вы не можете со всей ответственностью исключать возможность, что тиран обладает таким арсеналом. Я никогда не думал, что он его применит. Но меня беспокоило, что он может продать или передать его».

Существует расхожее мнение, что демократы после 11 сентября действовали бы иначе и, вполне возможно, более тесно сотрудничали бы с союзниками в Европе. Однако решение администрации Буша применить силу для смены режима в странах, которые воспринимались после 11 сентября как угроза, вполне соответствовало пожеланиям большинства американцев в тот период. Но военное наращивание, предпринятое администрацией, не было радикальным или беспрецедентным. Ее стремление избежать столкновения с равноценными соперниками напоминало усилия США, предпринятые для сохранения атомной монополии после Второй мировой войны, достижения военного перевеса в начале Корейской войны, сохранения военного превосходства в годы президентства Кеннеди, восстановления превосходства при Рейгане и установления однополярности после распада СССР. Комитет начальников штабов при Клинтоне поддержал термин «полный спектр превосходства» для описания стратегических намерений Америки. Именно в годы Клинтона, а не Буша, на оборону стали тратить больше денег, чем все другие страны вместе взятые. И политики, и эксперты, в том числе Эндрю Басевич, Эрик Эдельман, Джон Миршаймер и Пол Вулфовиц, видели в стратегических целях и военной тактике всех администраций после холодной войны в большей степени преемственность, а не различия.

Сходства распространялись также на риторические приемы и идеологические устремления. В некоторых кругах было модно подвергать жесткой критике идеологический пыл команды Буша. Но утверждение демократических ценностей вряд ли можно назвать новшеством. Это было составной частью мировоззрения Вудро Вильсона и Дика Ачесона, а также Генри Киссинджера и Ричарда Никсона. Можно вспомнить обращение Джона Кеннеди к жителям Берлина или «Альянс ради прогресса»; объяснения Линдона Джонсона по поводу действий во Вьетнаме; выступления Джимми Картера о правах человека и высказывания Рональда Рейгана о роли США в мире. Их риторика, как и последние речи Обамы, напоминает выступления Буша. И, как и его предшественники (и преемник), Буш без особого труда отступал от этого постулата, когда это было нужно для стратегических или национальных интересов его администрации.

Многие заявляют, что отличительной чертой американской политики после 11 сентября была односторонность действий. Но американской дипломатии в принципе присущ инстинкт: действовать независимо и при этом возглавлять мир. Его можно обнаружить в Прощальном обращении президента Джорджа Вашингтона и первой инаугурационной речи президента Томаса Джефферсона. В период холодной войны американские официальные лица неизменно оставляли за собой право на односторонние шаги, даже когда действовали в рамках альянсов. В последней Стратегии национальной безопасности Клинтона, как и в первой — Обамы, об этом говорилось вполне открыто. Вряд ли можно сомневаться, что советники Буша под влиянием страха и уязвленной гордости, а также чувства ответственности и своей вины, были более склонны действовать в одностороннем порядке, чем их демократические предшественники и последователи. В то же время и они высказывали желание укреплять альянсы, в этом направлении после 2005 г. были достигнуты некоторые успехи.

Буш еще теснее связан с теми, кто пришел к власти до и после него, благодаря приверженности политике открытых дверей и глобальной свободной торговли. В его Стратегии национальной безопасности 2002 г., провозглашавшей принципы сдерживания, принуждения и упреждающей самообороны, содержались большие разделы, касавшиеся содействия глобальному экономическому росту, продвижения свободного рынка, открытого общества и создания инфраструктуры демократии. Эта политика имеет длительную историю и зародилась еще в «Заметках об открытых дверях» госсекретаря Джона Хэя, «14 пунктах» Вудро Вильсона и «Атлантической хартии» Франклина Рузвельта. Кроме того, она стала основой многих более поздних, хотя и менее запоминающихся, заявлений Клинтона и Обамы.

Преодоление трагедии

Таким образом, значение 11 сентября для внешней политики США не стоит переоценивать. Теракты были страшной трагедией, вероломным нападением на невинных мирных жителей и провокацией невероятного масштаба. Но они не изменили мир и не трансформировали траекторию внешнеполитической стратегии Соединенных Штатов. Стремление Америки к доминированию, желание возглавлять мир, выбор политики открытых дверей и свободных рынков, озабоченность военным превосходством, готовность действовать в одиночку в случае необходимости, эклектическое соединение интересов и ценностей, ощущение своей незаменимости — все это сохраняется.

В действительности теракты изменили американское восприятие угроз и выдвинули на первый план глобальное значение негосударственных акторов и радикального исламизма. Они заставили страну осознать хрупкость своей безопасности, а также почувствовать гнев, злость и негодование, которые испытывают к США в других регионах, особенно в исламском мире. Но если теракты 11 сентября высветили уязвимые места, то их последствия продемонстрировали, что мобилизация сил, проводящаяся без четкой дисциплины, проработки и сотрудничества с союзниками, может не только защищать общие ценности, но и подрывать их.

Спустя 10 лет после 11 сентября американцам, вместо того чтобы критиковать или восхвалять администрацию Буша, следует более серьезно подумать о собственной истории и ценностях. Американцы могут отстаивать свои основные ценности, но при этом признавать, что им свойственны спесь и высокомерие. Они вправе говорить о необоснованной жесткости других, но согласиться, что сами являются причиной негодования во многих странах арабского мира. Американцы осознают, что терроризм — угроза, на которую необходимо ответить, понимая, что она не носит экзистенциального характера и несопоставима с военными и идеологическими вызовами, которые представляли германский нацизм и советский коммунизм. Им следует отдать себе отчет в том, что проецирование решения своих проблем на внешний мир означает стремление избежать серьезных решений дома, таких, как более высокие налоги, всеобщая воинская обязанность или реалистичная энергетическая политика. Американцам следует признать, что в мире существует зло, как напомнил Обама, получая Нобелевскую премию в декабре 2009 г., и, как и Обама, они готовы принять жизненно важную роль силы в делах всего человечества. Но нет смысла отрицать, что применение силы способно серьезно навредить тем, кому они хотели помочь, и подорвать значение целей, которых стремились достичь. Американцы настаивают на преемственности своих интересов и ценностей и при этом ломают голову над компромиссами, необходимыми для выработки стратегии, пригодной для эпохи после холодной войны, когда угрозы стали более разнообразными, противники — не поддающимися четкому определению, а власть — относительной.

На смену горечи и негодованию, отравившим для американского общества дискуссии об атаках 11 сентября и войнах, которые они вызвали, должны прийти печальные размышления о том, как страх, чувство вины, гордость и власть могут принести так много вреда в стремлении сделать добро. Это остается трагедией американской дипломатии, которую известный историк Уильям Эпплмен Уильямс настоятельно советовал преодолеть еще полвека назад.

Майкл Макфол

Демократия на марше?
Америка и продвижение ее ценностей********

Наличие политической воли к распространению демократии не всегда подразумевает существование соответствующей возможности. Взращивание демократии — это не научная и не инженерная задача, и потому логично, что теоретические споры о возникновении и путях развития демократии ведутся до сих пор.

На протяжении почти всего первого столетия существования США главные дебаты по поводу американской внешней политики происходили между сторонниками изоляционизма и приверженцами вовлеченности в международные дела. Знаменитое предостережение Джорджа Вашингтона о нежелательности «обременительных альянсов» положило начало длительной и популярной в Америке традиции изоляционизма, отстраненности от непредсказуемых зигзагов международной политики — особенно в безнравственной, своекорыстной, имперской Европе. Осуществление этого подхода повлекло за собой противодействие попыткам европейских держав вмешиваться в сферу американских интересов, каковую поначалу ограничивали территорией Соединенных Штатов, а позже, согласно доктрине Монро, всем западным полушарием. В течение почти столетия эта изоляционистская, «унилатеральная» политическая доктрина доминировала в американском стратегическом мышлении.

Углублению изоляционизма способствовало географическое положение и относительная слабость американского государства. В то время президенты США попросту не располагали надлежащими военными и экономическими ресурсами, чтобы распространять влияние за океан или участвовать в мировой политике — даже если бы они к этому стремились. В 1885 г. президент Гровер Кливленд говорил в своем первом обращении к Конгрессу: «Выражая солидарность с воззрениями ряда моих предшественников, которые со времен Вашингтона выступали против обременительных альянсов с иностранными государствами, я также отвергаю политику приобретения новых территорий или включения чьих-то далеких интересов в наши собственные».

Спустя всего лишь десятилетие после подтверждения Кливлендом унаследованных от Вашингтона принципов изоляционизма «имперская бацилла», столь распространенная в то время в Европе, перенеслась в Америку. В десятилетия, последовавшие за Гражданской войной, Соединенные Штаты стали по праву считаться великой державой и достигли географических пределов континента. Американские политики и стратеги с энтузиазмом восприняли идею «приобретения новых территорий», что в конечном итоге привело к испано-американской войне 1898 г. и созданию американских колоний на Филиппинах, в Гуаме, Пуэрто-Рико и на Гавайских островах. Принимая в 1917 г. решение о вступлении США в Первую мировую войну, а позже участвуя в версальских договоренностях о послевоенном устройстве, президент Вудро Вильсон окончательно порвал с предостережениями Джорджа Вашингтона. В войне европейских держав Вильсон поддержал одну из сторон, а позже участвовал в создании классического «обременительного альянса» — Лиги Наций.

Последний на сегодня всплеск изоляционизма в американской истории пришелся на период после Первой мировой войны, в ответ на Великую депрессию. В эти годы Конгресс отказался ратифицировать Версальский мир, проголосовать за вступление Соединенных Штатов в Лигу Наций, а такие деятели, как Чарльз Линдберг и представители изоляционистской группы «Америка превыше всего», настаивали на необходимости уклониться от участия и во Второй мировой войне. Однако нападение Японии на Пёрл-Харбор 7 декабря 1941 г. навсегда разбило изоляционистскую иллюзию, что США могут оставаться в стороне от мировых кризисов. С тех пор растущая мощь Америки и развитие технологий, сделавших мир более взаимосвязанным (баллистические ракеты, электронная торговля на развивающихся рынках, реактивные двигатели, Интернет и т.д.), значительно ослабили позиции изоляционистов. Изоляционистские тенденции по-прежнему живы и в Республиканской, и в Демократической партии, но вытеснены на обочину политических дебатов.

Вильсоновский либерализм против реализма

В спорах о путях обеспечения безопасности и процветания американского народа сходятся так называемые либералы и так называемые реалисты — «так называемые» потому, что ни один из эпитетов не определяет верно суть аргументов сторон.

Вильсоновские либералы (именуемые так в честь Вудро Вильсона) утверждают, что политический режим внутри страны влияет на внешнюю политику государства. Либералы восприняли выдвинутый более 200 лет назад Иммануилом Кантом тезис о том, что демократии редко воюют друг с другом, тогда как автократии склонны к конфликтам как с другими автократиями, так и с демократиями.

Согласно эмпирическим данным, демократии действительно не воюют друг с другом, хотя причины данного феномена не выявлены до конца. Таким образом, тезис о «демократическом мире» служит основанием для весьма определенной стратегии: Соединенные Штаты (наряду с другими демократиями) ради собственной национальной безопасности заинтересованы в распространении демократических режимов по всему миру. Согласно знаменитой фразе Вильсона, для того чтобы обезопасить американцев, США должны изменить мир. А наилучшим способом обеспечения безопасности, по его словам, была бы не защита или изоляция Америки от иностранцев, а изменение политической природы внешнего мира.

Такой подход к внешней политике Америки присущ не только Демократической партии. В годы холодной войны одним из наиболее последовательных приверженцев вильсоновского либерализма был Рональд Рейган, также считавший, что распространение демократии за границей отвечает внутренним интересам американской безопасности.

Другая важная традиция в американской внешней политике и политической мысли, преобладавшая на протяжении большей части прошлого века, — это реализм. В качестве теории международных отношений и идеологии внешней политики реализм покоится на трех основных предпосылках. Во-первых, государства — это основные действующие лица в подверженном анархии мире. Международные институты, НПО, многонациональные корпорации и другие негосударственные силы либо несущественны, либо отражают интересы наиболее могущественных государств. Во-вторых, внутриполитический режим не влияет на поведение государств во внешнем мире. В-третьих, поведение государства на международной арене диктуется не столько его внутренним устройством, сколько внешней средой, особенно балансом сил между сильнейшими государствами.

Реалисты считают, что коль скоро именно сила (а не идеалы или этические нормы) имеет первостепенное значение для благоденствия государства, мировые державы постоянно состязаются за влияние и власть. Джон Мершаймер, к примеру, утверждает: «Эта конкуренция имеет вид игры с нулевой суммой, что отчасти делает ее жестокой и безжалостной. Время от времени государства могут сотрудничать друг с другом, но в основе лежат их конфликтующие интересы». Следовательно, американские реалисты видят в любой стране с большой военной или экономической мощью угрозу для Соединенных Штатов. Набирающие мощь государства — такие, как Германия или Советский Союз в прошлом веке или Китай сегодня — опасны вдвойне, так как они расшатывают глобальный баланс сил и могут спровоцировать конфликт между старыми и новыми великими державами.

В соответствии с этой теорией национальные интересы США в сфере безопасности состоят в наращивании военного и экономического потенциала, а также в создании и поддержании альянсов с сильными государствами — в целях сдерживания влияния других великих или восходящих держав. Так, Ричард Никсон однажды сказал Мао Цзэдуну: «Важна не внутренняя политическая философия государства. Важна его политика по отношению к остальному миру и к нам». Баланс сил, полагал Никсон, — важнейший элемент международной системы, и, следовательно, сохранение позиций США при помощи сотрудничества с Китаем и, опосредованно, сдерживание Советского Союза — наилучший стратегический выход из сложившейся ситуации. Реалисты считают, что в целях наращивания силы (и сдерживания потенциального неприятеля) Америке необходим доступ к нефти и минеральному сырью, возможность размещения военных баз и торговля со всеми странами, готовыми к сотрудничеству, независимо от того, автократии это или демократии.

Подобная концепция мировой политики содержит и предписание относительно внешнеполитического курса — а именно, что следует воздерживаться от продвижения демократии. Реалисты считают, что продвижение демократии может ударить по союзникам Америки, сыграть на руку антиамериканским силам и спровоцировать рост внутренней и международной нестабильности. Например, как писали Дэвид Хендриксон и Роберт Такер, подталкивая демократизацию, Соединенные Штаты «могут привести в движение неконтролируемые силы, способные повредить их жизненно важным интересам… И даже если считать, что стабильность не принесла [США] всесторонней безопасности, из этого не следует, что усилению безопасности будет способствовать нестабильность. Думать так означало бы, что ситуация не может развиваться в сторону ухудшения — а это опасная предпосылка для всякого государственного деятеля, опровергаемая всем ходом мировой истории».

Подобно либерализму, реализм как основополагающий принцип внешней политики присущ не только одной политической партии. Ричард Никсон, классический «реалист» XX в., состоял в Республиканской партии, как и Рональд Рейган — убежденный «либерал» вильсоновского толка. Реализм имеет давнюю традицию и в Демократической партии, причем в недавнем прошлом он пережил всплеск в ответ на внешнюю политику Джорджа Буша-младшего, якобы основанную на «неоконсервативных» или вильсоновских принципах. В американском научном сообществе доктрина реализма господствовала в изучении международных отношений на протяжении десятилетий.

В защиту вильсоновского либерализма
с реалистичным ядром

Исходный тезис реалистов о важности силы самоочевиден. Наращивание военной и экономической мощи в течение двух последних веков вывело Соединенные Штаты из второстепенного участника международной политики в мировую сверхдержаву. Накопленная Америкой сила помогала ей одерживать победы над врагами и сдерживать противников. В свою очередь за те же 200 лет страны с мощной армией и развитой экономикой влияли на национальную безопасность США в большей степени, нежели относительно слабые страны — независимо от внутреннего устройства великих держав. Сегодня авторитарный Китай или демократическая Индия значат для национальной безопасности Америки несравненно больше, чем авторитарная Зимбабве или демократический Гондурас.

С той же очевидностью неправомерно утверждение, что в международных отношениях значима только сила. Исторически американской национальной безопасности угрожали не все великие державы. Опасность исходила лишь от держав-автократий. С другой стороны, серьезную угрозу для безопасности Соединенных Штатов создавали крайне слабые, но высокомотивированные нелиберальные, антидемократические движения. Ни вооруженные силы США, ни их внушительный ядерный арсенал (в рациональном мире воспринимаемый как гарант стабильности и мира) не сумели предотвратить террористические акты «Аль-Каиды» 11 сентября 2001 г. Джон Льюис Гэддис заметил, что «ни Буш, ни его преемники независимо от партийной принадлежности не смогут отрицать того, что выявили теракты 11 сентября. А именно, что политика сдерживания в отношении недружественных государств не обеспечивает должной защиты от нападений со стороны группировок, которые сегодня способны нанести нам ущерб, такой же, как раньше государства в войне». Классические модели реалистов не в силах описать эти вполне реальные угрозы.

В конечном итоге средством обеспечения безопасности и благосостояния американцев нельзя назвать ни сугубо реалистичные догмы, ни либеральную идеологию. В разное время Соединенным Штатам приходилось сотрудничать с автократическими режимами во имя собственных жизненно важных интересов. Без французской военной интервенции во время американской революции (пример военного вторжения в целях содействия демократии) США не обрели бы независимости в той войне против метрополии. Без Советского Союза в качестве союзника Америка понесла бы гораздо больше потерь во Второй мировой войне и, вполне вероятно, не сумела бы победить в битве с нацизмом. Без торгового партнерства с Саудовской Аравией страна испытывала бы острую нехватку в доступных энергоносителях. Внешнеполитический курс, исключающий военную помощь французского короля, союз со Сталиным или поставки саудовской нефти, не отвечал бы американским национальным интересам.

В то же время утверждение, что тип политического режима в других странах никак не сказывается на американских национальных интересах, представляется антиисторическим. Наивна и идея, что политика обеспечения баланса сил является более разумным идейным ориентиром для американской внешней политики, чем продвижение демократии. История последних 200, а точнее, последних 80 лет свидетельствует, что расширение демократии за рубежом отвечает стратегическим, экономическим и нравственным интересам США, тогда как следование реалистическим принципам негативно сказывается на национальных интересах, несмотря на краткосрочные достижения.

Американская одержимость продвижением демократии

Политические дебаты о распространении демократии не новы. Поддержка демократии за рубежом — не изобретение президента Джорджа Буша-младшего, и критики такого подхода появились не сегодня, а уже в первые годы существования американской республики.

На протяжении всей национальной истории идея распространения демократии соперничала с другими внешнеполитическими целями Соединенных Штатов. Ни один президент не стал бы отрицать, что важнейшей целью внешней политики его страны всегда должно быть обеспечение безопасности американского народа. Лишь немногие из президентов видели в продвижении демократии главный инструмент для достижения этой цели. Чаще доминировали другие приоритеты: сдерживание военных противников, выстраивание союзов, защита стабильного доступа к сырьевым ресурсам, создание и поддержание военных баз, расширение торговых и инвестиционных возможностей для корпораций и т.д. По мере превращения США в мировую державу задачи поддержания региональной стабильности часто брали верх над стремлением к демократии.

Однако в то же время американские лидеры всегда подчеркивали этическую роль Соединенных Штатов в мировых делах. В XVIII и XIX вв. поборники особой миссии Америки располагали лишь ограниченными средствами и преследовали ограниченные цели — импульсы к развитию, идущие от государства, редко выходили за пределы двух Америк. Лишь после вступления США в Первую мировую войну президент Вудро Вильсон предпринял попытку привить ценностный подход на мировом уровне. В январе 1918 г., выступая перед обеими палатами Конгресса с «четырнадцатью тезисами» для нового мирового порядка, Вильсон говорил: «В этой войне <…> мы не требуем особых выгод для себя. Мы хотим, чтобы мир стал безопасным и пригодным для достойной жизни, и особенно чтобы он стал безопасен для каждой миролюбивой нации». По мнению Вильсона, вернейший путь обеспечения безопасности Америки состоял не в обороне от внешнего мира, но в его коренном изменении.

Попытка Вильсона сделать мир более безопасным для демократии окончилась неудачей. Республиканское большинство в сенате даже заблокировало вступление Соединенных Штатов в Лигу Наций. Великая депрессия 1930-х годов заставила американцев вновь сконцентрироваться на внутренних проблемах, упрочивая на некоторое время другую давнишнюю традицию внешней политики страны — изоляционизм. Наконец, усиление в Европе нацистской Германии и коммунистической России и начавшаяся Вторая мировая война способствовали возникновению еще одной доктрины американской внешней политики — реализма. «Наивному идеализму» Вильсона реалисты противопоставляли большее внимание к силе держав и балансированию между ними. Вопрос о внутреннем устройстве государств — демократическом или автократическом — отходил на второй план. Эта позиция еще более окрепла в годы холодной войны, когда всеобъемлющей задачей стало сдерживание советской мощи. В это время реалистическая теория международных отношений доминировала и в академических кругах Америки.

Однако и в этот период стремление содействовать развитию демократии не исчезло совсем. Напротив, американские политики создали целый ряд новых инструментов для поддержки демократических движений в других странах: Агентство международного развития (АМР) США, Корпус мира, «Союз ради прогресса», «Радио Свободная Европа» и Национальный фонд демократии.

Как говорилось выше, либеральные и реалистические тенденции в американской внешней политике не были связаны с партийной принадлежностью президента. Республиканец Ричард Никсон и его главный советник по иностранным делам Генри Киссинджер говорили и действовали в духе классического реализма. Именно так следует трактовать налаживание отношений с Китаем в целях противодействия растущему советскому могуществу. Находясь у власти, Никсон и Киссинджер не слишком заботились о внутренней политике СССР или Китая. Другой президент-республиканец Рональд Рейган, напротив, уделял много внимания тому, как режимы ведут себя дома, и проводил политику, направленную на развал антидемократических систем. Коммунистические диктатуры в Восточной Европе волновали Рейгана больше, чем капиталистические диктатуры в Африке или Латинской Америке. В целом подход Рейгана скорее роднит его с демократическими президентами Вильсоном и Гарри Трумэном, нежели с Никсоном. В критических ситуациях Рейган даже готов был содействовать замене у власти старых автократических союзников новыми демократическими лидерами.

Споры между реалистами и либералами не закончились с холодной войной. Демократизация, а затем распад Советского Союза (а не контроль над вооружениями или упадок военного потенциала СССР) снизили, в конечном итоге, напряжение холодной войны, что, казалось бы, подтвердило правомерность либеральных взглядов на внешнюю политику. Однако даже в процессе демократизации и последовавшего крушения СССР президент Джордж Буш-старший и большинство его внешнеполитических советников продолжали поддерживать Михаила Горбачева, считая, что для национальных интересов Соединенных Штатов сохранение Советского Союза важнее демократизации этого государства.

При Билле Клинтоне маятник вновь качнулся в сторону либерализма. Клинтон и его команда сделали распространение демократии главной целью внешней политики. Накануне своей первой официальной зарубежной поездки — на встречу с президентом Борисом Ельциным в апреле 1993 г. — президент Клинтон в следующих фразах описывал стратегию отношений с Россией: «Вспомним, что в XX столетии войны на европейском континенте унесли жизни сотен тысяч американцев. Развитие демократической России, довольной жизнью в своих собственных границах, соседствующей с другими мирными демократиями, может обеспечить положение, при котором нам никогда больше не придется идти на такие жертвы. Все мы знаем, что, в конечном итоге, историю России напишут сами русские, так же как русские должны определять будущее России. Но я утверждаю: нам тоже следует сделать то, что в наших силах, причем мы должны действовать сейчас. Не из побуждений благотворительности, а потому что это мудрое вложение средств. <…> Хотя наши усилия потребуют новых затрат, мы сможем получить гораздо больше для собственной безопасности и процветания, если будем действовать сейчас».

В следующем году, выступая с президентским посланием, Клинтон разъяснил, почему США заинтересованы в распространении демократии за рубежом: «В конце концов, оптимальная стратегия обеспечения нашей безопасности и утверждения долгосрочного мира — это поддержка развития демократии в мире. Демократические страны не воюют друг с другом, и они успешнее сотрудничают друг с другом в торговле и дипломатии». В свою очередь, расширение НАТО администрация Клинтона воспринимала как способ приумножить демократическое сообщество европейских государств. В ряде случаев (наиболее драматичным эпизодом представляется война против Сербии в 1999 г.) Клинтон был готов во имя защиты нравственных идеалов применить военную силу.

На протяжении всего XX в. о задачах развития демократии и защиты прав человека в Америке не забывали даже тогда, когда архитекторами внешней политики были «реалисты». На пике никсоновского реализма сенатор-демократ от штата Вашингтон Генри Джексон и конгрессмен-демократ от штата Огайо Чарльз Вэник провели поправку к Закону о торговле 1974 г., увязывающую режим наибольшего благоприятствования в торговле для Советского Союза с правом евреев на эмиграцию из СССР. Хотя Никсон не верил в перспективы распространения американских ценностей за границей, многие конгрессмены оставались твердыми приверженцами принципа защиты прав человека. Напротив, в годы рейгановского внешнеполитического либерализма одним из приоритетов было наращивание военной мощи в целях обеспечения паритета с Советским Союзом. Сотрудники американской администрации редко придерживались единых взглядов. Более того, противоречия в отношении этого ключевого вопроса внешней политики зачастую приводили к драматическим столкновениям в администрации. Вопрос о том, заниматься ли распространением демократии, всегда вызывал в Соединенных Штатах дискуссии.

Знаем ли мы, как содействовать демократии?

Наличие политической воли к распространению демократии не всегда подразумевает существование соответствующей возможности. Взращивание демократии — это не научная и не инженерная задача, и поэтому логично, что теоретические споры о возникновении и путях развития демократии ведутся до сих пор. Питают ли демократию экономический рост и модернизация или, напротив, резким демократическим преобразованиям способствуют экономические кризисы? Определяют ли этот процесс структурные предпосылки или действия отдельных лиц? Что важнее — лидеры из числа элиты или массовые движения? Произрастает ли демократия из конфликтов или компромиссов? Есть ли у некоторых культур большая предрасположенность к демократии, чем у других? На эти фундаментальные вопросы ясного ответа нет поныне.

Не утихают и споры об институциональном дизайне демократии. Являются ли парламентские системы более стабильными и демократичными, чем президентские, или же предпочтительна смешанная президентско-парламентская структура? Лучше ли пропорциональная избирательная система, чем система простого большинства? Когда унитарные государства предпочтительнее федеративных? Существуют разногласия и в отношении последовательности демократических реформ. Что первично — выборы или конституция? Должны ли региональные выборы предшествовать национальным? Считать ли верховенство права обязательным условием эффективных выборов? И если так, вправе ли мы откладывать выборы, пока не устоятся правовые институты? С последним вопросом связан спор о приоритетности эффективного государства или демократического строя. Среди теоретиков демократии нет единого мнения относительно сравнительной важности и роли политических партий, гражданского общества и судебной системы.

Неудивительно, что наше понимание механизмов международного воздействия на процессы демократизации остается неполным. С конца 1960-х и до начала 1990-х годов ученые изображали процесс демократического перехода как главным образом внутреннюю проблему. Лишь в начале 1990-х годов роль международных сил была правомерно названа «забытым измерением» в изучении процессов демократизации. С тех пор вопросу о международном измерении демократизации уделяется в научных кругах гораздо больше внимания, но предмет по-прежнему не изучен обстоятельно.

Именно в недостаточном понимании природы демократизации следует искать корень непоследовательности американской политики в этой области, даже в тех случаях, когда президент и его советники были привержены делу продвижения демократии. К примеру, сторонники теории модернизации выступают за развитие торговли с авторитарными режимами в целях ускорения демократических процессов. Примером такого подхода может служить политика США в отношении Китая. Напротив, те, кто считает экономический кризис предпосылкой для демократических преобразований, ратуют за введение экономических санкций, чтобы способствовать демократизации. Эту философию отражает в последние десятилетия политика Соединенных Штатов в отношении Ирана и Кубы.

Аналогичным образом американские сторонники продвижения демократии выступают за разные подходы к институциональному устройству, зачастую предлагая взаимопротиворечащие модели развития для одной и той же страны. В частности, в начале 1990-х годов ряд американских руководителей выступал за сильную президентскую систему в России в целях содействия радикальным экономическим реформам, в то время как другие говорили о желательности парламентской демократии и пропорционального представительства для стимулирования партийного строительства и учреждения более демократического режима.

После вторжения в Афганистан эксперты США по институциональному устройству рекомендовали установить там президентскую систему, тогда как после вторжения в Ирак отдавали предпочтение парламентской модели. Разногласия были связаны не столько с оптимизацией демократии, сколько с краткосрочными планами мобилизации американских союзников на местах. В Хамиде Карзае видели сильного союзника Америки и стремились к учреждению в Афганистане системы, при которой Карзай получил бы полноту власти. В Ираке поиски такой фигуры не увенчались успехом, и поэтому американские «институциональные эксперты» настояли на введении парламентской системы. Американские официальные лица продемонстрировали схожую непоследовательность в рекомендациях относительно избирательного законодательства в Афганистане и Ираке.

Ввиду противоречивости теорий о возникновении и развитии демократии американские правительственные агентства и НПО, вовлеченные в содействие молодым демократиям, часто прибегают к «списочному анализу». Среди обязательных характеристик западных либеральных демократий числятся конституция, парламент, высшие суды, уполномоченный по правам человека, политические партии, независимые СМИ, коллегии адвокатов, профессиональные союзы, женские организации и группы мониторинга за соблюдением прав человека. Подразумевается, что в молодых демократических государствах должен быть схожий набор институтов и организаций. Так, в бывших странах коммунистического блока, где на время крушения режима существовали лишь немногие из этих институтов, начальная стратегия развития демократии (и всего остального) сводилась к тому, чтобы пробовать все и смотреть, что будет работать.

Ресурсы для продвижения демократии

Поскольку американские политики редко относят распространение демократии к числу приоритетов, а среди ученых и практиков отсутствует понимание, что лучше для поддержки демократического развития, неудивительно, что выделяемые на это ресурсы были ничтожными на протяжении почти всей американской истории.

Начиная с испано-американской войны 1898 г. и последующей оккупации Филиппин, президенты США эпизодически предоставляли экономические и военные ресурсы для поощрения демократических реформ — вслед за использованием военной силы или, особенно, после оккупации. Однако усилия, направленные на реформирование режима после войны, всегда носили спорадический характер и никогда не проистекали из выверенной стратегии развития демократии. Отсутствие четкой стратегии отчасти объясняется тем, что применение Соединенными Штатами военной силы всегда было вызвано безотлагательными задачами национальной безопасности. Лишь после вступления американской армии в военные действия на нее возлагалась миссия содействия демократическому развитию (хотя часто это делается впопыхах и непродуманно). Как это ни удивительно, в правительстве США нет структуры, ответственной за содействие послевоенному демократическому развитию. После начала военных кампаний в Афганистане и Ираке администрация Буша осознала этот недостаток и в 2004 г. создала в Государственном департаменте Бюро координатора по реконструкции и стабилизации. Как было сказано, «в целях повышения институциональной способности нашей страны реагировать на кризисные ситуации в проблемных и несостоявшихся государствах, в странах после военных конфликтов и в сложных чрезвычайных ситуациях». Однако скудный бюджет этого бюро лишь подчеркивает проблемы американского правительства в связи c его функцией.

В течение первых ста лет американской истории правительство почти не выделяло средств на развитие демократии за рубежом. Значительные ассигнования на построение демократии и, шире, государственное строительство были выделены Филиппинам после испано-американской войны, но неудача этого проекта привела к отказу от попыток продвижения демократии на долгое время. Лишь с началом холодной войны, когда Соединенные Штаты столкнулись с врагом, стремящимся экспортировать свой общественно-политический строй, Америка вновь вернулась к политике продвижения демократии. В 1942 г. начал вещание «Голос Америки», но полномасштабную информационную кампанию против советского коммунизма США начали только с созданием, при финансовой поддержке ЦРУ, «Радио Cвободная Европа» в 1949 г. и «Радио Cвобода» в 1951 г. Их задачей было распространение независимого анализа новостей в Восточной Европе и Советском Союзе. Со временем Соединенные Штаты стали применять информационные методы содействия демократии довольно широко, так что программы независимых новостей и пропаганда демократических идей распространялись теперь на большинство авторитарных стран. «Голос Америки» стал вещать практически на весь мир, включая спутниковые и местные телеканалы. «Радио Свободная Азия» вещало на Китай и другие азиатские авторитарные страны, а «Радио Марти» — на Кубу. В 1998 г. «Радио Свободная Европа»/«Радио Свобода» запустило «Радио Свободный Ирак», которое в конечном итоге превратилось в «Радио Сава», а также персидскую радиослужбу с вещанием на Иран, известную как «Радио Фарда».

Новостное вещание и пропаганда американской модели государственного устройства посредством СМИ — это опосредованный способ содействия демократическому развитию. Программам более прямого действия положил начало президент Джон Кеннеди. Поскольку внешнеполитические советники Кеннеди верили во взаимосвязь экономического развития и демократических реформ, они запустили ряд новых инициатив, прежде всего «Союз ради прогресса в Латинской Америке», Агентство международного развития США и Корпус мира. Все они призваны помогать экономическому развитию ради демократизации. Устав «Союза ради прогресса» формулирует в качестве цели укрепление и совершенствование демократических институтов, но содержательно сфокусирован на земельной реформе, улучшении качества здравоохранения, строительства доступного жилья и повышении уровня образования. Аналогично, первые три десятилетия существования Агентства международного развития основной упор в его работе делался на социально-экономическое развитие, а не на распространение демократии.

Важной вехой в американских усилиях по продвижению демократии стало создание в 1983 г. Национального фонда демократии (НФД). Хотя он финансируется Конгрессом, фонд был основан как независимая неправительственная организация, занимающаяся исключительно продвижением демократии. Чтобы не быть подверженным сиюминутным интересам правительства, фонд учредил совет, в который входят представители обеих ведущих политических партий Соединенных Штатов. Вместо того чтобы предоставлять прямую помощь государственным структурам или оказывать техническое содействие организациям гражданского общества, НФД стал скорее выделять адресные гранты демократическим организациям, что для того времени было большим новшеством. В противоположность ЦРУ, помощь, оказываемая фондом, всегда являлась публичной и не носила военного характера. Одновременно были учреждены четыре других независимых организации, получавшие через него финансирование: Международный республиканский институт (ранее — Национальный республиканский институт), аффилированный с Республиканской партией; Национальный демократический институт международных отношений, аффилированный с Демократической партией; Американский центр международной солидарности трудящихся, основанный и управляемый АФТ-КПП (Американской федерацией труда — Конгрессом промышленных профсоюзов); и Центр международного частного предпринимательства, основанный под эгидой Торговой палаты США.

Финансирование НФД и примыкающих к нему организаций оставалось небольшим на протяжении всех 1980-х и начала 1990-х годов, достигнув к 1993 г. примерно 30 млн долл. в год, причем бюджету фонда постоянно грозило сокращение. Масштаб деятельности фонда и его филиалов резко возрос в последние два десятилетия, особенно когда после крушения коммунистического блока демократический и республиканский институт начали получать средства непосредственно от АМР. Конгресс поддержал программы развития демократии, проведя Акт о поддержке демократии в Восточной Европе и Акт о поддержке свободы в российской и новых евроазиатских демократиях и открытых рынков для бывшего СССР. В соответствии с ними новые ассигнования выделялись на помощь в экономике и построение демократии в посткоммунистических странах. В 1994 г. администрация Клинтона создала Бюро по делам демократии, прав человека и труда при Государственном департаменте, которое также стало вести небольшую грантовую программу. С провозглашением в декабре 1990 г. программы «Демократическая инициатива» АМР стало рассматривать содействие демократии в качестве своей главной цели и вскоре превратилось в основного спонсора программ Соединенных Штатов в этой области, причем бюджет АМР далеко превзошел бюджет НФД.

Недавно финансирование от АМР стали получать и несколько организаций с давней историей, включая «Freedom House», Совет по международным исследованиям и обменам, Афро-американский институт и фонд «Азия». Гранты АМР получают также учрежденные относительно недавно НПО, включая Международный фонд избирательных систем, занимающийся мониторингом, поддержкой и укреплением процесса выборов в молодых демократиях; «Правовая инициатива американской коллегии адвокатов в Центральной и Восточной Европе», способствующая укреплению верховенства права, и «Интерньюс», организация, занимающаяся содействием развитию независимых СМИ. В дополнение к этим некоммерческим НПО начиная с середины 1990-х годов отделы по вопросам демократии и совершенствования систем управления были образованы во многих коммерческих организациях. И НПО, и коммерческие компании, занимавшиеся раньше прежде всего вопросами экономического развития, включили в свою деятельность задачи развития демократии и управления.

После 11 сентября 2001 г. президент Буш увеличил объем финансирования всех этих организаций. Содействие развитию демократии в это время стало основной целью американских программ помощи зарубежным странам. В 2008 г. бюджет НФД вырос до 100 млн долл. (по сравнению с 40 млн в 2001 г.). Резко вырос и бюджет Бюро по делам демократии, прав человека и труда при Госдепартаменте — с 7,8 млн в 1998-м до 126,5 млн в 2006 г. (впрочем, в 2008 г. он снизился до 64 млн). В 2002 г. администрация Буша учредила в Госдепартаменте «Инициативу ближневосточного партнерства». Ее миссия состояла в реализации плана Буша по «упреждающей стратегии свободы» — посредством предоставления небольших грантов региональным организациям гражданского общества. Бюджет инициативы вырос с 29 млн долл. в 2002 г. до 100 млн в 2003-м и составил 150 млн в 2005 г. Администрация Буша также помогла учредить «Фонд во имя будущего», миссия которого состояла в «поддержке организаций гражданского общества в деле развития демократии и свободы на всем Ближнем Востоке и в Северной Африке, признавая и уважая неповторимость исторического наследия и культуры каждой из стран региона». К 2009 г. правительство США расходовало 1,72 млрд долл. в год на «развитие справедливого и демократического управления» — в сравнении с 600 млн долл. в 2001 г.

Посредством корпорации «Вызов тысячелетия» — еще одной новой организации, созданной администрацией Буша, — некоторые программы экономической помощи оказались увязаны с демократическими реформами. Как четко сформулировал президент Буш, «Вызов…» имеет целью «вознаграждение стран, искореняющих коррупцию, уважающих права человека и придерживающихся принципов верховенства права».

Все эти институциональные новшества и резко возросший бюджет свидетельствуют о серьезных сдвигах в области содействия демократии, особенно на Ближнем Востоке, во время президентства Буша. При этом, однако, ресурсы, выделявшиеся на развитие демократии, по сравнению с оборонными расходами и в долях от общей иностранной помощи, были ничтожны даже на пике усилий администрации Буша в этой сфере. В 2008 г. Буш запросил 481,4 млрд долл. в качестве основного бюджета Министерства обороны и дополнительные 141,7 млрд на «глобальную войну с терроризмом». Иными словами, в последний год президентства Буша Соединенные Штаты планировали истратить на оборону в 479 раз больше средств, чем на развитие и распространение демократии. Это соотношение — явное свидетельство того, что в США не считают продвижение демократии важным приоритетом.

Дорожная карта

Успехи Америки в продвижении демократии за последние годы весьма скромны, наше понимание механизмов демократизации явно недостаточно, а ресурсы для оказания поддержки демократическому развитию в зарубежных странах ограничены. Однако при благоприятных обстоятельствах и при проведении правильной политики Соединенные Штаты могут преуспеть в этом деле. Следует признать справедливость многих критических замечаний в адрес политики Буша. Однако реакцией на эти ошибки должна быть не самоизоляция, не возвращение к реализму и не отрицание принципов содействия демократии как таковых. Сиюминутная, рефлексивная реакция против Буша может вызвать долговременные негативные последствия для американских национальных интересов. От этого пострадают борцы с тиранией и сторонники демократии во всем мире.

Лидерам, ответственным за обеспечение американской национальной безопасности, следует помнить о том, что с продвижением демократии связаны интересы США в сфере морали, экономики и безопасности, и искать более эффективные способы осуществления этой политики.

Тезис о том, что Соединенные Штаты должны продвигать демократию, не следует воспринимать как одобрение политики Буша. Нам нужно разработать новый политический курс, чтобы восстановить международную легитимность и поддержку внутри страны, необходимые для осуществления долговременных усилий по продвижению демократии.

Применение военной силы во имя достижения свободы не только дало очень скромные результаты в Афганистане и Ираке, но и дискредитировало все усилия, особенно американские, по распространению демократии в мире. Однако неудачи Буша — не причина для полного отказа от этого проекта. На кону долгосрочные национальные интересы Америки, и внешнеполитические стратеги — как демократы, так и республиканцы — должны объединить усилия, чтобы вернуть США к благородной и прагматичной цели достижения свободы во всем мире.

Подтверждение нашей приверженности продвижению демократии не означает следование старым стратегиям. Добиться воссоздания международной легитимности продвижения демократии и поддержки дома можно лишь с помощью радикально нового курса. Только тогда право жить при демократии будет признано повсеместно, а автократия уйдет в прошлое, как ушли империализм и рабство.

Мартин Индик, Кеннет Либерталь,
Майкл О’Хэнлон

Оценка внешней политики Обамы.
Прогрессивный прагматик пытается
изменить ход истории********

По мере приближения ноябрьских президентских выборов в Соединенных Штатах вопросы внешней политики и национальной безопасности все больше выходят на передний план. Приоритетами президента Барака Обамы в этой сфере являются окончание военных действий в Ираке и Афганистане, а также демонстрация жесткости в отношении «Аль-Каиды». Республиканские оппоненты обвиняют его в том, что он безучастно наблюдает за упадком США и безалаберно ведет себя в отношении Ирана. Истина, как всегда, сложнее картины, которую пытается представить каждая из сторон.

Принося присягу в январе 2009 г., Обама уже имел четкое представление о своей роли во внешней политике. Он был твердо намерен изменить имидж Америки за рубежом — прежде всего в мусульманском мире, завершить войны в Афганистане и Ираке, протянуть руку Ирану, перезагрузить отношения с Россией и попытаться сделать шаг к освобождению мира от ядерного оружия. Он также собирался наладить сотрудничество с Китаем по региональной и мировой повестке дня и стать миротворцем на Ближнем Востоке. Обама, по его словам, замахнулся на то, чтобы изменить ход истории в направлении справедливости, мира и стабильности.

Конечно, идеалистическая риторика нового президента и стремление к фундаментальным переменам сталкивались с его инстинктом прагматичного управленца. И внешняя политика, проводимая администрацией, состояла в попытках примирить возвышенные представления хозяина Белого дома с его врожденным реализмом и политической осторожностью. Находясь на президентском посту, Обама проявлял себя прогрессистом там, где возможно, и прагматиком там, где необходимо. Но с учетом внутри- и внешнеполитических реалий верх чаще брал прагматизм.

Это балансирование мало кому нравилось и стало пищей для критиков. Компромиссы Обамы истолковывались как слабость, а его неспособность добиться четкого и внятного исхода в сжатые сроки — как признак некомпетентности. Стремясь установить взаимодействие с конкурирующими державами, Обама подчас игнорировал интересы традиционных союзников. И самое главное, его курс заставил многих задуматься над тем, есть ли у президента вообще четкая стратегия или он просто реагирует на события.

В этом политическом портрете упущено нечто важное. Обама не столь наивен, как кажется некоторым, и он не является реалистом, действующим исключительно по ситуации. Он пытается сформировать новый либеральный мировой порядок, в котором Соединенные Штаты будут по-прежнему играть ведущую роль, но там, где это возможно или необходимо, разделять ответственность и бремя с другими.

Окружив себя опытными министрами, которые лично ему не близки, а также близкими по духу, но неопытными младшими советниками, Обама оставил в своих руках выработку концепций внешней политики, их формулировку и проведение в жизнь. Умный, самоуверенный, честолюбивый и отстраненный от всех, Обама больше, чем его предшественники, несет непосредственную ответственность за свое президентское досье. Он добился заметных успехов: существенно ослабил «Аль-Каиду», отрегулировал отношения с Китаем, восстановил международную репутацию США, перезагрузил отношения с Россией и ратифицировал новый Договор о сокращении стратегических вооружений. Обама добился принятия резолюции СБ ООН, вводящей жесткие санкции против Ирана, заключил запоздалые, но необходимые соглашения о свободной торговле и вывел американские войска из Ирака.

Но были и заметные неудачи. Среди них — отсутствие прогресса в разрешении израильско-палестинского конфликта, неубедительные результаты в борьбе с изменением климата, дальнейшая потеря авторитета в мусульманском мире. Обострилась напряженность в американо-пакистанских отношениях. Можно также отметить погружение Мексики в пучину насилия и наркоторговли, упрямое стремление Ирана к получению средств производства и доставки ядерных вооружений, Северную Корею, продолжающую наращивать ядерный арсенал.

На практике Обама деидеологизировал внешнюю политику, руководствуясь реалистичной оценкой той роли, которую США могут играть в XXI в. В его речах отсутствовал триумфалистский тон, и он не подчеркивал исключительность Америки, но в то же время не говорил и о закате. На поверку подобный подход оказался весьма действенным. Президент внимательно относился к взглядам руководителей других стран и к интересам остальных народов, одновременно проецируя уверенность и лидерство. Если иметь в виду защиту американских интересов в мире, то внешняя политика Обамы до сих пор срабатывала неплохо. Но если говорить о практическом воплощении мечты о новом мировом порядке, то еще многое предстоит сделать.

Подъем Азии

Перед приходом к власти Обама поставил перед собой три цели, которые можно считать столпами его внешней политики. Прежде всего он попытался изменить отношения с усиливающимися азиатскими державами, особенно Китаем; затем трансформировать отношения с мусульманским миром, где на смену конфликту должно прийти сотрудничество; и, наконец, ускорить движение к режиму нераспространения ядерного оружия и ядерному разоружению. Избрание Обамы стало вехой в американской истории, но финансовый крах превратил выход из экономического кризиса в приоритетную задачу президента во внутренней и внешней политике, ограничив его выбор в обеих сферах.

Можно утверждать, что самые трудные решения по предотвращению катастрофы были приняты в конце президентства Джорджа Буша. В частности, речь идет о программе стерилизации плохих активов и мерах по спасению ключевых финансовых учреждений. Но Обаме предстояло определить, какие из них стоит спасать, а также принять другие меры для вывода экономики из состояния свободного падения и стимулирования ее роста. Это оказало существенное влияние на внешнюю политику и обусловило необходимость быстрых действий вместе с другими сильными экономиками. Администрация работала как с крупными мировыми державами, входящими в «Большую восьмерку», так и с более широким, но пока еще неофициальным клубом «Большой двадцатки», в которой представлены все быстроразвивающиеся экономики.

В итоге удалось, по сути, избежать опасной ситуации, когда каждый защищает свою экономику за счет других, и было продемонстрировано удивительное чувство солидарности в отстаивании общих интересов. Однако роль Соединенных Штатов, которые провоцировали кризис путем популяризации сомнительных финансовых инструментов, серьезно дискредитировала поддерживаемую Вашингтоном модель свободной торговли, нерегулируемых рынков и снижения дефицитов. Другой президент, менее способный успокоить международную общественность, мог бы вызвать всеобщее разочарование, и Обама заслуживает большей похвалы, чем обычно звучит в его адрес, за то, что ему удалось избежать подобного исхода и предотвратить крах.

В результате кризиса о китайской экономике все чаще говорят как о растущей, а об американской — как о находящейся в относительном упадке. Это могло бы осложнить американо-китайские отношения во второй год пребывания Барака Обамы в должности и стать более серьезным вызовом проводимому им внешнеполитическому курсу. С самого начала администрация пыталась активнее сотрудничать с Азией, дабы улучшить связи с друзьями и союзниками, и взаимодействовать с КНР в решении вопросов двусторонней, региональной и мировой повестки дня. Команда Обамы признала, что относительный вес Китая в мире растет и Соединенные Штаты уже не могут использовать методы политического давления на эту державу.

Однако, несмотря на повышенное внимание к Китаю, попытки наладить более тесное сотрудничество не привели к желаемым результатам. Да, удалось избежать серьезного ухудшения отношений, что отражает зрелость американо-китайских связей и давнишнее желание лидеров обеих стран не выходить за определенные рамки в разногласиях. Регулярные встречи на высшем уровне создали стимулы для стабилизации контактов и налаживания взаимодействия в разных областях. Однако намерения, выраженные на этих встречах, зачастую не удавалось воплотить в жизнь.

Одна из главных целей заключалась в том, чтобы Китай стал ответственным игроком в либеральном мировом порядке, принял основополагающие цели и правила и вносил свой вклад в общий успех. Но оказалось, что быстрый рост значимости КНР в мире породил завышенные ожидания международного сообщества, которым Пекину трудно соответствовать. Хотя Китай — серьезный фактор международной политики, он по-прежнему видит себя развивающейся страной, долг которой — прежде всего совершенствовать национальную экономику, а не принимать на себя какие-то обязательства перед мировым сообществом.

Возможно, величайшей политической неудачей для обеих стран стала их неспособность смягчить недоверие к долгосрочным намерениям друг друга. Пекин считает почти все американские политические инициативы частью изощренного заговора, направленного на пресечение дальнейшего усиления Китая. Подобные взгляды все больше расстраивают Вашингтон, который, в свою очередь, озабочен тем, что Пекин стремится использовать свою экономическую и военную мощь в Азии для получения дипломатических и военных преимуществ за счет Соединенных Штатов. Вашингтон также хорошо понимает, что почти все страны в Азии хотят, чтобы США уравновешивали растущее давление Китая, но при этом не заставляли их делать выбор между двумя гигантами.

Объявленный Обамой в ноябре прошлого года «стратегический поворот» к Азии был попыткой вселить в государства региона уверенность в том, что Америка не намерена отказываться от лидерства там, в чем многие начали сомневаться. Это сложная интегрированная стратегия в области экономики, дипломатии, обороны и безопасности, но ее полноценная реализация потребует четкого административного управления и убедительных доказательств экономического возрождения Соединенных Штатов. Таким образом, стратегия изменения баланса в пользу Азии имеет смысл, но при этом есть риск появления ожиданий, на которые Вашингтон будет не в состоянии ответить, подозрения Китая при этом усугубятся, что чревато гораздо большей напряженностью. Американские официальные лица должны умело действовать как внутри страны, так и в Азии, чтобы реализовать имеющиеся стратегические преимущества, не увеличивая при этом недоверия и напряженности.

Ближневосточная трясина

Отношения с мусульманским миром полны сюрпризов и драматизма. Обама всегда выражал намерение сражаться с терроризмом, но не принимал концепцию Буша о «глобальной войне с террором». Вместо этого он попытался положить конец непрекращающимся войнам в Ираке и Афганистане, сосредоточив внимание на том, чтобы атаковать боевиков «Аль-Каиды» в Афганистане, Пакистане и других местах и полностью устранить угрозу, исходящую от этой организации для Соединенных Штатов и мира в целом. Успех в этой области — одно из самых выдающихся достижений, и Обама может по праву утверждать, что покончил с войной в Ираке, Америка выстояла в Афганистане и Пакистане и обезглавила «Аль-Каиду».

В борьбе с террором Обама проявил жесткость, избавившись от наивных иллюзий, что сила его личного обаяния или предвидения способна разрешить вопросы войны и мира. Однако стабильность в Ираке, Афганистане и Пакистане висит на волоске, и пока неясно, удастся ли президенту одновременно добиться двух целей — выйти из состояния войны и при этом не оставить позади опасный хаос.

И в Ираке, и в Афганистане администрация проявила достойную восхищения гибкость. Например, в Ираке президент привел свои предвыборные обещания в соответствие с реалиями. Он существенно замедлил вывод американских войск, который завершился лишь в конце 2011 г. по графику, согласованному и утвержденному еще президентом Бушем и иракским премьер-министром Нури аль-Малики в 2008 г. Трудно представить, как президент, оставаясь в правовом поле, мог бы держать американские войска в стране, не желающей их присутствия. Тем не менее торжество Обамы по поводу окончательного вывода войск было неуместным, если учесть, что администрация пыталась достичь согласия с иракцами по поводу размещения контингента на более длительное время. В то же время, учитывая возможность будущих военных интервенций за рубежом, было разумнее восстановить репутацию Америки, выведя войска, когда ее об этом попросили, вместо того чтобы оставаться там, где ее присутствие было нежелательно.

Обама решил выделить больше финансовых ресурсов, чем его предшественник, на решение проблем в Афганистане и Пакистане. Однако полного успеха не случилось из-за того, что ситуация в этих странах чрезвычайно сложная, и в администрации имелись существенные разногласия по поводу того, как справляться с возникающими там задачами.

Практически у каждого высокопоставленного чиновника американских силовых ведомств были собственные приоритеты в Афганистане и Пакистане, поэтому неудивительно, что местные жители никак не могли до конца понять, остаются американцы или уходят и считает ли Вашингтон их своими друзьями или врагами. Это, естественно, приводило к тому, что местные политики часто занимали оборонительную позицию, и Белому дому не удавалось добиваться поставленных целей. Желая положить конец мятежам в Афганистане и восстановить государственные учреждения в этой стране, Обама не жалел сил, работая на этом направлении. Но в случае его избрания на второй срок он должен будет постепенно снижать численность воинского контингента в 2013–2014 гг., когда ответственность за безопасность в стране возьмет на себя афганская армия.

Главным разочарованием стала ближневосточная дипломатия — именно в этом регионе мы увидели самое большое расхождение между обещаниями и реальными делами. А ведь с первого же дня президентства Обама торжественно обещал сделать мир на Ближнем Востоке своим приоритетом. Критики единодушно считают главной ошибкой нереалистичное требование полностью заморозить строительство израильских поселений на оккупированных территориях. Они утверждают, что, настаивая на этом, Обама отстранил палестинского президента Махмуда Аббаса от переговоров (поскольку от него нельзя было ожидать, что он согласится на нечто меньшее, чем то, что потребовал от израильтян сам президент США). Не добившись поставленных целей в этом регионе, Обама тем самым подорвал доверие к Вашингтону как посреднику в урегулировании конфликта.

Требование Барака Обамы было логичным: ограничение новых поселений должно было бы улучшить обстановку на переговорах и уменьшить недоверие палестинцев к намерениям израильтян. Под присмотром Буша палестинская администрация добилась успехов в борьбе с терроризмом, и было разумно ожидать, что Израиль, в свою очередь, выполнит взаимные обязательства и ограничит активность поселенцев. Более того, воспоминания о том, как израильский премьер-министр Биньямин Нетаньяху воспользовался имевшейся лазейкой в договоренностях, допустив «естественное разрастание» поселений при президенте Клинтоне, еще больше увеличивало решимость старших советников Обамы, которые поддержали президента в его желании добиваться полного замораживания строительства новых поселений.

Но когда Обама, следуя своим инстинктам прагматика, дал Джорджу Митчеллу, спецпредставителю на Ближнем Востоке, зеленый свет на то, чтобы договариваться о чем-то меньшем, чем полное замораживание строительства на оккупированных землях, президент не скорректировал декларированные ранее цели. Из-за этого возникло расхождение между публичными требованиями администрации и ее фактическими достижениями. Та же проблема с речью президента, в которой он заявил, что на сессии Генеральной Ассамблеи ООН в 2011 г. палестинское государство должно будет присоединиться к ООН — впоследствии администрация дезавуировала эти слова. В результате отношения с Израилем испортились, а введение лишь временного моратория на новые поселения разочаровало арабов.

Любопытно, что в целом отношения Обамы с израильтянами отличались полным отсутствием способности различать полутона. Его прорывная речь 2009 г. в Каире явно предназначалась для арабов; в то же время не было соответствующих визитов в Израиль или слов, предназначенных для израильтян. В итоге он еще на раннем этапе утратил возможность влиять на израильское общественное мнение. В свою очередь, это привело к провалу мирной дипломатии, поскольку Обама не мог воздействовать на позицию Нетаньяху, упорно следовавшего опросам общественного мнения и понимавшего, что он больше приобретет, чем потеряет у себя на родине, если отвергнет предложения президента США, которого его сограждане считают недружественным. Многие советники из окружения Обамы призывали его приложить больше усилий для того, чтобы попытаться изменить умонастроения израильтян. В их числе вице-президент Джозеф Байден, бывший глава администрации Белого дома Рам Эммануэль, государственный секретарь Хиллари Клинтон и ее советник Денис Росс. Но сам президент полагал, что сможет завоевать израильтян усиленной поддержкой в оборонной области, не понимая, что израильская общественность в действительности жаждет его внимания и благорасположения.

Все это могло бы быть забыто или прощено, убеди Обама арабский мир занять более конструктивную и обнадеживающую дипломатическую позицию. Но когда он оказался неспособен выполнить свои обещания по поводу разрешения палестинской проблемы и закрыть базу в Гуантанамо, разочаровалась и арабская улица. В конце концов арабы повернулись к нему спиной после того, как он занял сторону израильтян в виду приближающихся выборов. В итоге Обама лишился поддержки и израильтян, и палестинцев, а это худшее, что только могло произойти, поскольку он ровным счетом ничего не добился на Ближнем Востоке. Конечно, в лице Нетаньяху и Аббаса он получил крайне несговорчивых партнеров, но его собственные ошибки привели к тому, что оба «соскочили с крючка». Если в случае своего переизбрания Обама предпримет вторую попытку добиться мира на Ближнем Востоке, ему нужно будет убедить израильских и палестинских партнеров идти ради мира на риск, на необходимые, хотя и болезненные компромиссы. Но ему также нужно гораздо больше работать с ними, а не против них.

Ринуться вперед?

Арабское пробуждение — это самый неожиданный поворот событий, с которым Бараку Обаме пришлось столкнуться за время пребывания на посту президента. Он сумел выработать достаточно правильный подход к этой смуте и беспорядкам, понимая, что арабские революции не направлены против Соединенных Штатов и, следовательно, он не может решительно влиять на их исход. В отличие от протестов после выборов в Иране в июне 2009 г., когда Обама воздержался от критики, хотя иранский режим подавил продемократическое движение, на этот раз президент решительно поддержал требования свободы и демократии в арабском мире. Он также помог в свержении непопулярных диктаторов в Египте, Ливии и Йемене, делая в то же время все возможное, чтобы сохранить стабильность в регионе Персидского залива, в которой заинтересованы США. Не обошлось и без тактических просчетов — унижение президента Египта Хосни Мубарака, неспособность добиться глубоких реформ в Бахрейне и непростительная медлительность, из-за которой не удалось изгнать сирийского диктатора Башара Асада. Но в целом инстинктивный идеализм Обамы позволил Вашингтону занять правильную позицию перед лицом этого тектонического сдвига в истории. А врожденный прагматизм президента помог ему найти новый баланс между американскими ценностями и стратегическими интересами в этом неспокойном регионе.

Обама поддержал идею сохранения роли армии в Египте — это позволило добиться быстрого начала переходного процесса. Вместе с тем ставка на военных в роли «повивальной бабки» египетской демократии не принесла ожидаемых плодов. Хотя Верховный совет Вооруженных сил (ВСВС), временный правящий орган в Египте, неоднократно заявлял о намерении соблюдать все международные обязательства, в том числе мирный договор с Израилем, на поверку он оказался неспособен выполнить требования народа и защитить права меньшинств. Что еще хуже, вместо того чтобы обеспечить упорядоченный переход, к которому Обама стремился с первых дней революции, армия попыталась защитить свои особые интересы и поставить себя выше Конституции. Требуя от ВСВС уважать итоги недавно прошедших выборов и допустить к власти исламистов, Обама делает ставку на то, что «Братья-мусульмане» не будут пытаться навязать шариат четвертой части населения арабского мира. Он лелеет надежду на то, что эта победившая на выборах партия предпочтет стабильность, гарантом которой может служить сотрудничество с Соединенными Штатами и соблюдение мирного договора с Израилем, поскольку только так «Братья-мусульмане» смогут обеспечить реальные изменения к лучшему для тех, кто голосовал за них. Обама высказал суждение, что интересы США меньше пострадают, если попытаться участвовать в этом драматичном развитии событий, вместо того чтобы подавлять реальное волеизъявление граждан Египта. Но это сродни ставке в азартной игре: правильный исторический выбор в нынешних условиях означает необходимость согласиться с тем, что один из самых важных партнеров Соединенных Штатов в арабском мире будет управляться исламистскими религиозными партиями. Это ставка на то, что прагматизм исламистских лидеров перевесит их идеологическое неприятие идей либерализма, секуляризации и целей США в ближневосточном регионе.

Однако неопределенность в стратегических отношениях между Вашингтоном и Каиром компенсируется нежданной удачей в виде беспорядков в Сирии — союзнице Ирана в арабском мире. Если Иран потеряет Дамаск в качестве проводника своего политического влияния в самом сердце арабо-израильского конфликта, это станет для него серьезным стратегическим поражением. Международная изоляция Асада и его вынужденная сосредоточенность на критических внутриполитических вызовах, которые ему бросила сирийская оппозиция, уже существенно ослабили способность Дамаска поддерживать другого проводника иранского влияния в регионе — движение «Хезболла», которое стремится удерживать под контролем Ливан. Тем временем ХАМАС также сходит с иранской орбиты, дрейфуя в сторону египетского лагеря. Это объясняется растущим влиянием в Египте покровителя движения ХАМАС — партии «Братья-мусульмане». Достаточно сказать, что ХАМАС перенес свою штаб-квартиру из Дамаска, а Иран прекратил оказывать помощь этой группе.

Ливия в стратегическом смысле никогда не была на первом плане. Обама помог свергнуть жестокого диктатора в этой стране сравнительно малой кровью, поддержав военную интервенцию европейских союзников по НАТО, которая в немалой степени способствовала успешному исходу. Но косвенных издержек избежать не удалось. Непрерывно призывая к низвержению Муаммара Каддафи, в то время как это не предусматривалось резолюцией Совета Безопасности ООН, разрешившего военное вторжение войск альянса, Обама подтвердил обвинения Пекина и Москвы, заявивших, что Запад будет искажать смысл резолюций ООН ради достижения своих целей. Непредвиденным следствием стало то, что Китай и Россия, а также другие быстроразвивающиеся державы (Бразилия, Индия и ЮАР), участвующие в работе Совбеза, больше не желают поддерживать резолюции, которые могут привести к военным интервенциям с целью смены правлений в других странах арабского мира. Это затруднило Обаме задачу изоляции режима Асада.

Между тем поиск равновесия между американскими ценностями и интересами, который ведет Обама, неизбежно подвергнется серьезному испытанию в Персидском заливе, и произойдет это скорее раньше, чем позже. Похоже, что Саудовская Аравия твердо решила не допускать политических реформ у себя на родине, а заодно предотвратить их в соседнем Бахрейне. Она явно не желает, чтобы процессы политической либерализации затронули королей и шейхов в регионе Персидского залива. Подобный подход нельзя назвать жизнеспособным, долговременным решением, несмотря на то, что монархии более легитимны в глазах местного арабского населения, чем фараоны и генералы, правившие в других странах арабского мира.

И в самом деле, складывается впечатление, что ни один авторитарный арабский режим не сможет длительное время игнорировать требования политической свободы и подотчетного правительства, которые выдвигают народные массы. Склонность Обамы пустить этот переходный процесс на самотек, в общем-то, понятна. Однако подобный подход может оказаться близоруким, если только Обаме не удастся договориться о новом соглашении с саудовским королем Абдуллой. Обаме нужно убедить короля, что составление дорожной карты, которая в конечном итоге приведет к установлению конституционных монархий в соседних странах — сначала в Бахрейне, а со временем в Иордании и других государствах, входящих в Совет сотрудничества арабских государств Персидского залива, — сможет лучше защитить эти королевства, а также интересы их подданных.

Положа руку на сердце, следует признать, что более последовательная политика США на Ближнем Востоке вовсе не обязательно привела бы к более позитивным результатам с самого начала восстаний. В большинстве случаев влияние Соединенных Штатов на ситуацию было ограниченно. Но итоги взрывных событий в арабском мире в сочетании с неспособностью Обамы добиться мира между израильтянами и палестинцами и решимостью Турции стать лидером арабского мира, пожертвовав при этом отношениями с Израилем, лишили Вашингтон последовательной стратегии и не оставили другого выбора, как только реагировать на непредсказуемые события.

Ядерная опасность

Обама вступил в должность президента с твердым намерением «стремиться к миру и безопасности в мире без ядерного оружия», как он заявил в своей знаменитой Пражской речи в апреле 2009 года. Президент понимал, что без Москвы он не сможет реализовать свой план, поэтому попытался перезагрузить отношения с ней и снять напряженность, вызванную приближением НАТО к границам России и желанием Буша разместить элементы противоракетной обороны в Чехии и Польше. Новый Договор о сокращении стратегических наступательных вооружений (СНВ), подписанный Обамой и российским президентом Дмитрием Медведевым в марте 2010 г. и предусматривающий сокращение американского и российского ядерного арсенала, был проявлением этого нового партнерства, которое было призвано подать пример остальному миру.

Иран и Северная Корея остаются главной проблемой, препятствующей утверждению режима нераспространения ядерного оружия. Обама попытался взаимодействовать с Ираном, но когда усилия не принесли плодов, начал оказывать на Тегеран давление. Стремясь поставить заслон на пути распространения ядерного оружия, Обама хотел, чтобы нарушители общих правил пожинали, как он выразился, «все более серьезные последствия», т.е. против них должны быть введены санкции, которые можно охарактеризовать как «реальную расплату». Обама попробовал наладить взаимодействие с Ираном и Северной Кореей, и это повысило его шансы на успех в ООН, когда он стал добиваться широкой поддержки своей жесткой позиции. Даже Китай и Россия проголосовали за введение более строгих санкций в отношении Ирана за нарушение им Договора о нераспространении ядерных вооружений.

Попытки администрации изменить поведение Пхеньяна не привели к положительному результату, но по крайней мере позволили Соединенным Штатам получить другие важные дипломатические преимущества. Четко сформулировав последствия продолжающегося развертывания ядерных и ракетных вооружений в виде усиления военного присутствия США в Северо-Восточной Азии, администрация тем самым подтолкнула Китай к более решительным действиям по обузданию Северной Кореи. Белый дом также грамотно работал с Сеулом, чтобы выработать общую линию поведения в отношении КНДР. Как следствие, союз Соединенных Штатов и Южной Кореи крепок как никогда. Расширенные консультации с Токио также позволили улучшить отношения с японским правительством и снизить риск ослабления союза с Японией в связи с приходом к власти там Демократической партии после более чем 50-летнего безраздельного правления либерал-демократов.

Точно так же, несмотря на трения с Израилем по палестинскому вопросу и с Саудовской Аравией по поводу пробуждения в арабском мире, тесное сотрудничество с этими важнейшими ближневосточными союзниками для противодействия Ирану повысило эффективность американской стратегии.

Во время написания данной статьи Иран и Северная Корея продолжают программы создания ядерных вооружений и баллистических ракет. Особенно дерзкий вызов международному сообществу бросает Тегеран, и обе страны нервируют соседей. Но они уже начали пожинать «все более серьезные последствия», о которых предупреждал Обама в Пражской речи. И ценой неимоверных дипломатических усилий Обама убедил Китай и Россию в необходимости сотрудничать с ним по более широкой повестке контроля над вооружениями, а также с Советом Безопасности ООН в его стремлении заставить Иран и Северную Корею платить все более высокую цену за свою несговорчивость. Все это, вкупе с другими мерами, вынудившими иранских лидеров столкнуться со зловещими последствиями упорного продвижения к созданию ядерного оружия, возможно, убедило Пхеньян в необходимости обдумать шаги по возобновлению шестисторонних переговоров. Кроме того, действия Обамы дали сигнал другим государствам — становиться «странами-изгоями» себе дороже.

Хотя прорывов в области всеобщего разоружения пока не произошло, Обама укрепил приверженность мирового сообщества режиму нераспространения и идее ядерного разоружения. По этой причине Иран и Северная Корея сталкиваются с растущей изоляцией в нарождающемся новом мировом порядке, архитектором которого является Обама. Однако перспектива возможной разработки Ираном собственного ядерного оружия ставит под вопрос эффективность подобных усилий. Это может нанести удар по режиму нераспространения — главному столпу мирового порядка под руководством США — и заронить сомнения в действенности тактики оказания давления, которую избрал Обама.

Что дальше?

Внешняя политика Обамы была разумной и серьезной, но не новаторской. Он умело отстаивал интересы своей страны в большинстве областей, но может похвастать немногими свершениями (особняком здесь стоит устранение Усамы бен Ладена), которые стали бы частью его исторического наследия. Он стоял на страже экономической безопасности и не позволил Соединенным Штатам скатиться в еще более глубокую экономическую пропасть, а это уже немало. Но его достижения фактически сводятся к предотвращению худшего сценария — например, еще одного ужасного теракта или еще одной Великой депрессии. Разрыв между риторикой президента и его делами породил разочарование на родине и за рубежом среди тех, кто не оценил по достоинству применяемый Обамой пошаговый, а не трансформационный метод достижения успеха. Послужной список президента фактически оставляет его без четкой дорожной карты на будущее в случае его переизбрания. Ирония в том, что эту ситуацию можно выправить, снова подняв на щит приоритет Обамы: постепенную корректировку лидирующей роли США в формирующемся мировом порядке. В последние семь десятилетий возглавляемая Соединенными Штатами система международных отношений способствовала развитию и усилению других держав — от государств Европы и Японии до прочих стран Азии, Латинской Америки и государств на других континентах. Постепенные направленные изменения, соответствующие растущей роли этих усиливающихся держав в конструктивном управлении системой, могли бы принести пользу большинству государств, включая и Соединенные Штаты.

Похоже, Обама это хорошо понимает, но он пока еще не разработал четкую стратегию достижения результатов и не нашел способа убедить американскую общественность в необходимости проведения подобного курса и его преимуществах.

Краеугольным камнем могло бы быть смещение акцентов в направлении Азии, о котором администрация Обамы объявила осенью прошлого года. Если наполнить это понятие конкретным содержанием и осуществить сдвиг продуманно, то США могли бы застолбить за собой роль мирового лидера на годы вперед и выработать правила для стимулирования торговли и инвестиций. Нужно снизить численность вооруженных сил и сделать их более гибкими, а также тесно сотрудничать с зарубежными партнерами и союзниками. Необходимо также реформировать международные и региональные организации, чтобы сохранить за Америкой ведущую роль и в то же время чтобы эти организации точнее отражали меняющийся расклад сил в мире.

Однако способность Обамы эффективно осуществлять подобную стратегию будет зависеть от двух факторов: некатастрофичного разрешения иранского ядерного вопроса и восстановления сбалансированного экономического развития в самих Соединенных Штатах. Если Иран обзаведется ядерным оружием, а Израиль или США решат нанести по нему удар, чтобы не допустить этого, вопросы безопасности на Ближнем Востоке снова станут внешнеполитическим приоритетом. В результате регион погрузится в хаос, и решение всех других вопросов придется отложить до лучших времен. С Обамой может случиться то же, что с Майклом Корлеоне — в тот момент, когда ему будет казаться, что удалось существенно уменьшить вовлеченность в дела региона, он будет снова втянут в его орбиту с удвоенной силой.

Второй фактор заключается в том, удастся ли президенту преодолеть структурные проблемы Соединенных Штатов, такие, как низкие темпы роста экономики, высокая безработица и непосильное долговое бремя. Мировая система основана на политической, экономической и военной мощи США. Сегодня эта мощь поставлена под сомнение, и внутриполитические проблемы, с которыми сталкивается американское общество, влияют на ожидания и настроения людей в разных частях мира. Это многомерная задача, но способность Вашингтона дать достойный ответ на финансовые вызовы и в то же время осуществлять необходимые инвестиции, которые позволят Соединенным Штатам адаптироваться к меняющимся условиям и сохранить в будущем конкурентоспособность, будет критически важным элементом любой серьезной программы.

Можно и нужно урезать бюджет на оборону и безопасность, но не до такой степени, чтобы полностью развалить силовые ведомства. У США все еще много преимуществ: самая сильная в мире армия, мощная сеть союзников и партнеров, первенство в научных исследованиях и технологических разработках, лучшая в мире система высшего образования, лидерство в области инноваций и высокотехнологичного производства. Соединенные Штаты остаются демографическим «плавильным котлом», домом для представителей всех основных наций и культур мира. В стране благоприятная демографическая ситуация — умеренный и сбалансированный рост населения. Можно также упомянуть о прозрачной политической системе и надежной власти закона, которая помогает привлекать зарубежные инвестиции, а также обильные природные ресурсы и полезные ископаемые, развитое и энергичное гражданское общество и колоссальный опыт мирового лидерства.

И все же некоторые ключевые политические сферы развиваются в неверном направлении, и экономическое будущее остается под угрозой. Попросту говоря, продолжающееся ослабление экономических основ несовместимо с сохранением национальной мощи в долгосрочной перспективе и успешной внешней политикой. Таким образом, неспособность Соединенных Штатов остановить упадок у себя дома и во всем мире будет иметь гораздо более печальные последствия, чем падение личной популярности президента Обамы в народе или в своей партии.

Мелвин Леффлер

Оборона на диете:
как бюджетные кризисы улучшили
стратегию США********

Режимы экономии прошлых лет заставили официальные круги признать, что главный источник безопасности — жизнеспособная национальная экономика, действующая в условиях открытого мирового порядка, а вовсе не военная сила или ее необдуманное использование.

Соединенные Штаты живут в эпоху экономии, и после многолетнего роста оборонный бюджет неизбежно будет урезан. Но даже сторонники подобных мер подчеркивают необходимость избежать неприятных последствий уменьшения военных расходов, как это было в прошлом.

«Нам необходимо помнить уроки истории, — сказал президент Барак Обама в январе 2012 г. — Мы не можем позволить себе повторять ошибки, которые были сделаны после Второй мировой войны и вьетнамской кампании, когда наша политика в военной сфере была совершенно непригодна для решения будущих грандиозных задач. Как главнокомандующий я не допущу, чтобы это повторилось». В свою очередь министр обороны Леон Панетта, выступая перед Конгрессом в октябре 2011 г., заявил: «После любого крупного конфликта — Первой мировой войны, Второй мировой войны, Кореи, Вьетнама, падения Советского Союза — мы выхолащивали наши вооруженные силы и снижали их боеготовность. Что бы мы ни делали для решения сложных финансовых проблем, стоящих сегодня перед нами, нам нельзя допускать этой ошибки».

Вопреки этому расхожему мнению, последствия сокращения оборонного бюджета США в прошлом были не так уж ужасны. Фактически, если взглянуть на пять таких периодов в прошедшем столетии — после Первой и Второй мировых войн, в эпоху корейской и вьетнамской войн и холодной войны, — очевидно, что экономия может быть полезна, поскольку вынуждает мыслить стратегически, что редко происходит в «тучные» годы.

Мировые войны

После Первой мировой войны Соединенные Штаты резко снизили военные расходы — в 1919 г. они превышали 17% ВВП, а в 1922 г. едва достигали 2%. Армию сократили с 3,5 млн солдат под ружьем до примерно 146 тыс. В 1922 г. США, Великобритания, Франция, Япония и Италия подписали Договор об ограничении ВМС. Документ, в частности, устанавливал тоннаж линейных флотов Соединенных Штатов, Великобритании и Японии в соотношении 5:5:3 (после Лондонской военно-морской конференции 1930 г. оно изменилось на 10:10:7). Великая депрессия вынудила Вашингтон строить кораблей даже меньше, чем разрешалось договором.

После нападения японцев на Пёрл-Харбор и вступления Америки во Вторую мировую войну многие объясняли провалы американской армии сокращением оборонного бюджета в 1920-е годы и наивной верой Вашингтона в беззубые соглашения о контроле над вооружениями. Однако несколько поколений бесстрастных и более объективных историков точнее обрисовали ситуацию: низкий уровень военных расходов США в 1920-е и 1930-е годы не подорвал безопасность и не помешал серьезным технологическим прорывам и организационным переменам. На самом деле Соединенные Штаты были плохо готовы к надвигающейся буре из-за ошибочного восприятия угрозы и неумелой дипломатии в предвоенные годы, что усугублялось изоляционистской позицией Конгресса, не желавшего поддерживать более решительную оборонную политику.

Когда началась Вторая мировая война, скудость ресурсов фактически вынудила американцев сделать непростой, но мудрый стратегический выбор. Быстрое завоевание Франции Германией в июне 1940 г. продемонстрировало, что существовавшие на тот момент в США военные планы устарели, а трехсторонний пакт, подписанный Германией с Италией и Японией в сентябре того же года, вплотную приблизил к американским границам призрак глобальной тоталитарной угрозы. Вынужденный импровизировать и расставлять приоритеты, глава ВМС Харольд Старк предложил стратегическую концепцию, которая могла бы лечь в основу внешней политики Соединенных Штатов на следующие полстолетия. После того как длительные склоки между армейскими и военно-морскими стратегами привели к появлению нескольких конкурирующих планов ведения военных действий, Старк взял на себя инициативу и составил меморандум для президента Франклина Рузвельта. В нем он утверждал, что главная угроза безопасности США исходит от Германии. Соединенные Штаты не могут позволить Гитлеру победить Великобританию, утвердить свое доминирование в Атлантическом регионе и выиграть время для того, чтобы усилить нацистскую военную машину ресурсами и живой силой из Северо-Западной Европы. Предотвращение такого развития событий должно стать главной задачей. В то же время Америке следовало использовать дипломатию, чтобы избежать войны с Японией, укрепить британскую и канадскую армии, готовиться к вторжению на европейский континент.

И здесь не столь важны детали стратегии, получившей название «План “Собака”» (Plan Dog), как обстоятельства ее появления. В середине 1940 г. Соединенные Штаты не имели стратегической концепции, не было согласованного курса ведения боевых действий и механизмов эффективной координации военной и внешней политики. Вынужденный принимать жесткие меры, Старк рассмотрел несколько вариантов стратегии, прикинул цели и средства их достижения, оценил задачи и приоритеты и рекомендовал действия, которые, как ему представлялось, позволят с наибольшей вероятностью добиться решения масштабных задач обеспечения национальной безопасности. Его взгляды имели большой резонанс, поскольку соответствовали формирующимся представлениям внутри и вне правительства о том, что необходимо для выживания, обеспечения благополучия нации и сохранения демократических институтов. Незадолго до появления меморандума Старка Рузвельт предупредил, что США не должны стать «одиноким островом в мире, где доминирует философия силы... Такой остров представляется мне... кошмаром, который могут испытывать голодные люди, содержащиеся в тюрьме, в наручниках, когда их кормят через прутья тюремной решетки презирающие их безжалостные хозяева других континентов».

Конечно, План «Собака» не давал ответа на многие вопросы, например, сколько военной техники следует поставить союзникам и сколько требуется для перевооружения собственной армии, как умиротворить Японию или обуздать ее активность во время военных действий против Германии и т.д. А между тем президент сопротивлялся точному определению целей, госсекретарь не желал координировать дипломатию с военной политикой, а в обществе не было единства до тех пор, пока японцы не напали на Пёрл-Харбор. Но сочетание жесткой экономии и кризиса помогло выработать ключевую стратегическую концепцию, по-новому оценить нависшую угрозу, а также понять тесную связь между национальными интересами и ценностями и расставить приоритеты.

Мир по-американски

После Второй мировой войны базовая концепция Старка продолжила существование. В 1945 г. ведущие американские стратеги и мыслители объединили усилия в рамках исследования, проводимого Институтом Брукингса. Они пришли к выводу, что важно не допустить доминирования в Евразии какой-либо державы или коалиции. «Во всем мире, — полагали они, — только советская Россия и бывшие неприятельские державы способны сформировать ядро, вокруг которого может образоваться антиамериканская коалиция, угрожающая безопасности Соединенных Штатов». Поэтому нельзя было допустить бесконечного расширения Советского Союза на запад независимо от того, «будет ли это происходить путем формальной аннексии, политического переворота или нарастающей подрывной деятельности». Комитет начальников штабов, равно как и большинство гражданских официальных лиц, взяли на вооружение это стратегическое мышление. Но широкая общественность была настроена на демобилизацию и конверсию. Президент Гарри Трумэн, как и республиканская оппозиция, жаждали сбалансировать бюджет и подавить инфляцию. Между внешнеполитическими целями и военными возможностями вскоре вновь образовалась пропасть, поскольку Комитет начальников штабов требовал средств для противодействия возможным действиям Советов в Европе, на Ближнем Востоке и в Северо-Восточной Азии. Он добивался необходимых ресурсов для преодоления кризисов в Греции, Иране и Турции, а также гражданской войны в Китае, сосредоточивая внимание и на периферийных регионах.

И снова режим экономии побудил к более взвешенной оценке угроз. Ведущие американские политики пришли к консенсусу, что вероятность советской военной агрессии — не самая серьезная угроза безопасности США. По их логике, Советы были слишком слабы в экономическом плане, чтобы решиться на нападение. В 1946 г. Фердинанд Эберштадт, бывший директор Объединенного совета по боеприпасам для СВ и ВМС, написал Джеймсу Форрестолу, своему близкому другу и тогдашнему министру ВМС, что «только сумасшедшие могут решиться развязать против нас войну». Куда большая угроза заключалась в том, что Советский Союз начал бы эксплуатировать голод, социальную напряженность и политическое брожение, имевшие место в большей части Европы и Азии. Еще 16 мая 1945 г. министр обороны Генри Стимсон предупреждал Трумэна: «Следующей зимой в Центральной Европе случится голод и эпидемии. За ними может последовать политическая революция и проникновение коммунистических идей». В следующем месяце помощник госсекретаря Джозеф Гру сообщил президенту, что Европа стала благодатной почвой для «спонтанных проявлений классовой ненависти, которую умелому агитатору нужно лишь направить в нужное русло».

Не имея возможности использовать инструменты, которые могли показаться им наиболее желательными, американские политики решили, что помочь зарубежным странам в развитии важнее их перевооружения. Даже Форрестол признал в декабре 1947 г.: «До тех пор пока мы можем производить больше продукции, чем другие страны мира, контролировать морские пути и нанести атомный удар по суше, если потребуется, есть возможность ради восстановления мировой торговли, баланса сил — военной мощи — и устранения некоторых условий, способствующих войне, принять на себя риски, которые в противном случае были бы неприемлемы». Он разделял желание тогдашнего заместителя госсекретаря Дина Ачесона поручить подкомитету Комитета по координации действий государства, армии и ВМС разработать всеобъемлющую программу помощи и определить приоритеты. Сотрудники подкомитета при распределении помощи руководствовались своим пониманием критичности ситуации в той или иной стране. Первыми в их списке значились Греция, Турция, Иран, Италия, Корея, Франция и Австрия.

Тем временем Комитет начальников штабов провел собственное исследование зарубежной помощи, принимая во внимание как остроту потребностей потенциальных получателей, так и их важность для национальной безопасности США. В результате было рекомендовано оказать содействие Великобритании, Франции и будущей Западной Германии с таким определением: «Полное возрождение немецкой промышленности и в частности добычи угля важно для экономического восстановления Франции, безопасность которой неотделима от безопасности Соединенных Штатов, Канады и Великобритании. Таким образом, экономическое возрождение Германии имеет первостепенное значение с точки зрения безопасности США». Эти мысли, которые хорошо стыковались с начальными исследованиями отдела политического планирования Госдепартамента и взглядами многих должностных лиц, отвечавших за европейское направление, легли в основу знаменитого Плана Маршалла.

Вынужденный аскетизм заставил американцев как следует подумать о приоритетах и альтернативах: восстановление экономики за рубежом или перевооружение собственной армии, а также признать, что Западная Европа и Япония важнее для США, чем Китай. Если восстановление Западной Европы и налаживание тесных связей с бывшими врагами, такими, как Германия и Япония, приведут к ухудшению отношений с Москвой и обострению начинающейся холодной войны, то так тому и быть.

Джордж Кеннан, который в те годы возглавлял Отдел политического планирования, рассматривал решения Советов о создании Коминформа (организации, задача которой состояла в распространении коммунизма по всему миру) в 1947 г. и государственном перевороте в Чехословакии в 1948 г. как «вполне логичный» ответ на «решимость Америки помогать свободным государствам мира». Подобные действия усилили опасения войны, но Кеннан, госсекретарь Джордж Маршалл и большинство их коллег из Госдепартамента все же считали ее маловероятной. Поэтому Трумэн призвал к проведению всеобщей воинской подготовки, временному восстановлению призыва и к осмотрительному увеличению оборонных расходов, но не изменил своей решимости ограничить военный бюджет, даже во время блокады Берлина в 1948–1949 гг.

Форрестол, которого Трумэн назначил первым министром обороны страны, занервничал. Его военачальники сообщали, что обязательства США намного превышают их реальные возможности, а действия Америки и контрмеры Советов повышают вероятность войны. Они были правы в обоих случаях, но это не поколебало Трумэна. Экономия означала, что рисками необходимо управлять, но полностью исключить их невозможно. Поэтому президент поставил на то, что большой войны не будет, и решил сконцентрироваться на внутриполитических задачах и укреплении союза с прежними врагами, вместо того чтобы взаимодействовать с новым противником, трансформировать экономику дружественных стран, вместо того чтобы заниматься перевооружением своей армии, и сосредоточиться на восстановлении и укреплении Западной Европы, вместо того чтобы увязнуть в китайском вопросе. Когда военные выразили несогласие и Форрестол стал допускать двусмысленные высказывания, Трумэн его уволил.

После корейского кризиса

Нападение Северной Кореи на 38-й параллели в июне 1950 г. положило конец десятилетию аскетизма военного бюджета. С 1950 по 1953 г. США почти утроили расходы на оборону в отношении к размеру ВВП и почти вдвое увеличили численность вооруженных сил. Лишь малая доля этого наращивания военных возможностей была использована для разрешения конфликта на Корейском полуострове. Большая часть предназначалась для подготовки к ведению тотальной и глобальной войны с Советским Союзом, следуя логике, сформулированной в апреле 1950 г. в документе NSC-68 — сверхсекретном исследовании Госдепартамента, в котором обосновывалась необходимость крупного перевооружения американской армии для сдерживания советской экспансии.

Однако в 1953 г. вновь избранный президент Дуайт Эйзенхауэр дал ясно понять: военную мощь невозможно наращивать бесконечно. Он доказывал, что фундамент военной силы — крепкая экономика, а ключ к ней — платежеспособное государство и здоровая фискальная система.

За несколько месяцев до избрания он писал своему близкому другу: «Финансовая состоятельность и здоровая экономика Соединенных Штатов — первая предпосылка обеспечения коллективной безопасности в свободном мире. Это самое главное». Он считал, что расходы на оборону необходимо обуздывать, а бюджет должен быть сбалансированным. Заняв президентское кресло, он начал претворять свои идеи и принципы в жизнь. Эйзенхауэр поручил провести комплексный пересмотр стратегии государственной безопасности США в виде знаменитого Проекта «Солярий». Наверное, это была самая глубокая переоценка из всех когда-либо предпринятых. Были созданы три рабочие группы, каждой из которых предстояло доказать обоснованность предлагаемого подхода.

Эйзенхауэр утверждал, что на него произвели впечатление отдельные элементы всех трех подходов, и он распорядился включить их в новое комплексное изложение политики национальной безопасности. По правде говоря, данное исследование не привело к изменению стратегической концепции сдерживания или пересмотру точки зрения, согласно которой Соединенные Штаты не должны позволить Советскому Союзу получить контроль над большей частью ресурсов Европы и Азии. Но исследование подтвердило решимость Эйзенхауэра добиваться этой цели при сохранении куда большей финансовой дисциплины, чем это было в последние годы пребывания у власти администрации президента Трумэна.

Так называемая политика «нового взгляда» Эйзенхауэра, а также доктрины сдерживания и массированного контрудара повышали ценность и значение военно-воздушных сил и ядерных вооружений. Президент держал под контролем рост традиционных наземных войск и много говорил о постепенном уменьшении зависимости армии США от планов и целей НАТО. Но в то же время президент и госсекретарь Джон Фостер Даллес фактически наращивали обязательства страны и создавали новые альянсы.

В конце концов, по мере того как росли стратегические возможности СССР, а американские союзники становились более настойчивы в своих требованиях и революционно-националистическое брожение охватывало все большее число стран и регионов, подход Эйзенхауэра подвергался все более решительной критике. Бюджетные ограничения, которые отстаивал президент, невозможно было сохранить в случае неизменности его фундаментальной стратегической концепции: по мере расширения интересов США на периферии и учащающихся заявлений американских политиков о том, что они будут выполнять взятые на себя обязательства, разрыв между целями и тактикой увеличивался. В 1953–1954 гг. финансовое благоразумие Эйзенхауэра было оправданным, но его администрация не скорректировала долгосрочную стратегию, так чтобы она согласовывалась с режимом экономии, который казался желательным президенту.

Фактически принимаемые бюджеты никогда не были слишком «тощими», и стратегические возможности быстро увеличивались. Но еще быстрее рос разрыв между средствами и целями, что неизбежно приводило к новой волне расходов, перевооружения, военных доктрин и интервенций в последние годы пребывания Эйзенхауэра у власти и в еще большей мере в 1960-е годы.

В 1940–1941 гг. режим экономии породил долговременную стратегическую концепцию, а с 1946 по 1949 г. — чуткое восприятие угроз и сложную расстановку приоритетов. Но в 1953–1954 гг. последствия режима экономии воспринимались не столь однозначно. «Новый взгляд» был призван сузить расширявшуюся пропасть между целями и тактикой. Для Эйзенхауэра с его опытом, навыками и авторитетом это не было проблемой, чего нельзя сказать о преемниках Айка (распространенное прозвище Эйзенхауэра. — Прим. ред.), которым не удавалось найти компромисс между партийной политикой, организационным давлением, растущими стратегическими возможностями Советов и нараставшими волнениями в странах третьего мира.

После Вьетнама

Проводя далеко идущую стратегическую переоценку в 1953–1954 гг., Эйзенхауэр и Даллес, по сути, проигнорировали реальный способ сбалансировать цели и средства Соединенных Штатов: они не использовали разрядку, чтобы с ее помощью попытаться снизить напряжение холодной войны. Эйзенхауэр никогда не исключал переговоры: на самом деле он проявлял интерес к контролю над вооружениями и в 1955 г. заключил договор с Советским Союзом, в результате которого было воссоздано австрийское государство. Но он считал переговоры с противниками менее важным делом, чем переговоры с нынешними или потенциальными друзьями и укрепление существующих альянсов.

Однако спустя почти два десятилетия, заняв президентское кресло почти в самый разгар, казалось бы, неразрешимого конфликта во Вьетнаме, президент Ричард Никсон и его помощник по национальной безопасности Генри Киссинджер пошли другим путем. Они также не изменили базовую концепцию государственной безопасности; Советский Союз оставался главным противником, и никто не собирался отказываться от политики сдерживания. Но, столкнувшись с финансовыми ограничениями, они изо всех сил старались найти новые способы заставить СССР вести себя более сдержанно. Никсон и Киссинджер понимали и признавали, что мир меняется. Они рассуждали о развитии многополярного мира, об оживлении взаимодействия с союзниками в Западной Европе и Северо-Восточной Азии, о необходимости углублять советско-китайские противоречия и разрыв и о растущей настойчивости националистических лидеров в развивающихся странах, стремящихся изменить конфигурацию мирового экономического порядка. Они также хотели вывести Соединенные Штаты из Вьетнама так, чтобы при этом не пострадал престиж страны, а американские политики не утратили кредит доверия. Но им досаждали партийные склоки, волнения в городах, расовые трения, инфляционное давление, утечка золотых запасов и финансовые ограничения. Хотя они детально обосновали необходимость благоразумного отстаивания национальных интересов в мировом порядке, который характеризуется устрашающими стратегическими возможностями СССР и вездесущей угрозой ядерной войны, их определение национальных интересов США было более двусмысленным.

Задача сводилась к разработке стратегии уравновешивания советской мощи в напряженных политических, финансовых и законодательных условиях. Они не пытались переформулировать цели, но маневрировали, чтобы добиваться их осуществления дешевле и эффективнее. Доктрина Никсона (авторы которой призвали союзников Соединенных Штатов в Азии обеспечить собственную оборону), разрядка в отношениях с Кремлем, начало официальных отношений с Пекином, секретные операции в ЮАР, Чили и других странах — усилия, направленные на поддержку союзников Соединенных Штатов, внесение раскола в ряды их противников и сдерживание советской мощи. При этом важно было не попасть в ловушку новых войн (которые американская общественность не потерпела бы) или вновь оказаться перед необходимостью добиваться стратегического превосходства (Конгресс не одобрил бы финансирование подобной программы). Как Никсон изложил это в меморандуме для Александра Хейга, заместителя помощника по национальной безопасности, и Киссинджера в мае 1972 г.: «Все, кто работал над этой проблемой [переговоры по ограничению стратегических вооружений], знают, что эта сделка наилучшим образом отвечает нашим интересам, но по самым практическим соображениям, которые не дано понять правым, мы просто не получим от Конгресса дополнительного финансирования, необходимого для продолжения гонки вооружений с Советами в области оборонительных или наступательных ракет».

Никсон и Киссинджер полностью не ликвидировали разрыв между обязательствами и имеющимися ресурсами или между целями и средствами их достижения. Но они искусно импровизировали, взаимодействуя с противниками и передавая больше полномочий и ответственности союзникам. Они воспользовались другими политическими инструментами, чтобы продолжать использовать основные элементы сдерживания в эпоху кажущегося упадка, для которой были характерны бурные события на внутриполитической арене, ослабление на международной арене и подрыв доверия к американским политикам.

После холодной войны

Американские политики понимали неизбежность сокращения расходов на оборону после распада Советского Союза и окончания холодной войны. Президент Джордж Буш-старший, министр обороны Дик Чейни и председатель Объединенного комитета начальников штабов Колин Пауэлл знали, что общественность и Конгресс ожидают дивидендов от наступления мира. В рамках согласованной стратегии после окончания холодной войны они были готовы пойти на необходимые сокращения, включая более миллиона военного и гражданского персонала. Именно об этой стратегии Буш был намерен говорить в Аспене, штат Колорадо, 2 августа 1990 г., когда иракский лидер Саддам Хусейн неожиданно напал на Кувейт.

Последовавший кризис заставил отложить планы по сокращению оборонных расходов, но администрация Буша вернулась к ним после окончания войны в Персидском заливе. Перед официальными лицами стояла нешуточная задача сократить военную мощь не так резко, как того требовали Конгресс и американская общественность. Вместе с тем всем было понятно, что международная обстановка оставалась тогда удивительно спокойной. При отсутствии глобальной угрозы Чейни и его стратеги подчеркивали региональные «вызовы», доказывая, что главная угроза заключается теперь в «неопределенности» и «непредсказуемости». В такой обстановке, говорили они, необходима такая конфигурация вооруженных сил, которая позволит США осуществлять лидерство и формировать будущее. Это требовало сохранения возможностей для продолжения ядерного сдерживания, укрепления и расширения альянсов, наращивания передового базирования и проецирования силы — особенно в регионах Персидского залива, Большого Ближнего Востока и Северо-Восточной Азии. Страна также должна сохранить способность достаточно быстро восстановить большую и боеспособную армию, если в этом возникнет необходимость.

При разработке Руководства по планированию обороны 1992 г. стратеги Пентагона сохранили две важные концепции времен холодной войны. Они доказывали, что Соединенным Штатам важно «не допустить, чтобы какая-либо недружественная держава доминировала в регионе, имеющем большое значение для американских интересов». (В список этих регионов попали Европа, Восточная Азия, Ближний Восток и Персидский залив и Латинская Америка.) И они настаивали на том, что США нужны достаточные оборонные возможности для создания мирового порядка, благоприятствующего их образу жизни, точно так же как официальные лица прошлого верили, что преимущественно выгодный для Соединенных Штатов расклад сил важен для сохранения демократического капитализма на родине. Учитывая режим жесткой финансовой экономии в стране, стратегическая концепция администрации Буша — подготовка к неопределенности, формирование будущего, борьба с региональной нестабильностью — гарантировала еще одну растущую пропасть между целями и средствами. У США не было достойных конкурентов на мировой арене, и вряд ли они могли бы появиться в течение нескольких лет или даже десятилетий. Но до тех пор, пока администрация ставила перед собой такие амбициозные цели, угрозы Соединенным Штатам оставались неясными, а их интересы определялись столь расплывчато, имеющихся возможностей вряд ли когда-нибудь могло хватить для преодоления всех региональных и гуманитарных кризисов, которые представлялись неизбежными. К концу 1990-х годов на долю США и их союзников приходилось почти 75% всех мировых расходов на оборону в сравнении с 6% Китая и России вместе взятых. Но даже при этом многие обозреватели упрекали администрацию Клинтона в том, что она уделяет недостаточно внимания обороне. Между тем администрация также взяла на вооружение ключевые элементы региональной оборонительной стратегии Чейни.

Уроки прошлого

Каким урокам учит нас история? Во-первых, тому, что негативные последствия экономии на военных расходах были явным преувеличением. США не стали уязвимы, отказавшись от глобального присутствия после 1919 г. С учетом отсутствия угроз в 1920-е годы и ограничений, наложенных на британские, немецкие и японские вооруженные силы до середины 1930-х годов, оборонная политика после окончания Первой мировой войны не была опрометчивой. Точно так же вовсе не ограниченный оборонный бюджет 1946–1949 гг. стал причиной холодной войны, и он не подавил творческую реакцию на маячившие впереди угрозы. Враждебно настроенное общественное мнение и жесткая бюджетная экономия, характерные для последних лет войны во Вьетнаме, не препятствовали творческой адаптации, и нет оснований полагать, будто неадекватные военные расходы Соединенных Штатов стали спусковым крючком для исламской революции в Иране или советской авантюры в Афганистане в конце семидесятых. И требования мирных дивидендов после окончания холодной войны не помешали администрации Джорджа Буша сформулировать новую стратегию, призванную поддерживать американскую гегемонию.

Конечно, страна сталкивалась с разными проблемами в периоды бюджетных сокращений. Но эти проблемы редко или лишь отчасти были следствием самой экономии. Слишком часто официальные лица держались господствующих стратегических понятий, не полностью переоценивая их полезность, их издержки и выгоды, угрозы и возможности, и не переосмысливая цели и тактику. Острые военные вызовы после окончания Второй мировой войны — вмешательство Китая в корейскую войну, затруднительное положение во Вьетнаме, «болото» в Ираке — не имели ничего общего с бюджетной экономией.

Второй урок — это важность последовательной стратегической концепции, четкая оценка угроз, точное очерчивание интересов и целей и выверенная расстановка приоритетов. В этом смысле история показывает, что экономия не вредит, а скорее помогает, как это случилось в 1940–1941 и 1946–1949 гг. Во времена бюджетной экономии политика должна искусно сочетать инициативы, направленные на заверения союзникам и на взаимодействие с противниками. Эйзенхауэр и Даллес больше внимания уделяли первому, а Никсон и Киссинджер — последнему, но обнадеживание и взаимодействие одинаково важны, а здравое суждение — необходимая предпосылка правильного сочетания этих двух составляющих.

Одна из причин дурной репутации режима экономии в том, что картину часто смазывают другие факторы, такие как бюрократия и внутренняя политика, которые вынуждают Вашингтон сокращать не те статьи, и притом неверными способами, либо мешают ему понимать новые вызовы и возможности и оперативно реагировать на них. Битвы за место под солнцем и недоверие, а также технические сложности переориентации такого гигантского предприятия, как американская политика в сфере обороны и безопасности, часто мешают тщательному, комплексному планированию. Но в благоприятные для экономики времена это случается даже чаще, чем в эпоху экономического кризиса.

Правда в том, что необходимость экономии, с которой сегодня сталкивается Пентагон, не столь критична. В настоящее время США тратят больше на армию, чем все их геополитические конкуренты вместе взятые, и эта ситуация сохранится и после вынужденных сокращений. Расходы на оборону не будут кардинально урезаны, а лишь немного уменьшены — или просто будут медленнее расти. Эти перемены не должны стать поводом для отчаяния; скорее их следует воспринять как стимул для повышения эффективности, укрепления творческой составляющей, большей дисциплинированности и, что самое главное, благоразумия. Режимы экономии прошлых лет заставили официальные круги признать, что главный источник государственной безопасности — это жизнеспособная национальная экономика, действующая в условиях открытого мирового порядка, а вовсе не военная сила или ее необдуманное использование. Было бы неплохо сегодня повторить и усвоить этот урок.

Генри Фаррелл, Марта Финнемор

Конец лицемерия:
американская внешняя политика
в век утечек********

Американское правительство, похоже, шокировано тем, что люди «сливают» секретные материалы, свидетельствующие о его неприглядном поведении. Но именно так оно себя и ведет. Три года назад, после того как рядовой армии США Челси Мэннинг, известный в то время как Брэдли Мэннинг, передал сотни тысяч засекреченных сообщений группе Wiki Leaks, специализирующейся на разоблачениях, его посадили в тюрьму. Условия заключения специальный докладчик ООН по пыткам счел жестокими и бесчеловечными. Глава республиканцев в сенате Митч Макконнел, давший вскоре после этого интервью телепередаче Meetthe Press, назвал основателя Wiki Leaks Джулиана Ассанжа «высокотехнологичным террористом».

Совсем недавно, после разоблачения американских шпионских программ Эдвардом Сноуденом, бывшим аналитиком Агентства национальной безопасности, официальные лица Соединенных Штатов потратили массу дипломатических усилий, чтобы убедить другие страны не предоставлять Сноудену политического убежища. А президент Барак Обама отменил давно ожидавшуюся встречу с российским президентом Владимиром Путиным, когда тот отказался подчиниться этому требованию.

Однако, несмотря на предпринимаемые усилия, американскому истеблишменту не удается убедительно объяснить, почему эти разоблачители представляют такую колоссальную угрозу. На самом деле «слитая» Мэннингом и Сноуденом информация не должна была шокировать тех, кто внимательно следит за политическими событиями. Бывший министр обороны Роберт Гейтс, не поддавшийся панике, вызванной откровениями, которые опубликовала Wiki Leaks, предположил в интервью 2010 г., что обнародованная информация оказала «достаточно умеренное» влияние и не рассекретила источники разведданных или методы их получения. Сноуден совершенно точно скомпрометировал источники и методы, но не открыл чего-то совсем уж неожиданного. Еще до его разоблачений большинство экспертов подозревали, что США осуществляют кибератаки против Китая, прослушивают разговоры в стенах европейских учреждений и «мониторят» глобальные коммуникации и сообщения в Интернете. Даже самое сенсационное откровение о том, что Соединенные Штаты и Великобритания вскрыли основные системы и программные средства кодирования информации, передаваемой через Интернет, которые были призваны обеспечить безопасность и неприкосновенность личной переписки, просто подтвердили то, о чем давно догадывались информированные обозреватели.

Люди, выплескивающие наружу засекреченную информацию, такие, как Мэннинг и Сноуден, представляют гораздо более серьезную угрозу для национальной безопасности Америки, чем может показаться на первый взгляд: они лишают Вашингтон возможности действовать лицемерно и так, чтобы это сходило ему с рук. Опасность заключается не в раскрываемой ими принципиально новой информации, а в документальном подтверждении того, чем и почему занимаются США. Когда оказывается, что реальные действия противоречат официальной риторике правительства, как это часто случается, американским союзникам труднее игнорировать тайные действия Вашингтона, а противникам — легче оправдывать то, что они делают. Немногие официальные лица считают лицемерие своим главным стратегическим ресурсом. Одна из причин эффективности лицемерия в том, что оно проистекает из искренней убежденности. Большинство американских политиков не понимают, насколько двулична их страна. Вместе с тем, поскольку Соединенным Штатам затруднительно отрицать разрыв между своими словами и поступками, они будут сталкиваться со все более тяжелым выбором, и в конце концов им, возможно, придется начать претворять в жизнь то, что проповедуют.

Лицемерный гегемон

Лицемерие — важная составляющая так называемой «мягкой силы» Вашингтона, способности убеждать другие страны соглашаться с легитимностью его действий, вместе с тем немногие американцы понимают роль двуличия в политике. Либералы склонны верить в то, что другие страны сотрудничают с Америкой в силу привлекательности ее идеалов и справедливости системы международных отношений под руководством США. Реалисты могут быть настроены более цинично, но даже если они и задумываются о лицемерии Вашингтона, то не считают эту тему актуальной. С их точки зрения, вовсе не возвышенные идеалы, а холодная, жесткая сила побуждает другие государства выстраивать с Соединенными Штатами партнерские отношения. Конечно, Америка — далеко не единственный лицемер в мировой политике. Но ее лицемерие имеет более далеко идущие последствия, чем у других стран, по одной простой причине: большая часть нашего мира сегодня живет в рамках порядка, построенного США, порядка, гарантией которого является их сила, а легитимность обеспечивается их либеральными идеями. Американская приверженность власти закона, демократии и принципам свободной торговли стала фундаментом многосторонних организаций, которые наша страна помогла создать после Второй мировой войны — Всемирный банк, Международный валютный фонд, ООН, Всемирная торговая организация (появилась позже) и другие. Несмотря на вызовы, недавно брошенные доминированию Америки — от войны в Ираке до финансового кризиса, — мировой порядок остается американским.

Чтобы шестеренки этой системы нормально вращались, ее нужно смазывать маслом лицемерия. Чтобы мировой порядок и дальше сохранял легитимность в глазах мирового сообщества, официальные лица должны постоянно пропагандировать его либеральные принципы и доказывать преданность им. Соединенные Штаты не могут навязывать свою гегемонию исключительно силой. Но, как показали недавние утечки, Вашингтон также не способен последовательно придерживаться ценностей, о которых трубит на каждом углу. Это несоответствие создает опасность того, что другие государства решат, будто порядок, возглавляемый США, в своей основе нелегитимен.

Конечно, какое-то время Соединенным Штатам сходило с рук их двуличие. Например, они давно проповедуют принцип нераспространения ядерного оружия и принудили некоторые страны отказаться от ядерных амбиций. В то же время молча согласились с ядерным статусом Израиля, а в 2004 г. подписали договор, подтвердив право Индии на использование мирного атома, хотя она обрела ядерное оружие в нарушение Договора о нераспространении. Аналогичным образом Вашингтон произносит много красивых слов о демократии, но молча наблюдал за тем, как в июле египетские военные свергали демократически избранное правительство, отказавшись назвать государственный переворот «переворотом». То же относится и к «войне с террором»: американцы жестко требуют от других стран соблюдения прав человека, но претендуют на то, что к ним самим это не относится, когда речь заходит о национальной безопасности.

Причина, по которой США пока мало пострадали от своего лицемерия, в том, что другие государства предпочитают его не замечать. Учитывая, какую выгоду они получают от глобальных общественных благ, обеспечиваемых Вашингтоном, лидеры этих стран не склонны призывать гегемона к ответу за недостойное поведение. Публичная критика рискует подтолкнуть правительство к своекорыстной позиции, которая подорвет существующий мировой порядок. Более того, Америка может наказать тех, кто указывает ей на непоследовательность действий, снизив уровень торговых отношений или прибегнув к другим видам прямого возмездия. Поэтому союзники обычно высказывают озабоченность приватно. Противники могут указывать на неприглядные факты, но мало кто способен убедить других в собственной безупречности. Жалобы Китая и России едва ли вызывают у широкой общественности сочувствие, поскольку политика, которую они проводят, нисколько не чище.

Легкость, с которой Соединенные Штаты позволяют себе непоследовательность на международной арене, породила благодушие среди американских лидеров. Поскольку лишь немногие страны без обиняков обнажают их лицемерие, а немногочисленных обличителей в целом можно проигнорировать, политики перестали чувствовать и понимать, что их страна придерживается двойных стандартов. Однако благодаря Мэннингу и Сноудену эту ситуацию все труднее игнорировать.

Как важно быть серьезным

Чтобы понять, как может сказаться подобная динамика, подумайте о последствиях откровений Сноудена для политики США в области кибербезопасности. До недавнего времени официальные лица не говорили о наступательных возможностях своей страны в киберпространстве, делая акцент преимущественно на стратегиях защиты от кибератак, предпринимаемых зарубежными державами. В то же время американские власти постоянно предупреждали о попытках китайцев взламывать сети Белого дома, подробно описывая угрозу для компьютерных сетей и потенциальный ущерб, который может быть нанесен китайско-американским отношениям.

Тем временем Соединенные Штаты сами исподтишка осуществляли масштабные атаки на компьютерные сети Китая и других недружественных стран, и началось это отнюдь не вчера. Правительство втихую вливало миллиарды долларов в развитие наступательного и оборонительного потенциала в киберпространстве (на самом деле эти два вида возможностей поддерживают друг друга — программисты, умеющие хорошо защищать свои системы, также знают, как проникать в чужие устройства). И Сноуден подтвердил, что военное ведомство взламывало компьютеры не только китайских вооруженных сил, но и компаний сотовой связи, и самого престижного университета страны.

Хотя до разоблачений Сноудена многие эксперты были осведомлены или по крайней мере почти не сомневались в том, что правительство участвует во взломе китайских компьютеров, на официальном уровне Вашингтон мог все отрицать. Защищенные от серьезной критики, официальные лица планировали крупную PR-кампанию, чтобы заставить Китай умерить незаконную деятельность в киберпространстве, начав с угроз и закончив судебными приговорами китайским хакерам. В Пекине хорошо понимали, что американцы действуют лицемерно, но избегали прямой конфронтации, чтобы еще больше не испортить отношения.

Поведение Китая изменилось после утечек от Сноудена. Неожиданно появились веские основания для публичного осуждения лицемерия США. В конце концов Вашингтон едва ли мог обижаться на то, что Пекин публично осудил Соединенные Штаты, поскольку он располагал американскими же документами. На самом деле эти разоблачения не оставили КНР другого выбора, как только отреагировать публично. Если бы китайские официальные лица не указали Америке на лицемерие, молчание истолковали бы как слабость. На пресс-конференции после разоблачений представитель китайского Министерства национальной обороны настаивал на том, что скандал «раскрыл истинное лицо и лицемерное поведение США в вопросе о безопасности Интернета».

Америку застигли врасплох. Власти могут попытаться последовать призыву бывшего главы американской контрразведки Джоэла Бреннера и провести черту между якобы неприемлемым хакерством Китая с целью похищения и незаконного присвоения коммерческих тайн и абсолютно легитимным хакерством Пентагона, осуществляемым ради обеспечения национальной безопасности. Но вряд ли кто-то воспримет подобную демагогию всерьез. Вашингтону пришлось отказаться от своей кампании против компьютерного шпионажа китайцев, поскольку он лишился морального права стыдить их.

Утечки от Мэннинга и Сноудена знаменуют начало новой эры, в которой правительство Соединенных Штатов больше не может рассчитывать на то, что ему удастся сохранить в тайне свои секретные действия. Сегодня сотни тысяч американцев имеют доступ к засекреченным документам, которые поставили бы страну в неловкое положение, если бы распространялись публично. Как показывают недавние откровения, в век флеш-карт и камер, установленных на сотовых телефонах, даже самые драконовские законы и карательные меры не предотвратят утечку информации. В итоге Вашингтон сталкивается с тем, что можно описать как ускоряющийся крах лицемерия — резкое уменьшение пространства для маневра между заявляемыми устремлениями и порой грязными и отвратительными методами достижения своекорыстных целей. Правительство США, его друзья и недруги больше не могут отрицать или замалчивать темную сторону внешней политики Соединенных Штатов: придется говорить о ней прямо, без обиняков.

Соответствие слов и дел

Крах лицемерия ставит американцев перед крайне неудобным выбором. Так или иначе, их политика и риторика должны сблизиться. Самым легким путем для правительства США был бы полный отказ от лицемерной риторики и признание узких и эгоистичных целей, которые достигаются порой грязными средствами. Утечки не ставили бы политиков в такое неловкое положение и причиняли бы гораздо меньше ущерба, если бы они лишь подтверждали заявленные внешнеполитические цели и средства их достижения. На самом деле Соединенные Штаты могли лишить Китай и Россию одного из их козырей: вместо того чтобы стремиться к всеобщему благоденствию, эти страны осуждают все то, что, как им кажется, угрожает их суверенитету, и заявляют о праве любой ценой добиваться своих целей и преследовать свои интересы. Вашингтон мог бы делать то же самое, продолжая наказывать людей, публикующих секретную информацию, тюремным заключением и угрожая странам, способным предоставить им политическое убежище. Однако проблема с проведением этого курса сводится к тому, что национальные интересы США неразрывно связаны с глобальной системой многосторонних связей и относительной открытостью. Вашингтон уже скомпрометировал свою приверженность либерализму, заявив, что будет применять экономические санкции против государств, предлагающих убежище лицам, которые раскрывают информацию. Если бы Соединенные Штаты отказались от риторики об общем благе, мир получил бы сигнал, что они больше не привержены тому порядку, которым руководят. И когда другие страны последуют примеру и вернутся к тому, чтобы ревностно оберегать собственные узкокорыстные интересы, могут распасться торговые связи и сотрудничество, которые Вашингтон выстраивал десятилетиями. США не преуспели бы в мире, где каждый думает о международном сотрудничестве так, как это делает Владимир Путин.

Лучшей альтернативой для Вашингтона было бы двигаться в противоположном направлении, приводя свои действия в соответствие с риторикой. Этот подход был бы дорогостоящим и несовершенным, поскольку в мировой политике идеалы и интересы часто не совпадают. Но правительство США, конечно, может позволить себе в какой-то мере отказаться от лицемерия на международной арене без ущерба для национальной безопасности. Двойные стандарты, когда речь идет о пытках, почти полное безразличие к жертвам среди неамериканского гражданского населения, резкое расширение слежки и сбора разведданных — все это лишь повредит благополучию страны, а не повысит его. Хотя нынешняя администрация отказалась от некоторых злоупотреблений ее предшественников, предстоит проделать еще немалый путь в этом направлении.

Секретность можно объяснить как законную политику для демократии. Но намного труднее оправдать вопиющее лицемерие. Избиратели еще согласятся с тем, что правительство не будет подробно докладывать им обо всем, что делает, но им не нравится, когда власти лгут без зазрения совести. Если Соединенные Штаты желают снизить опасную зависимость от демагогии и двуличия, необходимо согласиться с реальным общественным надзором и открытыми демократическими дебатами относительно внешней политики. Эпоха безнаказанного лицемерия закончена.

Майкл Леви

Энергетические возможности Америки:
как использовать новые источники американской силы********

В Соединенных Штатах происходит революция в области энергетики. Но в отличие от большинства прошлых или обещанных революций она не ограничивается только топливом или технологиями. С 1985 г. на протяжении двух десятилетий объемы добычи сырой нефти падали, но последние четыре года ознаменовались ростом, а в 2012 г. зарегистрировано самое большое увеличение добычи с момента зарождения нефтяной промышленности (более 150 лет назад). Между тем в 2011 г. природный газ вытеснил уголь в качестве главного источника энергии, производимой внутри США. Это произошло благодаря резкому наращиванию добычи и снижению цен на газ. Бурный рост производства ископаемого топлива не помешал развитию безуглеродных энергоресурсов. Количество электроэнергии, выработанной за счет использования таких возобновляемых источников, как ветряные, солнечные и геотермальные установки, удвоилось с 2008 г., а цены на нее заметно упали. Более того, чем экономичнее американские автомобили благодаря инновациям, тем меньше потребление нефти, и с 2005 г. оно снизилось почти на 10%. Таким образом, удалось обратить вспять, казалось бы, нескончаемый тренд в сторону расширения спроса на нефть.

Американский энергетический ландшафт не претерпевал таких резких изменений с 1960-х и 1970-х годов, когда появилась атомная энергетика. Нефтедобыча достигла максимальных значений, после чего последовали два нефтяных кризиса на Ближнем Востоке и зародилось экологическое движение. Неудивительно, что нынешняя трансформация порождает большие надежды на будущее. Поборники нефтегазовой индустрии пророчат такой бурный рост добычи, который позволит Соединенным Штатам скоро овладеть чашей Грааля, добившись полной энергетической независимости. Тем временем природный газ превозносится как универсальное решение проблемы изменения климата и замена нефти. Поклонники возобновляемых ресурсов тоже торжествуют, предсказывая, что их технологии вскоре сделают альтернативные энергоносители дешевле ископаемого топлива, а пропагандисты передовых автомобильных технологий возвещают грядущий отказ от нефти. По сути дела лоббисты любого энергоресурса настаивают на том, что их топливо или избранная технология станет локомотивом американской экономики.

Все эти претензии на чем-то основаны. Однако часто упускают из виду одно обстоятельство: в привычном мире энергетической политики с нулевой суммой лишь немногие игроки принимают к сведению неоспоримый факт, что только использование всех новых разработок обеспечит светлое будущее. Революция в энергетике раскалывает американское общество на два лагеря: один из них полон воодушевления в связи с очередным всплеском в нефтегазовой отрасли, тогда как другой приветствует возобновляемые источники энергии и более экономичные виды автомобильного топлива. Первый лагерь обычно не одобряет государственную поддержку возобновляемых ресурсов и передовых автомобильных технологий, опасаясь растранжиривания денег налогоплательщиков, которое угрожает экономическому здоровью. Второй лагерь часто возражает против усилий, направленных на увеличение добычи нефти и газа в США, утверждая, что эти виды топлива несут серьезную угрозу окружающей среде и могут затормозить прогресс чистой энергетики.

Оба лагеря поднимают значимые вопросы, но каждый из них обычно переоценивает важность отрасли, которую отстаивает, особенно когда утверждается, что альтернативная энергетика не приносит выгоды. Истина же в том, что лучший способ упрочить американскую экономику, обеспечить национальную безопасность и защитить окружающую среду заключается в использовании преимуществ, которые дают все новые виды энергетики и энергоносителей. Ни один вид топлива, ни одна технология не может решить национальные проблемы в отрыве от альтернативных источников. Рост нефтедобычи не освободит Соединенные Штаты от необходимости присутствовать на мировых рынках нефти; один лишь природный газ не решит проблему изменения климата, тогда как возобновляемые источники остаются дорогостоящими, и автомобили, переходящие на альтернативные виды топлива, пока не могут похвастаться конкурентоспособностью. Поэтому главная задача в том, чтобы понять, как воспользоваться всеми новыми возможностями, которые потребуют от поборников разных точек зрения начать сотрудничество или, по крайней мере, прекратить ожесточенные споры.

Лидерам страны, особенно в Белом доме, следует взять на вооружение лучшее из того, что имеется: наращивать производство энергии из всех источников, вводя штрафные санкции за опасное потребление энергии, которое может привести к усугублению изменений климата и увековечить зависимость США от нефти.

Изобилие углеводородов

Приходится слышать три основных возражения против вышеупомянутого подхода. Во-первых, критики доказывают, что некоторые из новых энергетических возможностей могут оказаться миражом. Предсказатели уже не раз были посрамлены: в первом десятилетии XXI в. цены на нефть взмыли вверх вопреки прогнозам 1990-х годов о том, что они навсегда останутся низкими. Во-вторых, один из источников топлива или технологий, который раскручивается в настоящее время, мог бы сделать все другие носители несущественными. Если, например, проблему изменения климата на планете можно решить с помощью одного газа, поддержка возобновляемых энергоресурсов означала бы напрасную трату денег и времени. Наконец, некоторые варианты решения энергетической проблемы могут в принципе противоречить друг другу или другим важным целям, стоящим перед Америкой. Например, если невозможно одновременно наращивать нефтедобычу и добиваться снижения потребления, тогда в этом вопросе придется занять определенную позицию.

Но возражения не выдерживают критики. В настоящее время добыча газа, возобновляемые источники энергии и технологии, позволяющие экономно расходовать топливо в автомобильных двигателях, выглядят многообещающе, но ни один из подходов сам по себе не панацея. Одновременное развитие всех направлений не будет означать решительного отказа от фундаментальных американских целей. Подумайте о недавнем увеличении нефте- и газодобычи, которое сулит выгоду национальной экономике и безопасности, но не способно решить всех энергетических проблем.

Согласно одному из исследований, проведенному консалтинговой компанией в области энергетики IHS CERA, благодаря добыче одного лишь сланцевого газа в 2010 г. в Соединенных Штатах было создано 600 тыс. рабочих мест. Согласно же другому исследованию, проведенному одним из отделов компании Citigroup, в случае резкого роста внутренней добычи нефти и газа ВВП увеличится на несколько сот миллиардов долларов. Одновременно с этим зависимость от импорта топлива танкерами снижается благодаря растущему производству природного газа, что освобождает от необходимости участвовать в мировых газовых рынках, где так сильна политическая составляющая (немало автомобилей планируется перевести с бензина на газ или на смешанное топливо). Более того, растущая собственная нефтедобыча способна сдерживать рост нефтяных цен и смягчать влияние неразберихи на мировых рынках нефти на экономику США.

Однако революцию в нефтегазовой отрасли нельзя считать экономической или внешнеполитической панацеей. Даже по оценкам самых оптимистично настроенных аналитиков, выгоды далеки от того, чтобы обеспечить восстановление американской экономики. Если резкий рост внутреннего производства и замена нефти природным газом позволят Соединенным Штатам избавиться от всего нефтяного импорта (для этого нужно приложить недюжинные усилия), и тогда страна вряд ли станет энергетически независимой в полном смысле. Поскольку цены на нефть формируются преимущественно на мировых рынках, срыв поставок из ближневосточного региона и других крупных нефтепроизводящих регионов по-прежнему может приводить к взлетам цен на американских бензозаправках. Единственный способ решения этой проблемы — приостановка экспорта нефти из Северной Америки во время кризиса. Но подобная стратегия, даже если она сработает, может ударить по экономическим интересам союзников, которые будут вынуждены платить бешеные деньги за нефть в условиях всеобщего дефицита. Не исключено, что затем она бумерангом ударит по США, если наиболее пострадавшие страны решат экономически отомстить Вашингтону.

Подобно тому как рост нефтедобычи может способствовать уверенному экономическому подъему Соединенных Штатов и свободе действий в экономической политике, но не гарантировать их, рост добычи природного газа облегчит решение проблемы изменения климата, не решив ее полностью. Обильные поставки природного газа открывают для США прекрасную возможность сократить выбросы парниковых газов. При сжигании природного газа для выработки электричества выделяется в два раза меньше двуокиси углерода, чем при сжигании угля. Еще в 2010 г. сжигание каменного угля для выработки электричества давало треть всех выбросов двуокиси углерода на территории Соединенных Штатов, и, согласно большинству прогнозов, эта доля должна была еще немного увеличиться в обозримом будущем. Однако в последующие годы использование угля резко сократилось и, что еще важнее, удешевление природного газа сорвало планы по строительству электростанций, работающих на угле, которые утратили конкурентоспособность. Однажды построенные, электростанции на угле обычно работают не менее полувека; поэтому отказ от нового строительства сегодня поможет снизить выбросы двуокиси углерода в достаточно отдаленном будущем.

Тем не менее один лишь дешевый газ не позволит решить проблему изменения климата. При отсутствии государственной поддержки добыча природного газа не уменьшит использование угля более радикально, чем происходит сегодня. Кроме того, для стабилизации температуры воздуха в разных частях земного шара общие выбросы парниковых газов в конечном итоге должны упасть почти до нуля. Сам по себе газ не в состоянии выполнить эту функцию. Для удовлетворения потребностей в электричестве и одновременного избавления от вредных выбросов пробел необходимо заполнить либо атомной энергетикой, либо возобновляемыми источниками энергии, либо технологиями, позволяющими улавливать и хранить выбросы двуокиси углерода с электростанций, работающих на газе и угле, в подземных хранилищах.

Зеленая и чистая

Новые разработки в области возобновляемых источников энергии и автомобильных технологий не менее удивительны, чем в сфере ископаемых видов топлива. Издержки снижаются благодаря технологическим новшествам и государственной поддержке, и это делает ветряную, солнечную и другие технологии все более привлекательными инструментами для снижения выбросов углекислого газа. Например, между 2008 и 2012 гг. стоимость солнечного модуля упала на 80%. Но с учетом нынешних цен переход с угля на природный газ обычно оказывается более дешевым способом уменьшения выбросов, чем сложный переход к возобновляемым энергоресурсам. Более того, если заглянуть в будущее, непонятно, что окажется самым действенным способом снижения выбросов парниковых газов в США: возобновляемые источники энергии, атомная энергетика или технологии улавливания двуокиси углерода. До тех пор, пока эта неопределенность сохраняется и возобновляемые энергоресурсы остаются сравнительно дорогими, Соединенным Штатам лучше для начала переключиться с угля на газ, продолжая продвижение по широкому энергетическому фронту с нулевым выбросом углекислого газа.

Тем временем в последние годы сочетание высоких цен на нефть, технологических новшеств и нового государственного регулирования подстегнуло разработку и внедрение автомобилей со снижающимся расходом топлива. Эта тенденция неизбежно продолжится и в следующем десятилетии. Новые автомобили с экономичным расходом топлива уменьшают потребность Америки в нефти и, в свою очередь, сдерживают рост нефтяных цен в мире. Менее интенсивное использование нефти в США позволит оградить страну от непредсказуемости мировых рынков, хотя снижение потребности не избавит от уязвимости перед лицом возможного ценового шока на мировом нефтяном рынке. Все же машины, работающие на альтернативных видах топлива, пока не могут по большому счету конкурировать с традиционными автомобилями. Поскольку среднестатистический автомобиль колесит по дорогам около 15 лет, изменения будут происходить медленно и постепенно.

Некоторые критики доказывают, что дальнейшее увеличение добычи нефти и газа в Америке может быть катастрофичным для развития чистой энергетики и попыток снизить потребление. Это беспокойство понятно, но несколько преувеличено. Существует простой способ согласовать растущую нефтедобычу в Соединенных Штатах со снижением потребления нефти: снижение импорта. Конечно, увеличение добычи в США снизит мировые цены, что будет стимулировать некоторый рост потребления нефти в Соединенных Штатах. Но падение цен приведет лишь к небольшому подъему потребления, поэтому в сухом остатке окажется, что американцы начнут тратить меньше денег на нефть. Более того, поскольку государственное регулирование остается главным побудительным мотивом перехода на легковые и грузовые автомобили с более экономичным расходом топлива, снижение цен на нефть окажет менее заметное влияние на ее потребление, чем можно было бы предположить — до тех пор, пока сохранятся механизмы государственного регулирования.

Снижение цен на нефть побудит другие страны наращивать потребление; даже если общий рост будет ограниченным, для климата это плохие новости. Однако рост нефтедобычи в США, скорее всего, заставит других производителей, таких, как Саудовская Аравия и ОАЭ, снизить добычу, чтобы избежать резкого падения цен. В результате увеличение добычи нефти в Соединенных Штатах, скорее всего, лишь маргинально воздействует на общемировые поставки и потребление в разных регионах, так что американский нефтяной бум вряд ли приведет к существенному увеличению вредных выбросов в атмосферу. Даже резкий всплеск нефтедобычи в Америке, при котором потребность в импорте полностью исчезнет, что крайне маловероятно, может увеличить вредные выбросы в атмосферу максимум на 1–2%.

Природный газ бросает нам другой вызов. В настоящее время он в гораздо большей степени заменяет уголь, чем возобновляемые и другие источники энергии с нулевым выбросом углерода. Этим объясняется его более ощутимое влияние на изменение климата в ближайшей перспективе, хотя он отодвигает на второй план некоторые виды топлива с нулевыми выбросами углекислого газа. Однако в будущем вероятны более серьезные проблемы, поскольку выбросы должны в конечном итоге упасть почти до нуля, что вряд ли произойдет, если цены на энергоносители, не выделяющие углекислый газ, не упадут достаточно радикально.

Реальный краткосрочный риск, связанный с природным газом, состоит в том, что он может затормозить инновационные разработки и снижение цен в секторе чистой энергетики. Даже если газ заменит сравнительно небольшую часть возобновляемой энергетики, тенденция может крайне негативно сказаться на рынках энергии, получаемой из возобновляемых источников, учитывая их и без того ограниченный размер. Следовательно, бум природного газа повышает важность вмешательства американского правительства с целью дальнейшего стимулирования развития инноваций, способных свести к нулю выбросы двуокиси углерода.

Место Вашингтона в энергетической политике

К счастью, США не нужно делать жесткий выбор: они могут воспользоваться всеми крупными переменами, происходящими на энергетическом ландшафте, осуществляя двунаправленную стратегию.

Во-первых, Вашингтону следует расширять и поддерживать возможности выработки всех видов энергии путем совершенствования регулирующих механизмов и стимулирования инвестиций в инновации. Во-вторых, для снижения рисков в сфере экономики, национальной безопасности и климата необходимо проводить амбициозную политику и сосредоточиться на таких способах генерации и потребления энергии, которые могут уменьшить выбросы двуокиси углерода в атмосферу и сократить потребление нефти.

Первый аспект стратегии предполагает усилия в трех областях: экологическое законодательство, развитие инфраструктуры и инновации. Трудно найти правильный баланс, когда речь идет о защите окружающей среды и разрешительных процедурах. С одной стороны, излишне жесткое и обременительное регулирование может сделать выработку энергии невыгодным бизнесом, что, в свою очередь, уменьшит выгоды от проводимой политики. Было бы особенно неразумно значительно ограничивать определенные виды деятельности, такие, как разработка месторождений сланцевого газа и бурение в прибрежных водах, где эффективное регулирование является жизнеспособной альтернативой. С другой стороны, слишком вялые усилия по защите окружающей среды – не только опасный, но и несправедливый подход, поскольку в этом случае развитие может оказаться под угрозой из-за сильной политической оппозиции. Хороший образец компромисса – это перечень из 22 «золотых правил» разработки месторождений сланцевого газа, составленный Международным энергетическим агентством (МЭА). Эти правила направлены на защиту окружающей среды и увеличивают стоимость типичной скважины для извлечения сланцевого газа примерно на 7%.

Многие энергетики считают, что в более жестком регулировании нет необходимости, коль скоро они сами придерживаются здравых методов разработки месторождений. Но пострадавшие граждане не склонны проводить какие-то различия между компаниями. Например, глубоководная утечка нефти в 2010 г. сделала дальнейшие перспективы бурения в прибрежных водах весьма туманными не только для главного виновника — British Petroleum, но и для всех других добывающих компаний. Не так давно поведение нескольких разработчиков месторождений сланцевого газа в Пенсильвании насторожило землевладельцев в соседнем штате Нью-Йорк, которые начали угрожать газовым компаниям, не виновным в безответственном отношении к окружающей среде.

Более того, противодействие со стороны защитников окружающей среды встречают не только нефтегазовые компании. Многие поборники возобновляемых источников энергии считают, что чистые виды топлива не несут угрозы окружающей среде. Они указывают, что ни одна установка, эксплуатирующая энергию ветра или солнца, ни разу не загрязняла береговую линию токсичной жижей и не отравляла источники воды. Однако ветряные и солнечные установки занимают большие площади, и по этой причине на них тоже обрушивается град критики. Другие источники энергии, не связанные с выбросом двуокиси углерода в атмосферу, сталкиваются с иного рода проблемами. В случае с атомными станциями это озабоченность безопасностью реакторов и утилизацией ядовитых отходов, а улавливание или связывание углерода требует согласия местных жителей на строительство подземных хранилищ. Для всех энергоносителей необходимо выработать такое регулирование, которое расширяло бы возможности генерации энергии.

Второй важный аспект, о котором Вашингтону следует позаботиться, это инфраструктура транспортировки энергоресурсов на большие расстояния. Нефть и газ добываются на месторождениях, имеющих геологические особенности. Но они подчас расположены далеко от нефтеперерабатывающих заводов, энергетических установок и жилых кварталов. Для стимулирования разработки месторождений нужно строительство трубопроводов, соединяющих места добычи с центрами потребления, и политикам не следует чинить препятствия трубопроводным компаниям. Вместе с тем солнечные долины и ветряные тракты, необходимые для генерации возобновляемой энергии, тоже находятся вдали от мегаполисов, для которых характерен самый высокий спрос на электроэнергию. Чтобы возобновляемые источники стали более жизнеспособными, Вашингтону следует улучшить инвестиционный климат для частных разработчиков, которые могут строить линии электропередачи на большие расстояния.

Эти проекты нелегко осуществить: строительство трубопроводов и высоковольтных линий может быть чрезвычайно сложным с политической точки зрения. Каждая нитка пересекает сотни тысяч частных владений, приходится договариваться с множеством землевладельцев, которым необходимо выплачивать компенсацию. В некоторых случаях строители пользуются правом государства на принудительное отчуждение собственности, но подобными действиями они рискуют воспламенить народный гнев и вызвать оппозицию частных землевладельцев. В некотором смысле проблема в том, что политики уделяют больше внимания местным протестам против инфраструктурных проектов, нежели государственной выгоде от их осуществления. Но Вашингтон способен помочь, потребовав от законодателей рассмотреть издержки и выгоды, которые выходят за рамки политики отдельных штатов и, может быть, устранить необходимость согласования проектов строительства линий электропередач с каждым штатом, через территорию которого они проходят. Трубопроводные проекты уже согласовываются на федеральном уровне. Подобные реформы могут быть далеко идущими и помочь Соединенным Штатам получить нужную энерготранспортную инфраструктуру.

Третий важный элемент политики поощрения выработки электроэнергии – государственная поддержка инноваций. Большинство экономистов соглашаются с тем, что частному сектору свойственно недоинвестировать в инновации. Прорывы, совершаемые одним человеком или компанией, нередко копируются окружающими, поэтому индивидуальные изобретатели и предприятия часто не способны полностью реализовать все выгоды от инвестиций. В результате они не вкладывают в инновации столько, сколько нужно стране, и энергетическому сектору не хватает новых технологий для дешевого производства возобновляемой энергии, безопасной и надежной генерации атомной энергии, эффективного извлечения газа, безопасной разработки нефтяных месторождений или эффективного улавливания двуокиси углерода, выбрасываемой в атмосферу энергетическими установками.

Но наблюдатели, которые не оспаривают, что частный сектор недорабатывает в этих областях, зачастую не могут достичь согласия по поводу того, в состоянии ли правительство оказать здесь помощь, и если да, то каким образом?

Фурор, вызванный крахом калифорнийской компании Solyndra, производившей солнечную энергию при щедрой государственной поддержке, служит наглядным примером. Некоторые доказывают, что неудачные инвестиции – цена, которую стоит заплатить за государственные усилия по стимулированию инноваций; другие же настаивают, что ремесленнический подход Вашингтона, каким бы благонамеренным он ни был, — главная причина неудачи.

Правда в том, что государственные инвестиции в энергетические инновации всегда рискованны, но полный выход из игры еще рискованнее, потому что еще больше ограничит энергетический выбор США. Политикам и стратегам следует отслеживать эту ситуацию, по возможности уделяя больше внимания начальным этапам инновационного процесса – стадии исследований и разработок, поскольку одиночные риски в этой области невелики, а бюджетные ассигнования можно широко распределить по разным сегментам энергетической отрасли. Вместе с тем Вашингтон мог бы поддержать более дорогостоящие проекты, такие, как коммерциализация появляющихся технологий, принимая участие в уставном капитале компаний, развивающих инновационные проекты, и развертывая широкие программы с простыми и ясными правилами, такими, как выделение грантов энергетическим системам с нулевыми выбросами двуокиси углерода, которые удовлетворяют определенным критериям.

Умерять нефтяной аппетит

Однако правительство должно сделать больше, чем просто расширять возможности в области генерации. При отсутствии дополнительных инициатив источники энергии с нулевыми выбросами двуокиси углерода и альтернативные нефти ресурсы вынуждены будут выдерживать конкурентную борьбу на рынке, где доминируют более дешевые ископаемые виды топлива. Даже газу трудно вытеснить по-прежнему недорогой уголь. Бездействие будет означать неспособность США стать экономически более устойчивой страной перед лицом крайне непредсказуемого и волатильного мирового рынка нефти. Это также означало бы опасно высокий уровень выбросов парниковых газов, из-за чего Америка не сможет играть серьезную роль в усилиях международного сообщества по противодействию изменениям климата, не говоря уже о том, чтобы возглавить эти усилия.

Вашингтон может ответить на эти вызовы, помогая американцам изменить способ использования энергии. Для успешного выполнения государственных задач в области энергетики Соединенным Штатам нужно попытаться ограничить энергетическую деятельность в части спроса, а не предложения. Сторонники снижения выбросов парниковых газов в атмосферу имеют обыкновение вязнуть в дебатах о техническом выборе. Одни предлагают схему с верхним пределом и торговлей, при которой загрязнители атмосферы должны покупать специальные разрешения на выброс двуокиси углерода, что будет стимулировать переход на более чистое топливо, тогда как другие предпочитают углеродный налог, который будет напрямую применять штрафные санкции к загрязнителям. Не так давно некоторые защитники окружающей среды сосредоточились на так называемом стандарте чистой энергетики, который предписывал бы производителям электричества генерировать все большую часть энергии из низкоуглеродных источников, включая природный газ. И все больше внимания уделяется требованиям Агентства по защите окружающей среды (ЕРА), которое предписывает производителям энергии и промышленникам сокращать выбросы вредных газов. Все подходы имеют потенциал сокращения выбросов при более низких затратах, чем это ранее было возможно, благодаря выгоде, которую можно получить от перехода на природный газ и возобновляемые источники энергии.

Однако чрезмерное внимание, уделяемое техническому выбору наиболее подходящей политики или стратегии, сбивает с толку и уводит в сторону от главной цели, которая предполагает сочетание здоровых амбиций и гибкости — амбиций, поскольку даже самой тщательно выверенной политике будет грош цена, если у нее не будет потенциала существенного снижения выбросов двуокиси углерода; гибкости, потому что снижение выбросов, не дающее компаниям и отдельным потребителям свободу маневра в достижении этой цели, может привести к дорогостоящим ошибкам. Например, требование, чтобы вся энергия, производимая в США, извлекалась из возобновляемых источников, может обернуться катастрофой, если стоимость этой энергии не продолжит стремительно снижаться. Предписание электростанциям перейти на менее углеродоемкие источники вместо того, чтобы позволить потребителям взять на вооружение новые высокорентабельные энергосберегающие технологии, было бы столь же неразумным.

В идеале Конгресс должен проголосовать за некую рыночную систему — будь то верхний потолок выбросов и плата за избыточные выбросы, углеродный налог или стандарты чистой энергетики — и сосредоточиться на поиске оптимального баланса между амбициями и гибкостью, вместо того чтобы до бесконечности спорить о целесообразной политике в этой области. Однако в краткосрочной перспективе это вряд ли случится, поэтому администрация Обамы останется с единственным жизнеспособным вариантом: узким и ограниченным регулированием главных источников выбросов двуокиси углерода. Используя имеющиеся у нее полномочия, ЕРА должна стремиться к максимальной гибкости и умерять свои амбиции в плане регулирования, добиваясь наибольшего соответствия двух главных приоритетов энергетической политики. Если администрация Обамы встанет на этот путь, минимум, что может и должен сделать Конгресс — это подкрепить авторитет и полномочия ЕРА, хотя в будущем необходимо законодательно утвердить один из более гибких, рыночных подходов.

Вашингтон должен также попытаться сделать автомобили более экономичными с точки зрения расхода топлива. В этой области администрация Обамы уже приступила к решительным действиям. В прошлом году она добилась принятия окончательного варианта агрессивного регулирования в сфере экономии топлива на 2017–2025 гг., дополнив те механизмы, которые уже были ранее одобрены в отношении автомобилей, продаваемых до 2016 г. Эти правила потребуют от автопроизводителей повышения эффективности в плане расхода топлива среднестатистической легковой или грузовой машины с 30 миль на галлон в 2012 г. до 55 миль на галлон к 2025 г. (50 км на 3,8 л бензина до почти 90 км на 3,8 л). В настоящее время образцом можно считать модель Toyota Prius – на 100 км она потребляет чуть больше четырех литров бензина. Фактическая экономия топлива, которой удастся добиться с помощью этих стандартов, окажется чуть ниже намеченных целей, поскольку автопроизводители могут предпринять ряд альтернативных шагов, таких, как продажа электромобилей, которые также дадут им бонусы по новому мандату. Но администрация Обамы метит далеко и высоко.

Вашингтону также необходимо изучить возможность проведения двух более простых, но не таких однозначных политических курсов. Во-первых, законодателям, изыскивающим способы сокращения бюджетного дефицита, следует рассмотреть налоги на бензин как часть более широкого пакета снижения расходов и увеличения доходов. При правильном подходе к налогообложению это привело бы к уменьшению потребления нефти, ускорению экономического роста и сокращению безработицы, что без такого налога невозможно. Конгрессу и регулирующим органам следует ввести требование, чтобы новые автомобили были способны работать на биологическом топливе и метаноле (топливе, которое может синтезироваться из природного газа и растительного материала), в дополнение к бензину или солярке. Это снизило бы риски для разработчиков альтернативных видов топлива и дало бы потребителям больше вариантов перед лицом неопределенности на нефтяных рынках.

Режим нормального потребления энергии

Одни готовы с энтузиазмом принять все пункты этого плана действий; другие не приемлют тех или иных мер. У некоторых людей, особенно тех, кто не считает проблему изменения климата заслуживающей внимания и полагает, что Вашингтону не нужно защищать американцев от неразберихи на мировых рынках нефти, может возникнуть озабоченность по поводу конечных целей подобной политики. Чаще всего два главных лагеря будут расходиться по поводу средств достижения намеченных целей. Одна сторона станет энергично сопротивляться новым законодательным ограничениям в отношении промышленности, а также дополнительным расходам бюджетных средств, тогда как другая будет не менее решительно отвергать любое расширение производства ископаемого топлива. Однако лучше всего интересам обеих сторон послужит более широкий подход, а не междоусобица во имя продвижения своих идеалов.

Этот вывод потребует от полемистов принятия двух фактов. Первый состоит в том, что у каждой из сторон значительно больше возможностей и полномочий для того, чтобы препятствовать планам оппонентов, нежели способствовать реализации собственных идей. Исторически противникам ископаемого топлива удавалось предотвращать существенное расширение площади федеральных земель для разработки нефтяных и газовых месторождений. В последние годы противники гидроразрыва пластов провели масштабные кампании, которые ставят под угрозу расширенное применение этой технологии. Те, кто выступает против возобновляемых источников энергии и автомобилей с экономичным расходом топлива, также добиваются все более серьезных успехов в борьбе с оппонентами. В частности, им удалось не допустить принятия жесткого законодательства по противодействию изменению климата, и они успешно сопротивляются новым государственным инвестициям в инновационные разработки в сфере энергетики. Следовательно, альтернативой пути, при котором на вооружение берется все разнообразие разработок в сфере энергетики, скорее всего, будет не победа сторонников ископаемых видов топлива или поборников возобновляемых источников энергии и экономичного расходования топлива, а нескончаемые диспуты, наносящие вред интересам всех.

Второй факт заключается в том, что компромисс не должен стать роковым для любой из сторон. Люди, которые беспокоятся по поводу изменения климата, правы в том, что ничем не сдерживаемое потребление ископаемого топлива неприемлемо. Но это не значит, что согласие на разработку некоторых месторождений будет означать полный отказ от принципов. На самом деле, если говорить о разработке месторождений природного газа, то это только поможет делу. В то же время те, кто переживает по поводу вмешательства государства в экономику, правы, когда критикуют негибкое и неразборчивое государственное регулирование. Не все способы снижения вредных выбросов в атмосферу или защиты общества от негативных побочных эффектов, связанных с развитием энергетики, отвечают необходимым требованиям. Принятие компромиссного плана оставит за бортом непримиримых противников ископаемого топлива и альтернативной энергетики; при этом каждая из сторон получит то, чего добивается, воспользуется всем отраслевым потенциалом и избежит рискованной и опустошительной битвы до победного конца, которая никому не принесет удовлетворения.

Было бы глупо ожидать, что одна из сторон в этом многолетнем противостоянии вдруг решится на компромисс. Также было бы неразумно просить непримиримых противников прекратить склоки по поводу отдельных решений, таких, как начало разработки новых нефтегазовых месторождений или утверждение нового налога на выбросы двуокиси углерода в атмосферу. Бремя продвижения этого плана целиком и полностью ложится на плечи политического руководства США. Президент Барак Обама отстаивает энергетическую политику, которая в конце его первого президентского срока стала все больше напоминать компромиссный вариант, который мы предлагаем в данной статье. Законодательным и исполнительным властям под руководством президента следует настойчиво проводить в жизнь вышеописанную стратегию, которая позволит укрепить американскую экономику и безопасность и сделает жизнь в целом на нашей планете более надежной.

Стивен Брукс, Джон Айкенберри, Уильям Уолфорт

Назад пути нет:
в защиту активной позиции США********

Со времени окончания Второй мировой войны США проводят единую генеральную линию, взяв курс на глубокое проникновение в мировую политику. Стремясь обеспечить собственную безопасность и благополучие, страна пропагандирует либеральный экономический порядок и заключает оборонные союзы с партнерами в Европе, Восточной Азии и на Ближнем Востоке. Военные базы разбросаны по всему миру, американские корабли патрулируют глобальные транзитные маршруты, и десятки тысяч солдат обеспечивают безопасность союзнических стран, таких, как Германия, Япония и Южная Корея. Внешняя политика меняется в зависимости от вкусов той или иной администрации в Белом доме. Это касается и настойчивости в продвижении демократии и осуществлении гуманитарных целей. Но уже более 60 лет все президенты разделяют приверженность фундаментальному курсу на проведение активной политики в мире, вне зависимости от взглядов на обоснование этой стратегии.

В эпоху холодной войны обязательства Соединенных Штатов по обеспечению безопасности Европы, Восточной Азии и Ближнего Востока диктовались необходимостью противодействовать посягательствам Советского Союза на самые богатые полезными ископаемыми регионы мира. После падения СССР главная задача заключалась в том, чтобы сделать их более свободными от угроз для США и использовать партнерские отношения в сфере безопасности для укрепления режима сотрудничества, поддержания стабильного и открытого мирового порядка.

Сегодня больше чем когда-либо перед Вашингтоном маячит искушение пересмотреть эту генеральную линию и отдалиться от остального мира. Усиление Китая постепенно разрушает превосходство в военной сфере, бюджетный кризис вынуждает правительство жертвовать расходами на оборону, а две затянувшиеся войны утомили и изнурили армию и общественность. Хотя большинство политиков по-прежнему заявляют о приверженности идее мирового лидерства, среди экспертов-международников распространилась иная точка зрения: Соединенные Штаты должны свести к минимуму военное присутствие за рубежом, отказаться от гарантий в области безопасности и обороны и от усилий по руководству либеральным мировым порядком.

Поборники режима экономии утверждают, что глобальная военно-политическая стратегия заставляет транжирить государственные средства, поскольку требует субсидировать оборонные расходы вполне благополучных союзников, вызывает раздражение у иностранных правительств и местного населения. Они утверждают, что более сдержанная позиция положит конец «бесплатному сыру» для партнеров и умерит антиамериканские настроения. Даже если союзники не примут на себя во всем объеме миссию, которую сегодня выполняют США, большинство принадлежащих им функций никак не связаны с обеспечением безопасности Америки и лишь втягивают страну в бессмысленные кровопролития. Короче говоря, самоустранение, мол, не только сохранит жизни американских солдат и бюджетные средства, но и укрепит безопасность.

Подобные утверждения во многом расходятся с истиной. Обосновывая свою позицию, сторонники режима экономии переоценивают издержки нынешней глобальной военно-политической стратегии и недооценивают ее выгоды. На самом деле бюджетная экономия от сокращения участия США в мировых делах спорна. Мало что указывает на то, что Соединенные Штаты провоцируют другие страны пытаться сдерживать или уравновешивать мощь Америки вследствие ее активной международной политики. Ничто не говорит о том, что США начинают страдать от имперского перенапряжения или могут оказаться участниками бессмысленных войн.

При этом следует учитывать, что активное участие в мировой политике сулит огромные выгоды. Обязательства, которые Вашингтон берет на себя в сфере безопасности и коллективной обороны, снижают конкуренцию в ключевых регионах и играют роль противовеса в отношении потенциальных противников. Они способствуют поддержанию открытости мировой экономики и служат опорой на переговорах в экономической сфере. Они также помогают добиваться сотрудничества в борьбе с глобальными угрозами. Уступив роль мирового лидера своим конкурентам, Соединенные Штаты не смогли бы пользоваться явными выгодами более активной политики и подвергли бы себя беспрецедентным опасностям и рискам в мире, где наша страна, в случае пассивной внешнеполитической позиции, окажется менее влиятельной, процветающей и безопасной.

Стратегия, которую можно себе позволить

Многим поборникам режима экономии твердая линия США в мировой политике представляется слишком дорогостоящей. Например, специалист по международным отношениям Кристофер Лейн предупреждает о недопустимости «дальнейшего раздувания бюджетного дефицита» и доказывает, что «стратегические обязательства превышают имеющиеся средства для их исполнения». Однако экономию от переключения с одной стратегии на другую не так просто подсчитать, поскольку она зависит от расходов на текущую стратегию и стоимости ее замещения альтернативной, которые трудно предусмотреть.

Если Соединенные Штаты откажутся от всех гарантий безопасности, которые предоставляют другим странам, вернут на родину все войска, резко сократят численность армейских подразделений, а также ядерный арсенал, это позволит сэкономить 900 млрд долл. за 10 лет, считают Бенджамин Фридман и Джастин Логан из Института Катона. Но немногие сторонники сокращения бюджетной экономии согласны с такими радикальными мерами. Вместо этого они призывают к «сдержанности», осуществлению стратегии «уравновешивания на море» или в случае необходимости к ударам «из-за горизонта». Экономия от подобной стратегии менее очевидна, поскольку зависит, от каких обязательств в сфере безопасности Вашингтон откажется сразу и во что выльется выполнение остальных обязательств.

Если режим экономии означает возвращение на родину вооруженных сил, расквартированных за рубежом, то объем сэкономленных средств будет в лучшем случае умеренным, поскольку страны, размещающие на своей территории американские войска, обычно покрывают большую часть расходов на содержание военных баз. Если речь идет о содержании сколько-нибудь крупного экспедиционного контингента, экономия опять-таки будет небольшой, ведь Пентагону придется оплачивать дорогие вооружения и оборудование, необходимое для проецирования силы.

Другая сторона уравнения затрат — расходы на длительные военные операции — также непостоянна. Хотя щедрые оборонные бюджеты последнего десятилетия становятся легкой мишенью для сторонников режима экономии, такой высокий уровень расходов на оборону вовсе не требуется для поддержания активного глобального позиционирования. Расходы взлетели до небес после 11 сентября, но они уже начали опускаться на землю по мере того, как США сворачивают две дорогостоящие войны и сокращают базовый уровень затрат на оборону в невоенное время. По состоянию на осень 2012 г. Министерство обороны планировало сократить расходы на оборону на 500 млрд долл. в течение следующих пяти лет и при этом не идти на компромисс в вопросах национальной безопасности, как утверждали его стратеги. Сокращения позволят снизить расходы на оборону к 2017 г. до чуть менее 3% ВВП, тогда как сегодня на оборонные программы тратится 4,5% американского ВВП. Пентагон мог бы сэкономить еще больше без каких-либо негативных последствий путем реформирования политики и практики закупок и компенсаций.

Но даже без существенного урезания бюджета страна может позволить себе расходовать необходимые средства на проведение честолюбивой глобальной военно-политической стратегии. Значительное увеличение военных расходов, предложенное кандидатом от Республиканской партии Миттом Ромни во время президентской кампании 2012 г., и без того позволило бы снизить долю военных расходов от американского ВВП по сравнению с нынешним уровнем. Дело в том, что войны в Афганистане и Ираке в любом случае обойдутся дешевле, а предложенный Ромни уровень расходов в невоенное время в хорошем смысле не смог бы угнаться за темпами экономического роста. Поэтому неудивительно, что сторонники отказа США от своих международных амбиций больше говорят о немонетарных издержках, которые предполагаются при осуществлении нынешней стратегии.

Отсутствие баланса

Одна из таких мнимых расплат за глобальную военно-политическую стратегию, по словам политолога Барри Поузена, заключается в том, что последняя «подталкивает страны на принятие мер по противодействию американской мощи». Однако нет никаких доказательств того, что страны спешно сколачивают антиамериканские альянсы, или пытаются самостоятельно конкурировать с Америкой в военной сфере, или что они собираются делать это в будущем.

На самом деле трудно представить себе, как глобальная военно-политическая стратегия провоцирует стремление стран уравновешивать влияние США. В отличие от гегемонов прошлого, Соединенные Штаты — географически изолированная страна. Это значит, что они представляют собой гораздо меньшую угрозу для других держав, а к их границам не примыкает какая-либо великая держава, способная противопоставить им силу, соразмерную их мощи. США не только намного опережают другие страны по количеству и качеству вооружений, но сами предоставляемые союзникам гарантии безопасности служат залогом того, чтобы не допускать передачи военных технологий потенциальным противникам. Занимая доминирующее положение в области оборонной технологии, Америка возлагает на союзников обязательства не передавать ключевые военные технологии опасным конкурентам. В качестве примера можно привести эмбарго на продажи вооружений Китаю, которого Вашингтон добился от ЕС еще в 1989 г.

Если бы мировое лидерство Америки само по себе являлось причиной стремления его уравновесить, следовало бы ожидать реальных попыток жесткого сопротивления и оппозиции, особенно когда во главе администрации находился Джордж Буш, проводивший откровенно одностороннюю внешнюю политику. Однако после краха СССР ни одна крупная держава не пыталась создавать противовеса Соединенным Штатам, конкурируя с ними в военной мощи или сколачивая грозные военные альянсы.

Дело в том, что последствия подобных действий слишком непредсказуемы. Вместо этого отдельные страны прибегают, по выражению некоторых политологов, к «мягкому выравниванию», используя нормы международного права и международные организации, чтобы сдерживать Вашингтон. Не говоря уже о том, что «мягкое выравнивание» — довольно скользкое понятие, которое трудно отличить от повседневной дипломатической конкуренции; было бы ошибкой считать, будто подобная практика вредит национальным интересам. Напротив, будучи мировым лидером, США выигрывают от политики «мягкого выравнивания» больше, чем любая другая страна. В конце концов, современные международные нормы и институты функционируют при содействии Соединенных Штатов и во многом отражают их интересы. Поэтому они просто идеально приспособлены к тому, чтобы сами США использовали их в целях «мягкого выравнивания». Например, в 2011 г. Вашингтон координировал совместные действия с несколькими странами Юго-Восточной Азии, чтобы противодействовать притязаниям Пекина в Южно-Китайском море, ссылаясь на общепринятые нормы международного права.

Согласно другому аргументу в пользу режима экономии, Соединенным Штатам уготована судьба многих гегемонов прошлого, они приближают собственный закат. Если следовать этой логике, получается, что для осуществления честолюбивой стратегии стране придется отвлекать ресурсы от более производительных целей — создания новой инфраструктуры, расходов на образование, научные исследования и т.д., — достижение которых необходимо для поддержания конкурентоспособности экономики. Тем временем союзники смогут обойтись малыми затратами на оборону, и их экономика будет расти быстрее.

Исторических свидетельств, подтверждающих данные доводы, немного. В большинстве случаев сверхдержавы прошлого утрачивали лидерство не потому, что стремились к гегемонии, а вследствие того, что сталкивались со сплоченными действиями других крупных держав. Сегодня подобной перспективы не просматривается. (В самом крайнем случае ведущие державы способны использовать свое положение, чтобы отсрочить экономический упадок.) Предостережения относительно «имперского перенапряжения» тем более несостоятельны, поскольку ничто не дает оснований считать, будто стремление к мировому лидерству вредит экономическому росту. Большинство исследований, проведенных ведущими специалистами, не выявило четкой связи между военными расходами и экономическим упадком.

Конечно, если бы Соединенные Штаты тратили почти четверть своего ВВП на оборону, как это делал Советский Союз в свои последние десятилетия, это плохо отразилось бы на их экономическом росте и конкурентоспособности. Но даже в 2012 г. война в Афганистане и контртеррористические операции по всему земному шару заставили Вашингтон потратить на оборону всего 4,5% ВВП — сравнительно немного, если заглянуть в историю вопроса. (С 1950 по 1990 г. эта цифра в среднем составляла 7,6%.) Экономические неурядицы последних лет могут побудить Вашингтон переоценить свой оборонный бюджет и международные обязательства, но это не значит, что экономическая рецессия стала следствием подобной политики. И вовсе не факт, что средства, высвободившиеся вследствие отказа от международных обязательств, будут потрачены с пользой для американской экономики.

Точно так же темпы экономического роста союзников США не имеют ничего общего с какими-либо субсидиями в сфере безопасности, которые они получают от Вашингтона. Утверждения, будто более низкие военные расходы облегчили и ускорили экономический подъем Японии, Западной Германии и других стран, зависимых от американских гарантий в сфере обороны, могли казаться правдоподобными во время последнего всплеска тревожных ожиданий экономического упадка в 1980-е годы. Но в конечном итоге эти страны прекратили восхождение на вершины экономических рейтингов после того, как их ВВП на душу населения приблизился к уровню ВВП на душу населения в США — согласно прогнозу, данному в классических моделях экономического роста. В течение последних двадцать лет Америка опережала Японию и европейских союзников по росту ВВП на душу населения, хотя эти страны стали тратить еще меньше в процентном отношении на нужды обороны. Их неспособность модернизировать свои армии лишь послужила дальнейшему усилению доминирующего положения Соединенных Штатов.

Избежать искушения

Наиболее значимые внешнеполитические издержки — это, конечно, жизни американских солдат и офицеров. Критики экспансионистской военно-политической стратегии обеспокоены перспективой быть втянутыми в бессмысленные войны. Они доказывают, что гарантии безопасности, которые США предоставляют более слабым союзникам, толкают их на риски, которые в противном случае они никогда бы себе не позволили. Тем самым они вовлекают своего спонсора и сверхдержаву в дорогостоящие конфликты, поскольку возникает классическая угроза репутации. Обеспокоенные потерей лица в случае невыполнения союзнических обязательств, американские лидеры могут начать войну, даже несмотря на отсутствие угрозы национальным интересам.

Однако уроки истории свидетельствуют о том, что великие державы просчитывают опасность попасть в ловушку союзнических обязательств и строят договоренности с союзниками таким образом, чтобы избавить себя от этой неприятности. Почти невозможно обнаружить в истории чистый случай, когда менее могущественная держава втянула бы великую державу в войну против ее воли. На протяжении нескольких десятилетий Первая мировая война служила каноническим примером того, как договоры с иностранными государствами якобы вовлекли грандов в бойню. Однако новые исторические исследования пролили свет на причины этой войны и опровергли традиционную точку зрения. Война была следствием сознательного решения Германии попытаться стать доминирующей европейской державой, а не результатом выполнения союзнического долга.

На самом деле альянсы снижают риск вовлечения в конфликт. В Восточной Азии региональные соглашения по безопасности, которые Вашингтон заключил после Второй мировой войны, предназначались, по словам политолога Виктора Ча, «для сдерживания антикоммунистических альянсов в регионе, которые своим агрессивным поведением в отношении враждебных режимов могли втянуть Соединенные Штаты в нежелательную крупномасштабную войну». Та же логика прослеживается во взаимоотношениях между США и Тайванем. В 90-е годы прошлого века обострение напряженности в проливе, отделяющем Тайвань от Китая, вызвало у американских официальных лиц серьезные опасения относительно того, что двусмысленная поддержка Тайбэя чревата риском большой войны с КНР. Поэтому администрация Буша скорректировала внешнюю политику в данном регионе, пояснив, что ее цель — удерживать не только Китай от неспровоцированного нападения, но и Тайвань от односторонних шагов к независимости.

Для многих сторонников режима экономии проблема в том, что само присутствие американских вооруженных сил во всех частях земного шара якобы способствует раздуванию представлений политиков о национальных интересах. В итоге, на их взгляд, Америке приходится брать на себя решение любой международной проблемы. Критики также утверждают, что военное превосходство страны заставляет ее искать всеобъемлющие решения проблем безопасности, возникающих, например, в Афганистане и Ираке, хотя можно было бы выйти из положения менее дорогим путем. Аргументация критиков сводится к тому, что страна, обладающая таким военным превосходством и не имеющая серьезных геополитических соперников, не сможет довольствоваться частичными решениями, такими как сдерживание, и способна вступить на зыбкий путь построения всемирной демократии. Кроме того, доказывают они, гипертрофированный военный контингент создает у Соединенных Штатов ощущение, что его необходимо как-то задействовать, даже когда ничто не угрожает национальным интересам. Во время дебатов вокруг интервенции в Боснии в 1993 г. Мадлен Олбрайт, американский посол в ООН, задала знаменитый вопрос Колину Пауэллу, председателю Объединенного комитета начальников штабов: «В чем смысл содержания такой мощной армии, о которой вы все время говорите, если мы не можем ее использовать?»

Если бы США полностью отказались от вооруженных сил и военных баз, страна, вне всякого сомнения, устранила бы риск участия в бессмысленных войнах, привязав себя к мачте, подобно Улиссу. Но если они ограничатся тем, что отведут свои войска за линию горизонта, что обычно предлагают поборники бюджетной экономии, то искушение осуществить интервенцию не исчезнет. Однако наиболее серьезную проблему такой точке зрения создает тот факт, что она опирается на один-единственный наглядный пример — Ирак. Между тем эта война — аномальное явление и с точки зрения высоких издержек (США понесли в ней две трети всех потерь и две трети всех финансовых расходов на все военные кампании с 1990 г.), и с учетом того, что Соединенные Штаты в одиночку взяли на себя все финансовое бремя. Во время войны в Персидском заливе и интервенций в Боснии, Косово, Афганистане и Ливии союзники приняли на себя больший груз ответственности соразмерно объемам национальной экономики и численности населения.

Кроме того, война в Ираке не явилась неизбежным следствием нынешней глобальной военно-политической стратегии. Многие политологи и стратеги, предпочитающие видеть Америку взаимодействующей с остальным миром, решительно выступали против нее. Точно так же продолжение нынешней активной внешнеполитической линии не обрекает США на новые войны, подобные той. Представьте себе, что страна, потерпевшая поражение во Вьетнаме, вела бы остаток холодной войны в разных частях земного шара через доверенных лиц и при крайне ограниченных интервенциях. Ирак также породил аналогичное нежелание осуществлять экспедиционные кампании. Политолог Джон Мюллер окрестил это «иракским синдромом». Людям, утверждающим, будто глобальная военно-политическая стратегия неизбежно вводит страну в искушение, нужно привести больше доказательств, чтобы убедить своих коллег.

Сохранять мир

Конечно, даже при том, что участие в судьбах мира обходится намного дешевле издержек, на которые ссылаются поборники бюджетной экономии, оно не имело бы смысла, не будь оно выгодным. Но это весьма выгодное предприятие. Наиболее очевидно то, что снижается риск опасного конфликта. Обязательства Соединенных Штатов в сфере безопасности удерживают страны, стремящиеся к региональной гегемонии, от планирования экспансии, а партнеров — от попыток самостоятельно решать проблемы, создавая угрозу для других государств.

Скептики пытаются принизить значение таких обязательств, доказывая, что американские гарантии безопасности не всегда предотвращают опасное развитие событий. А высокая себестоимость издержек, возникающих в связи с захватом чужих территорий, и наличие в распоряжении государства значительного числа способов продемонстрировать свою добрую волю само по себе достаточно, чтобы предотвратить конфликт. Другими словами, крупные державы могли бы мирно управлять многополярным устройством своих регионов без американского миротворчества.

Но это чересчур опрометчивый взгляд. Если Вашингтон уйдет из Восточной Азии, Япония и Южная Корея, вероятно, увеличат свои боевые возможности и превратятся в ядерные державы. Реакция Китая при этом повлечет дестабилизацию ситуации в регионе. Стоит отметить, что во времена холодной войны и Южная Корея, и Тайвань пытались заполучить ядерное оружие. Единственное, что их сдерживало, это позиция Соединенных Штатов, которые использовали свои обязательства в сфере коллективной безопасности для того, чтобы пресекать ядерные амбиции этих стран. Точно так же, если бы США покинули Ближний Восток, страны, которые Вашингтон в настоящее время поддерживает — Израиль, Египет и Саудовская Аравия, — возможно, пошли бы на обострение ситуации в этой и без того взрывоопасной части мира.

Даже Европа могла бы предоставить повод для беспокойства. Хотя трудно представить себе возврат к соперничеству великих держав, очевидно, что многие правительства не склонны обременять бюджет более высокими военными расходами, неся политические издержки от наращивания сотрудничества в сфере обороны. В результате европейский континент рисковал бы утратить способность отводить угрозы на своей периферии, а также участвовать в иностранных кампаниях, планируемых американцами, становясь уязвимым перед лицом усиливающихся внешних держав.

Понимая, как легко уход США из ключевых регионов приведет к опасной конфронтации, поборники режима экономии держат наготове еще один аргумент, уповая на то, что подобное соперничество фактически не причинит Соединенным Штатам никакого вреда. Конечно, мало кто сомневается в способности США пережить возобновление конфликтов между азиатскими и ближневосточными державами, но какую цену придется заплатить? Противостояние государств одного из регионов Азии или Ближнего Востока, скорее всего, спровоцирует гонку военных бюджетов, лихорадочное вооружение зависимых от них стран и, возможно, даже опосредованные региональные войны. Все это не может не беспокоить Соединенные Штаты, поскольку сужает сферу их военно-технического лидерства.

Нестабильность в регионах грозит дальнейшим бесконтрольным распространением ядерных вооружений, поскольку у таких держав, как Египет, Саудовская Аравия, Япония, Южная Корея и Тайвань появятся ядерные силы, заставив их региональных конкурентов искать возможности обзавестись собственными ядерными арсеналами. Хотя сдерживание в принципе стабилизирует отношения между странами с такими колоссальными ядерными потенциалами, какие были у СССР и США, положение становится шатким, когда появляются многочисленные ядерные соперники даже с менее впечатляющими арсеналами. По мере роста числа ядерных держав увеличивается вероятность незаконной передачи вооружений, иррациональных решений, непредвиденных случайностей и кризисов.

Доводы в пользу отказа Америки от глобальной миссии игнорируют базовую логику подхода, принятого ныне на вооружение. Вселяя в союзников уверенность, активно управляя региональными связями, Вашингтон снижает конкуренцию в главных регионах мира, тем самым не допуская появления своеобразной региональной «оранжереи» по выращиванию военных арсеналов. В качестве доказательства того, что данная стратегия работает, достаточно взглянуть на оборонные бюджеты нынешних великих держав: после 1991 г. их военные расходы держатся на историческом минимуме, если рассчитывать их как процент от ВВП, и они даже не пытаются воспроизводить военные возможности Соединенных Штатов по всему спектру. Более того, все самые современные армии мира — это союзники США, а военное превосходство над потенциальными противниками увеличивается по многим показателям.

Помимо всего прочего, нынешняя глобальная военно-политическая стратегия не допускает появления региональных гегемонов. Некоторые сторонники режима экономии утверждают, что армия должна отодвинуться за линию горизонта и передать местным союзникам необходимые средства для выполнения опасной работы уравновешивания укрепляющихся региональных держав. Они утверждают, что Вашингтону следует развертывать войска за рубежом только в случае появления действительно серьезного претендента на региональную гегемонию, подобного Германии и Японии времен Второй мировой войны и Советского Союза эпохи холодной войны. Однако такой претендент на региональную гегемонию уже имеется — Китай, и чтобы его уравновешивать, Соединенным Штатам нужно сохранять ключевые альянсы в Азии, а также военные возможности для интервенций. Подразумевается, что следует выйти из Афганистана и Ирака, снизить военное присутствие в Европе и усилить азиатское направление, но это именно то, что сейчас делает администрация Обамы.

Военное доминирование, экономическое превосходство

Поглощенные проблемами безопасности, критики нынешней глобальной военно-политической стратегии упускают из виду одно из ее важных преимуществ: поддержание открытой мировой экономики и благоприятной обстановки для Соединенных Штатов. Конечно, сам размер производимого продукта гарантировал бы США ведущую роль в мировой экономике независимо от того, какую глобальную военно-политическую стратегию они изберут. Тем не менее экономическое лидерство Америки подкрепляется ее военным доминированием. Военные обязательства и военно-морское превосходство не только защищают мировую экономику от нестабильности, но и гарантируют безопасность морских путей и других сообщений, обеспечивающих беспрепятственную и дешевую доставку товаров. Самоустранение от мировых проблем существенно осложнило бы задачу обеспечения безопасности природно-ресурсного потенциала мирового хозяйства. У Вашингтона было бы меньше средств, чтобы убедить страны сотрудничать в экономической сфере. Сократился бы доступ к военным базам, разбросанным по всему миру, которые необходимы, чтобы сохранять свободный доступ ко всем морям.

Глобальная роль также позволяет Соединенным Штатам так структурировать мировую экономику, чтобы она служила их особым интересам. Во время холодной войны Вашингтон использовал свои обязательства в сфере безопасности за рубежом для того, чтобы побудить союзников проводить предпочтительную для него экономическую политику. Например, в 1960-е годы он убедил Западную Германию предпринять дорогостоящие меры в целях укрепления американского доллара как главной резервной валюты. Точно так же соглашения в области обороны действуют и сегодня. Например, официальные лица США использовали переговоры 2011 г. о новом соглашении в области свободной торговли с Южной Кореей в качестве средства укрепления отношений в сфере безопасности. Один дипломат объяснил нам в кулуарной беседе: «Мы потребовали изменений в трудовом и экологическом законодательстве и в стандартах автомобильной промышленности, и корейцы приняли все требования. Почему? Потому что опасались, что неподписание нового соглашения будет означать “шаг назад в политических отношениях и в сфере безопасности”».

В более широком смысле Вашингтон использует проблему безопасности в качестве средства формирования общей структуры мировой экономики. Соединенные Штаты во многом устраивает сложившийся экономический порядок, например, нынешняя система Всемирной торговой организации и Международного валютного фонда, и они предпочитают делать все необходимое для укрепления режима свободной торговли.

Вашингтону выгодно, что союзников тоже устраивает статус-кво, и одна из причин в том, что они ценят военный союз с США. Например, Япония проявила заинтересованность в Соглашении о транстихоокеанском сотрудничестве (одна из самых важных инициатив администрации Обамы в области свободной торговли) не только потому, что оно отвечает ее экономическим интересам. Просто премьер-министр Ёсихико Нода решил, что своей поддержкой этого проекта он еще больше укрепит связи в сфере обороны и безопасности.

Геополитическое доминирование Соединенных Штатов также помогает сохранять американский доллар в качестве главной резервной валюты, что дает стране колоссальные преимущества. Одно из них — возможность брать в долг. Наиболее очевидно это в случае с Европой: зависимость Евросоюза от США в сфере безопасности не позволяет ЕС использовать аналогичный политический рычаг для поддержки евро. Как и в других аспектах мировой экономики, Соединенные Штаты не берут на себя бремя мирового лидерства безвозмездно, но извлекают непропорционально большие выгоды из этого лидерства. Отказ от нынешних обязательств поставит все эти выгоды под вопрос.

Созидание сотрудничества

То, что срабатывает в мировой экономике, также применимо и к другим сферам международного сотрудничества. Американское лидерство приносит выгоду многим странам, но несоизмеримо больше помогает самим Соединенным Штатам. Чтобы противостоять транснациональным угрозам, таким как терроризм, пиратство, организованная преступность, изменение климата и пандемии, государства вынуждены действовать сообща и предпринимать коллективные меры. Но такое взаимодействие требует усилий, особенно когда национальные интересы расходятся. Активность США в военной области, направленная на стабилизацию обстановки в мире, а также их более широкое лидерство облегчают Вашингтону осуществление совместных инициатив и помогают направлять их в русло своих интересов. При этом сотрудничество особенно трудно наладить в регионах, где царит хаос, зато оно процветает там, где лидеры могут рассчитывать на долгосрочную стабильность.

Альянсы нацелены в первую очередь на обеспечение безопасности, но одновременно служат в качестве политического обрамления, а также каналов общения в невоенных сферах. Например, НАТО послужила фундаментом для появления новых институтов, таких как Атлантический совет — мозговой центр, в рамках которого налаживается деловой и практичный диалог между Америкой и Европой. Точно так же консультации с союзниками в Восточной Азии приносят дивиденды в других вопросах политической повестки дня. Например, когда американские дипломаты отправляются в Сеул для решения вопросов военного сотрудничества, они обсуждают в одной связке также вопросы транстихоокеанского сотрудничества. Благодаря подобным каналам общения Соединенные Штаты могут использовать козыри в одной сфере для достижения прогресса в других областях.

Преимущества этих каналов общения проявляются особенно наглядно в случаях, когда борьба с такими угрозами, как терроризм и пандемии, требует новых форм кооперации. Имея в своем арсенале систему военных альянсов, США оказываются в более выгодном положении, чем при их отсутствии, чтобы продвигать дело всеобщего сотрудничества и разделения общего бремени. Например, сеть по обмену разведданными внутри НАТО, первоначально созданная для сбора информации о Советском Союзе, была адаптирована к борьбе с терроризмом. Точно так же, после того как в 2004 г. страны бассейна Индийского океана понесли колоссальный ущерб от цунами, Вашингтон быстро согласовал своевременную гуманитарную помощь с Австралией, Индией и Японией, поскольку их военные подразделения уже приспособились к взаимодействию друг с другом. Проведенная операция чудесным образом повысила престиж Америки в этом регионе.

Глобальная роль Соединенных Штатов в значительной мере стимулирует достижение компромиссов и договоренностей между правительствами и в первую очередь способствует налаживанию эффективного сотрудничества. Как пишет политолог Джозеф Най, «роль американской армии в отводе угроз от союзников или в обеспечении доступа к такому важному сырью, как нефть в Персидском заливе, означает, что предоставление защиты можно использовать в спорных ситуациях для достижения приемлемого компромисса. В некоторых случаях может существовать прямая связь, но чаще это фактор, который не упоминается вслух, но который политики дружественных держав всегда имеют в виду».

Меньшее из двух зол

Должны ли янки вернуться домой? Многие видные специалисты в области международных отношений отвечают положительно. Подобный ответ кажется тем более очевидным после катастрофы в Ираке и начала Великой рецессии. Однако их аргументы просто несостоятельны. Трудно доказать, что Соединенные Штаты сильно выгадают, если откажутся от активной внешнеполитической позиции. Взятую на вооружение стратегию никак не заподозришь в контрпродуктивности: она не спровоцировала формирование антиамериканских коалиций, не стала причиной нынешнего экономического упадка. Она также не обрекает США на безрассудные военные решения в будущем. Наоборот, эта стратегия помогает предотвращать вспышки вооруженных конфликтов в важнейших регионах мира, поддерживает «мотор» мировой экономики в рабочем состоянии и облегчает международное сотрудничество. Изменение внешнеполитического курса может обернуться потерей всех этих выгод.

Это не значит, что нынешнюю внешнюю политику нельзя адаптировать к новым обстоятельствам и вызовам. Вашингтону нет нужды во что бы то ни стало сохранять все свои обязательства, и перестройка стратегии в ответ на новые возможности или неудачи не станет катастрофой. Это сродни тому, что сделала администрация Никсона, завершив войну во Вьетнаме и переложив ответственность сдерживания советской мощи на региональных партнеров. Именно так поступила администрация Обамы после окончания войны в Ираке, сместив центр тяжести с Ближнего Востока в Азию. Таковы примеры, опровергающие доводы о том, будто Америка неспособна приспосабливаться к меняющимся обстоятельствам.

Глобальная военно-политическая стратегия, направленная на обеспечение безопасности во всем мире и продвижение либерального экономического порядка, очень хорошо служила американским интересам на протяжении шести десятилетий, и нет причин от нее отказываться. Активная внешняя политика не лишена недостатков, и о них нам всем известно, а вот мера зла в мире, в котором Америка не будет участвовать, нам пока что неведома. Если бы американские лидеры выбрали режим тотальной экономии, они фактически пошли бы на колоссальный риск и масштабный эксперимент только затем, чтобы посмотреть, как мир будет функционировать без ведущей либеральной силы, осуществляющей деятельное руководство всеми процессами. Последствия могли бы быть катастрофичными.

Барри Поузен

Умерить пыл:
доводы в пользу менее активной
внешней политики********

Несмотря на десятилетие дорогостоящих, но нерешительных военных действий и растущего давления на бюджет, среди ведущих американских политиков и стратегов сохраняется неизменный консенсус относительно глобальной военно-политической стратегии США. Президентская кампания показала, что республиканцы и демократы могут препираться по поводу второстепенных внешнеполитических вопросов, но в главном между ними царит согласие. И те и другие уверены, что Соединенным Штатам положено доминировать в мире в военном, экономическом и политическом отношении, поскольку после окончания холодной войны США осуществляют стратегию либеральной гегемонии. Обе партии считают, что стране необходимо поддерживать убедительное превосходство в мировом раскладе сил, укреплять экономическое лидерство, расширять сообщество рыночных демократий и сохранять гипертрофированное влияние в международных организациях.

С этой целью американское правительство расширяет круг обязательств перед другими странами в области безопасности, принятых в эпоху холодной войны, и наращивает сеть военных баз. Оно укрепляет существующие альянсы, принимая в НАТО новых членов, и углубляет соответствующее соглашение с Японией. Свои танкеры, транспортирующие нефть через Персидский залив, Америка стремится обезопасить с помощью военно-воздушных, военно-морских и наземных сил, на что уходит как минимум 15% оборонного бюджета. Вашингтон включил Китай в «сторожевой лист», окружив его со всех сторон сетью союзников, менее формальных отношений и военных баз. Активная позиция Соединенных Штатов породила череду честолюбивых внешнеполитических проектов. Вашингтон пытается спасать страны с распадающейся государственностью, проводя военные интервенции в Сомали, Гаити, Боснии, Косово и Ливии, разными способами защищая права человека, подавляя националистические движения и устанавливая демократические режимы. Проводятся операции по сдерживанию так называемых «государств-изгоев», противостоящих Америке, таких как Иран, Ирак при Саддаме Хусейне и, в меньшей степени, Сирия. После 11 сентября на передний план внешнеполитической повестки дня вышла борьба против «Аль-Каиды» и ее союзников, но администрация Джорджа Буша шире истолковала эту кампанию и вовлекла страну в мучительные войны в Ираке и Афганистане. Хотя США давно борются с распространением ядерного оружия, перспектива появления террористов, вооруженных ОМУ, делает эту задачу тем более безотлагательной. Нарастает напряженность в отношениях с Ираном и Северной Кореей.

Стремясь реализовать свои честолюбивые планы, Соединенные Штаты последовательно тратят сотни миллиардов долларов в год на армию, что значительно превосходит оборонные бюджеты дружественных стран и потенциальных противников. Американские вооруженные силы отнюдь не пассивны: после окончания холодной войны они воевали в два раза чаще, чем в эпоху биполярного мира. Сегодня примерно 180 тыс. солдат расквартированы на территории иностранных государств, не считая десятков тысяч других военных, сменявших друг друга в зоне военных действий в Афганистане и Ираке. Тысячи американских и союзнических военнослужащих погибли в результате войсковых операций, не считая бесчисленное количество гражданских лиц, попадавших под перекрестный огонь.

Эта беспорядочная, дорогостоящая и кровавая стратегия нанесла колоссальный урон национальной безопасности. Она порождает новых врагов почти так же быстро, как уничтожает их, убивает у союзников всякое желание платить за собственную оборону и побуждает могущественные государства объединяться против планов Вашингтона, тем самым только увеличивая издержки от проводимого курса. В 1990-е годы с последствиями внешнеполитических авантюр можно было еще как-то справляться, потому что США пользовались благоприятной расстановкой сил и взвешенно подходили к участию в войнах. Однако в последнее десятилетие относительная мощь страны сократилась, а политики стали принимать совершенно необдуманные решения по поводу того, каким образом вести боевые действия. Что еще важнее, у Пентагона развилась привычка к постоянным вливаниям наличности просто для поддержания сложившейся структуры вооруженных сил. Однако с началом Великой рецессии и с учетом быстрорастущего долга такой уровень военных расходов стал неподъемным.

Соединенным Штатам пора отказаться от гегемонистской стратегии и заменить ее сдержанным подходом, который означал бы отказ от глобальной трансформации и защиту интересов, ограниченных исключительно сферой национальной безопасности. Это предусматривало бы сокращение численности вооруженных сил и ведение войн лишь в случае крайней необходимости. Большая часть воинского контингента была бы отозвана с зарубежных военных баз, а союзники получили бы стимул к тому, чтобы самостоятельно решать вопросы собственной безопасности. Подобное смещение приоритетов позволило бы США тратить казенные деньги только на устранение действительно серьезных международных угроз, в результате им удалось бы сохранить процветание и безопасность в долгосрочной перспективе.

Действие и противодействие

После окончания холодной войны Соединенные Штаты оказались единственной мощной сверхдержавой современности. Это положение сохраняется благодаря диверсифицированной и высокопроизводительной американской экономике. Хотя доля Америки в мировом ВВП неизбежно снижается по мере того, как другие страны стремятся сократить свое отставание, США еще долгие годы останутся в числе двух-трех самых мощных экономик мира, т.е. будут производить современную продукцию в условиях устойчивого внутреннего рынка. Бог одарил Северную Америку завидными месторождениями полезных ископаемых и сырьевых ресурсов, при этом примерно 29% торгового оборота приходится на ближайших соседей — Канаду и Мексику. Удачное геостратегическое положение подчеркивает экономические преимущества. Соседние страны на севере и на юге содержат крохотные армии. От потенциальных противников страну отделяют гигантские океаны на западе и востоке. Кроме того, тысячи ядерных боеголовок удерживают остальных от малейших поползновений на вторжение в пределы американской территории.

Но как ни иронично это звучит, вместо того чтобы полагаться на преимущества в сфере безопасности, Соединенные Штаты ведут себя так, будто над ними нависает серьезная угроза. Отсюда милитаризация и не в меру агрессивная внешняя политика. Подобная стратегия спровоцировала вполне предсказуемое противодействие. С 1990-х годов соперничающие державы используют, по выражению политологов, стратегию «мягкого выравнивания» — неявное дипломатическое противодействие. Китай и Россия регулярно апеллируют к принципам либеральных международных организаций, чтобы объявлять действия США нелегитимными. В Совете Безопасности ООН они дважды применяли вето в целях отклонения предложенных Западом резолюций о бомбежках Косово в 1999 г. и о вторжении в Ирак в 2003 г. Совсем недавно они торпедировали усилия по изоляции Сирии. Иногда оппоненты совместно работают и на других площадках, таких как Шанхайская организация сотрудничества. Хотя отношения между Пекином и Москвой не слишком впечатляют в сравнении с такими военными альянсами, как НАТО, примечательно то, что они вообще существуют и развиваются с учетом длительной истории пограничных конфликтов и враждебных действий. Как часто происходит в истории, угроза со стороны одной более сильной державы подтолкнула две другие к искусственному сближению.

Активная внешнеполитическая линия Америки порождает неодолимое стремление найти ей противовес. Китай усердно занимается военным строительством и повышает боеспособность своей армии, а Россия продает современные истребители-бомбардировщики, ракеты класса «земля-воздух» и подводные лодки на дизельном топливе. Тем временем Иран и Северная Корея осуществляют ядерные программы, дабы нейтрализовать решительное превосходство Соединенных Штатов в обычных вооружениях. В той или иной форме подобная реакция имела бы место в любом случае; при общей анархии в системе международных отношений страны находят союзников и наращивают военную мощь, думая о собственной безопасности. Но присутствие такой большой и деятельной страны, как США, служит катализатором.

И противодействие будет только нарастать, по мере того как развивающиеся экономики претворяют свое материальное благополучие в военную мощь. Хотя экономически и технологически Китай и Индия, наверное, никогда не сравняются с Соединенными Штатами, пропасть между ними неизбежно будет сокращаться. КНР потенциально уже готова превратиться в серьезного конкурента. В самый разгар холодной войны, в середине 70-х годов, ВВП СССР, рассчитанный по паритету покупательной способности, составлял 57% ВВП США. В 2011 г. тот же показатель у Китая составлял 75%, а по данным Международного валютного фонда к 2017 г. он сравняется с американским уровнем. Конечно, для поддержания производства в Китае на плаву требуется вчетверо больше людей, и это ограничивает те средства, которые страна может израсходовать на военные цели. И все же их достаточно, чтобы вставлять палки в колеса американской внешней политики. Тем временем Россия, хотя и представляет собой лишь тень советской махины, уже не незадачливый карлик, каким она была в 1990-е годы. По экономическим показателям она примерно сравнима с Великобританией или Францией, массированно экспортирует энергоносители и по-прежнему способна производить впечатляющие вооружения.

Воинствующее самоопределение

Усиливаются не только развивающиеся, но и менее крупные государства и террористические негосударственные объединения, которые Соединенные Штаты пытаются призвать к порядку, демократизировать или уничтожить. В Сомали, Сербии, Афганистане, Ираке или Ливии американская армия столкнулась с более упорным неприятелем, чем ожидалось. Только представьте, что Вашингтон потратил в реальном выражении столько же средств на войну в Ираке, сколько и на войну во Вьетнаме. А ведь иракские повстанцы не имели за спиной таких помощников, как Китай и Советский Союз, которые энергично поддерживали Вьетконг и Северный Вьетнам. Вместе с тем Вашингтон, похоже, не сможет стоять в стороне и от конфликтов с негосударственными структурами — отчасти потому, что их стихийный и неуправляемый характер противоречит ценностям мирового сообщества, которые глобальная военно-политическая стратегия США призвана защищать и сохранять. Разрекламировав на весь мир военное превосходство Америки, политики теперь не могут сказать «нет» тем, кто утверждает, будто престиж страны сильно пострадает, если мировой лидер позволит, чтобы большие и малые войны проходили без его участия.

Разве не обескураживает американцев стойкость негосударственных структур, черпающих свои силы в национализме и жажде самоопределения, против которых как раз и направлено острие нынешней глобальной военно-политической стратегии? Эти структуры являются источником организационной энергии для групп, конкурирующих за власть внутри стран (например, в Боснии, Афганистане и Ираке), сепаратистов (Косово) и террористов, отрицающих либеральный мировой порядок (в основном «Аль-Каида»). Однако официальные лица в Вашингтоне действуют так, как будто им по силам противостоять энергии этнического и национального самоопределения с помощью демократических процессов, свободы информации и экономического развития, а также дозированного применения военной силы. На самом деле национальное самоопределение — непреодолимое стремление, и народы враждебно реагируют на попытки сторонних сил контролировать их жизнь.

Ирак стал дорогостоящим уроком. Официальные лица в администрации Буша убедили себя, что быстрое применение подавляющей военной силы сделает Ирак демократическим, повлечет за собой волну демократизации в арабском мире, вытеснит «Аль-Каиду» на периферию и гарантирует влияние США в регионе. Вместо этого шииты, сунниты и курды разожгли в стране пожар насилия, который Вашингтон изо всех сил пытается погасить. Шиитские и суннитские фракции сражались не только друг с другом, но и с американской армией. Нынешнее шиитское правительство в Багдаде неэффективно и недемократично. Суннитские террористы продолжают серию терактов. Курдские провинции Ирака практически не признают себя частью страны.

На сегодняшний день понятно, что Соединенные Штаты исчерпали лимит гостеприимства Афганистана. «Талибан» продолжает сопротивляться американскому присутствию, мобилизуя силы в основном среди пуштунских националистов, а представители афганских сил безопасности уничтожают все больше американских и других натовских солдат, которые прибыли к ним на помощь. Вместо того чтобы просто наказать «Талибан» за косвенную роль в событиях 11 сентября и нанести как можно более ошеломляющий удар по «Аль-Каиде», администрация Буша, верная своему глобальному плану, развернула масштабную, дорогостоящую и совершенно бесполезную операцию по демократическому строительству в Афганистане, которую продолжила администрация Обамы.

Невыгодные друзья

Еще одна сомнительная реакция на глобальную военно-политическую стратегию США исходит от друзей, которые привыкли к бесплатному участию во всех благах системы безопасности. Альянсы времен холодной войны, которые было так трудно поддерживать — а именно НАТО и американо-японский договор по безопасности, — дали Соединенным Штатам европейских и азиатских партнеров, которые уверены, что могут постоянно сокращать свои армии и доверять собственную оборону Вашингтону. После окончания холодной войны европейские страны урезали военные бюджеты в реальном выражении примерно на 15%. Единственное исключение — Великобритания, но она вскоре последует примеру остальных, поскольку вынуждена проводить курс на жесткую экономию. В зависимости от того, как считать, расходы на оборону Японии за последнее десятилетие сократились или в лучшем случае оставались неизменными. Токио тратил непропорционально много на сухопутные силы, хотя отдельные лидеры выражали тревогу по поводу роста китайской военной угрозы — воздушной, ракетной и военно-морской.

И Япония, и Европа избежали крупных войн, но Соединенным Штатам приходится нести все более тяжкое бремя поддержания мира. В настоящее время США тратят 4,6% своего ВВП на оборону, тогда как общие расходы их европейских союзников по НАТО составляют лишь 1,6% ВВП, а Японии — 1%. С учетом высокого уровня доходов на душу населения союзники могли бы тратить больше, но для этого у них нет стимула. Подумывая о драконовских сокращениях расходов на социальное обеспечение, чтобы финансово оздоровить американскую экономику, американское правительство продолжает субсидировать безопасность Германии и Японии. Это не что иное, как воспомоществование богатым.

Американские гарантии безопасности вдохновляют «отважных» союзников — те бросают вызов более могущественным странам, твердо уповая на то, что Вашингтон в последний момент спасет их — классический пример репутационных издержек. Соединенным Штатам приходится нести политический риск, настраивая против себя и в ущерб себе большие и малые державы и тем самым воодушевляя их на ответные провокации. Пока Америке удавалось избегать того, чтобы ввязаться в бессмысленные войны, хотя Вашингтон был на волоске от этого в Тайване, когда островом с 2000 по 2008 г. управляла Демократическая прогрессивная партия Чэнь Шуйбяня. Его неоднократные намеки на независимость, шедшие вразрез с политикой США, негласно поощрялись некоторыми официальными лицами в администрации Буша и провоцировали китайское правительство. Это не могло продолжаться до бесконечности, не вызвав опасный кризис. Чэнь никогда не позволил бы себе такую бесстрашную риторику, не будь он уверен в неизменной поддержке со стороны Белого дома.

Филиппины и Вьетнам (последний не заключал формального договора о коллективной обороне с Вашингтоном) тоже смекнули, что могут раздражать Китай в связи со спорами о морских границах, а затем искать защиты Америки. Эти конфликты не только осложняют Вашингтону задачу сотрудничества с Пекином по вопросам общемирового значения; высок риск, что они могут втянуть Соединенные Штаты в конфликты вокруг территории, малозначимой со стратегической точки зрения.

Грузия — еще одно государство, которое играло в эти игры, причинив ощутимый вред репутации США. Абсолютно уверенная в поддержке Вашингтона и его доброй воле, в августе 2008 г. эта крошечная республика сознательно бросила вызов России из-за спорного региона Южной Осетии. Независимо от того, что именно стало непосредственной причиной боевых действий, Грузия действовала авантюрно с учетом ее размеров, близости к России и расстояния до реальных источников военной помощи. Ирония в том, что эта ненужная война позволила Москве выглядеть «крутой», тогда как в надежности Соединенных Штатов как союзника возникли сомнения.

Та же логика прослеживается и в действиях Израиля на Ближнем Востоке. Хотя американские официальные лица то и дело дают понять иерусалимским политикам, что чувствуют себя неловко от того, что Израиль продолжает строить поселения на территориях, оккупированных во время войны 1967 г., размеры и численность этих поселений неуклонно увеличиваются. Военная щедрость Соединенных Штатов и заверения в поддержке убедили израильских ястребов, что если они проигнорируют совет американцев, последствий не будет. Чтобы добиться мира в израильско-палестинском конфликте, требуется добрая воля обеих сторон, но постоянное унижение, которому подвергаются палестинцы, не приближает урегулирование конфликта. А политика Израиля в отношении палестинцев — серьезная помеха для улучшения отношений между США и арабским миром.

Более гибкая стратегия

Соединенным Штатам пора отказаться от избыточных, неэффективных и дорогостоящих гегемонистских устремлений и заменить их более сдержанной глобальной военно-политической стратегией. Вашингтону не следует полностью отгораживаться от мира; однако усилия нужно перенаправить на решение трех главных задач в области безопасности: не допустить, чтобы могущественный соперник изменил глобальный баланс сил; противостоять терроризму и ограничить распространение ядерного оружия. Эти вызовы не новы, но надо действовать более взвешенно и осмотрительно, чтобы достойно ответить на них.

Почти 100 лет американские стратеги стремятся не допустить того, чтобы какое-либо государство доминировало на огромной территории Евразии, получив возможность мобилизовать ресурсы и непосредственно угрожать Америке. Чтобы предотвратить подобное развитие событий, США воевали против Германии и Японии, а затем сдерживали Советский Союз. Хотя Китай может в конечном итоге попытаться примерить на себя мантию евразийского гегемона, ничто не свидетельствует в пользу того, что подобный исход уже близок или неизбежен. В китайской экономике по-прежнему много подводных камней, страна окружена могущественными государствами, такими как Индия и Россия, которые обладают ядерным оружием и готовы сдерживать экспансию КНР. Хотя Токио сегодня в полной мере не финансирует оборонную отрасль, это достаточно богатая и технологически развитая страна, способная внести вклад в коалицию государств, которым под силу создать противовес Китаю. Другие азиатские страны, имеющие выход к морю, даже без опоры на такого могущественного союзника, как Америка, могут объединить силы для противодействия гегемонистским устремлениям Китая. Соединенным Штатам нужно сохранить возможность помогать им, но при этом действовать осторожно, чтобы не угрожать Пекину без крайней необходимости и не поощрять амбиции, которые Вашингтон надеется сдерживать. Соединенным Штатам также ни к чему необдуманное или провоцирующее поведение в Азии союзников, уповающих на безвозмездную помощь Америки.

США должны защитить себя от «Аль-Каиды» и других террористических группировок, представляющих угрозу жизни американцев. На правительстве лежит ответственность за принятие разумных оборонительных мер, способствующих снижению риска терактов — например, вести более энергичную разведку и лучше организовать службу безопасности аэропортов. (Поможет и менее интервенционистская внешняя политика — отчасти именно присутствие американской армии в Саудовской Аравии превратило Усаму бен Ладена и его последователей в радикалов.) Если говорить о наступательных действиях, то Соединенным Штатам по-прежнему необходимо преследовать террористов, действующих за рубежом, чтобы те тратили последние деньги на спасение собственных душ, а не на подготовку к новым терактам. Вашингтон обязан сотрудничать с другими правительствами, которые сталкиваются с аналогичными угрозами, и помогать им в создании полиции и вооруженных сил. Время от времени американской армии придется дополнять эти усилия воздушными ударами с помощью «дронов» (беспилотных летательных аппаратов) и спецопераций.

Но следует учитывать масштаб угроз. Террористы слишком слабы, чтобы покуситься на суверенитет или территориальную целостность страны, и по большому счету они не могут ее ослабить. Поскольку угроза носит умеренный характер, а попытка реформировать другие общества силой слишком дорого обходится, США должны осторожно и обдуманно применять военную мощь в борьбе с терроризмом вместо того, чтобы заниматься государственным строительством, как они делают в Афганистане.

Наконец, при осуществлении сдержанной военно-политической стратегии пристальное внимание следует уделять вопросу нераспространения ядерного оружия, но меньше прибегать к угрозе применения силы. Благодаря сдерживающему эффекту собственных ядерных арсеналов Соединенные Штаты почти не рискуют оказаться объектом прямой ядерной атаки со стороны другого государства. Но Вашингтону важно не допустить того, чтобы ядерное оружие или ядерное топливо попало в руки негосударственных акторов. Дабы пресечь их проникновение на ядерные объекты из-за недостаточной охраны, правительству целесообразно делиться лучшими методами ядерной безопасности с другими странами — даже с теми, которым, по мнению американского истеблишмента, лучше вообще не иметь ядерного оружия. США уже сотрудничают по этому вопросу с Пакистаном, но надо быть готовыми на большее и принимать аналогичные меры в отношении других ядерных держав.

Потеря контроля над ядерными арсеналами намного вероятнее в случае государственных переворотов, революций или гражданских войн. Видимо, американским военным нужно самим позаботиться об охране ядерных объектов с помощью местных сил, понимающих, какая опасность грозит их стране в случае бесконтрольного распространения ядерного оружия. В отдельных ситуациях не исключено нанесение превентивного удара, захвата или обезвреживания ОМУ. Или, наоборот, придется действовать без применения оружия. Американским официальным лицам, возможно, будет достаточно предупредить террористов, захвативших ядерное оружие во время беспорядков, что они станут мишенью беспощадного возмездия, если когда-либо осмелятся им воспользоваться. Наконец, правительству нужно организовать более эффективное наблюдение за морскими акваториями и воздушными путями в глобальном масштабе, более интенсивно контролировать собственные границы, чтобы исключить контрабанду ядерных материалов, и помогать в охране границ стран — потенциальных источников утечки ядерного оружия.

Эти меры кому-то покажутся мизерными в сопоставлении с ужасающими последствиями ядерного взрыва. Но ведение профилактических традиционных войн против потенциальных ядерных держав — чересчур дорогостоящее и ненадежное решение проблемы. Часто повторяемое администрацией Барака Обамы предупреждение, что сдерживать ядерный Иран будет поздно, не имеет большого смысла. Ведь превентивная война по разным причинам может зайти слишком далеко, не говоря о том, что Соединенные Штаты уже обладают избыточным потенциалом. Действительно, чем больше Вашингтон полагается на военную силу в деле недопущения распространения ОМУ, тем выше вероятность того, что страны пожелают обзавестись этим главным сдерживающим средством.

Более осмотрительное поведение Америки никоим образом не означало бы, что она перестанет заботиться о предотвращении гонки ядерных вооружений. Недавний опыт холодной войны показывает, что риск, связанный с размером, составом, доктриной и степенью боеготовности американских и советских ядерных вооружений, зачастую оказывался намного выше, чем необходимо для обеспечения стратегической стабильности. Ядерное оружие — мощное средство сдерживания агрессии. Но с этой задачей вполне способен справиться гораздо менее внушительный арсенал, чем тот, что имеется сегодня в распоряжении США. Надо просто разумно им управлять. Во избежание повторения конкуренции между ядерными державами по советско-американскому сценарию Соединенным Штатам следует добиваться введения нового многостороннего режима контроля над ядерными вооружениями, ограничивающего количество ядерных боеголовок. Нельзя допустить, чтобы малейшая ошибка привела к развязыванию ядерного конфликта.

Сдержанность на практике

Cдержанная глобальная стратегия позволит сфокусировать внешнюю политику США на трех фундаментальных целях. Во-первых, Соединенные Штаты переформатируют свои альянсы таким образом, чтобы другие страны тоже брали на себя ответственность за собственную оборону. НАТО — простейший случай; Вашингтону нужно выйти из структуры военного командования и превратить альянс в преимущественно политическую организацию, которой он когда-то являлся. От решения самих европейцев зависит, сохранится ли структура военного командования под эгидой Евросоюза или будет полностью демонтирована. Большая часть американского воинского контингента должна вернуться из Европы на родину, но по взаимному согласию. США могут оставить на континенте ограниченное число военно-воздушных и военно-морских баз.

Сложнее с договором о безопасности с Японией; от него нельзя отказываться, но он все же подлежит пересмотру. По существующим сегодня условиям Соединенные Штаты берут на себя большую часть бремени по защите Японии, а Токио согласен помогать им в этом деле. Следует поменяться ролями так, чтобы Япония взяла на себя всю полноту ответственности за собственную оборону, а Вашингтон оказывал ей поддержку. В связи с обеспокоенностью растущей мощью Китая не все американские войска должны покинуть этот регион. Но Пентагону следует ограничить военное присутствие в Японии, сосредоточившись на решении непосредственно возникающих военных проблем. Все американские морские пехотинцы могут быть выведены. Тем самым был бы положен конец тягостным переговорам об их будущем на острове Окинава. ВМС и ВВС США должны сохранить костяк своих сил в Японии и вокруг нее, но численность также подлежит сокращению. В других странах Азии американская армия могла бы наладить рабочий контакт с правительствами для обеспечения доступа к региону в случае возникновения кризисов в будущем, не пытаясь, однако, договориться о создании новых постоянных баз.

Военным пора произвести переоценку своих обязательств в Персидском заливе: на Соединенных Штатах лежит ответственность за обеспечение защиты стран региона от нападений извне, что не предполагает защиту от внутренних междоусобиц. Вашингтону по-прежнему нужно заверять в своей поддержке правительства, которые опасаются Ирана. Они боятся, что эта держава, единственная, претендующая на региональную гегемонию, нападет на них и отберет нефтяное достояние. Вне всякого сомнения, Иран способен натворить много бед. Но армия США уже доказала свою способность предотвращать подобные исходы в прошлом, когда защитила Саудовскую Аравию и изгнала войска Саддама Хусейна из Кувейта в 1991 г. Наземные силы, развернутые для вторжения, представляют собой удобную мишень для авиаударов. Американская авиация и крылатые ракеты на борту военных кораблей, дислоцированных в данном регионе, сразу придут на помощь. При заблаговременном оповещении ВВС быстро усилят наземные базы арабских государств Персидского залива, как во время войны 1991 г., когда региональные державы, противостоявшие агрессии Саддама, подготовили все необходимое для усиления американских армейских подразделений за счет поддержания инфраструктуры и запасов топлива на военных базах.

Но солдатам США больше не обязательно расквартировываться на побережье Персидского залива, где они возбуждают антиамериканские настроения у местного населения. Тем самым Белый дом прерывает тесные связи с автократическими режимами сомнительной легитимности. Например, внутренняя ситуация в Бахрейне неустойчива, и это порождает сомнения в том, что Соединенным Штатам в будущем удастся наращивать там военное присутствие. Война в Ираке доказала, что попытки установления новых режимов в арабских странах — задача для узколобых политиков; защита нынешних режимов от внутренних мятежей не менее сложна.

Сдержанная глобальная стратегия позволила бы существенно сократить численность вооруженных сил США, сэкономить денежные средства и послать союзникам сигнал о том, что им пора быть более самостоятельными. Пентагон мог бы снять с себя ответственность по противодействию повстанцам, что позволит вдвое сократить численность сухопутных войск. Вместе с тем ВМС и ВВС подлежат сокращению лишь на четверть или на треть, так как строительство самолетов и кораблей требует длительных сроков, а они еще могут понадобиться для поддержания баланса сил. ВМС и ВВС также хорошо приспособлены для решения проблем безопасности в Азии и Персидском заливе. Поскольку они чрезвычайно мобильны, в ключевых регионах достаточно оставить лишь некоторые подразделения. Остальные могут базироваться в портах приписки в качестве мощного стратегического резерва.

Общая численность и качество американских вооруженных сил должны определяться масштабом поставленных перед ними задач: защита важных месторождений полезных ископаемых и союзников от прямого нападения. В прошлом Вашингтон слишком часто использовал свою дорогостоящую армию для решения вопросов, которые следовало бы оставить дипломатам. Это положение недопустимо. Хотя Пентагону следует и дальше продолжать отработку взаимодействия с армиями других стран в ключевых регионах, он должен позаботиться о том, чтобы не перегружать календарь военными учениями. Подобные изменения будут способствовать целости и сохранности войск, предотвратят износ вооружений и оборудования, а главное — не будет создаваться впечатления, будто США готовы брать на себя решение всех возникающих проблем глобальной безопасности.

Отпустить с миром

Переход к более сдержанной внешней политике означал бы серьезные выгоды, спасение жизней, экономию ресурсов и снижение негативной реакции в мире. Но Вашингтону необходимы дальновидные и продуманные шаги сегодня, чтобы подготовить союзников к принятию на себя ответственности за собственную безопасность и оборону. Снижение уровня военного присутствия США на протяжении десятилетия дало бы партнерам массу времени, чтобы укрепить армии и обрести политико-дипломатические возможности для проведения самостоятельной военно-политической стратегии. Постепенный отвод избыточных войск из разных регионов снизил бы вероятность образования вакуума в сфере безопасности, который могут попытаться заполнить авантюристические региональные державы.

Конечно, союзники сделают все возможное, чтобы убедить Вашингтон не менять нынешнюю политику. Некоторые пообещают усовершенствовать свои вооруженные силы, но забудут об обещаниях, как только это будет им выгодно. Некоторые заявят, что уже сделали все возможное, поскольку внутриполитический и экономический кризис в их странах гораздо серьезнее, чем в Америке. Третьи попытаются увести дискуссию в русло общих ценностей и принципов, а четвертые намекнут, что перейдут на сторону сильных соседей вместо того, чтобы сдерживать и уравновешивать их. Со стороны отдельных союзников не исключены даже угрозы провести военные операции против американцев.

Американским политикам следует сохранять спокойствие, помня о том, что богатые союзники вряд ли уступят свой суверенитет региональным державам. На самом деле история показывает, что государства чаще выступают в качестве противовеса могущественным державам, нежели переходят на их сторону. Что касается потенциального противника, то Соединенным Штатам ничто не мешает продолжать сдерживать активность тех, кто несет непосредственную угрозу их жизненно важным интересам. Но необходимо более точно определить область этих интересов и сохранять достаточную военную мощь для их защиты.

Конечно, США могут оставить все без изменений и продолжать транжирить ресурсы, настраивать против себя страны и народы, нянчиться с отнюдь не бедными союзниками. Возможно, экономические и геополитические тенденции изменятся, тогда нынешняя стратегия позволит Вашингтону на радость всему остальному человечеству чувствовать себя вполне комфортно в роли рулевого. Но если государственный долг продолжит расти, а сила будет дальше смещаться в сторону от Америки, то очередной экономический и политический кризис заставит Вашингтон резко изменить курс, и тогда дружественные и не очень дружественные страны так же быстро начнут приспосабливаться к новым условиям. Такой путь представляется наиболее опасным.

Фарид Закариа

Можно ли поправить дела Америки?
Новый кризис демократии********

В ноябре американский избиратель, уставший от Вашингтона и его политических тупиков, проголосовал за то, чтобы не менять прежнее распределение власти — оставив президента Барака Обаму на второй срок и вернув демократический сенат и республиканскую Палату представителей. Как только предвыборная неопределенность рассеялась, внимание быстро переключилось на то, как конгрессмены будут решать надвигающийся кризис так называемого «фискального обрыва» — ожидаемое в конце года повышение налогов и сокращение госрасходов, предусмотренное принятым ранее законом.

Пока США медленно, но верно поднимаются со дна финансового кризиса, никто в действительности не готов к тому, чтобы пакет масштабных мер экономии стал шоковым ударом и привел к рецессии, поэтому высоки шансы, что бюджетная игра прекратится в шаге от катастрофы.

Однако за «обрывом» зияет глубокая пропасть, представляющая еще более серьезный вызов — необходимость преобразования экономики, общества и системы власти в стране, чтобы привести Соединенные Штаты в соответствие с требованиями XXI в. Сейчас Вашингтон сосредоточен на налогах и сокращении расходов, в то время как его основной задачей должны быть реформы и инвестиции. США, помимо прочего, требуются существенные перемены в фискальной, социальной, инфраструктурной, иммиграционной и образовательной сфере. Однако поляризованный и часто парализованный истеблишмент откладывает проблемы на будущее, в результате их решение становится еще более сложным и дорогостоящим.

Исследования показывают, что обострение политических разногласий в Вашингтоне достигло максимума за весь период истории после Гражданской войны. Дважды за последние три года ведущая мировая держава — обладающая крупнейшей экономикой, мировой резервной валютой и доминирующей ролью во всех международных институтах — была близка к экономическому самоубийству. Американская экономика остается предельно динамичной. Но пока неясно, способна ли политическая система осуществить изменения, которые обеспечат устойчивый успех в мире глобальной конкуренции и технологических новаций. Иными словами, являются ли нынешние трудности реальным кризисом демократии?

Эта фраза как будто где-то встречалась. К середине 1970-х годов страны Запада поразила стагнация, до небес подскочила инфляция. Вьетнам и Уотергейт подорвали доверие к политическим институтам и лидерам, а активисты общественных движений бросали вызов истеблишменту со всех сторон. В 1975 г. в докладе Трехсторонней комиссии под названием «Кризис демократии» известные эксперты из США, Европы и Японии утверждали, что демократические правительства индустриального мира просто утратили способность выполнять свои функции, столкнувшись с валом проблем. Раздел по Соединенным Штатам, написанный политологом СэмюэломХантингтоном, выглядел особенно мрачным.

Мы знаем, что произошло дальше: за несколько лет инфляцию удалось укротить, возобновился рост экономики, а доверие было восстановлено. Спустя еще 10 лет рухнул коммунизм и Советский Союз, а вовсе не капитализм и Запад. Вот такой урок пессимистам.

И вот по прошествии более двух десятилетий развитые индустриальные демократии вновь окутаны мраком. В Европе экономический рост остановился, единая валюта под угрозой и уже поговаривают о возможном скором распаде Евросоюза. В Японии за 10 лет сменились семь премьер-министров — политическая система расколота, экономика переживает стагнацию, стране грозит упадок. Но Соединенные Штаты, учитывая их роль в мире, вызывают, возможно, наибольшую обеспокоенность.

Действительно ли наступил новый кризис демократии? Большинство американцев, по-видимому, думают именно так. Недовольство политиками и органами власти гораздо серьезнее, чем в 1975 г. По данным опросов Центра исследований американских национальных выборов (ANES), в 1964 г. 76% американцев солидаризировались со следующим утверждением: «Вы согласны с тем, что правительство в Вашингтоне делает то, что нужно, почти всегда или большую часть времени». К концу 1970-х годов эта цифра упала до чуть более 40%. В 2008 г. таких респондентов было 30%, в январе 2010 г. — только 19%.

Эксперты склонны рассматривать нынешние вызовы чересчур апокалиптически. Возможно, эти проблемы тоже удастся преодолеть, и Запад будет двигаться дальше, пока, спустя поколение, не столкнется с очередным набором вызовов, которые кому-то вновь захочется драматизировать. Но возможно и то, что общественные настроения небеспочвенны. Стало быть, кризис демократии никогда не прекращался, его просто удавалось маскировать благодаря временным решениям; наконец, были и короткие передышки. Сегодня масштабы проблем возросли, а американская демократия функционирует с огромным трудом и обладает гораздо меньшим авторитетом, чем когда-либо ранее, и у нее значительно меньше рычагов, чтобы воздействовать на глобализированную экономику. На этот раз пессимисты могут оказаться правы.

Злободневные тенденции

Предсказания середины 1970-х годов о скором конце западной демократии не оправдались благодаря трем крупным экономическим трендам: спаду инфляции, информационной революции и глобализации. Тогда мир был измучен инфляцией, ее уровень варьировался от небольших двузначных показателей в таких странах, как США и Великобритания, до 200% в Бразилии и Турции. В 1979 г. Пол Волкер стал председателем правления Федеральной резервной системы, и в течение нескольких лет ему удалось справиться с инфляцией в Америке. Центральные банки по всему миру стали следовать примеру ФРС, и вскоре инфляция повсюду пошла на спад.

Технологические прорывы происходили на протяжении веков, но начиная с 1980-х годов повсеместное использование компьютеров, а затем Интернета привело к трансформации всех аспектов экономики. Информационная революция обусловила увеличение производительности и экономический рост в Соединенных Штатах и других странах, при этом революция стала перманентным явлением.

К концу 1980-х годов рухнул, а затем распался Советский Союз — отчасти оттого, что информационная революция сделала закрытые экономики и общества еще более отстающими. Это позволило западной системе взаимосвязанных свободных рынков и обществ охватить большую часть мира — процесс, получивший название «глобализация». Страны с командной или плановой экономикой и обществом открылись и приняли участие в едином глобальном рынке, что придало дополнительную энергию им самим и системе в целом. В 1979 г. в 75 государствах наблюдался экономический рост на уровне не менее 4% в год; в 2007 г., накануне финансового кризиса, число таких стран увеличилось до 127.

Эти тенденции разрушили Восток, но и принесли пользу Западу. Низкая инфляция и информационная революция позволили западным экономикам расти быстрее, а глобализация открыла обширные рынки дешевой рабочей силы, которые захватывались западными компаниями и использовались ими для продажи своей продукции. В результате американцы вновь обрели уверенность на фоне экспансии глобальной экономики во главе с США, лидерство которых не оспаривалось. Однако спустя поколение крах Советского Союза остается далеко в прошлом, низкая инфляция является нормой, а дальнейшее развитие глобализации и информационных технологий теперь приносит Западу в равной мере новые возможности и новые проблемы.

Например, рабочие места и зарплаты американцев оказались под нарастающим давлением. В 2011 г. исследование Глобального института McKinsey (MGI) показало, что с конца 1940-х годов по 1990 г. периоды экономического спада и восстановления в США следовали простой схеме. Сначала ВВП возвращался на показатели до спада, затем, шесть месяцев спустя (в среднем), восстанавливался и уровень занятости. Впоследствии эта схема была нарушена. После спада начала 1990-х годов занятость вернулась на прежний уровень только через 15 месяцев после восстановления ВВП. В начале следующего десятилетия на это потребовалось уже 39 месяцев. А на сегодняшний день следует, по-видимому, ожидать, что уровень занятости вернется к прежним показателям через 60 месяцев — пять лет — после восстановления ВВП. Те же самые тенденции, которые способствовали росту в прошлом, сейчас обусловили новую ситуацию, когда число безработных растет, а зарплаты падают.

Волшебные деньги

Полномасштабный рост, отмеченный после Второй мировой войны, замедлился в середине 1970-х годов и полностью так и не восстановился. Федеральный резервный банк Кливленда недавно отметил, что реальный рост ВВП Соединенных Штатов, достигший пика в начале 1960-х годов на уровне выше 4%, упал ниже 3% в конце 1970-х годов, немного восстановился в 1980-е годы, а затем продолжил падать до нынешних 2%. В то же время средние доходы лишь немного увеличились за последние 40 лет. Вместо того чтобы решать ключевые проблемы или снижать прожиточный минимум, США наращивают госдолг. С 1980-х годов американцы потребляют больше, чем производят, а разницу компенсируют за счет займов.

Президент Рональд Рейган пришел к власти в 1981 г. как монетарист и адепт Милтона Фридмана, выступая за уменьшение роли государства и сбалансированный бюджет. Но на деле он проводил кейнсианскую политику, продвигая существенное снижение налогов и невероятно увеличивая оборонные расходы. (Снижение налогов — это так же по-кейнсиански, как государственные расходы; в обоих случаях происходит закачка денег в экономику и увеличение совокупного спроса.) Когда Рейган уходил с поста президента, федеральные расходы с учетом инфляции были на 20% выше, чем на момент его вступления в должность, а дефицит федерального бюджета резко подскочил. На протяжении 20 лет до Рейгана дефицит не превышал 2% ВВП. В течение двух президентских сроков Рейгана он в среднем был выше 4% ВВП. Кроме короткого периода в конце 1990-х годов, когда администрация Клинтона фактически добилась профицита, дефицит федерального бюджета с тех пор все время оставался на отметке выше 3%; сейчас он составляет 7%.

Джон Мейнард Кейнс советовал правительствам тратить деньги во время спадов и экономить во время бумов. В последние десятилетия правительствам с трудом удавалось экономить в любой период. Они доводили бюджет до дефицита и при спадах, и при бумах. ФРС удерживала ставки на низком уровне и в плохие, и в хорошие времена. Легко обвинять политиков в подобном одностороннем кейнсианстве, но ответственность лежит и на обществе. Опрос за опросом американцы озвучивали свои предпочтения: они хотят низких налогов и больше помощи от государства. Удовлетворить обе потребности одновременно возможно только при помощи волшебного средства, и оказалось, что оно есть — дешевые кредиты. Федеральное правительство активно занимало, то же самое делали другие органы власти — на уровне штатов, местном и муниципальном уровнях — и сами американцы. Долг домохозяйств вырос с 665 млрд долл. в 1974 г. до 13 трлн долл. сегодня. В этот период потребление благодаря дешевым кредитам шло вверх и уже не снижалось.

Другие богатые демократии следовали тем же путем. В 1980 г. совокупный госдолг США составлял 42% ВВП; сейчас — 107%. За тот же период сопоставимые цифры в Великобритании возросли с 46 до 88%. В большинстве европейских стран (включая известную своей бережливостью Германию) соотношение долга к ВВП составляет около 80%, в Греции и Италии оно значительно выше. В 1980 г. совокупный госдолг Японии составлял 50% ВВП, сейчас — 236%.

Мир перевернулся с ног на голову. Раньше считалось, что развивающимся странам не избежать долгового бремени, поскольку им придется активно занимать, чтобы финансировать свой быстрый рост при низком уровне доходов. Богатые же страны, растущие не так быстро при высоком уровне доходов, будут иметь небольшой долг, обладая при этом значительно большей стабильностью. Но взгляните на нынешнюю G20 — группу, включающую крупнейшие страны развитого и развивающегося мира. Среднее соотношение долга к ВВП в развивающихся странах — 35%, в богатых странах оно более чем в три раза выше.

Реформы и инвестиции

Когда западные правительства и такие международные организации, как МВФ, дают развивающимся странам советы, как стимулировать рост, они почти всегда выступают за структурные реформы, которые откроют сектора их экономики для конкуренции, обеспечат свободное перемещение трудовых ресурсов, положат конец бесполезным экономически неэффективным государственным субсидиям и позволят сосредоточить госрасходы на инвестициях, способствующих росту. Однако, столкнувшись с подобными проблемами у себя дома, те же самые западные страны не пожелали воспользоваться собственными рекомендациями.

Дискуссии о том, как восстановить рост в Европе, в основном вращаются вокруг мер экономии, плюсов и минусов сокращения дефицита. Экономия явно не работает, очевидно, что при долговом бремени уже почти на уровне 90% от ВВП европейские страны просто не смогут найти выход из кризиса. На самом деле им необходимы масштабные структурные реформы, направленные на повышение конкурентоспособности в сочетании с инвестициями в будущий рост.

Не в последнюю очередь благодаря обладанию мировой резервной валютой Соединенные Штаты имеют значительно больше пространства для маневра, чем Европа. Но и им необходимы изменения. В США гигантский Налоговый кодекс, который, если соединить все правила и нормы, составляет 73 тыс. страниц; сложнейшая система судебных тяжб и безумное количество нормативных актов федерального правительства, штатов и местных органов власти. Над финансовыми учреждениями то и дело осуществляют надзор пять или шесть федеральных агентств, а также 50 групп агентств от штатов, полномочия которых постоянно пересекаются.

Вопрос о реформах очень важен, а об инвестициях просто не терпит отлагательства. В ежегодном исследовании конкурентоспособности Всемирный экономический форум (ВЭФ) постоянно дает Америке низкие оценки по налоговой политике и регулированию, а в 2012 г. Соединенные Штаты, например, оказались на 76-м месте по «бремени государственного регулирования». Но, несмотря на все трудности, американская экономика остается одной из самых конкурентоспособных в мире и в общем рейтинге занимает 7-е место — небольшое снижение за пять лет. По инвестициям в человеческий и физический капитал США, напротив, потеряли очень много. Десять лет назад ВЭФ ставил американскую инфраструктуру на 5-е место в мире, сейчас — на 25-е, и падение продолжается. В прошлом Соединенные Штаты являлись мировым лидером в процентном отношении по количеству выпускников колледжей, сейчас они находятся только на 14-м месте. Федеральное финансирование исследований и разработок в процентах от ВВП сократилось вдвое по сравнению с 1960 г., в то время как в Китае, Сингапуре и Южной Корее эти показатели растут. Государственная университетская система США — когда-то главная ценность государственного образования — сейчас страдает от урезания бюджета.

В современной истории Америки можно обнаружить корреляции между инвестициями и ростом. В 1950–1960-е годы федеральное правительство ежегодно тратило более 5% от ВВП на инвестиции, и в экономике наблюдался бум. В последние 30 лет правительство уменьшало расходы; сейчас федеральные инвестиции составляют около 3% от ВВП в год, и рост стал едва заметным. Как отмечает нобелевский лауреат экономист Майкл Спенс, Соединенным Штатам удалось выбраться из Великой депрессии не только благодаря огромным расходам на Вторую мировую войну, но и вследствие сокращения потребления и наращивания инвестиций. Американцы уменьшили расходы, увеличили сбережения и стали приобретать облигации военного займа. Подобный скачок государственных и частных инвестиций обеспечил послевоенный рост. Чтобы стимулировать новый рост, потребуются сопоставимые инвестиции.

Проблемы реформ и инвестиций тесно переплетаются между собой и приобретают особую остроту в случае с инфраструктурой. В 2009 г. Американское общество гражданских инженеров дало инфраструктуре оценку «D» (ниже среднего) и подсчитало, что ремонт и обновление обойдутся в 2 трлн долл. Цифра может быть завышена (инженеры крайне заинтересованы в этом вопросе), но все исследования показывают то, что видит любой путешествующий по США: страна остро нуждается в обновлении. Отчасти это проблема разрушающихся мостов и автотрасс, но не только. Американская система управления воздушным транспортом устарела и требует усовершенствования стоимостью 25 млрд долл. Энергосеть обветшала и часто выходит из строя, поэтому многие семьи вынуждены покупать собственные электрогенераторы — классический символ статуса в странах развивающегося мира. Питьевая вода подается по изношенным, подтекающим трубам, а системы сотовой связи и широкополосного Интернета работают очень медленно по сравнению с другими развитыми странами. В итоге мы получаем замедление роста. И чем дольше будет откладываться решение этих проблем, тем дороже они обойдутся, как обычно бывает с отложенным ремонтом.

Однако расходы на инфраструктуру вряд ли можно считать панацеей, так как без тщательного планирования и контроля они могут оказаться неэффективными и бесполезными. Конгресс выделяет деньги на инфраструктурные проекты, руководствуясь политическими мотивами, а не факторами необходимости и ожидаемой отдачи. Изящным решением проблемы мог бы стать национальный инфраструктурный банк, учрежденный на деньги государства и частного капитала. Он позволил бы минимизировать излишнюю суету и бесполезные траты, поскольку отбор проектов производился бы согласно их достоинствам — технократами, а не по тому, насколько лаком кусок — политиками. Разумеется, сама идея томится в Конгрессе, несмотря на некоторую поддержку видных деятелей обеих партий.

То же касается финансовой реформы: проблема не в отсутствии хороших идей и их технической реализации, а в политике. Политики, заседающие в комитетах по надзору за сегодняшней стихией неэффективных агентств, довольны уже тем, что могут получать от финансовой индустрии деньги на свои предвыборные кампании. Сложившаяся ныне система лучше работает как механизм финансирования избирательных кампаний, а не как инструмент финансового контроля.

В 1979 г. социолог Эзра Фогель опубликовал книгу под названием «Япония как номер один», предсказав радужное будущее поднимавшейся тогда азиатской державе. Когда The Washington Post недавно задалась вопросом, почему эти прогнозы оказались так далеки от реальности, Фогель указал на то, что японская экономика была отлично развитой и продвинутой, но он не мог представить, что политическая система станет таким серьезным препятствием и позволит откатиться назад.

Фогель прав, подчеркивая, что проблема в политике, а не в экономике. Все развитые индустриальные экономики не лишены недостатков, но обладают значительной силой, в особенности когда речь идет о Соединенных Штатах. Однако они достигли стадии развития, при которой устаревшая политика, структуры и методы работы должны быть изменены или отброшены. Как отмечал экономист Манкур Олсон, проблема в том, что существующая политика выгодна группам интересов, которые яростно защищают статус-кво. Реформы потребуют от правительств поставить национальные интересы выше узкой выгоды, а это невероятно сложно в условиях демократии.

Политическая демография

За редким исключением, развитые индустриальные демократии потратили последние десятилетия, пытаясь держать под контролем или просто игнорируя свои проблемы, вместо того чтобы серьезно взяться за их решение. Скоро выбора уже не будет, поскольку к кризису демократии добавится кризис демографии.

Индустриальный мир стареет невиданными в истории человечества темпами. Япония впереди планеты всей: по прогнозам, к концу столетия население сократится с нынешних 127 млн до 47 млн. Европа не слишком от нее отстает, Италия и Германия следуют непосредственно за Японией. Исключением остаются только Соединенные Штаты как единственная развитая индустриальная держава, не знакомая с демографическим спадом. Благодаря иммиграции и несколько более высокому уровню рождаемости население США, по прогнозам, возрастет до 423 млн к 2050 г., в то время как, скажем, в Германии население может сократиться до 72 млн. Однако благоприятная демографическая ситуация нивелируется более дорогими программами социального обеспечения пенсионеров, особенно в сфере здравоохранения.

В качестве иллюстрации начнем с соотношения граждан трудоспособного возраста и населения старше 65 лет. Это поможет определить, какая часть дохода трудоспособного населения распределяется государством в виде пенсий. В Америке сегодня на каждого пенсионера приходится 4,6 работающих. Через 25 лет показатель упадет до 2,7. Этот сдвиг существенно изменит и без того тревожную ситуацию. Сейчас ежегодные расходы на две основные программы соцобеспечения пожилых американцев — Social Security и Medicare — превышают 1 трлн долл. Рост этих расходов опережал инфляцию в прошлом, и, вероятно, эта тенденция сохранится в ближайшем будущем, несмотря на вступление в силу Закона о доступном медицинском обслуживании. Прибавьте все остальные социальные программы — и, как подсчитал демограф Николас Эберстадт, в итоге вы получите 2,2 трлн долл. — по сравнению с 24 млрд долл. полвека назад. Почти стократное увеличение.

Какими бы полезными ни были эти программы, США просто не могут их себе позволить, учитывая нынешние тенденции, поскольку на них уходит большая часть федеральных расходов. В детальном исследовании финансовых кризисов под названием «На этот раз все будет иначе» экономисты Кармен Рейнхарт и Кеннет Рогофф утверждают, что страны с соотношением долга к ВВП 90% и более практически не способны поддерживать рост и стабильность. И это положение продлится до тех пор, пока нынешние социальные обязательства не будут каким-то образом реформированы. В частности, если не будут сокращены затраты на здравоохранение, сложно представить себе, как Соединенные Штаты смогут существенно снизить этот показатель. Американские правые должны признать необходимость значительного повышения налоговых сборов в ближайшие десятилетия. А американским левым придется осознать, что без существенных реформ социальные программы останутся единственной статьей, и ее не покроют даже эти увеличенные налоговые поступления. В недавнем докладе вашингтонского мозгового центра «Третий путь», лоббирующего реформу соцобеспечения, подсчитано, что к 2029 г. на программы Social Security, Medicare, Medicaid и обслуживание долга в сумме будет уходить 18% ВВП. Именно 18% ВВП в среднем составляли налоговые поступления за последние 40 лет.

Продолжающийся рост социальных программ может вытеснить все остальные расходы правительства, в том числе на оборону и инвестиции, необходимые, чтобы стимулировать новую волну экономического роста. В 1960 г. социальные программы составляли менее одной трети федерального бюджета, на все остальные функции государства приходились оставшиеся две трети. К 2010 г. ситуация кардинально изменилась: социальные программы достигли размера двух третей бюджета, остальное втиснули в оставшуюся треть. Следуя по этому пути, федеральное правительство, по меткому выражению журналиста Эзры Клейна, превращается в страховую компанию с армией. Но армию тоже придется скоро сокращать.

Сбалансировать бюджет так, чтобы выгадать место для инвестиций в будущее страны — главный вызов, брошенный Америке. И, несмотря на преимущества, полученные в ходе прошедшей избирательной кампании, это вызов для обеих партий. Эберстадт отмечает, что социальные расходы фактически росли быстрее при президентах-республиканцах, чем при демократах, а исследование The New York Times 2012 г. показало, что две трети из 100 американских округов, наиболее зависимых от социальных программ, являются преимущественно республиканскими.

Проводить реформы и осуществлять инвестиции непросто и в лучшие времена, а сохранение сегодняшних мировых трендов только усложнит эти проблемы, сделает их еще острее. Технологии и глобализация позволяют наладить простое производство в любом месте, и американцы не смогут конкурировать за рабочие места с работниками в Китае или Индии, которым платят в 10 раз меньше. Это означает, что у США нет иного выбора, кроме как подниматься вверх по стоимостной цепи, опираясь на высококлассные трудовые ресурсы, превосходную инфраструктуру, масштабные программы обучения персонала и новейшие научно-технические разработки, но всего этого не добиться без значительных инвестиций.

В настоящее время правительство тратит на граждан старше 65 лет 4 доллара на каждый доллар, расходуемый на американцев в возрасте до 18 лет. В определенном смысле это суровое отражение демократии — ведь голосуют пожилые, а несовершеннолетние лишены такого права. Но это также означает, что страна ценит настоящее больше, чем будущее.

Не стать японцами

Сэмюэл Хантингтон, автор раздела о Соединенных Штатах в докладе Трехсторонней комиссии 1975 г., часто говорил о том, как важно, чтобы страны испытывали тревогу по поводу возможного упадка, потому что только в этом случае удаются изменения, позволяющие развеять мрачные прогнозы. Если бы не страх, вызванный запуском советского спутника, США вряд ли начали бы стимулировать научный истеблишмент, финансировать создание НАСА и в итоге высадились на Луне. Возможно, подобная реакция на сегодняшние вызовы вот-вот проявится и Вашингтон сумеет собрать волю в кулак, чтобы запустить серьезные долгосрочные политические инициативы в ближайшие несколько лет и вернуть Соединенные Штаты на светлый путь к динамичному, благополучному будущему. Но надежда — это не план, и нужно отметить, что на данный момент подобный исход кажется маловероятным.

Отсутствие таких инициатив вряд ли приведет страну к краху. Либеральный демократический капитализм — очевидно, единственная система, обладающая достаточной гибкостью и легитимностью, чтобы существовать в современном мире. Если кто-то и потерпит крах в ближайшие десятилетия, то это будут командные режимы, как в Китае (хотя это и маловероятно). Однако трудно представить, как «крушение» КНР, если это случится, поможет решить хотя бы одну из проблем, стоящих перед США, — скорее они еще более обострятся, особенно если мировая экономика будет расти медленнее, чем ожидалось.

Западным демократиям угрожает не смерть, а склероз. Грозные симптомы, с которыми они столкнулись, — бюджетная гипертония, политический паралич, демографический стресс — скорее указывают на недостаточный рост, нежели на крах. Абы как пройдя через кризис, эти страны останутся богатыми, но будут медленно и неуклонно сползать в сторону мировой периферии. Дележ оставшейся небольшой части пирога может вызвать политические конфликты и беспорядки, но, скорее всего, все сведется к менее энергичному, интересному и продуктивному будущему.

В истории уже существовала развитая индустриальная демократия, которая не смогла реформироваться. За два десятилетия она скатилась с доминирующих позиций в мировой экономике к анемичному среднему росту на уровне 0,8%. Многие представители ее стареющего, хорошо образованного населения продолжали жить вполне благополучно, но они не оставили почти никакого наследия будущим поколениям. Задолженность этой страны ошеломляет (в прошлом году госдолг Японии составлял свыше 230% ВВП, т.е. почти квадриллион иен, или более 10 трлн долл. — Прим. ред.), доход на душу населения скатился на 24-е место в мире и продолжает снижаться. Если американцы и европейцы не возьмутся за активные преобразования, их будущее легко себе представить. Достаточно взглянуть на Японию.

Европейский союз

Ульрих Кроц, Ричард Маэр********

Теория международных отношений и развитие европейского сотрудничества в сфере внешней политики и политики безопасности********

По крайней мере с середины 1960-х годов было принято считать, что европейская интеграция в сфере внешней политики, безопасности и обороны вряд ли будет проходить быстро и плавно, какими бы подчас впечатляющими ни казались достижения в другие областях^1. Однако начиная с середины 1990-х годов под эгидой Общей внешней политики и политики безопасности (ОВПБ) и Европейской политики безопасности и обороны (ЕПБО) европейская интеграция в этих областях традиционно «высокой политики» постепенно развивалась и набирала обороты. Поэтому прежнее общепринятое мнение, судя по всему, теперь вряд ли отражает политическую реальность.

Соответственно, ученые самых разных теоретических направлений и школ утверждают, что интеграция в этих сферах политики приобрела существенное наполнение. Среди прочих явлений эти ученые отмечают многочисленные признаки общего изменения климата, в том числе:

- растущее стремление Европы укрепить свою самостоятельность в решении вопросов безопасности и обороны, а также повысить авторитет Европы в мировой политике;

- институционализацию моделей и навыков сотрудничества, выработки консенсуса и проведения консультаций в области внешней политики и политики безопасности;

- создание институтов европейских вооруженных сил и органов безопасности;

- появление норм и других проявлений интерсубъективного понимания, включая сближение национальных «стратегических культур» с общеевропейской стратегической культурой.

Действительно, все большее число ученых утверждают, приводя в подтверждение многочисленные эмпирические данные, что европейская внешняя политика и политика безопасности, как и власть и влияние Европы в более широком смысле, находятся на подъеме. Давний исследователь европейской политики считает, например, что Европа сегодня представляет собой сверхдержаву и мировая политика вновь стала биполярной с полюсами в лице США и ЕС^2.

Как правило, национальные правительства очень дорожат своим жестким контролем над выработкой и проведением внешней и оборонной политики, а также политики безопасности, что неизбежно должно привести к появлению между ними расхождений и разногласий по отдельным вопросам. В этой связи возникает интересный и важный теоретический вопрос: почему европейское сотрудничество в сфере внешних сношений, обороны и безопасности, которое значительно расширилось и укрепилось в последние пятнадцать лет, в одних случаях берет верх, а в других — нет? Как известно любому эксперту европейской политики, сотрудничество не есть величина постоянная и неизменная ни в плане стран, ни в плане отдельных аспектов политики. Некоторые европейские страны, например Франция, как правило, решительно выступают за превращение Европы в единого и мощного актора, в то время как другие, например Великобритания, занимают гораздо более осторожную и нередко двойственную позицию. По некоторым вопросам, таким как поддержание мира, Европа действует, по сути, в качестве единого политического актора, а по другим, в частности по вопросу использования военной силы, разногласия между правительствами немедленно всплывают на поверхность и бросаются в глаза.

В последнее время появилось немало книг и статей с теоретическим и эмпирическим анализом части этого вопроса, а именно: почему сотрудничество в сфере внутриевропейской внешней политики и политики безопасности стало в последние годы более успешным, чем было ранее. В этих публикациях по-разному расставлены акценты на то, что изменилось, и отражены резко отличающиеся взгляды на причины этих изменений. Существуют расхождения в понимании сути сотрудничества, в его измерении и в объяснении его изменений во времени. В то время как каждый автор стремится теоретически и концептуально развить строго обоснованные интерпретации наращивания масштаба и интенсивности сотрудничества, каждый делает это с позиций, охватывающих практически весь спектр аспектов теории международных отношений (МО) и знаний о мировой политике в целом: реализма, различных видов институционализма и правовой институционализации, а также социального конструктивизма. В последних работах отражены существенные и весьма показательные новые тенденции, объединяющие теорию МО и социальных наук с историей и политикой европейской интеграции. Более того, они охватывают области политики, в которых европейская интеграция традиционно была незначительной и слабо выраженной, что не могло не обусловить отсутствие к ним внимания со стороны ученых-теоретиков.

Опираясь на эти публикации, можно выделить три основные группы проблем, формирующих новую область исследований. Эти работы в своей совокупности освещают набор причин, которые могут привести к углублению сотрудничества и обусловить его уникальные характеристики, политическую мотивацию, а также перспективы дальнейшего или еще более тесного сотрудничества в будущем. Во-первых, как мы можем использовать теорию МО для объяснения расширения сотрудничества в европейской внешней политике и политике безопасности? Как могут такие прагматические переменные, как международное или региональное распределение сил, привести к более тесному сотрудничеству? Может ли это сотрудничество быть производной от десятилетий институционализации определенных норм и моделей поведения или узаконения европейской внешней политики и политики безопасности? Или это результат постепенной конвергенции национальных стратегических культур, ориентированных на внятную европейскую стратегическую культуру?

Во-вторых, с какой целью европейские государства занимают общие позиции во внешней политике и политике безопасности? Внимательное изучение этих научных трудов позволяет выявить, как различные авторы определяют, хотя иногда лишь косвенно, различные социальные и политические цели, предопределяющие большее европейское сотрудничество во внешней и оборонной политике и политике безопасности. Реалисты разных направлений указывают на желание многих европейцев действовать независимо от Соединенных Штатов. Кроме того, налицо их стремление не допустить потенциального возникновения дилеммы безопасности в Европе после холодной войны, для чего Германия вовлекается в европейские институты политики и безопасности. И наконец, сотрудничество предоставляет возможность в каком-то виде уравновешивать Соединенные Штаты. Исторические институционалисты и ученые, изучающие расширение и углубление правовой институционализации, фиксируют желание сделать внешнюю политику и политику безопасности более внятными и подчиняющимися неким правилам, а также отмечают воздействие накопленного за пройденный путь опыта на стремление отразить его в определенных нормах и практиках на протяжении нескольких десятилетий. Конструктивисты и социологические институционалисты указывают на процесс выхода основного источника или гаранта безопасности за рамки национального государства и решающее значение норм, идей, социализации и дискурса для выработки акторами стратегий и политики, отражающих их конкретные интересы^3.

В-третьих, к чему в итоге стремится европейская интеграция в сфере внешней и оборонной политики и политики безопасности? К полностью интегрированной системе, в которой вопросы внешней политики и безопасности будут решаться и воплощаться в жизнь Брюсселем? К системе, в которой национальные правительства, сохраняя свои прерогативы по внешней политике и безопасности, все чаще будут объединяться вокруг общих позиций — от предотвращения конфликтов и регулирования кризисов на Балканах до продвижения надлежащего управления и утверждения прав человека в столь разных местах, как Кавказ, Балканы и страны Африки южнее Сахары? Или к децентрализованной системе, в которой власть и сила устремляются вверх и в стороны — в наднациональные органы и к отдельным акторам соответственно? При отсутствии консенсуса среди ученых и политиков относительно бытующего в кругах европейской интеграции термина «окончательности ЕС» масштабы и интенсивность сотрудничества могут неизбежно исчерпать свой функциональный и политический потенциал, во всяком случае, в обозримом будущем.

Тем не менее книги и статьи на эту тему заставляют переосмыслить давно сложившееся мнение, что препятствия на пути сотрудничества в европейской внешней политике и политике безопасности непреодолимы и что это сотрудничество обречено быть незначительным, да и то по отдельным поводам. Авторы всех работ сходятся в том, что сотрудничество в сфере европейской внешней политики и политики безопасности достигло беспрецедентных в истории европейской интеграции масштабов и интенсивности. Вследствие этого отправной точкой будущих дебатов будет, как минимум, не обсуждение наличия или отсутствия существенных уровней сотрудничества, а (1) когда, при каких условиях и в какой степени европейские государства сотрудничают друг с другом в сфере внешней политики и безопасности; (2) относительная важность различных каузальных факторов, включая структуры международных или региональных систем, институты и нормы, культуру и другие умозрительные переменные; (3) последствия для европейской политики, европейских государств и мировой политики в целом.

В то же время не вызывает сомнений, что при всем стремлении Европы найти свое место в мире, трудности и препятствия на пути расширения сотрудничества — и, возможно, повышения роли в мировой политике — вряд ли куда исчезли. Когда дело доходит до базовых соображений безопасности, европейские правительства продолжают проводить политику, обусловленную преимущественно национально ориентированными интересами. Жаркие дебаты, предшествовавшие англо-американскому вторжению в Ирак в марте 2003 г., или отношения стран–членов ЕС с Россией, в частности по поводу энергетической безопасности, иллюстрируют устойчивость приоритета национальных интересов, власти и прерогатив^4. Жизненно важные национальные интересы, определение целей и смысла все большей (пан)европейской ориентации вовне, а также направление, в котором движется Европа, будут предопределять неустойчивость сотрудничества и налагать ограничения на его масштабы и интенсивность в будущем. Ни в какой другой области не наблюдается столь несовместимых основных интересов и ценностей, как в сфере внешней политики, безопасности и обороны, поскольку эти вопросы напрямую затрагивают святую святых: государственный суверенитет и государственную идентичность.

Статья построена следующим образом. В первом разделе рассматриваются некоторые вопросы дефиниций и как за последнее десятилетие появилось новое поле исследований, которое объединяет изучение внешней и оборонной политики и политики безопасности с общей теорией международных отношений. Следующие три раздела рассматривают европейское сотрудничество в области внешней политики и безопасности через призму основных теоретических и концептуальных направлений теории МО сегодня: реализма, различных видов институционализма и социального конструктивизма. В пятом разделе излагаются выводы, к которым приводят эти различные книги и статьи. В свете выводов и приведенных аргументов, в заключительном разделе дается оценка теоретического потенциала этого предмета изучения и политической важности данной области исследования.

Появление новой области исследования

Хотя выделение сферы европейской внешней и оборонной политики и политики безопасности в отдельную область исследования уже состоялось, среди растущего числа ученых, изучающих ее, нет согласия в том, что следует понимать под сотрудничеством в этой сфере. Другими словами, пока не достигнут консенсус относительно экспланандума или соответствующей зависимой переменной. Отчасти это объясняется тем, что ученые, работающие в данной области, представляют самые разные теоретические направления и занимаются изучением только тех аспектов сотрудничества, которые их интересуют. При всей полезности плодотворного разнообразия теоретических и эмпирических исследований, направленных на изучение различных особенностей европейской внешней политики и политики безопасности, оно чревато распылением знаний о предмете и сложностью их сведения вместе.

Так, Джонс — один из авторов трудов, вошедших в наш обзор, — разбивает свою зависимую переменную (сотрудничество в области безопасности) на четыре категории: институты безопасности, экономические санкции, производство вооружений и вооруженные силы. А вот Смит анализирует свою зависимую переменную (сотрудничество в сфере внешней политики и безопасности) через призму количественных и качественных показателей. Первые включают в себя количественное наращивание совместных акций в рамках Европейского политического сотрудничества (EПC) и ОВПБ за период с 1970 по 1995 г., количество функциональных проблем, по которым вырабатывалась внешнеполитическая позиция ЕС, и расширение набора внешнеполитических инструментов ЕС.

Качественные показатели включают в себя обоснование расширения сотрудничества Евросоюза по вопросам внешней политики и выработки государствами–членами ЕС коллективных ответов. Экспланандумом Майера служит степень нормативной конвергенции вокруг четко выраженной и единой европейской «стратегической культуры». В работах Кремоны и де Витте отмечается увеличение узаконения внешней политики ЕС, в частности расширение и усложнение нормативной базы ЕС по внешним сношениям и повышение степени узаконенной подотчетности правительств в своих внешнеполитических действиях.

Степень этого разнообразия не должна удивлять. Концепции внешней политики, безопасности и обороны — понятия многомерные, охватывающие разнообразные действия и акции. Они могут включать иностранную помощь и гуманитарные проблемы, т.е. те сферы, к которым уже давно проявляют активный интерес как Европейская комиссия, так и отдельные национальные правительства. ЕС осуществил ряд миротворческих миссий и внутри, и за пределами Европы. Внешняя политика и политика безопасности также включают в себя разработку и воплощение в жизнь мер принуждения, устрашения и сдерживания, которые Томас Шеллинг назвал «дипломатией насилия»5. К этой сфере относится и введение санкций и эмбарго, все чаще осуществляемое европейскими странами через ЕС^6. Например, ЕС (а также отдельные правительства) ввели санкции против Ирана за отказ выполнить резолюции Совета Безопасности о прекращении своей программы по обогащению урана. В оборонную политику, традиционно являвшуюся исключительно национальной сферой деятельности и исторически наименее интегрированной сферой политики, сейчас многие включают вопросы угрозы или применения силы, а также разработку и производство оружия^7. Сотрудничество в сфере обороны может включать в себя гуманитарные интервенции, которые, по утверждению Майера, пользуются в Европе все большей поддержкой, несмотря на существенное ее различие от страны к стране (Mayer, 2007, p. 139–143). Сам спектр этих концепций подчеркивает многообразие и размах европейского развития и в то же время затрудняет понимание того, что именно имеется в виду под сотрудничеством и интеграцией в сфере внешней политики, безопасности и обороны, как их можно измерить и оценить изменения во времени.

По сути, вопрос о дихотомии — отсутствии или наличии — европейского сотрудничества в области внешней политики и безопасности не стоит: оно всегда имело место в континууме как до, так и после Второй мировой войны. Венская система международных отношений (Система Европейского концерта) XIX в. была такой же разновидностью регионального сотрудничества в области безопасности, как EПC 1970-х и 1980-х годов^8. Само политическое и институциональное развитие Европы после окончания Второй мировой войны является ничем иным, как формой интенсивного внешнеполитического сотрудничества. Вот почему сотрудничество между европейскими государствами в области внешней политики, безопасности и обороны — явление не новое. Однако нынешний ее этап отличает немыслимое прежде превращение Европы во все более единое и сплоченное целое, чей взгляд обращен вовне, за пределы ее границ. При этом масштабы и интенсивность сегодняшнего сотрудничества качественно отличаются от того, что имело место в еще совсем недавнем прошлом.

Кроме того, европейская безопасность в настоящее время включает в себя несравненно более сложный комплекс вопросов, чем раньше. Сейчас имеется не только более тесное сотрудничество между национальными правительствами, но и множество различных субъектов, которые необходимо принимать во внимание. Вот почему сам термин «европейской» внешней политики и политики безопасности может быть неоднозначным и относиться как к наднациональным, так и межправительственным процессам. Европейская комиссия распределяет гуманитарную помощь и ведет переговоры о торговых соглашениях от имени всех стран-членов^9. Межправительственное сотрудничество может охватывать все страны ЕС или только их часть, действующую отдельно от остальных. Бывает и так, что отдельные европейские правительства вообще предпринимают самостоятельные действия. Порой по конкретным вопросам все двадцать семь стран-членов вырабатывают «общую позицию». В других случаях лидерство может взять на себя какая-то группа государств, как, например, англо-франко-германская «тройка» на переговорах с Ираном. Отдельные государства продолжают поддерживать особые отношения со странами в самой Европе и за ее пределами, например Франция с Германией или Великобритания с США. На практике все правительства европейских стран в той или иной степени вовлечены в односторонние, двусторонние и многосторонние отношения, цель которых — защитить интересы и утвердить ценности как национального, так и «европейского» характера.

На формирование механизмов западноевропейской безопасности после Второй мировой войны глубокое влияние оказало начало холодной войны, участие США в восстановлении континента и первые шаги на пути европейской интеграции^10. Европейское оборонительное сообщество (ЕОС) и Европейское объединение угля и стали (ЕОУС) стояли вместе у истоков более тесного сотрудничества европейских правительств и стран в 1951 г. ЕОС должно было привести к тесной военно-политической европейской интеграции «первоначальной шестерки» в составе Западной Германии, Франции, Италии и стран Бенилюкса и создать европейские вооруженные силы. Окончательный провал ЕОС в 1954 г. имел два долгосрочных последствия: вопросы обороны и безопасности перешли в ведение НАТО и приобрели трансатлантическую конфигурацию, а решение прочих вопросов традиционной «высокой политики» осталось в ведении национальных государств. Таким образом, на протяжении многих десятилетий политические реалии предоставляли ученым мало оснований уделять внимание европейской интеграции и ее каузальным силам в этих сферах политики. Вот почему после начального послевоенного развития европейской интеграции в 1950-х годах внешней политике и политике безопасности уделялось так мало эмпирического и еще меньше теоретического внимания.

Однако начиная с 1990-х годов, после неудачной попытки Европы остановить насилие на Балканах, ЕС стал более серьезно относиться к своему дипломатическому и политическому влиянию, которое надлежало привести в соответствие с его впечатляющими успехами в коммерческой и экономической областях. В декабре 2003 г. ЕС выпустил свой первый документ с изложением уникальной стратегии безопасности «Безопасная Европа в мире, который должен стать лучше» и сформулировал ряд областей, где он стремится действовать как единый, унифицированный актор^11. Перспектива, что внешняя и оборонная политика всех государств — членов ЕС будет диктоваться Брюсселем, остается весьма призрачной, если вообще возможной. Однако даже если государства продолжат сами определять основные параметры своей политики, внешняя и оборонная политика в Европе перестанет быть сферой, в которой национальные государства вольны действовать исключительно по своему усмотрению^12.

Даже Великобритания, долго занимавшая двойственную позицию по вопросу создания европейской безопасности и конфигурации обороны, изменила курс на встрече в Сен-Мало (Франция) в декабре 1998 г., когда премьер-министр Великобритании Тони Блэр заверил президента Франции Жака Ширака в заинтересованности Великобритании видеть ЕС влиятельным политическим актором, обладающим военным потенциалом^13. В марте 2003 г., т.е. менее чем через пять лет, войска ЕС взяли на себя функции НАТО в Боснии и Македонии, что было первой военной операцией ЕС. В июне того же года европейские войска приступили к операции в Восточном Конго, положив начало военным действиям ЕС за пределами Европы.

Согласно классическим теоретическим постулатам в сфере европейской интеграции — неофункционализма, сформулированного Эрнстом Хаасом, и интерговернментализма, предложенного Стэнли Хоффманом, — интегративное давление, влияющее на иные области политики, чрезвычайно сложно, а то и вообще невозможно применить в сфере безопасности и обороны^14. Другие основные теоретические или аналитические направления исследований европейской интеграции и европейской политики — трансакционизм, федерализм и многоуровневое управление — никогда не формулировали базовых теоретических постулатов по вопросам внешней политики и политики безопасности ЕС^15. Почти до конца ХХ в. теоретизирование по вопросам европейской интеграции оставалось в стороне от мейнстрима научных изысканий в общей теории МО.

В 1990-е годы одним из первых видных ученых, обративших внимание на прямую связь между изучением европейской интеграции и общей теорией МО, был Эндрю Моравчик. Он разработал подход «либерального интерговернментализма», который объединил первоначальный этатизм Хоффмана с либеральным взглядом, базировавшимся на национальных интересах (или «государственных преференциях») в отечественных и транснациональных структурах^16. Затем появились институциональные, социально-конструктивистские и структурно-реалистические объяснения европейской интеграции^17. Книги и статьи, являющиеся предметом рассмотрения данного исследования, продолжают и расширяют этот подход в использовании общей теории МО и теории социальной науки для изучения европейской политики — на этот раз в сфере внешней и оборонной политики и политики безопасности.

В результате начала выкристаллизовываться новая область исследований со своим предметом анализа, своими концептуальными положениями и поиском каузальных объяснений. В настоящее время теория МО активно взаимодействует с исследованиями европейской интеграции и, наоборот, как ни парадоксально, именно в тех областях политики, в которых европейская интеграция традиционно была особенно слабой и наименее развитой.

Реализм: сдерживание Германии, независимость
от Соединенных Штатов, балансирование

Развитие европейского сотрудничества в области безопасности в период после холодной войны, а также европейской интеграции в целом стало необъяснимой загадкой для сторонников теории структурного реализма^18. С распадом Советского Союза и Варшавского договора европейские государства больше не сталкивались с угрозой своей политической и территориальной целостности. Соответственно, многие реалисты ожидали, что европейская интеграция, наряду с НАТО, начнет ослабевать или сворачиваться, некоторые даже считали, что европейский континент вновь превратится в арену борьбы за власть^19. Однако европейская безопасность не только не возвращается к системе баланса сил, похожей на ту, что господствовала в XIX в., а, напротив, становится все более институциализированной. Вместо того чтобы видеть друг в друге потенциальных конкурентов и источники угроз, европейские страны увеличили масштабы и интенсивность своего сотрудничества. В ответ на такое развитие событий реализм — в значительной степени отсутствовавший в научных поисках после вышедшей в 1966 г. классической статьи Хоффмана о прочности национального государства в Европе^20, — снова вступил в научные дебаты по вопросам европейской интеграции.

В работе «Развитие европейского сотрудничества в сфере безопасности» («The Rise of European Security Cooperation») Джонс задается вопросом, почему после стольких неудачных попыток в прошлом европейские страны оказались сейчас более открыты для сотрудничества и преуспели в его развитии в таких областях, как создание института европейской безопасности (ОВПБ); введение экономических санкций на европейском, а не национальном или трансатлантическом уровне; производство оружия, а также создание европейских вооруженных сил. Джонс объясняет расширение внутриевропейского сотрудничества в области безопасности переменами в структуре международной и региональной европейской системы после окончания холодной войны. С распадом Советского Союза международная система перешла от биполярности к однополярности. Два последующих события изменили положение с безопасностью в Европе и создали потенциальную угрозу ее стабильности. Первая причина — объединенная Германия превратилась в потенциального регионального гегемона. Тогда, в начале 1990-х годов Соединенные Штаты начали стремительно сокращать свое военное присутствие на континенте, ссылаясь на то, что оно и так излишне затянулось. Эти два изменения были чреваты потенциальной дестабилизацией стратегического равновесия в Европе. В частности, высказывались опасения, что неизбежный уход США из Европы приведет к образованию вакуума в самом сердце континента.

По мнению Джонса, эти одновременные изменения в международном и региональном распределении власти мотивировали европейские государства к сотрудничеству по вопросам безопасности по двум основным причинам. Первая причина: правительства европейских стран, в том числе Германии, стремились к поддержанию в Европе мира и стабильности. Усиление Германии и возможный уход с континента Соединенных Штатов создавали потенциальную «дилемму безопасности»21. Чтобы не допустить превращения Германии в источник дестабилизации, европейские правительства стремились встроить ее в европейский институт безопасности. Это удалось, поскольку Германия сегодня не ревизионистская держава, а сторонница статус-кво: немецкие политические лидеры сами признавали наличие «дилеммы безопасности» и стремились ее избежать.

Вторая причина заключалась в желании повысить влияние Европы на международной арене и уменьшить ее зависимость от Соединенных Штатов. После окончания холодной войны стало ясно, что интересы Европы и Соединенных Штатов больше не будут совпадать так безоговорочно, как в предыдущие десятилетия. Войны в бывшей Югославии в 1990-е годы особенно наглядно продемонстрировали эту новую реальность. Парализованная расколом и растерявшаяся Европа не смогла остановить кровопролитие на Балканах. Соединенные Штаты, не имея непосредственных интересов безопасности в регионе, предложили европейцам самим урегулировать конфликт. Только когда стало ясно, что остановить убийства может только американская военная операция и что под угрозой оказывается уже доверие к НАТО, Соединенные Штаты были вынуждены вмешаться. Войны в Боснии и Косово также продемонстрировали огромное расхождение в военных потенциалах США и Европы. После этих войн европейцы осознали, что им необходимо обладать своими военными возможностями для использования в тех случаях, когда Соединенные Штаты предпочтут не вмешиваться.

По мнению Джонса (Jones, 2007, p. 21–24), американская однополярность стала необходимым условием для расширения европейского сотрудничества в сфере безопасности. Подчеркивая, что Соединенные Штаты не представляют никакой угрозы для Европы, Джонс настаивает, что сотрудничество европейских стран в области безопасности не развивалось бы такими быстрыми темпами при отсутствии американской однополярности. Американское превосходство породило зависимость европейских стран от военной и политической мощи США. Именно желание ослабить эту зависимость от Америки и упрочить свои позиции на международной арене побудило европейские страны расширить сотрудничество в сфере безопасности.

Джонс приводит многочисленные факты, подтверждающие, что после окончания холодной войны внутриевропейское сотрудничество по вопросам безопасности действительно значительно расширилось в определенных областях политики. После трех неудачных попыток ЕС добился успеха в создании института европейской безопасности (ОВПБ). Если в период с 1950 по 1990 г. европейские страны вводили экономические санкции в отношении другого государства через ЕС только в двух из семнадцати случаев (12%), то с 1991 г. — уже в двадцати одном из двадцати семи случаев (78%) (Jones, 2007, p. 97). Европейские производители оружия уже охотнее устанавливают партнерские отношения друг с другом, а не с американскими фирмами. И сейчас ЕС располагает собственными вооруженными силами, которые он может направить в зоны нестабильности.

Однако книга Джонса не успокоит всех скептиков, особенно тех, кто считает, что впечатляющие успехи Европы — в экономической, политической, военной, культурной и идеологической областях — еще не трансформировались в реальное влияние и не соответствуют достойным Европы великим амбициям^22. Так, Джонс не рассматривает эффективность результатов европейского сотрудничества в области безопасности. Да, Европа может иметь собственные институты безопасности, и европейские государства могут вводить санкции через ЕС гораздо чаще, чем во времена холодной войны, но достигаются ли при этом поставленные цели? Сумели, к примеру, эти санкции вынудить государство, против которого они были введены, изменить свою политику? И способна ли Европа собрать свои возможности в кулак и действовать согласованно, когда это действительно требуется? По, вероятно, самому весомому решению в сфере безопасности после окончания холодной войны — какую позицию занять в отношении вторжения Соединенных Штатов в Ирак — европейцы были безнадежно разделены. Хавьер Солана, в то время верховный представитель ЕС по вопросам внешней политики и безопасности, оказался в полной изоляции накануне вторжения. И как это характеризует эффективность ОВПБ и реальное влияние Европы?

При описании предмета исследования Джонс использует структурные реалистические приемы, чем вызывает в свой адрес традиционную критику, что он выносит за рамки исследования больше, чем включает в них. Так, он совершенно не затрагивает внутренней политики, влияния европейской истории на элиты и отношение общественности к политике безопасности или признания важности политического руководства при полном отсутствии соответствующей структуры для работы европейских политиков. Это довольно любопытно, поскольку, как признают сами структурные реалисты, международная система лишь формирует среду безопасности, в которой действуют государства; структура сама по себе не определяет результата^23. Однако мы знаем, что в реальной жизни как форма, так и содержание сотрудничества во многом зависят от политических лидеров, их мотиваций и выбора. Джонс не учитывает многих других тенденций в европейской политике. Например, его исследование не дает ответа на вопрос, почему внутриевропейское сотрудничество по вопросам безопасности находит бо`льшую поддержку среди французских и немецких политиков, в то время как другие европейские страны, такие как Великобритания, Нидерланды, Польша и некоторые государства Центральной и Восточной Европы стремятся сохранить примат НАТО.

В последние годы европейское сотрудничество в области безопасности привлекло внимание и других реалистов^24. Наряду с обилием сходных постулатов — в частности, все они видят каузальный примат в структуре международной системы — в их работах содержатся и интересные различия относительно причин расширения сотрудничества и его мотивов. Так, Барри Поузен, например, объясняет рост внутриевропейского сотрудничества в области безопасности динамикой традиционного баланса сил (в отличие от баланса угроз)25. По мнению Поузена, европейское сотрудничество в области безопасности обусловлено вовсе не страхом неминуемой угрозы со стороны Соединенных Штатов. Европейские правительства стремятся обеспечить себе автономию и независимые возможности. В то время как США и Европа по-прежнему имеют немало общих интересов и разделяют общие ценности, они вовсе не обязательно ставят перед собой одинаковые стратегические цели. Используя преимущества положительного эффекта масштаба, Европа добивается возможности действовать независимо от США в таких областях, как антикризисное управление и предотвращение конфликтов.

У реалистов имеются различные точки зрения и на то, выступает ли Европа противовесом Соединенным Штатам, и если да, то является ли это балансирование «жестким» или «мягким». Стивен Брукс и Уильям Уолфорт не видят никаких свидетельств такого балансирования. Они утверждают, что увеличение внутриевропейского сотрудничества в сфере безопасности и обороны обусловлено региональными проблемами безопасности, а не амбициозным балансированием^26. Кейр Либер и Джерард Александр не считают сотрудничество в области европейской безопасности и обороны чем-то существенным, во всяком случае, достаточно существенным, чтобы нивелировать господство США^27. Роберт Арт не согласен с обеими точками зрения. Он утверждает, что мотивом усилий ЕС по повышению своей безопасности и обороноспособности, безусловно, является уравновешивание Соединенных Штатов^28. Так, Великобритания и Франция затеяли ЕПБО «для повышения своего политического влияния в рамках трансатлантического альянса путем мягкого балансирования, но вовсе не для того, чтобы бросить вызов военной гегемонии Америки жестким балансированием»29.

Судя по всему, реалисты сходятся в одном: развитие европейского сотрудничества в сфере безопасности и обороны будет способствовать осложнению отношений между Соединенными Штатами и Европой и обернется более частыми трансатлантическими разногласиями^30. Чем активнее Европа будет прокладывать независимый курс в мировой политике и ослаблять зависимость от Соединенных Штатов в поддержании безопасности, тем меньше будет та степень общности, с которой США и Европа определяли свои интересы во времена холодной войны и сразу после нее.

Институционализм: влияние исторического пути и правовое закрепление

Благодаря изданной книге (Smith, 2004) и опубликованным за последние десять лет статьям, Майкл Смит стал самым заметным выразителем мнения исторических институционалистов о причинах, объясняющих появление и развитие европейского сотрудничества в сфере внешней политики и политики безопасности^31. В работе «Европейская внешняя политика и политика безопасности: институционализация сотрудничества» Смит задается вопросом, каким образом начиная с 1970 г. EC/государствам —членам ЕС удалось активизировать свое сотрудничество в сфере внешней политики и политики безопасности, не поставив при этом под угрозу суверенитет государств-членов и не передавая контроль над внешней политикой и политикой безопасности в Брюссель. Объяснение Смита опирается на различные институциональные подходы и сочетает в себе элементы исторической, социологической и рационалистической теорий^32. Он утверждает: «Внешняя политика ЕС развилась из малозначимого межправительственного форума, порожденного инструментальной рациональностью, в более институционализированную систему разработки политики, управляемую социальной рациональностью»33.

По мнению Смита, сотрудничество в сфере европейской внешней политики отличают следующие особенности: никакой координации наднациональными институтами; отсутствие переговоров между государствами-членами относительно, к примеру, побочных платежей или увязывания проблем (по конкретным вопросам лоббирование практически отсутствует, особенно если сравнивать с другими областями политики); отсутствие диктата крупнейших государств (ротация председателя каждые шесть месяцев дает малым государствам возможность определять повестку дня и предоставляет рычаги управления); отсутствие отражения наименьшего общего знаменателя (как подчеркивает Смит, сторонники преференций часто корректируют свои позиции, чтобы приблизиться к позиции большинства). Внешние воздействия, в частности американской власти или американского политического выбора, тоже не объясняют сотрудничества. Не объясняют его и функциональные или политические внешние эффекты (Smith, 2004, p. 25–32)34.

Вместо этого европейское сотрудничество в сфере внешней политики и политики безопасности появилось через институционализацию традиций и форм сотрудничества, консультаций и достижения консенсуса, и большая часть книги Смита посвящена изучению этого исторического процесса. Прогресс был постепенным и нарастающим, имел как ожидаемые, так и неожиданные последствия и превзошел самые смелые чаяния первого заседания EПC в 1970 г. Как считает Смит, «хотя внешняя политика ЕС вырабатывалась на межправительственном уровне на основе великой сделки, она стала гораздо более институционализированной, чем это мыслилось даже ее создателями»35. Эта институционализация сказалась не только на интересах акторов, но и на их индивидуальностях, особенно затронув тех, кто постоянно трудится в бюрократических структурах Брюсселя.

Институты ведут к расширению сотрудничества в области внешней политики и политики безопасности с помощью двух механизмов. Первый и самый главный заключается в «преимущественном праве». Под этим Смит подразумевает, что институционализация сдерживает одностороннюю выработку европейскими правительствами окончательных позиций по вопросам, косвенно затрагивающим внешнюю политику и политику безопасности, без предварительных консультаций с другими европейскими правительствами^36. Второй механизм — элитная социализация. Это способствовало переходу от акторов, руководствовавшихся соображениями собственной инструментальной рациональности «на основе заранее определенных национальных позиций», к «социально конструируемой рациональности, основанной на коллективной позиции»37.

Смит утверждает, что исторически институционализация прошла три этапа. Первый этап начался с создания EПC в 1970 г. Это был строго межправительственный форум, причем неформальный и недорогой (как в плане политических, так и других издержек), ставивший целью выработать консенсус между министрами иностранных дел разных государств–членов ЕС. На первых порах правительства весьма настороженно относились к идее уступить какие-либо прерогативы контроля или власти в сфере внешней политики и политики безопасности наднациональным институтам. И никто не предполагал, что первые встречи между министрами иностранных дел приведут к каким-либо существенным переменам.

Второй этап ознаменовался развитием межправительственной сети ЕПС. Эта сеть включала экспертов в области политики, чиновников и представителей внешнеполитических ведомств стран–членов ЕС. Встречи стали более частыми, усилился обмен информацией, были созданы рабочие группы и разработана телексная система связи. Как указывает Смит, на этом этапе министерства иностранных дел выработали уникальную культуру сотрудничества, включавшую общие нормы поведения, общее понимание и общий (политический) язык. Внешнеполитические элиты разных правительств узнали друг друга и сработались. Появилось доверие, и проведение консультаций вошло в привычку (то, что было названо «координацией рефлекса»).

Третий этап состоял в углублении процесса институционализации, который включал появление правил и норм, в том числе ожидание того, что правительства стран ЕС будут консультироваться друг с другом, прежде чем выработать позицию по важным вопросам, и развитие acquis politique. Вместе с Маастрихтским договором 1992 г. ОВПБ стала одним из «трех китов» ЕС наряду с валютным союзом, судебной системой и внутренней политикой. Без двадцати лет ЕПС, как утверждает Смит, достижение ОВПБ было бы трудным, если вообще возможным.

Внешняя политика ЕС также становится все более юридически оформленной сферой деятельности. Правовое закрепление есть особенная и отдельная форма институционализации. Оно включает в себя решения о наложении юридически обязывающих ограничений на правительства, в частности по отдельным вопросам и сферам политики^38. Правовое закрепление накладывает на правительства и субъекты обязательства допускать внешний контроль путем делегирования прав на мониторинг и соответствующих полномочий третьим сторонам.

В работах «Законодательство ЕС в области внешней политики: конституционные основы» и «Развитие законодательства ЕС в области внешней политики» ученые-юристы Кремона и де Витте отмечают расширение правовой институционализации европейской внешней политики и политики безопасности и тем самым дополняют и конкретизируют другую институциональную деятельность в этом направлении. Углубление правовых норм и принципов в области внешних сношений ЕС происходило двумя путями: посредством расширения роли ЕС в области внешней политики, зафиксированного в Едином европейском акте (ЕЕА) и Маастрихтском договоре, а также в процессе реформирования системы судопроизводства: «Мы явились свидетелями быстрого роста прецедентного конституционного права, касающегося соответствующих функций Комиссии, Совета и парламента, и сложного разграничения полномочий между ЕС и государствами-членами» (Cremona and de Witte, 2008, xii).

В результате этих двух явлений «внешнеполитическая деятельность вышла на совершенно другой уровень как по масштабу, так и по сложности» (Cremona and de Witte, 2008, xiii). Существует огромный массив договорного и прецедентного права по самым разным вопросам политики, включая торговлю и развитие, роль ЕС в периферийных конфликтах (особенно в части предотвращения конфликтов), а также позицию ЕС в отношении соседей, а именно: какие политические, институциональные и конституционные изменения должны осуществить страны, чтобы их заявка на вступление в члены ЕС была рассмотрена.

В то же время, несмотря на нарастающий процесс создания правовых актов в сфере внешней политики и политики безопасности, государства-члены сопротивлялись полной легализации, особенно в части, касавшейся их жизненно важных национальных интересов^39. Судя по всему, это относится ко всей институционализации в целом. Часто можно слышать, что институционализация объясняет сотрудничество только в тех случаях, когда она не затрагивает жизненно важных интересов. Десятилетия институционализации не помешали потерпеть фиаско в вопросах Боснии, Косово и Ирака или проведению самостоятельной политики в отношениях с Россией. По мнению многих, это подрывает универсальность институциональной теории, поскольку ЕС, объединяющий передовые западные демократии с долгой историей сотрудничества, является благоприятной средой для эффективного институционального сотрудничества в сфере безопасности.

Хотя в литературе по институционализации и легализации освещаются важные вехи в сотрудничестве ЕС в области внешней политики и политики безопасности, вопросы об их причинно-следственной связи остаются открытыми. Во многих случаях институционализация отчасти обусловливается другими факторами, охватывающими как элиты, так и все общество в целом. К ним относятся: экономическая интеграция, сдвиги во внутренних приоритетах, расширение и укрепление демократических институтов, интеграция по иным направлениям в сфере политики, нормативная эволюция. Оценить реальное воздействие институтов без учета этих факторов представляется крайне сложной, но исключительно важной задачей.

Наконец, институционализм может быть не особенно заметным во внутренней динамике, ведущей к институциональным изменениям и эволюции, особенно если рассматривать такие аспекты, как размах и скорость институционализации. Смит приводит три подобные логики: функциональную логику, нормативную целесообразность и социокультурную логику (логику социализации) (p. 33). Будучи историческим институционалистом, он считает, что институты развиваются постепенно и поступательно. Однако нередко институциональное развитие происходит вовсе не постепенно и отнюдь не поступательно. В таких случаях характер институционализации европейской внешней политики и политики безопасности нагляднее всего демонстрируется механизмом прерывистого равновесия^40, в котором длительные периоды бездействия прерываются сравнительно короткими периодами крупных перемен. ОВПБ никак себя не проявляла, пока Франция и Германия не заключили в Маастрихте политический и экономический союз. Точно так же и сотрудничество в области обороны оставалось более чем скромным до заключения в 1998 г. франко-британского соглашения в Сен-Мало.

Социальный конструктивизм: стратегическая культура, нормативная конвергенция, социализация

Ученые использовали конструктивистские подходы для объяснения особенностей европейской политики, в том числе региональной интеграции и расширения на восток, регионального устройства Европы в рамках «американской империи», разных типов социализации и аспектов европейской идентичности^41. Но лишь недавно ученые использовали конструктивизм для объяснения европейского сотрудничества в сфере безопасности. Пока это новое направление занимается в основном вопросом единой европейской «стратегической культуры»: появляется ли она или уже существует в той или иной форме, и может ли она оказывать влияние на поведение государства.

Исследование возникновения и потенциального укоренения европейской стратегической культуры политически важно. Ряд ученых (и не только тех, кто специализируется на изучении стратегической культуры) и политиков-практиков утверждают, что выход сферы европейской внешней политики, безопасности и обороны за пределы нынешней роли и возможностей осуществим только при условии утверждения общих интересов, ценностей, приоритетов, восприятия угрозы и законных способов и средств применения военной силы, а также одинакового понимания роли Европы в мире. Но, по мнению многих ученых, при наличии разногласий или расхождений во мнении по этим вопросам сотрудничество в этих областях политики вряд будет развиваться и крепнуть.

В труде «Поиск европейской стратегической культуры» Майер анализирует степень сближения европейских национальных стратегических культур за время, прошедшее с окончания холодной войны. Стратегические культуры включают «базовые нормы, убеждения и представления о роли государства в мире, восприятие им угроз безопасности, законных целей и средств для применения силы» (Mayer, 2007, p. 2). Хотя эти культуры остаются различными, Майер считает, что в позиции европейских государств наблюдается существенное сближение по следующим вопросам: деприоритизация территориальной обороны после окончания холодной войны; необходимость и законность гуманитарной интервенции и поддержание мира; сильная роль ООН, включая ее право на применение военной силы; предпочтение гражданских, а не военных инструментов политики (Mayer, 2007, p. 185). Хотя Майер отмечает широкую нормативную конвергенцию Англии, Франции, Германии и Польши (четырех стран, рассматриваемых в книге), он указывает на продолжающееся наличие национальных различий: «…нормативная конвергенция в этих областях не означает утверждения полного единодушия в национальных убеждениях, а лишь сужает диапазон имеющихся различий» (Mayer, 2007, p. 11).

При объяснении процесса нормативной конвергенции Майер выделяет три каузальных механизма: изменение восприятия угрозы в связи с изменениями во внешней среде безопасности; институциональную социализацию и роль эпистемных обществ как стимуляторов когнитивных изменений; и «медиатизированное» кризисное обучение, под которым он понимает нормативный сдвиг в дискурсе СМИ, бросающих вызов существующим социальным нормам и побуждающих к получению знаний (Mayer, 2007, p. 6). Для оценки степени нормативной конвергенции и, соответственно, степени кристаллизации европейской стратегической культуры, Майер использует данные опросов общественного мнения, контент-анализа прессы и ответы на вопросник экспертов мозговых центров и национальных парламентариев, входящих в комитеты по вопросам обороны.

Куда движется Европа и какова цель сотрудничества в области внешней политики и безопасности? Майер указывает на появление того, что он называет «Европой гуманитарной власти», в которой налицо сближение позиций по: «низкому или среднему уровню толерантности к риску адекватного применения силы; умеренным или высоким требованиям на согласие [применения военной силы]; все большему признанию ЕС в качестве актора с упором на использование мягкой силы; поддержке целей, требующих использования силы, если они, в целом, не выходят за рамки решения гуманитарных задач» (Mayer, 2007, p. 30). Это контрастирует с двумя другими умозрительными моделями континента: «Европой швейцарского типа», в которой континент будет ограничивать свои международные обязательства и присутствие, выйдет из военных союзов типа НАТО и будет придерживаться принципа неприсоединения и нейтралитета, и «Европой глобальной власти», в которой континент станет использовать свою объединенную силу для более активной ориентации вовне, в том числе опираться на реальную политику, а также будет более склонным к рискованным инициативам и применению силы.

Хотя Майер задается важными вопросами и расширяет границы академических споров, вопрос о том, рождается ли общая европейская стратегическая культура или нет и какое влияние это может оказать на поведение государства, остается в конечном счете без ответа. По признанию самого Майера, сейчас можно вести речь о появлении лишь «узкой» и «тонкой» стратегической культуры (Mayer, 2007, р. 42). Более того, оценивать существование и каузальный эффект стратегической культуры (или нормативной конвергенции), экстраполируя положение дел с культурой в четырех странах на весь регион, — концептуально и методологически сложная задача. Стратегическая культура или схожие с ней типы национального позиционирования обычно используются для объяснения или сравнения поведения отдельных стран^42. Использование этой концепции для ряда стран наталкивается на концептуальные и методологические сложности. Однако для Майера это не является чем-то необычным. Его очередная попытка оценить прочность европейской стратегической культуры страдает той же слабостью концептуального и методологического характера, что отличает и другие его исследования^43.

Несмотря на то что автор относит себя к выразителям «модернистского» конструктивистского лагеря (Mayer, 2007, p. 5) а-ля Шиммельсфенниг, Каценштайн, Финнмор и Чекел и сознательно берет на вооружение позитивистскую эпистемологию, книга Майера отличается удивительной теоретической слабостью. Даже при формулировании проверяемых гипотез Майер не пытается объяснить взаимосвязи всех переменных и выдвинутых предположений. Более того, гипотезы или «проверяемые предположения», которые он выдвигает, часто совсем не соответствуют конструктивистскому теоретизированию или мало чем отличаются от других направлений теоретического осмысления МО.

Например, Майер утверждает, что Великобритания, Франция, Германия и Польша имеют сегодня «затухающую привязанность» к территориальной обороне по сравнению с их позицией в период холодной войны и что появился новый «нормативный консенсус» в отношении восприятия внешних угроз безопасности. Однако подобный факт находит простое объяснение при использовании рационалистического и материалистического подходов. Действительно, было бы удивительно (или свидетельствовало бы о серьезной паранойе и неадекватном политическом руководстве), если бы эти страны ощущали прежнюю или даже возросшую угрозу своей территориальной безопасности, когда холодная война уже закончилась и не стало ни Советского Союза, ни Варшавского договора.

Вторая связанная с этим проблема — отсутствие рассмотрения или доказательного анализа альтернативных объяснений. Создается ощущение, что автор подвергает сомнению постулаты политического реализма, в частности структурного реализма, однако никаких конкретных доводов в обоснование своего критического настроя в отношении реализма он не приводит, равно как и не объясняет, почему стратегическая культура позволяет лучше, точнее и адекватнее объяснить исследуемые важные изменения. В результате мы имеем дело с явным нежеланием автора эмпирически опровергнуть постулаты реализма или продемонстрировать преимущества своего подхода по сравнению с альтернативными.

В-третьих, вызывает недоумение тавтология и неоправданное упорство автора в экстраполировании концепции стратегической культуры на сферу европейской внешней политики и политики безопасности^44. Например, нормативная конвергенция приводит к изменению восприятия угроз или отношения к законному применению военной силы. Майер поочередно использует эти доводы в качестве свидетельства развития нормативной конвергенции. В зависимости от цели исследования, стратегическая культура может служить как независимой, так и зависимой переменной. В работе, которая представляет предмет нашего рассмотрения, взаимосвязь между ними не всегда прослеживается. Вполне возможно, что такая связь действительно существует, однако подтвердить ее надлежит описанием конкретных механизмов обратной связи, показывающих стратегическую культуру как независимую, так и результирующую переменную соответственно.

Кроме того, остается неясным место расположения стратегической культуры и то, как ее воздействие может быть измерено или эмпирически подтверждено. Возможно, это объясняется тем, что в книге Майера отсутствует вразумительное описание самой сути стратегической культуры. Фактически, в каждой из трех эмпирических глав Майер использует различную методологию для оценки масштаба нормативных изменений. Так, оценивая изменения в восприятии угрозы в результате окончания холодной войны и роста исламистского терроризма, Майер опирается на существующие опросы общественного мнения. Из этого напрашивается вывод, что общественное мнение представляет собой или отражает стратегическую культуру. Для оценки изменения норм в отношении применения силы (в частности, в ответ на этнические конфликты и нарушения прав человека) и мультилатерализма Майер проводит контент-анализ национальной прессы, а приводимое им «доказательство», что нормативный сдвиг — это результат военного противостояния в Боснии и Косово, звучит смехотворно. Тогда напрашивается вывод, что стратегическую культуру отражают газетные передовицы. Чтобы оценить, насколько появление новых институтов безопасности облегчает социализацию действующих в них агентов, Майер использует ответы на вопросники. И теперь уже напрашивается вывод, что влияние стратегической культуры отражается степенью институциональной социализации.

Однако, судя по работе Джеффри Чекела «Международные институты и социализация в Европе», ни одно из этих критических замечаний или недостатков не присущи конструктивизму как таковому или применению конструктивистского подхода на практике. Анализируя, как европейские институты социализируют государства и государственных агентов, Чекел и его единомышленники выносят на суд читателя концептуально и методологически строгое конструктивистское исследование. В книге утверждается, что международные институты представляют собой социальные среды, нахождение в которых может социализировать как высших должностных лиц, так и государства; институты могут оказывать как побудительное, так и ограничивающее воздействие.

Чекел определяет социализацию как «процесс введения акторов в нормы и правила данного сообщества». Он различает два типа социализации. Социализация первого типа — это движение от инструментальной рациональности к осознанному принятию новых ролей. Социализация второго типа приводит к изменениям в ценностях и интересах, или когда «агенты принимают общественные или организационные нормы в качестве правильных». Соглашаясь с правилами примата «общественного», актор или агент переходит от логики последствий к логике «надлежащего и правильного»45. Далее Чекел выделяет три отдельных каузальных механизма, которые вызывают перемены: стратегический расчет, исполнение роли и нормативное убеждение.

В отдельных главах подобная структура используется для анализа социализирующего воздействия различных институтов в Европе, в том числе НАТО, Совета Европы и ОБСЕ. Интересно отметить, что результаты институционализации в значительной степени согласуются с выводами Майера. «Эмпирические исследования показывают, что социализирующие эффекты европейских институтов оказываются неравномерными и нередко на удивление слабыми и никоим образом не могут оказывать определяющего воздействия на формирование новой, постнациональной идентичности». К сожалению, ни в одной из глав ОВПБ и ЕПБО не рассматриваются отдельно — было бы интересно сравнить выводы Чекела с результатами Майера и Смита^46.

Область исследования на современном этапе

Рассматриваемые нами книги и статьи представляют собой решающий вклад в развитие научной мысли по европейской внешней политике и политике безопасности и позволяют сделать вполне определенные выводы. Во-первых, в научных кругах не оспаривается сам факт установления европейскими государствами исторически беспрецедентного уровня сотрудничества в сфере внешней политики, безопасности и обороны.

Во-вторых, налицо серьезные разногласия относительно того, какие факторы обусловили этот процесс и, следовательно, наиболее важны для объяснения очевидного сближения позиций государств при разработке политики на европейском уровне. То, что подобные разногласия прослеживаются в трудах различных теоретических и интеллектуальных традиций, не является чем-то необычным. Удивляет другое: наличие существенных различий в рамках одного и того же направления, в частности реализма.

Некоторые реалисты связывают рост европейского сотрудничества в области безопасности со стремлением к независимости от США и к повышению своей роли в мировой политике. Другие указывают на динамику традиционного баланса сил (в ответ на американскую однополярность). Некоторые, например Джонс, вообще не придают значения динамике балансирования как таковой. Еще одна группа ученых приводит в качестве причины желание избежать потенциальной региональной «дилеммы безопасности» путем вовлечения Германии в европейские институты. Институционалисты по-разному расставляют акценты на относительную важность для укрепления сотрудничества перехода от логики последствий к логике «надлежащего и правильного», а также от влияния исторического пути к социологическим процессам институциональной эволюции и адаптации. Конструктивисты расходятся в том, насколько сильно институты социализируют акторов, а также в том, что именно предопределяет изменение политического характера региона: социализация через международные институты или через нормативную конвергенцию, обусловленную какими-то иными причинами.

В-третьих, в то время как обсуждаемые здесь работы подтверждают, что европейское сотрудничество в сфере внешних сношений, обороны и безопасности за последние пятнадцать лет значительно расширилось и укрепилось, и называют широкий круг каузальных факторов, объясняющих это явление, никто из авторов не рассматривает вопрос, почему в одних случаях сотрудничество приводит к выработке единой позиции, а в других — нет. Например, ЕС удалось выработать общую позицию в ответ на шестидневную войну между Россией и Грузией в августе 2008 г. и направить в Грузию миссию ЕС для мониторинга вывода российских войск с ее территории, а вот по вопросу признания независимости Косово страны–члены ЕС по-прежнему расколоты.

Пока неясно, каким образом авторы объясняют прерывистый характер интеграции, или почему сотрудничество в сфере внешней политики и политики безопасности постоянно лихорадит. Вместо того чтобы двигаться линейно, прогресс в выработке согласованной европейской внешней политики и политики безопасности был скачкообразным и прошел ряд последовательных этапов, отмеченных существенными успехами после крупных провалов^47. Это опять возвращает нас к вопросу, поднятому ранее: почему европейское сотрудничество в области внешней политики, безопасности и обороны срабатывает в одних политических случаях и не срабатывает в других? Имеющиеся исследования в этой новой области пока не только не задавались этим вопросом всерьез, но даже его не ставили. Теоретическое осмысление прерывистого, нелинейного характера указанного выше сотрудничества только расширит эту перспективную область исследования.

В-четвертых, следует отметить, что именно в настоящее время отсутствует в исследованиях. На сегодняшний день не существует серьезных теоретических работ, в которых расширение сотрудничества в сфере европейской внешней политики и политики безопасности рассматривалось бы с точки зрения либеральной теории МО. Либеральная теория МО может показать, как отечественные и транснациональные социальные коалиции, взаимозависимость, национальные институты и, возможно, ценности, формируют установки государства и делают сотрудничество более вероятным.

Такой либеральный подход позволит, вероятно, увидеть цели европейского сотрудничества в совершенно ином свете, нежели, скажем, их видят реалисты. Либеральная концепция поставит во главу угла не военный потенциал Европы и ее преимущества, а привлекательность посыла мягкой силы, особенно для тех государств, которые находятся на периферии Европы и мечтают когда-нибудь присоединиться к ЕС. Как пишет Моравчик: «Несмотря на существенные военные силы и средства, истинное геополитическое сравнительное преимущество Европы заключается в проецировании гражданского воздействия: экономического влияния, международного права, “умной” и “мягкой” власти»48.

Наконец, еще одна примечательная особенность рассматриваемой литературы касается природы каузального объяснения. Большинство ученых, работающих в этой новой области, как правило, исходят из концепции «нулевой суммы», при которой сотрудничество является производным либо от международного и регионального давления, либо от институционализации, либо от культуры и самобытности. Наверное, любой непредвзятый эксперт согласится с тем, что в реальной политической жизни увеличение масштаба и интенсивности сотрудничества, вероятно, обусловлено действием скорее не одного, а нескольких факторов, возможно, даже их совокупностью. Если это так, то мы имеем дело с множественностью причин.

Особый интерес представляет то, как эти различные факторы взаимодействуют друг с другом, в каком порядке они объединяются, чтобы вызвать каузальный эффект, и какое воздействие осуществляет каждый фактор или каждая переменная в отдельности. Рассматриваемые работы выявляют увлекательную теоретическую задачу, которую предстоит решить ученым в будущем, а именно: в какой степени истинные причины выходят за рамки моноказуальной аргументации и объяснений, характерных для различных макроконцепций и парадигм, и в какой степени аналитический эклектицизм может помочь найти исторически и политически более исчерпывающие объяснения^49.

Заключение: теоретические перспективы
и политическое значение

В последнее десятилетие мы стали свидетелями появления новой области исследований, объединившей изучение европейской интеграции в области традиционной «высокой политики» с теорией международных отношений. Ученые выявили ряд факторов, объясняющих рост сотрудничества в сфере европейской внешней политики, обороны и безопасности. Это показывает разнообразие причин и задействованных сил, а также различные измерения, в которых эти изменения в европейских делах могут проявляться, и подчеркивает многоаспектность теории международных отношений и перспективность теоретических изысканий в появившейся новой сфере исследований, имеющей большое политическое значение.

Использование общей теории МО для изучения европейской внешней политики и политики безопасности позволит выявить ключевые факторы, которые потенциально могут обусловить более тесное сотрудничество и интеграцию в этих областях. Но какой вклад может внести изучение европейской интеграции в вопросах безопасности и обороны в теорию МО и социальной науки? Будет ли этот вклад конструктивным и послужит ли переосмыслению отдельных базовых положений, концепций и устоявшихся представлений в основных теориях или теоретических парадигмах? Начиная с XVII в. европейская политика обогатила международные отношения рядом основополагающих концепций и теорий, в том числе современного территориального государства, баланса сил, сдерживания, политики альянса, основных аспектов теории перехода власти, дилеммы безопасности, базовых подходов к региональной интеграции, теории наступления-обороны, национализма и идеологии. Приведет ли изучение европейской внешней политики и политики безопасности начала XXI в. к аналогичным теоретическим или аналитическим прорывам?

Сотрудничество в сфере европейской внешней политики и политики безопасности представляется качественно новой и потенциально очень перспективной формой сотрудничества между государствами. Это не просто новая форма коллективной безопасности, обычного военного альянса или зарождающегося типа европейского союза XXI в. Послужит ли эта система в области безопасности и обороны упрочению отдельного регионального общественного устройства и созданию новых механизмов выработки политики, открывая тем самым новые возможности для теоретических исследований в сфере международных отношений? Сможет ли она постепенно превратиться в когезионного общеевропейского актора «высокой политики», напоминающего классические национальные государства только на более высоком уровне, что откроет новые горизонты для теоретизирования о полномасштабной региональной интеграции в области внешней политики, безопасности и обороны? Весьма вероятно, что роль Европы в мировой политике будет во многом определяться наиболее могущественными державами континента, преследующими собственные интересы, возможно, при нарастающей вовлеченности общеевропейских институтов как межправительственного, так и наднационального характера.

Одним из наиболее значительных вкладов этой новой области исследований в изучение международных отношений может послужить системный учет внутренних факторов, рассматриваемых через призму концепций исторических институционалистов, конструктивистов или рационалистов. Европейские государства являются демократиями, что обусловливает ответственность политических лидеров перед своими народами. В безопасном и процветающем ЕС политика в сфере внешних сношений, обороны и безопасности является во многих важных отношениях функцией от внутренней политики. В то время как талейранам, меттернихам, каслри и бисмаркам европейской истории (наряду со многими другими менее значимыми фигурами), возможно, и не было нужды обращать внимание на такие «мелочи», как внутреннее давление, демократическое конституционное устройство или общественное мнение, нынешние политические лидеры позволить себе этого не могут. Систематическое тестирование роли внутренней политики, скорее всего, в связке с региональными и общесистемными факторами и силами, открывает широкие возможности для всестороннего и достоверного теоретического осмысления и наращивания теоретического багажа этой новой области знаний.

Данный вопрос не только открывает большие перспективы для теоретических изысканий, но и играет важную политическую роль. Для определения Европой своего места и своей роли в мире судьба европейского сотрудничества в области внешней политики, обороны и безопасности будет иметь решающее значение. В определенном смысле, сегодня перед правительствами европейских государств стоит тот же выбор, что и перед Соединенными Штатами в 1940-х годах: нарастить свои стратегические возможности для достижения амбициозных коллективных целей внешней политики или умерить свои амбиции, подстроив их под имеющиеся ограниченные возможности. Европе вряд ли удастся бесконечно откладывать решение этого вопроса, и, в конце концов, придется дать на него ответ. Европе также придется признать, что повышение ее роли в мировой политике неизбежно повлечет за собой болезненные издержки и риски, и ей необходимо определиться в том, какие из них считать приемлемыми, а какие — нет. В сфере европейской внешней политики и политики безопасности примечательно, что ее давние исследователи уже начали размышлять над тем, какой может и должна быть большая европейская стратегия^50. Споры по поводу целей и задач сотрудничества в сфере европейской внешней политики и политики безопасности продолжатся, причем не только среди ученых, представляющих сходные или различные теоретические направления. К ним присоединятся практики и политики всего политического спектра, которые будут продвигать свое видение Европы как политического проекта на национальном и наднациональном уровнях. Таким образом, окончательное решение вопроса о перспективах сотрудничества в сфере внешней политики, обороны и безопасности, а также в итоге европейской интеграции в целом будет политическим.

В любом случае, проведение Европой достаточно скоординированной политики в области внешних сношений, безопасности и обороны будет разительно отличаться от того, что континент пережил в течение последних двух веков, включая балансирование в стиле XIX в., альянсы великих держав, войны друг против друга или расплывчатое согласование позиций по вопросам внешней политики и политики безопасности. Такая Европа станет важным элементом мирового политического устройства на десятилетия и столетия вперед.

Примечания

1 Gordon, 1997–1998; Haas, 1975; Hoffmann 1966; Hoffmann, 1982; Hoffmann, 2000; Zielonka, 1998. Интересное исключение составляет Galtung 1973.

2 Moravcsik, 2009; Moravcsik, 2010a; Moravcsik, 2010b.

3 Кроме того, политики ссылаются на необходимость ослабления доминирования Соединенных Штатов или функциональную необходимость: чтобы эффективно реагировать на многочисленные потенциальные сбои на окраинах Европы, европейские правительства должны действовать коллективно, а не индивидуально. См.: Cooper, 2004; Védrine, 2001.

4 По Ираку см.: Gordon and Shapiro, 2004, 128–136; по энергетической политике см.: Abdelal, 2010; Buchan, 2009, esp. chap. 9; Maher, 2011, chap. 6. Кроме того, относительно ответа на геноцид см.: Smith, 2010.

5 Schelling, 1966.

6 Jones, 2007, chap. 4.

7 О межгосударственном сотрудничестве и трудностях его осуществления в области безопасности и обороны, а также о недооцененных аспектах региональной европейской интеграции в этой области с 1970-х годов по первое десятилетие XXI в., см.: Krotz, 2011.

8 О Венском конгрессе и Системе Европейского концерта см.: Schroeder, 1994, chaps. 12, 13; on EPC, см.: Nuttall, 1992.

9 О торговле см.: Meunier, 2007.

10 Hill and Smith, 2000; Katzenstein, 2005; Lundestad, 1998; Lundestad, 2003; Trachtenberg, 1999.

11 European Commission 2003. В докладе «Группы размышлений» (май 2010 г.) приводится анализ ряда долгосрочных вызовов (на период 2010–2030 гг.), с которыми столкнется ЕС в мировой политике и сфере международной безопасности. См.: European Council 2010.

12 Для всестороннего знакомства с развитием и расширением европейской внешней политики и политики безопасности см.: Wallace 2005; Keukeleire and MacNaughtan, 2008; Smith, 2008; Bindi, 2010; Chivvis, 2010; Mérand, Foucault, and Irondelle, 2011.

13 Howorth, 2000.

14 Haas, 1958; Haas, 1975; Hoffmann, 1966; Hoffmann, 1982.

15 Для знакомства с основополагающей работой Карла Дейча по трансакционизму и кибернетике см.: Deutsch, 1954; Deutsch et al., 1957; Deutsch, 1963; развитие его идей см.: Puchala, 1970; Katzenstein, 1976; Sandholtz and Stone Sweet, 1998. По федерализму см.: Etzioni, 1965; Spinelli, 1972; Etzioni, 2001. По многоуровневому управлению см.: Hooghe and Marks, 2001; Jachtenfuchs, 2001; Larat and Kohler-Koch, 2009.

16 Moravcsik, 1991; Moravcsik, 1993; Moravcsik, 1997; Moravcsik, 1998.

17 Pierson, 1996; Cowles, Caporaso, and Risse, 2001; Fligstein, Sandholtz, and Stone Sweet, 2001; Parsons, 2003; Rosato, 2010.

18 Collard-Wexler, 2006.

19 Mearsheimer, 1990; Waltz, 1993.

20 Исключения составляют Grieco, 1995; Grieco, 1996.

21 О «дилемме безопасности» в международной политике см.: Herz, 1950; Butterfield, 1951; Jervis, 1978; а из более поздних работ см.: Glaser, 1997.

22 Недовольство существующим разрывом между возможностями и ожиданиями высказывается уже давно. См.: Hill, 1993.

23 Waltz, 1986, 343–344; Posen, 2006, 160.

24 Ibid.

25 Art, 2004; Hyde-Price, 2006; Kupchan, 2002; Kupchan, 2003; Posen, 2006.

26 Brooks and Wohlforth, 2005; Brooks and Wohlforth, 2008, 80–83.

27 Lieber and Alexander, 2005.

28 Art, 2004; Art, 2005–2006.

29 Hyde-Price, 2006, 231–232; Jones, 2007, 238–243; Kissinger, 2001, chap. 2; Posen, 2006, 185.

30 Ibid.

31 Помимо самой книги см.: Smith, 2000; Smith, 2001; Smith, 2004a; Smith, 2004b. Для знакомства с истоками этого подхода см.: Ginsberg, 2001.

32 Hall and Taylor, 1996; Haftendorn, Keohane, and Wallander, 1999; Pierson. 2004; Katznelson and Weingast, 2005; Krotz, 2010. Об объединении рационалистского и конструктивистского подходов см.: Fearon and Wendt, 2002. Для знакомства с элементами социологического институционализма в некоторых работах Смита обратите особое внимание на работу 2004a.

33 Smith, 2004a, 103.

34 См.: также Smith, 2004a, 96–98.

35 Smith, 2004a, 99.

36 Smith, 2004a, 101.

37 Smith, 2004a, 101–102.

38 Goldstein et al., 2001.

39 Smith, 2001.

40 Krasner, 1984; Krasner, 1988; Eldredge and Gould, 1972.

41 McNamara, 1999; Christiansen, Jørgensen, and Wiener, 2001; Parsons, 2003; Schimmelfennig, 2003; Katzenstein, 2005; Checkel, 2007; Krotz, 2007; Checkel and Katzenstein, 2009; Risse, 2010.

42 См., напр., Johnston, 1998; Katzenstein, 1996; Kier, 1997; готовится к выходу работа У. Кроца.

43 Giegerich, 2006.

44 Резкая критика содержится в работе Foucault, Mérand, and Irondelle, 2010.

45 March and Olsen, 2006.

46 Эта область исследований вызвала интерес не только у конструктивистов, о чем говорилось в данном разделе, но и у представителей политической социологии. ЕПБО находится в центре внимания более широкого обсуждения трансформации государства и, затрагивая самую сердцевину государственного суверенитета, меняет восприятие европейцами государства в XXI в. Согласно этой точке зрения, впервые за почти пять веков элита и европейская общественность больше не рассматривают оборону как неотъемлемую часть государственной идентичности. См.: Mérand, 2008.

47 Wallace, 2005.

48 Moravcsik, 2009, 409–410. Для получения общего представления о том, как европейская политика в сфере внешних сношений, обороны и безопасности может выглядеть через призму либеральной теории МО, см.: Moravcsik, 2009, 409–410; Henke, 2010.

49 Об «аналитическом эклектицизме» см.: Sil and Katzenstein, 2010.

50 Напр., Howorth, 2009; Howorth, 2010; Vennesson, 2010.

Литература

Abdelal, Rawi. 2010. “The Profits of Power: Commercial Realpolitik in Europe and Eurasia”. Harvard Business School Working Paper, No 11-028. Cambridge: Harvard Business School.

Art, Robert J. 2004. “Europe Hedges Its Security Bets”. In T. V. Paul, James J. Wirtz, and Michel Fortmann, eds., Balance of Power Revisited: Theory and Practice in the 21st Century. Stanford, Calif.: Stanford University Press.

Art, Robert J. 2005–2006. “Correspondence: Striking the Balance”. International Security 30, No 3 (Winter): 177–196.

Bindi, Federiga, ed. 2010. The Foreign Policy of the European Union: Assessing Europe’s Role in the World. Washington, D.C.: Brookings Institution Press.

Brooks, Stephen G., and William C. Wohlforth. 2005. “Hard Times for Soft Balancing”. International Security 30, No 1 (Summer): 72–108.

Brooks, Stephen G., and William C. Wohlforth. 2008. World Out of Balance: International Relations and the Challenge of American Primacy. Princeton: Princeton University Press.

Buchan, David. 2009. Energy and Climate Change: Europe at the Crossroads. Oxford: Oxford University Press.

Butterfield, Herbert. 1951. History and Human Relations. London: Collins.

Checkel, Jeffrey T., and Peter J. Katzenstein, eds. 2009. European Identity. Cambridge: Cambridge University Press.

Chivvis, Christopher S. 2010. EU Civilian Crisis Management: The Record So Far. Santa Monica, Calif.: RAND.

Christiansen, Thomas, Knud Erik Jørgensen, and Antje Wiener, eds. 2001. The Social Construction of Europe. London: Sage.

Collard-Wexler, Simon. 2006. “Integration under Anarchy: Neorealism and the European Union”. European Journal of International Relations 12, No 3 (September): 397–432.

Cooper, Robert. 2004. The Breaking of Nations: Order and Chaos in the Twenty-first Century. New York: Grove.

Cowles, Maria Green, James Caporaso, and Thomas Risse, eds. 2001. Transforming Europe: Europeanization and Domestic Change. Ithaca, N.Y.: Cornell University Press.

Deutsch, Karl W. 1954. Political Community at the International Level: Problems of Definition and Measurement. Garden City, N.Y.: Doubleday.

Deutsch, Karl W. 1963. The Nerves of Government: Models of Political Communication and Control. London: Collier-Macmillan.

Deutsch, Karl W., Sidney A. Burrell, Robert A. Kann, Jr., Maurice Lee, Martin Lichterman, Raymond E. Lindgren, Francis L. Loewenheim, and Richard W. Van Wagenen. 1957. Political Community and the North Atlantic Area: International Organization in the Light of Historical Experience. Princeton: Princeton University Press.

Eldredge, Niles, and Stephen J. Gould. 1972. “Punctuated Equilibria: An Alternative to Phyletic Gradualism”. In Thomas J. M. Schopf, ed., Models in Paleobiology. San Francisco: Freeman.

Etzioni, Amitai. 1965. Political Unification: A Comparative Study of Leaders and Forces. New York: Holt, Rinehart, and Winston.

Etzioni, Amitai. 2001. Political Unification Revisited: On Building Supranational Communities. Lanham, Md.: Lexington Books.

European Commission. 2003. “A Secure Europe in a Better World”. Manuscript, Brussels.

European Council. 2010. “Project Europe 2030: Challenges and Opportunities”. Manuscript, Brussels.

Fearon, James, and Alexander Wendt. 2002. “Rationalism v. Constructivism: A Skeptical View”. In Walter Carlsnaes, Thomas Risse, and Beth A. Simmons, eds., Handbook of International Relations. London: Sage.

Fligstein, Neil, Wayne Sandholtz, and Alec Stone Sweet, eds. 2001. The Institutionalization of Europe. New York: Oxford University Press.

Foucault, Martial, Frédéric Mérand, and Bastien Irondelle. 2010. “Public Support for European Defense: Does Strategic Culture Matter?” Paper presented at the conference of the Council for European Studies, Montréal, Canada, April 15–17.

Galtung, Johann. 1973. The European Community: A Superpower in the Making. London: Allen and Unwin.

Giegerich, Bastian. 2006. European Security and Strategic Culture: National Responses to the EU’s Security and Defence Policy. Baden-Baden: Nomos.

Ginsberg, Roy. 2001. The European Union in International Politics: Baptism by Fire. Lanham, Md.: Rowman and Littlefield.

Glaser, Charles L. 1997. “The Security Dilemma Revisited”. World Politics 50, No 1 (October): 171–201.

Goldstein, Judith L., Miles Kahler, Robert O. Keohane, and Anne-Marie Slaughter, eds. 2001. Legalization and World Politics. Cambridge: MIT Press.

Gordon, Philip H. 1997–1998. “Europe’s Uncommon Foreign Policy”. International Security 22, No 3 (Winter): 74–100.

Gordon, Philip H., and Jeremy Shapiro. 2004. Allies at War: America, Europe, and the Crisis over Iraq. New York: McGraw-Hill.

Grieco, Joseph. 1995. “The Maastricht Treaty, Economic and Monetary Union, and the Neorealist Research Programme”. Review of International Studies 21, vol. 1 ( January): 21–40.

Grieco, Joseph. 1996. “State Interests and Institutional Rule Trajectories: A Neorealist Interpretation of the Maastricht Treaty and European Economic and Monetary Union”. Security Studies 5, No 3 (Spring): 176–222.

Haas, Ernst B. 1958. The Uniting of Europe: Political, Economic, and Social Forces, 1950–1957. Stanford, Calif.: Stanford University Press.

Haas, Ernst B. 1975. The Obsolescence of Regional Integration Theory. Berkeley, Calif.: Institute of International Studies.

Haftendorn, Helga, Robert O. Keohane, and Celeste A. Wallander, eds. 1999. Imperfect Unions: Security Institutions over Time and Space. New York: Oxford University Press.

Hall, Peter A., and Rosemary C. R. Taylor. 1996. “Political Science and the Three New Institutionalisms”. Political Studies 44, No 5: 936–957.

Henke, Marina E. 2010. “A Liberal-Intergovernmental Theory of European Security Cooperation”. Manuscript, Princeton University.

Herz, John H. 1950. “Idealist Internationalism and the Security Dilemma”. World Politics 2, No 2 (January): 157–180.

Hill, Christopher. 1993. “The Capability-Expectations Gap, or Conceptualizing Europe’s International Role”. Journal of Common Market Studies 31, No 3 (September): 305–328.

Hill, Christopher, and Karen E. Smith, eds. 2000. European Foreign Policy: Key Documents. London: Routledge.

Hoffmann, Stanley. 1966. “Obstinate or Obsolete? The Fate of the Nation State and the Case of Western Europe”. Daedalus 95, No 3: 862–915.

Hoffmann, Stanley. 1982. “Reflections on the Nation-State in Western Europe Today”. Journal of Common Market Studies 21, No 1 (September): 21–38.

Hoffmann, Stanley. 2000. “Towards a Common European Foreign and Security Policy?” Journal of Common Market Studies 38, No 2 (June): 189–198.

Hooghe, Liesbet, and Gary Marks. 2001. Multi-Level Governance and European Integration. Lanham, Md.: Rowman and Littlefield.

Howorth, Jolyon. 2000. “Britain, France, and the European Defence Initiative”. Survival 42, No 2 (January): 33–55.

Howorth, Jolyon. 2009. “Implementing a ‘Grand Strategy.’” In Álvaro de Vasconcelos, ed., What Ambitions for European Defence in 2020? Paris: European Union Institute for Security Studies.

Howorth, Jolyon. 2010. “The EU as a Global Actor: Grand Strategy for a Global Grand Bargain”. Journal of Common Market Studies 48, No 3 (June): 455–474.

Howorth, Jolyon, and Anand Menon. 2009. “Still Not Pushing Back: Why the European Union Is Not Balancing the United States”. Journal of Conflict Resolution 53, No 5 (October): 727–744.

Hyde-Price, Adrian. 2006. “‘Normative’ Power Europe: A Realist Critique”. Journal of European Public Policy 13, No 2 (March): 217–234.

Jachtenfuchs, Markus. 2001. “The Governance Approach to European Integration”. Journal of Common Market Studies 39, No 2 (June): 245–264.

Jervis, Robert. 1978. “Cooperation under the Security Dilemma”. World Politics 30, No 2 (January): 167–214.

Johnston, Alastair Iain. 1998. Cultural Realism: Strategic Culture and Grand Strategyin Chinese History. Princeton: Princeton University Press.

Katzenstein, Peter J. 1976. Disjoined Partners: Austria and Germany since 1815. Berkeley: University of California Press.

Katzenstein, Peter J. 1996. Cultural Norms and National Security. Ithaca, N.Y.: Cornell University Press.

Katzenstein, Peter J. 2005. A World of Regions: Asia and Europe in the American Imperium. Ithaca, N.Y.: Cornell University Press.

Katznelson, Ira, and Barry R. Weingast, eds. 2005. Preferences and Situations: Points of Intersection between Historical and Rational Choice Institutionalism. New York: Russell Sage.

Keukeleire, Stephan, and Jennifer MacNaughtan. 2008. The Foreign Policy of the European Union. Basingstoke and New York: Palgrave Macmillan.

Kier, Elizabeth. 1997. Imagining War: French and British Military Doctrine between the Wars. Princeton: Princeton University Press.

Kissinger, Henry. 2001. Does America Need a Foreign Policy? Toward a Diplomacy for the 21st Century. New York: Simon and Schuster.

Krasner, Stephen D. 1984. “Approaches to the State: Alternative Conceptions and Historical Dynamics”. Comparative Politics 16, No 2 ( January): 223–246.

Krasner, Stephen D. 1988. “Sovereignty: An Institutional Perspective”. Comparative Political Studies 21, No 1 (April): 66–94.

Krotz, Ulrich. 2007. “Parapublic Underpinnings of International Relations: The Franco-German Construction of Europeanization of a Particular Kind”. European Journal of International Relations 13, No 3 (September): 385–417.

Krotz, Ulrich. 2009. “Momentum and Impediments: Why Europe Won’t Emerge as a Full Political Actor on the World Stage Soon”. Journal of Common Market Studies 47, No 3 (June): 555–578.

Krotz, Ulrich. 2010. “Regularized Intergovernmentalism: France-Germany and Beyond (1963–2009)”. Foreign Policy Analysis 6, No 2 (June): 147–185.

Krotz, Ulrich. 2011. Flying Tiger: International Relations Theory and the Politics of Advanced Weapons. New York: Oxford University Press.

Krotz, Ulrich. 2011. Forthcoming. History and Foreign Policy in France and Germany. Basingstoke and New York: Palgrave Macmillan.

Kupchan, Charles A. 2002. The End of the American Era: U.S. Foreign Policy and the Geopolitics of the Twenty-first Century. New York: Knopf.

Kupchan, Charles A. 2003. “The Rise of Europe, America’s Changing Internationalism, and the End of U.S. Primacy”. Political Science Quarterly 118, No 2 (Summer): 205–231.

Larat, Fabrice, and Beate Kohler-Koch, eds. 2009. European Multilevel Governance: Contrasting Images in National Research. Cheltenham: Edward Elgar.

Leiber, Keir A., and Gerald Alexander. 2005. “Waiting for Balancing: Why the World Is Not Pushing Back”. International Security 30, No 1 (Summer): 109–139.

Lundestad, Geir. 1998. “Empire” by Integration: The United States and European Integration, 1945–1997. New York: Oxford University Press.

Lundestad, Geir. 2003. The United States and Western Europe since 1945: From “Empire” by Invitation to Transatlantic Drift. New York: Oxford University Press.

Maher, Richard. 2011. “Friends and Rivals: Why Allies Disagree on Major Security Issues”. Ph.D. diss., Brown University.

March, James G., and Johan P. Olsen. 2006. “The Logic of Appropriateness”. In Robert Goodin, Michael Moran, and Martin Rein, eds., Handbook of Public Policy. Oxford: Oxford University Press.

McNamara, Kathleen. 1999. The Currency of Ideas: Monetary Politics in the European Union. Ithaca, N.Y.: Cornell University Press.

Mearsheimer, John. 1990. “Back to the Future: Instability in Europe after the Cold War”. International Security 15, No 1 (Summer): 5–56.

Mérand, Frédéric. 2008. European Defence Policy: Beyond the Nation State. New York: Oxford University Press.

Mérand, Frédéric, Martial Foucault, and Bastien Irondelle, eds. 2011. European Security since the Fall of the Berlin Wall. Toronto: University of Toronto Press.

Meunier, Sophie. 2007. Trading Voices: The European Union in International Commercial Negotiations. Princeton: Princeton University Press.

Moravcsik, Andrew. 1991. “Negotiating the Single European Act: National Interests and Conventional Statecraft in the European Community”. International Organization 45, No 1 (Winter): 19–56.

Moravcsik, Andrew. 1993. “Preferences and Power in the European Community:
A Liberal Intergovernmentalist Approach”. Journal of Common Market Studies 31, No 4 (December): 473–524.

Moravcsik, Andrew. 1997. “Taking Preferences Seriously: A Liberal Theory of International Politics”. International Organization 51, No 4 (Autumn): 513–53.

Moravcsik, Andrew. 1998. The Choice for Europe: Social Purpose and State Power from Messina to Maastricht. Ithaca, N.Y.: Cornell University Press.

Moravcsik, Andrew. 2009. “Europe: The Quiet Superpower”. French Politics 7, No 3–4: 403–422.

Moravcsik, Andrew. 2010a. “Europe, the Second Superpower”. Current History (March): 91–98.

Moravcsik, Andrew. 2010b. “Europe: Rising Superpower in a Bipolar World”. In Alan Alexandroff and Andrew Cooper, eds., Rising States, Rising Institutions. Washington, D.C.: Brookings Institution Press.

Nuttall, Simon. 1992. European Political Co-operation. Oxford: Oxford University Press.

Parsons, Craig. 2003. A Certain Idea of Europe. Ithaca, N.Y.: Cornell University Press.

Pierson, Paul. 1996. “The Path to European Integration: A Historical Institutionalist Analysis”. Comparative Political Studies 29, No 2: 123–63.

Pierson, Paul. 2004. Politics in Time: History, Institutions, and Social Analysis. Princeton: Princeton University Press.

Posen, Barry R. 2006. “European Union Security and Defense Policy: Response to Unipolarity?” Security Studies 15, No 2 ( July): 149–186.

Puchala, Donald J. 1970. “Integration and Disintegration in Franco-German Relations, 1954–1965”. International Organization 24, No 2 (Spring): 183–208.

Risse, Thomas. 2010. A Community of Europeans? Transnational Identities and Public Spheres. Ithaca, N.Y.: Cornell University Press.

Rosato, Sebastian. 2010. Europe United: Power Politics and the Making of the EuropeanCommunity. Ithaca, N.Y.: Cornell University Press.

Sandholtz, Wayne, and Alec Stone Sweet, eds. 1998. European Integration and Supranational Governance. Oxford: Oxford University Press.

Schelling, Thomas C. 1966. Arms and Influence. New Haven: Yale University Press.

Schimmelfennig, Frank. 2003. The EU, NATO, and the Integration of Europe: Rules and Rhetoric. New York: Cambridge University Press.

Schroeder, Paul W. 1994. The Transformation of European Politics, 1763–1848. Oxford: Oxford University Press.

Sil, Rudra, and Peter J. Katzenstein. 2010. Beyond Paradigms: Analytic Eclecticism in the Study of World Politics. Basingstoke and New York: Palgrave Macmillan.

Smith, Karen E. 2008. European Union Foreign Policy in a Changing World, 2nd ed. Cambridge: Polity Press.

Smith, Karen E. 2010. Genocide and the Europeans. New York: Cambridge University Press.

Smith, Michael E. 2000. “Conforming to Europe: The Domestic Impact of European Foreign Policy Cooperation”. Journal of European Public Policy 7, No 4 (December): 613–631.

Smith, Michael E. 2001. “Diplomacy by Decree: The Legalization of EU Foreign Policy”. Journal of Common Market Studies 39, No 1 (March): 79–104.

Smith, Michael E. 2004a. “Institutionalization, Policy Adaptation, and European Foreign Policy Cooperation”. European Journal of International Relations 10, No 1 (March): 95–136.

Smith, Michael E. 2004b. “Toward a Theory of European Foreign Policy-Making: Multi-Level Governance, Domestic Politics, and National Adaptation to Europe’sCommon Foreign and Security Policy”. Journal of European Public Policy 11, No 4 (August): 740–758.

Spinelli, Altiero. 1972. “The Growth of the European Movement since the Second World War”. In Michael Hodges, ed., European Integration. Harmondworth: Penguin.

Trachtenberg, Marc. 1999. A Constructed Peace: The Making of the European Settlement, 1945–1963. Princeton: Princeton University Press.

Védrine, Hubert. 2001. France in an Age of Globalization. With Dominique Moïsi. Trans. Philip H. Gordon. Washington, D.C.: Brookings Institution Press.

Vennesson, Pascal. 2010. “Competing Visions for the European Union Grand Strategy”. European Foreign Affairs Review 15, No 1: 57–75.

Wallace, William. 2005. “Foreign and Security Policy: The Painful Path from Shadow to Substance”. In Helen Wallace, William Wallace, and Mark A. Pollack, eds., Policy-Making in the European Union, 5th ed. Oxford: Oxford University Press.

Walt, Stephen M. 1987. The Origins of Alliances. Ithaca, N.Y.: Cornell University Press.

Waltz, Kenneth N. 1986. “Reflections on Theory of International Politics: A Response to My Critics”. In Robert O. Keohane, ed., Neorealism and Its Critics. New York: Columbia University Press.

Waltz, Kenneth N. 1993. “The Emerging Structure of International Politics”. International Security 18, No 2 (Autumn): 44–79.

Zielonka, Jan. 1998. Explaining Euro-Paralysis: Why Europe Is Unable to Act in International Politics. New York: St. Martin’s Press.

Эндрю Моравчик

Европа после кризиса********
Как поддержать единую валюту

С самого начала идея с евро содержала элемент риска. Голосуя в 1992 г. за валютный союз, европейские лидеры рассчитывали на постепенное сближение экономик своих стран. Они полагали, что склонные к дефициту государства Южной Европы примут немецкие стандарты экономики, а именно: снизят уровни инфляции и роста заработной платы, начнут больше экономить и меньше тратить, а Германия в свою очередь станет чуть больше походить на них, поскольку увеличит государственные и частные расходы, повысит заработную плату и уровень инфляции. Этого не случилось. Теперь, когда евро переживает кризис, истинные последствия данного рискованного предприятия становятся очевидными.

В последние два года членам еврозоны удавалось замечательно справляться с краткосрочными симптомами кризиса, хотя стоило это недешево. И все же сама долгосрочная проблема остается: как добиться сближения европейских экономик, т.е. обеспечить достаточное единообразие их внутреннего макроэкономического поведения, чтобы позволить себе проводить единую кредитно-денежную политику? Для этого необходимо, чтобы страны-кредиторы, такие, как Германия, и южноевропейские страны с дефицитом бюджета придерживались сходной линии поведения в сфере государственных расходов, конкурентоспособности, инфляции и пр.

Для выравнивания экономик континента Европе нужно отказаться от распространенного заблуждения относительно причин нынешнего кризиса. Главная причина заключается вовсе не в расточительности государственного сектора или слабости частного в странах-должниках. Это скорее результат фундаментального неравновесия в рамках единой валютной зоны, где проводится единая кредитно-денежная политика и поддерживается единый обменный курс для различных групп стран. Одних мер по жесткой бюджетной экономии, скрупулезному надзору за расходами национальных бюджетов, бюджетному федерализму, спасительным займам или вливаниям больших средств для защиты от спекулянтов явно недостаточно, чтобы решить эту проблему. Вместо этого европейцы должны поверить в базовый демократизм ЕС, который позволит справедливо распределить затраты по сближению экономик как внутри стран, так и между ними. Бремя расходов должно быть смещено с государственного сектора европейских стран и стран с дефицитом на частный сектор и страны с профицитом. Если этого не произойдет, то выживание евро окажется под вопросом и Европа столкнется с долгосрочной экономической катастрофой, которая может лишить ее богатства и власти до конца десятилетия и даже дольше.

Рискованная ставка

Когда в 1970-х годах в Европе начались переговоры по сотрудничеству в сфере кредитно-денежной политики, почти каждое соглашение было заключено на условиях, установленных Германией. Заключенный в 1992 г. Маастрихтский договор, определявший процедуру введения в Европе единой валюты евро, не был исключением. Вопреки общепринятому мнению, основной мотивацией Германии в установлении единой валюты была вовсе не помощь своему воссоединению или реализация на практике идеалистической федералистской идеи создания европейского политического союза. Скорее Германия стремилась укрепить собственное экономическое благополучие с помощью открытых рынков, конкурентного обменного курса и антиинфляционной кредитно-денежной политики. Большинство капитанов немецкой индустрии и ведущих политиков считали тогда и продолжают считать сейчас, что европейская экономика будет лучше всего поддерживаться независимыми центральными банками, которые похожи на их Бундесбанк, почти всегда ставящий низкий уровень инфляции выше экономического роста или занятости.

Во Франции, Италии, Испании и других странах, валюта которых традиционно была слабее, политические деятели рассматривали валютный союз как возможность повторить успех Германии, взяв на себя обязательства по поддержанию низкого уровня инфляции и процентных ставок, реформирования структуры своей экономики, а также стимулирования трансграничных инвестиций. Однако при этом они видели в евро инструмент, способный воздействовать и на германскую экономику с тем, чтобы сделать ее модель более похожей на их собственные и тем самым ослабить внешние ограничения и конкурентное давление. В 1970-х и 1980-х годах страны со слабыми валютами пережили многочисленные долговые и валютные кризисы, порожденные разрывом в ценах, расходах и заработной плате между ними с одной стороны и Германией — с другой. Чтобы избежать подобных потрясений в будущем, они рассчитывали на движение немецкой экономики навстречу их моделям за счет наращивания Германией объема внутренних расходов, повышения заработной платы и уровня инфляции. Подобное движение экономик навстречу друг другу должно было привести к их встрече где-то посередине.

Однако этого не произошло. Даже считающийся отцом евро Жак Делор, который был председателем Европейской комиссии с 1985 по 1995 г., признался вскоре после заключения Маастрихтского договора, что счел идею единой валюты провальной, поскольку ему не удалось убедить немцев пойти на компромисс. Ультимативным условием своего вступления в валютный союз Берлин выдвинул создание Европейского центрального банка, который был бы полностью независим от остальных органов ЕС и проводил бы антиинфляционную политику даже жестче Бундесбанка. Никаких финансовых трансфертов или оказания европейским государствам экстренной финансовой помощи не предусматривалось.

Единая валюта с самого начала таила в себе значительные риски для ряда европейских правительств. Если странам с дефицитом, таким как Греция и Италия, не удалось убедить Германию изменить свое поведение, то их будущее благополучие полностью зависело от способности взять на вооружение немецкие стандарты дисциплины в сфере заработной платы, государственных расходов и международной конкурентоспособности. Это были амбициозные цели, поскольку такие стандарты формировались всей политической историей Германии и были встроены в сеть достигнутых в ней социальных компромиссов. Еврозона скорее должна была стать тем, что экономисты называют «оптимальной валютной зоной», в которой экономическое поведение достаточно сходно, чтобы оправдать проведение единой кредитно-денежной политики.

На практике пребывание в ней оборачивалось серьезными проблемами, поскольку система евро требовала от правительств отказа от привычных инструментов, которыми они традиционно пользовались для сокращения разрыва с Германией. К таким инструментам относились односторонний контроль над процентными ставками и денежной массой, управление валютным курсом и ограничения на движение капитала. Столкнувшись с долговым кризисом или падением конкурентоспособности, стране придется напрямую притормозить экономическую деятельность через механизмы заработной платы, частного потребления, инвестиций в бизнес и государственные расходы. Для любого правительства такой курс очень опасен, поскольку его проведение оборачивается немедленным ухудшением жизни для всего общества. Тем не менее создатели евро, видимо, полагали, что другие европейские страны сумеют выработать нечто похожее на немецкую модель или что Германия сама смягчит свой курс, видя, как они пытаются предотвратить крушение банков, суверенные долговые кризисы и другие возможные негативные последствия своих экономических трудностей.

Отдаление друг от друга

В начале казалось, что другим европейским странам удалось, как и рассчитывали оптимисты, привести свою политику в соответствие с немецкой. Правительства государств со слабой валютой ограничили рост заработной платы, сократили государственные расходы и снизили потребление — или предоставили статистические данные, подтверждающие, будто так оно и есть. Введение евро привело к снижению процентных ставок в этих странах и обусловило кредитование их экономик северными соседями, что стимулировало рост.

Однако, по сути, еврозона представляла собой бомбу замедленного действия с запущенным часовым механизмом. Экономики стран Европы вновь отдалились друг от друга, что стало очевидным после финансовых кризисов 2008 г. в США и Великобритании. Правительства стран с дефицитом сразу же попали под давление международных рынков: спекулятивные внутренние рынки рухнули, процентные ставки выросли, внешние долги разбухли, а рост производства резко сократился. В Германии же, напротив, после легкого вздрагивания наблюдается беспрецедентный экономический бум. Столь непохожие траектории поставили под сомнение жизнеспособность евро.

Согласно общепринятой точке зрения и официальной риторике Германии и других стран, кризис был вызван прежде всего чрезмерными государственными расходами ряда расточительных государств еврозоны. Вот почему для преодоления нынешнего и предотвращения будущих кризисов необходимо всего лишь наложить жесткие ограничения на государственные бюджеты стран с дефицитом. С этой целью в случае ратификации так называемого фискального пакта, выработанного членами ЕС, меры жесткой бюджетной экономии охватят весь континент. Некоторые экономисты, включая Марио Драги, который сейчас возглавляет Европейский центральный банк, также считают, что сокращение бюджетов будет стимулировать рост.

Однако это заблуждение. Хотя некоторым странам Южной Европы, как и многим западным демократиям, сокращение дефицита государственного бюджета отнюдь не повредит, основной причиной кризиса было вовсе не государственное расточительство. Страны еврозоны проводят достаточно осмотрительную налогово-бюджетную политику: у большинства из них дефицит меньше, чем у Японии, Великобритании или Соединенных Штатов. Греция — единственная страна еврозоны со средним дефицитом выше максимально допустимых по Маастрихтскому договору трех процентов от ВВП, а Португалия была единственной другой страной, страдавшей до кризиса от внушительного дефицита бюджета. Испания на самом деле имела профицит. Гораздо более важными причинами возникновения кризиса были проявленная близорукость и слабое регулирование частного сектора, которые обернулись опрометчивой политикой банков в Ирландии, недостаточной конкуренцией на рынках в Италии и неоправданным бумом жилищного строительства в Испании. Нет также никаких оснований винить в кризисе банкротство континентальной социальной модели. Платежеспособность и конкурентоспособность северных европейских стран демонстрируют жизнеспособность европейской модели при проведении умеренной социальной политики и реформ на рынке труда.

Множество немецких критиков, от таблоида Bild до редактора респектабельного Die Zeit Йозефа Йоффе, видят причину кризиса в характерной для южноевропейских стран и чуждой странам Севера коррупции и неэффективности. Но подобная дихотомия также вводит в заблуждение. Тяжелые кризисы в банковской сфере и жилищном строительстве вряд ли можно назвать особенностью только юга Европы: не так давно они потрясли весь западный мир. За период с 1999 по 2008 г., несмотря на жесткую конкуренцию со стороны развивающихся рынков Центральной и Восточной Европы, греческая экономика выросла почти на треть. Все страны, переживающие сейчас кризис, догоняли или даже обгоняли Германию по отдельным наборам показателей роста валового национального продукта, производительности труда и количества отработанных часов. Это объясняет, почему злополучные инвестиции в Южную Европу пришли не только из внутренних источников: финансирование займов под низкие проценты осуществлялось никем иным, как теми самыми трезвомыслящими французскими и немецкими банкирами и держателями облигаций.

Хотя большие дефициты и подорванный частный сектор и сыграли свою негативную роль, но, возможно, более глубокая причина нынешнего кризиса заключается в противоречиях внутри самой системы евро. Спустя десять лет после введения единой валюты Европа так и не стала оптимальной валютной зоной. Мало того, единая валюта раздувает существующие разногласия и устраняет политические инструменты, необходимые для их преодоления. Банкротство южноевропейских стран и процветание Германии — две стороны одной медали.

За последнее десятилетие Греция, Италия, Португалия и Испания наращивали пассивное сальдо текущих операций, за что их обвиняют в неэффективности и неумеренном расточительстве. Но немецкая политика виновна в их дефиците ничуть не меньше. При учреждении евро в 1999 г. Европейский центральный банк, ориентируясь на тенденции рынка труда в Германии, установил на всем континенте потолок уровня инфляции в 2%. Однако впоследствии Германия сдерживала рост заработной платы на своем рынке труда значительно ниже установленных ориентиров. Чтобы увидеть, как это могло привести к кризису, достаточно обратиться к наиболее важному компоненту внешней конкурентоспособности экономики, а именно стоимости рабочей силы на единицу продукции. Эти издержки на рабочую силу в единице продукции в идеале должны расти такими же темпами, как и инфляция. За период с 1999 по 2008 г. средние издержки на рабочую силу в единице продукции Греции, Италии, Португалии и Испании росли на 1% в год выше установленных ориентиров, медленно подрывая конкурентоспособность их экономик и сигнализируя о необходимости реформ. В отличие от них в Германии за тот же период вялый рост заработной платы, незначительное внутреннее потребление, реформы на рынке труда и сокращение государственных расходов обусловили рост издержек на рабочую силу в единице продукции в среднем меньше, чем на 1% в год, что значительно ниже целевых европейских ориентиров. За десять лет это сочетание чрезмерного повышения затрат на рабочую силу в одних странах и сдерживания роста заработной платы в других создало между Германией и ее европейскими партнерами общий разрыв в конкурентоспособности в 25%. Выиграл от этого главным образом только экспортный сектор — единственный из всей экономики Германии, где на протяжении десяти лет наблюдался чистый рост, — причем заплатили за это не только иностранцы, но и немецкие рабочие и налогоплательщики, чей рост заработной платы отставал от уровня инфляции.

Многие наблюдатели, и не только в Германии, считают конкурентоспособность этой страны заслуженным плодом десятилетия внутренних реформ и самоограничений, в ходе которого правительство и профсоюзы занимались дерегуляцией рынков труда и сдерживанием роста заработной платы. Странам Южной Европы, утверждают они, надо просто повторить успех Германии. Их утверждение не лишено смысла, однако оно упускает из виду, что сдерживание роста заработной платы в Германии было чрезмерным, подстегивая торговые дисбалансы и неумеренное международное кредитование. Поскольку Германия находится в еврозоне, рост ее конкурентоспособности на внешнем рынке не компенсировался ростом валютного курса. Реальный обменный курс в сегодняшней Германии, находящейся в зоне единой валюты, примерно на 40% ниже, чем он был бы, сохранись немецкая марка. В результате профицит торгового баланса Германии — крупнейший в мире (200 млрд долл. в год), даже больше, чем у Китая. 40% профицита Германия получает от торговли в еврозоне, что примерно соответствует совокупному объему дефицита переживающих кризис стран.

Более того, накопление экспортных излишков при подавлении внутреннего потребления приводит к появлению свободных денег. Немецкие банки и инвесторы кредитовали этими свободными деньгами Южную Европу под исторически низкие процентные ставки, не принимая во внимание долгосрочные риски. Вот почему вина за дефицит стран Южной Европы лежит на североевропейских кредиторах ничуть не меньше, чем на южноевропейских заемщиках. Используя недооцененную валюту для обеспечения активного сальдо своего торгового баланса, Германия действует как «Китай» Европы. Причем членство в еврозоне защищает ее от критики, которой регулярно подвергается Китай.

Это евроиндуцированное неравновесие помогает понять, почему экспортно-ориентированная экономика Германии в последнее время растет на 3–4% в год, в то время как соседние экономики не могут выбраться из кризиса. В прошлом дисбаланса подобного масштаба было более чем достаточно, чтобы вызвать в экономике страны-должника серьезнейший кризис. Но усилия догнать Германию, предпринимаемые правительствами южных европейских стран, сводятся на нет системой евро, лишающей их основного инструмента, которым они традиционно пользовались для поддержания экономической конкурентоспособности с соседями: девальвацией валюты. Девальвация снижает цену на экспорт и увеличивает стоимость импорта, перекладывая часть бремени адаптации к дефициту на иностранцев, чьи продукты становятся менее конкурентоспособными. Евро также вынуждает правительства стран юга Европы отказаться от одностороннего контроля над процентными ставками и инфляцией как инструмента настройки цен или снижения долгового бремени. Единственным вариантом ликвидировать 25%-ный разрыв в конкурентоспособности для стран с дефицитом остается только резкое сокращение заработной платы, частной экономической деятельности и государственных расходов, что приводит к снижению уровня совокупного потребления. В любой стране такое прямое урезание расходов вызывает недовольство и политическую нестабильность и наталкивается на сопротивление. Между тем Германия, хотя и несет немалую долю вины за образовавшийся разрыв, не сталкивается с непосредственным давлением рынка взять на себя часть затрат по выходу из кризиса.

Деньги в банке

Чтобы сохранить еврозону в столь непростых условиях, правительствам европейских стран нужно первым делом ликвидировать кризис ликвидности стабилизацией положения в обремененных долгами странах и поддержкой европейских банков, а затем — в долгосрочной перспективе — все-таки добиться фундаментального сближения европейских экономик. Странам еврозоны, похоже, удалось, пусть даже временно, решить первую задачу. За два года банковские балансы стабилизировались, рынки акций и облигаций восстановились, и страны-должники получили возможность перевести дух. Для достижения этих целей ЕС, известный своей медлительностью и чрезмерной осторожностью, на этот раз проявил удивительную расторопность и гибкость.

Начиная с мая 2010 г. европейские лидеры создали ряд фондов финансовой стабильности с целью предотвратить неуправляемые дефолты: их совокупные средства составляют почти 800 млрд евро, если считать обязательства Международного валютного фонда (МВФ) и договоренности, достигнутые между отдельными странами. В июле этого года многие функции этих фондов должны перейти к долгосрочному Европейскому стабилизационному механизму, который, не исключено, будет располагать даже бо`льшими финансовыми возможностями. Европейский центральный банк купил облигации проблемных стран, которые затем дисконтировал, хотя, возможно, и нарушил этим положения Маастрихтского договора, запрещающие субсидии и финансовые вливания для покрытия дефицита бюджета. В феврале европейские правительства вынудили инвесторов согласиться с потерей 53% номинальной стоимости приобретенных ими греческих облигаций и снизили процентные ставки на оставшуюся у страны задолженность.

ЕС также стабилизировал свой финансовый сектор. В последние месяцы Европейский центральный банк поддержал банковскую систему континента, предложив банкам трехлетний кредит в 600 млрд евро под рекордно низкую ставку всего в 1%. Он также дал понять, что при необходимости готов предоставить дополнительные кредиты. ЕС принял важные новые нормы банковского регулирования, которые повышают требования по достаточности капитала, и разъяснил свою ответственность за регулирование банковской деятельности.

Последовательная поддержка Берлином самых смелых решений, несмотря на их высокую стоимость и возможные риски, превзошла все ожидания. Но продиктована она была отнюдь не соображениями идеализма или благотворительности, несмотря на вдохновляющие и хорошо рассчитанные по времени призывы канцлера Ангелы Меркель к большему политическому сближению. От финансовой стабильности и единой валюты Германия выигрывает больше всех. Внезапный дефолт в стране еврозоны или крах самой валюты нанесет тяжелый удар по немецкой экономике, особенно ее экспортной промышленности. Кроме того, поскольку идея спасения и выручки должников никогда не встречала понимания со стороны Германии, поддержка ЕС стран с дефицитом предоставляет Берлину экономически и политически наиболее целесообразный способ вернуть немецким банкам и держателям облигаций средства неосмотрительно выданных международных кредитов. Вот почему лоббирование именно со стороны немецких деловых кругов сыграло решающую роль в обеспечении многопартийного большинства в бундестаге при голосовании вопроса о выделении средств на защиту евро. А риски от крушения Греции не идут ни в какое сравнение с потрясениями, случись нечто подобное с Италией или Испанией.

Американские и европейские СМИ критикуют А. Меркель за нерешительность, вызвавшую запоздалый европейский ответ, который делает больший акцент на введении мер жесткой экономии, нежели на возобновлении роста. Действительно, перед лицом сомнительности возможного восстановления Германия первоначально выступала против помощи и реструктуризации задолженности, а затем поддержала выделение кредитов с завышенными в наказание процентными ставками. Только в октябре 2011 г., и в основном по настоянию МВФ, Европа начала приводить в порядок греческий суверенный долг. Возможно, Германии следовало поддержать технократическое решение о быстром и щедром реструктурировании греческого долга, переложив часть бремени на частных держателей облигаций в Северной Европе, а ЕС — выделить более щедрое финансирование проблемным экономикам, которое позволило бы им пережить рецессию. Тогда эти страны не нарастили бы своих долгов и имели лучшие перспективы для принятия жестких бюджетов и проведения структурных реформ в долгосрочной перспективе.

И все же расчеты на подобное развитие событий недооценивают политической сложности переговоров о долге, обусловленной необходимостью находить компромисс между правительствами стран-должников и стран-кредиторов, а также учитывать возможную реакцию финансовых рынков и налогоплательщиков. Если бы греческие долги были прощены раньше или возведен более внушительный «брандмауэр» для защиты от краха Италии и Испании, страны-должники были бы не так заинтересованы в проведении реформ. Германия совершенно справедливо стремится выжать максимум из проходящих процессов и принудить страны к проведению значительных внутренних реформ и даже готова пойти на риск финансирования других государств без твердой гарантии погашения кредитов. В преодолении краткосрочных последствий долгового кризиса и в сохранении системы, выгодной Германии, немецкие руководители проявили самое смелое политическое лидерство за всю историю европейской валютной интеграции.

Находясь в Риме, веди себя как немец

К сожалению, управления одними краткосрочными симптомами кризиса недостаточно. Решение непосредственной задачи нахождения выхода из кризиса ликвидности сэкономило европейским правительствам несколько лет для решения более сложной задачи, а именно: как стимулировать фундаментальное сближение экономик. Ибо до тех пор, пока страны еврозоны будут придерживаться столь кардинально разнящейся политики в отношении трудовых затрат, государственных расходов, частного сектора и конкурентоспособности, Европа будет так же далека от установления оптимальной валютной зоны, как и во времена, когда евро только вошел в обращение.

Теперь, когда страны-члены все это знают, большинство из них вряд ли сделало бы выбор в пользу единой валюты. При основании еврозоны ее сторонники делали упор на то, что за болезненными корректировками краткосрочного характера наступит долгая пора экономического благополучия. Теперь аргументация сторонников еврозоны состоит в прямо противоположном: возможно, создание еврозоны и было ошибкой, но раз уж она совершена, краткосрочные выгоды от нахождения в ней (по сравнению с катастрофической альтернативой) перевешивают ту цену, которую придется заплатить в долгосрочном порядке.

В Европе к власти пришли правительства, ориентированные на проведение реформ. В Риме его возглавляет Марио Монти, в Мадриде — Мариано Рахой, в Лиссабоне — Педру Пасуш Коэлью, в Афинах — Лукас Пападемос, а в Дублине — Энда Кенни. Эти правительства полны решимости вдохнуть в евро жизнь, но они стоят перед трудным выбором. Оппозиция в Греции и других странах все решительнее выступает за выход из еврозоны, чтобы не обрекать себя на режим жесткой экономии. Между тем известные немецкие промышленники и экономисты высказывают мысль, что Германия вполне могла бы выжить в небольшой северной еврозоне или с собственной валютой, как, например, Швеция. Однако эти вопросы будут решаться не в Брюсселе или Франкфурте, а в национальных столицах. Сохранение евро в его нынешнем виде зависит от выработки политически устойчивых компромиссов относительно того, какие страны и какие группы в этих странах будут вместе нести бремя сближения разнородных экономик Европы.

Немецкая точка зрения, что будущее евро зависит от того, пойдут ли страны на жесткие реформы и сокращение государственных расходов, отчасти верна. Без подобных реформ для Германии было бы неразумно принимать на себя обязательства относительно стран с дефицитом. Вот почему Берлин настаивает, чтобы фискальный пакт ЕС обязал правительства включить положения о сбалансированности бюджета в свои национальные конституции. Однако это по-прежнему оставляет нерешенными два важнейших вопроса о распределении издержек перестройки Европы между странами и внутри них.

Во-первых, как будет реформирован европейский частный сектор? Различная практика ведения бизнеса и установления заработной платы в частном секторе разных стран является бо`льшим препятствием для экономического сближения, чем различия в государственных расходах. Тем не менее часто неясно, как именно национальные правительства собираются стимулировать проведение реформ заработной платы и деловой практики или как ЕС может быть уверен, что такие реформы действительно реализуются. Нередко правительствам гораздо проще сократить государственные расходы, чем навязать линию поведения крупным банкам, мощным корпорациям или влиятельным профсоюзам. В результате, даже если кризис провоцируется положением дел в частном секторе, бремя стабилизации ложится в непропорционально большом объеме на плечи бенефициаров государственного сектора.

Во-вторых, каким странам придется прокладывать новые экономические пути? Германию очень устраивает нынешняя система, при которой страны с дефицитом должны проделать почти всю работу по сближению экономик за счет сокращения расходов, а Германия предоставляет финансирование, чтобы те имели возможность расплачиваться по кредитам, тем самым выводя из-под удара банки и держателей облигаций севера Европы. Новый фискальный пакт узаконит это. Однако перекладывание основных расходов по выходу из кризиса на страны с дефицитом путем жестких мер экономии, скорее всего, нереализуемо как на практике, так и политически. Экономики без роста не могут сокращать или обслуживать долг и проводить структурные реформы. Даже в официальных докладах ЕС и МВФ не высказывается надежды, что нынешняя политика будет генерировать устойчивую конкурентоспособность и сближение экономик. Вот почему даже Монти, технократический премьер-министр Италии, недавно дал понять, что страны с дефицитом могут пойти на режим жесткой экономии и реформ, только если Германия согласится изменить свою политику и разделит бремя сближения экономик.

Экономист Пол Кругман и другие утверждают, что такая нагрузка могла бы иметь вид более централизованного европейского фискального федерализма. Если бы только Европа обладала общей политической идентичностью, которая поддерживала бы фискальные межправительственные трансферты — наподобие того, как трансферты между штатами США осуществляются через федеральное правительство, — страны еврозоны смогли бы выровнять свои экономики. Однако такая аналогия не вполне корректна, поскольку Европа — не Америка. Вашингтон позволяет штатам США действовать в рамках единой валюты не в силу финансового федерализма и отработанного механизма спасения, а через установленные на местах правила сбалансированного бюджета, подорвать который может болезненный отток фирм, капитала и людей в экономически более процветающие регионы. Когда в Мичигане рухнуло традиционное производство, федеральное вмешательство не спасло штат от десятилетия тающих доходов и сокращения населения: мичиганцы со своими деньгами просто двинулись на юг. (Жаркие споры по поводу средств, выделенных на спасение автомобильной промышленности, лишний раз доказывают, что это было исключением.) Кроме того, северные европейцы еще меньше настроены поддержать крупные финансовые вливания в своих зарубежных соседей, чем американцы южных штатов были готовы выручить Мичиган. Хотя северные европейцы и согласились на оказание экстренной финансовой помощи Греции, направленных средств окажется недостаточно для спасения таких крупных стран, как Италия и Испания, что объясняет заинтересованность первых в более фундаментальном сближении экономик.

Поскольку жесткая экономия и бюджетный федерализм, особенно для крупных должников, не покроют всех затрат по сближению экономик, последнее потребует от Германии и других благополучных стран тоже изменить свою внутреннюю политику. Берлин должен увеличивать государственные расходы, заработную плату и потребление более быстрыми темпами. Это поможет преодолеть разрыв между конкурентоспособностью стран с профицитом и дефицитом, стимулировать рост и экспорт стран с дефицитом, а также сократить дефициты текущего баланса в Южной Европе. Помогло бы этому, пусть даже незначительно, и падение курса евро. В самой Германии такая политика почти наверняка получит поддержку профсоюзов, в сфере услуг и государственном секторе, а также от левых партий, поскольку все вышеперечисленные от нее только выигрывают. Остается лишь убедить немецких экспортеров, противников инфляции и консервативную коалицию самой А. Меркель, что в долгосрочном плане выгоды от стабильности валюты перевешивают риски инфляции и необходимости выручать соседей. Немецкие канцлеры исторически доброжелательнее, чем неолиберальные экономисты и руководители центральных банков, относятся к увеличению расходов и росту заработной платы, особенно в период выборов.

Существуют признаки того, что Германия движется именно в этом направлении, хотя ее политики и дипломаты иногда говорят, что издержки бездействия в краткосрочной перспективе слишком высоки. Но при отсутствии масштабного сближения долгосрочные экономические выгоды еврозоны не будут иметь шансов заявить о себе. Решится в итоге Германия или нет на жесткие политические меры, необходимые для сохранения евро, будет, судя по всему, зависеть от контуров следующего финансового кризиса.

Демократический профицит

Многие европейцы жалуются, что кризис выявил недемократичность ЕС. Европейские институты могут показаться отстраненными, технократическими и несправедливыми по отношению к простым людям, на чем настаивают Тимоти Гартон Эш, Ларри Зидентоп и другие ученые. В большинстве случаев такие обвинения безосновательны. ЕС по-прежнему жестко контролируется избранными национальными политиками. Действительно, каждая страна жертвует частью своего одностороннего контроля над внутренней политикой, но взамен получает возможность влиять на политику других стран, которые оказывают на нее воздействие. В ЕС совместное принятие решений национальными должностными лицами и теми, кто избран прямым голосованием европейских парламентариев, напоминает ту форму ограничения власти, которой гордились бы Джон Локк и Джеймс Мэдисон. Ничьи демократические права не ущемляются, пока народ каждого государства-члена свободным волеизъявлением выбирает действия в Союзе, а сотрудничество сохраняет то же общественное признание и прозрачность, которыми европейцы так дорожат во внутренней политике.

Однако единая валюта никогда не укладывалась в рамки этих стандартов. И проблема здесь вовсе не в роли технократических центральных банков или даже временного технократического правительства. Почти все современные страны признают, что реальная приверженность к денежной стабильности требует большей независимости национальных центральных банков по сравнению с парламентами или президентами. Проблема скорее заключается в том, что Европейский центральный банк даже более независимым, чем любой национальный банк, причем без каких бы то ни было технократических или демократических обоснований. Причина такого положения дел политическая — это была цена, которую запросила Германия для создания евро. В результате получилась система, ориентированная на немецкие приоритеты, а именно: низкий уровень инфляции, аскетизм и выплату долгов кредиторам.

Политические и социальные издержки адаптации к единой валюте тем временем легли на плечи бедных и слабых. В последние два года ЕС призывал к сокращению размера минимальной заработной платы и государственных расходов, однако требований к состоятельным гражданам, банкирам и населению стран с положительным сальдо выдвигалось куда меньше. Более справедливая система потребовала бы лучшего взимания подоходного налога (в среднем богатые греки укрывают от налогов четверть своих доходов), а также реформы жилищного обеспечения и деловой практики. Видя, как при поддержке европейских властей технократические правительства в Греции, Италии и других странах соглашаются на введение того, что выглядит однобокой политикой, многие граждане, вполне естественно, выражают недовольство.

Эта проблема делает понятным, почему более сбалансированная еврозона, в которой от Германии потребуется не меньше, чем от стран-должников, представляется не только прагматической необходимостью, но и демократическим императивом. Тем не менее, несмотря на все имеющиеся серьезные структурные перекосы в еврозоне, если она в конце концов развалится, то произойдет это в равной степени как из-за обилия демократии, так и из-за ее отсутствия. Дивергенция между европейскими государствами отражает местные приоритеты и предпочтения. Выполнение какого бы то ни было долгосрочного решения европейской проблемы не может быть возложено на государство-члена без согласия его правительства, и любому правительству — даже тем технократическим, что сейчас сидят в Афинах и Риме, — необходим мандат избирателей. (Для обеспечения демократического согласия Ирландия пошла еще дальше и объявила, что вынесет фискальный пакт ЕС на референдум.) Демократические правительства часто не могут взять на себя обязательства по долгосрочным реформам, которые нужны уже сегодня странам как Северной, так и Южной Европы. Если они не решатся их взять и в данном случае, то жизнеспособность евро долго не продлится.

Конец истории?

Кризис евро определит судьбу не только единой валюты, но и будущее всего континента. Недавние потрясения ясно показали, что выравнивание европейской внутренней политики — необходимое условие для взаимовыгодного сотрудничества. Вообще для ЕС такая картина очень характерна. Там, где основные национальные интересы совпадают с регулирующими положениями, как, например, в области торговли, правительства разработали строгие правила для координации своей политики и придерживались их на протяжении всего кризисного периода. В тех областях, где страны не выработали единой политики, регулирование остается добровольным и, в основном, национально ориентированным. Таким образом, исход кризиса евро будет зависеть от того, насколько преуспеют страны Северной и Южной Европы в ликвидации пробелов в своем макроэкономическом поведении. Однако трудности в выработке европейскими странами единой кредитно-денежной политики свидетельствуют о том, что лидеры ЕС, возможно, уже исчерпали имеющийся потенциал интеграции.

Вот почему кризис евро, похоже, лишь последнее событие в ряду двадцатилетних усилий выровнять европейскую интеграцию. При ратификации Маастрихтского договора многие наблюдатели ожидали, что ЕС начнет регулировать все больше и больше областей, в том числе социальное обеспечение, здравоохранение, пенсионное обеспечение, уголовное правосудие, образование, вопросы культуры и языка, местной инфраструктуры, национальной политики и, прежде всего, налоговых и финансовых приоритетов. Но этого не случилось, и сейчас Европа выдвигает несколько инициатив, которые открывают новые области для централизованного регулирования. Сегодня европейские государства гораздо больше, чем Брюссель, определяют политику в сфере правосудия и внутренних дел, иммиграции, интеллектуальной собственности и социальной политики. Но даже если ЕС и удастся выработать новую централизованную политику, вряд ли найдется правительство, которое подпишется под всеми ее положениями или реализует ее в полном объеме. Не каждый член ЕС использует евро, так же как не каждый член ЕС придерживается Шенгенского соглашения, отменяющего паспортно-визовый контроль на границах Европейского союза, или участвует во всех внешнеполитических и военных акциях ЕС.

Тем не менее ничего из вышеперечисленного не подтверждает прогнозов евро-пессимистов. Ни одна страна не подвергла сомнению основополагающие принципы деятельности ЕС. Никто из серьезных европейских политиков не призвал к выходу из ЕС, поскольку это равносильно экономическому самоубийству. В рамках единой правовой системы Брюссель продолжает управлять десятой частью национальной политики: от регулирования предпринимательской деятельности до европейской миграции. Союз недавно расширился: сейчас в нем 27 членов, а во время подписания Маастрихтского договора было 12. ЕС уверенно движется в сторону открытого рынка, утверждает ценности демократии и верховенства закона. Страны-члены не отреагировали на кризис евро протекционизмом или отказом придерживаться политики ЕС, поскольку сотрудничество в этих областях прочно основывается на общих интересах. Кризис евро даже подстегнул дальнейшее развитие европейской политики в уже существующих областях — денежно-кредитной и банковского регулирования. И даже крах евро не поставит под угрозу существование ЕС, вопреки высказанным предположениям таких комментаторов, как Уолтер Лакер и Вольфганг Мюнхау. Но каким бы ни был исход кризиса, ЕС безусловно останется самым амбициозным и успешным примером добровольного международного сотрудничества в мировой истории.

Тем не менее кризис показывает, что процесс европейской интеграции, по крайней мере в обозримом будущем, выходит на естественное плато, обусловленное прагматическим разграничением национальной и наднациональной политики. Движение в сторону «еще более тесного союза», о котором мечтали отцы-основатели ЕС при подписании Римского договора в 1957 г., должно иметь свои пределы, поскольку всеобъемлющего европейского федеративного государства никогда не будет. Но в рамках четкого мандата стабильного конституционного устройства Европа продолжит искать ответы на вызовы во все более взаимозависимом мире.

Великобритания

Малкольм Левитт********

Лондонский Сити и ЭВС********

Ведущие позиции лондонского Сити на мировом финансовом рынке обусловливают центральное место, которое он занимает в экономике Великобритании по вкладу в ВВП страны и налоговые доходы, а также в профицит платежного баланса этого самоуправляющегося административного района британской столицы^1. Процветание Сити уже давно ассоциируется с его международной ролью и открытостью для иностранного бизнеса, зафиксированной еще восемь веков назад в Великой хартии вольностей^2.

Очевидно, что развитие отношений между Великобританией и остальной Европой играет важную роль в судьбе Сити. За последние 40 лет эти отношения охватывали членство в Европейском экономическом сообществе (ЕЭС), развитие единого рынка финансовых услуг, а также Экономический и валютный союз (ЭВС). Напряженности, возникавшей в отношениях на каждом из этих этапов, вновь придал актуальность текущий финансовый и долговой кризис.

После того как президент Франции Шарль де Голль дважды накладывал вето на прием Великобритании в ЕЭС, его преемник Жорж Помпиду в 1969 г. на Гаагской встрече глав государств наконец согласился на вступление Великобритании, но только при условии принятия «шестеркой» определенных политических решений. Позиция Помпиду заключалась в необходимости «завершения, углубления и только потом расширения» ЕЭС. «Завершение» означало создание Сообществом структуры финансирования, устраивавшей Францию, но отнюдь не Великобританию, что является яблоком раздора и по сей день. Под «углублением» имелось в виду принятие дорожной карты по созданию ЭВС (а также проведению общей внешней политики), что сегодня служит источником политических и экономических разногласий. «Расширение» означало принятие в члены Дании, Ирландии, Норвегии (решившей в конечном счете не вступать) и Великобритании, причем приверженность последней к идеалам и членству в европейских институтах постоянно вызывала сомнения.

Ожидалось, что после вступления Великобритании в ЕЭС в 1973 г. это членство расширит возможности Сити по ведению бизнеса с Европой. Эти ожидания подкреплялись перспективой создания к 1992 г. единого рынка финансовых услуг, который будет основан на принципах, устраивавших Сити. Предполагалось, что единый рынок облегчит доступ Сити к европейскому рынку и укрепит его глобальную роль за счет привлечения зарубежных фирм с континента и за его пределами.

Однако сейчас регулятивной и надзорной структуре единого рынка, расширявшей возможности Сити в Европе, грозит опасность изменений со стороны тех, кто никогда полностью не соглашался с первоначальными принципами, положенными в основу единого рынка финансовых услуг. В то же время Сити находится под огнем критики как внутри страны, так и за рубежом, поскольку либеральный режим регулирования, способствовавший его процветанию в прошлом, в то же время породил финансовую безответственность, что вместе с центральной ролью Сити в экономике Великобритании привело к дисбалансам в экономике страны.

Кроме того, вновь зазвучали упреки в готовности поступиться суверенитетом Великобритании ради получения доступа к единому рынку (и возможности влиять на него). Подобные опасения уже высказывались после решения декабрьского 1969 г. саммита в Гааге, принявшего решение возобновить переговоры о вступлении Соединенного Королевства в ЕЭС.

В статье рассматриваются следующие вопросы:

- обзор мнений в Сити относительно плюсов и минусов ЭВС и членства в нем Великобритании;

- различия в подходах к регулятивным/надзорным функциям между Сити и еврозоной;

- вклад Сити в практическую реализацию евро;

- текущая дилемма: суверенитет или единый рынок?

Взгляд Сити на плюсы и минусы членства
Великобритании в ЭВС

Мнения разделились как по вопросу целесообразности для Европы образования ЭВС, так и по вопросу, следует ли Великобритании в него вступать. В меморандуме о позиции по ЭВС, представленном Barclays Bank в ответ на запрос палаты лордов, категорически заявляется: «Barclays всецело поддерживает концепцию валютного союза»3. В письменном ответе на эту же тему председателя National Westminster Bank выражалось сомнение относительно достижимости единого европейского рынка в условиях существования различных валют из-за стоимости трансграничных сделок. Там также указывалось на «существенные нормативные барьеры, которые, скорее всего, сохранятся в течение некоторого времени»4.

Наверное, самая восторженная поддержка Европейского валютного союза прозвучала из уст главного экономиста Lloyds Bank Кристофера Джонсона. Он решительно утверждал, что вместе с заменой отдельных национальных валют ЭВС устранит их волатильность в странах-участницах и снимет издержки ведения бизнеса за рубежом в разных валютах; что политически независимый, сильный Европейский центральный банк (ЕЦБ) снизит инфляцию в зоне единой валюты и что его денежно-кредитная дисциплина приведет к сокращению процентных ставок в странах, склонных их раздувать. Эти преимущества укрепят единый рынок, стимулируют инвестиции, помогут более эффективно распределить ресурсы и приведут к ускорению экономического роста^5.

Другие были настроены весьма скептически, а то и откровенно враждебно. Они утверждали, что в отсутствие центрального финансового органа, который мог бы оперативно направить ресурсы нуждающимся в помощи странам, единая денежно-кредитная политика, а следовательно, и процентная ставка для государств с разными структурами экономики, финансов, рынками труда и циклами деловой активности неминуемо приведет к катастрофе. Так, Тим Конгдон из Lombard Street Research писал: «Что произойдет в случае кризиса? Центрального правительства не существует… национальные правительства откажутся протягивать руку помощи европейским банкам… Валютный союз возможен только вкупе с политическим союзом. И без политического союза валютный союз обречен»6. Ему вторил Дэвид Ласельс: «Пройдет совсем немного времени… и различия в экономиках стран-участниц еще больше усугубят имеющиеся неравенства и создадут деформации, которые неминуемо доведут валютный союз до кризиса», что приведет либо к распаду ЭВС, либо к созданию центрального казначейства и централизации налогообложения и финансового надзора^7. И то и другое было категорически неприемлемо для скептиков.

(Следует отметить, что Европейская комиссия уделяла внимание вопросу о фискальных трансфертах. Для его рассмотрения был создан Комитет, членами которого стали видные европейские экономисты под председательством сэра Дональда МакДугалла, бывшего главного экономиста Казначейства Великобритании. В 1977 г. он подготовил для Комиссии доклад с обоснованием необходимости фискальных трансфертов как обязательного условия успешной европейской интеграции^8. Но из-за беспокойства, вызванного неэффективным финансовым управлением бюджета Сообщества, Комиссар по экономическим и валютно-кредитным отношениям^9, которому был первоначально направлен доклад, так и не представил его на рассмотрение Коллегии комиссаров.)

В сущности, разногласия были связаны с тем, представлял ли собой ЕС (или по крайней мере те страны, которые возьмут на себя обязательство соблюдать критерии Маастрихтского договора по уровню инфляции и дефициту государственного бюджета) оптимальную валютную зону^10. Если нет, то с асимметричными экономическими потрясениями странам было бы легче справляться при свободно плавающих обменных курсах, а не с жесткой привязкой курсов или введением единой валюты. Критерии оптимальной валютной зоны — схожие циклы деловой активности, свободное передвижение через границы рабочей силы и капитала, гибкость заработной платы и автоматические фискальные трансферты для стабилизации экономики. Отвечая на утверждение скептиков о несоблюдении этих условий, Джонсон заявил: «Единый рынок задуман, по сути, для превращения ЕС в оптимальную валютную зону… Задаваться вопросом, является ли Европейский союз оптимальной валютной зоной, некорректно», поскольку он находится на пути к ней^11.

Другими словами, скептики в Сити настаивали на том, что из-за возможных рисков ЭВС не следует создавать, пока все участники не сформируют оптимальную валютную зону. Сторонники ЭВС, напротив, считали, что Экономический и валютный союз укрепит единый рынок, превратив его в конечном счете в оптимальную валютную зону, и закрывали глаза на то, что будет происходить во время кризиса в странах союза, пока эти оптимальные условия еще не превратились в реальность.

Указанное выше разделение мнений нашло отражение в противоположных взглядах на целесообразность британского членства в едином валютном пространстве. Представители Сити, разделявшие взгляды Конгдона/Ласельса, выступали против членства Соединенного Королевства, считая, что неизбежный, по их мнению, кризис в странах Экономического и валютного союза приведет либо к его распаду, либо к созданию централизованного фискального и надзорно-финансового контроля, что негативно скажется на конкурентоспособности Сити и в конце концов обернется для Великобритании потерей политического суверенитета. Сторонники членства Великобритании, утверждая, что эти угрозы преувеличены, выражали обеспокоенность в связи с возможной потерей Великобританией своего влияния на развитие финансового регулирования и надзора, если она останется вне еврозоны.

Вот как Джонсон описывает разброс мнений в Сити:

Согласно опросу, проведенному Лондонской биржей ценных бумаг и деривативов… 89% управленцев Сити считают, что движение стран к ЭВС будет осуществляться с разной скоростью… 35% полагают, что Великобритания должна быть в первых рядах, а 59% — что не должна. 38% уверены, что для Сити это будет означать рост бизнеса, 32% — его сокращение, а 25% — что никакого воздействия на бизнес этот процесс не окажет^12.

Как уже отмечалось, ключевым вопросом для всех была конкурентоспособность Сити, в том числе влияние Великобритании на финансовое регулирование в Европе, и здесь мнения в Сити снова разделились. Законодательство ЕС, имеющее отношение к единому рынку финансовых услуг, принимается квалифицированным большинством голосов, поэтому Великобритания не имеет возможности наложить вето, и все сводится к переговорам и альянсам. Таким образом, вопрос заключался в том, насколько велики у Великобритании шансы убедить большинство поддержать предложения, выгодные для Сити (или заручиться поддержкой меньшинства, достаточной для блокирования любых решений, подрывающих конкурентоспособность Сити), если страна останется за рамками ЭВС. Эти опасения возможной потери Великобританией своего влияния были изложены в ответах на запрос палаты лордов в 1990 г. председателя NatWest лорда Александра Уидона^13 и многих других, включая Джонсона^14. Скептики утверждали, что страхи принятия Евросоюзом законодательства, ненамеренно или умышленно наносящего ущерб Сити только потому, что Великобритания не входит в ЭВС, были надуманными и «абсурдными», поскольку это носило бы дискриминационный характер и вступало бы в противоречие с концепцией единого рынка^15. Этот вопрос был снова поднят в 2002 г. на слушаниях Специального комитета палаты общин по казначейству^16. Ласельс еще раз выразил уверенность в том, что дискриминация в отношении Сити крайне маловероятна, в то время как глава KPMG Майкл Рейк, в последующем заместитель председателя Barclays, настаивал на опасности угроз регулирования, если Великобритания останется за рамками валютного союза^17. На слушаниях отмечалось, что Муниципальная корпорация лондонского Сити провела исследование, показавшее, что «фактор влияния членства в еврозоне на положение в банковской деятельности не представляется существенным… Членство Великобритании в ЭВС занимает нижние строчки» в перечне потенциальных угроз для Сити^18.

Проблема регулятивной угрозы представляет собой более общий вопрос о влиянии ЭВС на конкурентоспособность Сити. Сторонники валютного союза утверждают, что членство будет способствовать повышению глобальной роли Сити: «Сити может усилить свое господство как мировой финансовый центр, став основным рынком для всех рынков единой валюты: денег, иностранных валют, банков, деривативов и страхования. Если Великобритания не присоединится, Сити потеряет большую часть доли, которой он обладал бы в континентальных финансовых центрах единой валютной зоны»19. Скептики, напротив, подчеркивают привлекательные черты Сити, которые никуда не денутся, независимо от того, присоединится Великобритания к еврозоне или нет, а именно: открытость для иностранцев и уникальность сочетания в одном лице критической массы рынков, опыта и служб поддержки^20.

Этот вопрос был повторно рассмотрен в докладе Казначейства Великобритании за 2003 г. «Вступление Великобритании в зону единой валюты: ответы на пять экономических вопросов»21. В нем отмечалось, что за четыре года существования ЭВС Сити сумел значительно нарастить объемы оптовых финансовых операций и будет оставаться сильным, независимо от того, присоединится Великобритания к Европейскому валютному союзу или нет. Вместе с тем доклад признавал, что «вступление повысит конкурентоспособность и позволит использовать преимущества большей интеграции ЕС, обусловленной введением единой валюты и другими усилиями по завершению единого рынка». Что касается вопроса влияния внутри Евросоюза, то в докладе заявлялось следующее: «Влияние Великобритании на политику ЕС в сфере финансовых услуг должно оставаться сильным, независимо от решения вступать в ЭВС или воздержаться от этого»22. Вопрос, является ли такая цель достижимой сегодня, будет рассмотрен в заключительном разделе статьи.

Различия в подходах к регулятивным/надзорным функциям между Великобританией и еврозоной^23

Вопрос о потенциальных последствиях отсутствия Великобритании в ЭВС в плане влияния на затрагивающее Сити законодательство Евросоюза связан с угрозой потери Сити своей конкурентоспособности из-за ревностного отношения континентальных финансовых центров^24 и действительно разных концепций регулирования и надзора, отличающих позиции Великобритании, с одной стороны, и большинства членов ЭВС, особенно крупнейших, — с другой. Ревность и враждебность по отношению к оптовым рынкам Сити еще больше усугубил финансовый кризис, в котором нередко винят «англосаксонский» капитализм^25.

Предполагалось, что валютный союз должен был стать реальностью только после завершения создания единого рынка. Однако в 1999 г., когда ЭВС вступил в силу, трансграничная конкуренция на рынке финансовых услуг столкнулась с многочисленными препятствиями. Их порождали протекционистские меры, национальные субсидии, неспособность Комиссии добиться соблюдения действующего законодательства, дискриминационное налогообложение, пробелы в законодательстве и «лазейки» в ключевых директивах, позволявшие странам препятствовать конкуренции на основе «общего интереса» (чьего?). Некоторые из препятствий, приписываемых Сити, рассмотрены ниже^26.

Первоначально принципы единого рынка финансовых услуг предусматривали минимальное согласование, взаимное признание национальных органов власти и надзор со стороны страны регистрации, позволявший владельцу одного «паспорта» создавать филиалы (а не разрешенные местными властями дочерние предприятия) и продавать на всей территории ЕС любую продукцию, разрешенную на родине. Сити интерпретировал это как свободу привлекать и вкладывать средства по всей территории ЕС, свободу конкуренции во всех странах без необходимости обеспечения местного представительства (если организация посчитает его нецелесообразным), свободу конкуренции и инноваций, а также весь рынок Евросоюза для размещения собственности компаний^27. Сити также выступал в поддержку режима регулирования на основе «суждения», а не «бюрократического разрешения», и подхода «разрешено все, что прямо не запрещено» в отличие от подхода «запрещено все, что прямо не разрешено». Сити разделял оптимистическое убеждение, что профессиональные инвесторы, особенно крупные операторы оптовых рынков, нуждаются лишь в относительно свободном регулировании, поскольку обладают достаточным опытом для надлежащей оценки рисков, с которыми сталкиваются, и управления ими. Подход Сити превалировал в законодательстве ЕС до кризиса, но все это осталось в прошлом.

Подобная философия Сити всегда наталкивалась на сопротивление во многих государствах ЭВС, особенно крупных. Не раз возникали конфликты: в качестве примера можно привести запрет, наложенный Францией на оплату банком Barclays France процентов по текущим счетам (что мотивировалось «денежно-кредитной политикой» и «общим интересом»), а также попытки французов ослабить, если не уничтожить международный бизнес Лондонской фондовой биржи путем включения ущемляющих ее интересы положений в Директиву об инвестиционных услугах^28. (Эти попытки потерпели неудачу, главным образом из-за заключения англо-германской сделки.) Назначение в 2009 г. француза Мишеля Барнье на ключевой пост комиссара, ответственного за финансовые услуги, вызвало в Сити значительное беспокойство, хотя он всячески пытался его успокоить, заверяя, что не собирается вести на него наступление.

Позднее, в связи с самоустранением Великобритании из ЭВС, Бундесбанк попытался исключить Банк Англии из системы ликвидности евро TARGET, а Министерство финансов Германии настаивало на том, чтобы регулирование, гарантировавшее непрерывность финансовых контрактов, не распространялось за пределы еврозоны, когда национальные валюты будут заменены. Обе позиции мотивировались тем, что евро не являлся валютой Великобритании, но если бы любая из этих мер осуществилась, для Сити это означало бы катастрофу^29. Управляющему Банка Англии удалось в конце концов убедить председателей центральных банков ЭВС, что исключение Сити из TARGET нанесет ущерб евро, и вопрос о правовой неопределенности Сити был решен принятием Комиссией второго пакета регулирующих положений (частично по этим причинам, частично в знак доброй воли)30.

Ключевой особенностью Сити служит его глобальная роль, в том числе и наличие многих не входящих в ЕС компаний. В ходе переговоров по поводу важнейшей Второй директивы по банковской деятельности в 1989 г. эта открытость была поставлена под угрозу требованием французов (напуганных присутствием в Лондоне мощных банков стран, не входящих в ЕС) принять «оговорку о взаимности», которая, будучи принятой в предложенном виде, нанесла бы удар по открытости Сити. Но это предложение не нашло достаточной поддержки ни со стороны других стран, ни со стороны Комиссии^31.

Помимо разных точек зрения на регулятивную деятельность, Сити и еврозона расходятся в том, что первый всегда оценивает налоговые и регулятивные предложения ЕС с позиции уникального мирового рынка, стараясь не допустить угрозы своей глобальной конкурентоспособности и вытеснения бизнеса в офшоры, на что сейчас реакцией может быть «и скатертью дорога»32.

Теперь снова разгорелись сражения по, казалось бы, уже решенным вопросам. Так, ЕЦБ настаивает на том, что безналичные расчеты по деноминированным в евро сделкам должны осуществляться в пределах еврозоны (в чем Сити усматривает попытку репатриации бизнеса во Франкфурт и в Париж) и что в настоящее время оспаривается Казначейством Великобритании в Европейском суде (по состоянию на 2012 г. — Прим. ред.). На переговорах по предлагаемой директиве об «альтернативных инвестиционных фондах» вновь возник вопрос о доступе третьих стран. Эта обсуждаемая Директива направлена, в частности, против Хедж-фондов и частных акций: не фигурируя среди основных причин финансового кризиса, они тем не менее вызывали и продолжают вызывать значительное недовольство в ряде стран, включая Францию и Германию^33.

Однако, противопоставляя преобладающие в Великобритании и на континенте подходы к регулятивной деятельности, важно отметить, что Великобритания отказалась от позиции «легких штрихов»: структура регулирования и надзора в настоящее время укрепляется; проблемы заражения «игорным» финансированием ведущих банков и перекладывания на налогоплательщиков бремени выхода из кризиса решаются в Великобритании реформами сэра Джона Виккерса^34. К тому же Великобритания занимает даже более жесткую позицию по рекапитализации банков, чем многие страны ЭВС. Тем не менее враждебность и перекладывание вины за кризис на «англосаксонский» Сити сохраняются. При этом финансовая безответственность правительств стран валютного союза и, соответственно, банков, внесшая немалый вклад в развитие кризиса, нередко замалчивается и прикрывается обвинениями. Налицо и нежелание признать, что финансовых структур ЭВС, по сути, не существует. А в действительности мы имеем дело с удушающей петлей обратной связи между кризисами банков и суверенных долгов.

Из вышесказанного следуют три важных вывода:

- Великобритании удавалось провести свои предложения или по крайней мере достичь приемлемого компромисса, когда она занимала осторожную позицию и садилась за стол переговоров, стараясь не допустить враждебного настроя большинства других стран и, по существу, заключая союзы с другими ключевыми странами. Удастся ли продолжить такую линию — вопрос весьма спорный.

- Несмотря на существование развитого законодательства единого рынка, Сити, в отличие от скептиков ЭВС, превозносивших эффективность единого рынка, всегда ощущал давление со стороны политики Евросоюза в сфере финансовых услуг, а скрытую угрозу усугубил кризис доверия к структуре докризисного банковского регулирования и надзора в ЕС.

- Заслуженно или нет, но Сити и Великобритания больше не могут рассчитывать на проявление доброй воли, отчасти из-за обвинений в приверженности либеральной концепции регулирования, а также в создании текущих экономических и финансовых потрясений.

Осторожные попытки еврозоны укрепить структуры и инструменты финансового надзора и регулирования имеют серьезные последствия для Сити в условиях, когда подозрения, если не враждебность, усугубляются тем, что Великобритания не является членом ЭВС (и в то же время упрекает его лидеров за медлительность в наведении порядка). При всем при этом вклад Сити в успешное введение евро игнорируется и мало кому известен за пределами очень узкого круга.

Вклад Сити в практическую реализацию евро

В принципе Европейский валютный союз включает в себя два отдельных элемента:

- во-первых, единую денежно-кредитную политику под контролем Европейского центрального банка, который устанавливает общие процентные ставки и обменный курс, не подлежащий изменению странами-участницами;

- во-вторых, опционально, единую валюту.

Вполне возможно ограничиться одним лишь первым элементом без второго, а для тех, особенно во Франции, кто хотел бы избавиться от финансовой гегемонии немецкого Бундесбанка, первого было бы вполне достаточно^35. В докладе Делора^36, положившем начало ЭВС, предлагалось два варианта: общая валюта, которая будет сосуществовать с национальными валютами и может быть использована для трансграничных сделок, и единая валюта, которая полностью заменит национальные валюты. Проведенное под нашим руководством эмпирическое исследование показало, что, во-первых, трансграничные трансакционные издержки будут ниже, если их проводить не с общей, а с единой валютой, и, во-вторых, что единая валюта будет представлять собой более весомое свидетельство прочности ЭВС^37. Именно этот вариант был признан Европейской комиссией предпочтительным и включен в Маастрихтский договор^38.

Однако ни в докладе Делора, ни при обсуждении Маастрихтского договора, ни в каких-то других документах не говорилось о масштабности задачи введения новой валюты. Предполагалось, что никаких трудностей с введением единой валюты в первый же день вступления Европейского валютного союза в силу не возникнет.

Учитывая объемы проводимых в Сити деловых операций, выраженных в национальных валютах, которые подлежали замене на единую валюту, необходимо было понять, что на практике означал переход на евро для Сити в целом и для каждой финансовой фирмы в отдельности. Первым на этот вызов отреагировал Barclays, а на уровне Сити осознание проблемы пришло позже. В 1991 г. Barclays предложил мне провести соответствующее исследование^39, и для изучения практических последствий введения единой валюты было решено подключить к моей работе специалистов по информационным технологиям. В то время вполне допускалось, что Великобритания захочет в какой-то момент присоединиться к ЭВС, и к тому же Barclays имел филиалы в нескольких странах континентальной Европы, намеревавшихся стать членами валютного союза. После всестороннего исследования стало ясно, что миллионы строк программных кодов должны быть изменены, а эти изменения — протестированы и внедрены в банковскую систему с параллельным изменением, тестированием и внедрением в межбанковские платежные системы. Мы подсчитали, что процесс может занять до трех лет и обойдется недешево. Позднее аналогичные исследования были проведены другими институтами Сити и организациями межбанковских платежей. В то время должностные лица Комиссии (и Великобритании), с которыми обсуждались эти выводы, не восприняли изложенные доводы всерьез, посчитав, что при современных компьютерных технологиях для перевода всех имеющихся средств в единую валюту требуется всего лишь ввести простую команду умножения на соответствующий коэффициент преобразования, установленный для каждой национальной валюты в качестве обменного курса.

С подобным недоверием отнеслись и к выступлениям на конференции банкиров во Франкфурте покойного председателя Barclays сэра Джона Квинтона и генерального директора Ассоциации финансовых и клиринговых услуг Сити Ричарда Алена, в которых они предупреждали о необходимости тщательного планирования изменений системы в течение нескольких лет и о значительных затратах. С таким же отношением столкнулся заместитель председателя Barclays, выступавший на званом обеде в Брюсселе перед председателями нескольких континентальных банков^40.

В ходе обсуждения результатов исследования Barclays руководители подразделений информационных технологий нескольких крупных банков континентальной Европы разделили озабоченность масштабом стоящих проблем и высоко оценили усилия, приложенные Barclays для изучения этого вопроса. В их странах в то время наблюдался всплеск политической активности, направленной на вступление в ЭВС, и ни политики, ни советы директоров не задавались вопросом, каким образом следует вводить новую валюту, а любые попытки поднять этот вопрос рассматривались как проявление скепсиса в отношении самого проекта и/или неоправданное нагнетание страстей. Непредвзятый профессионализм нередко оставался невостребованным.

Учитывая масштабы и стоимость проекта, а также неопределенность, связанную с тем, когда и где начнется третий этап ЭВС (Маастрихтский договор предлагал 1997 г., если большинство государств будет удовлетворять необходимым экономическим критериям, или 1999 г. для тех стран, которые будут отвечать нужным требованиям к тому времени^41), исследование Сити указывало на неготовность банков идти на значительные расходы заранее. Последние собирались планировать инвестиции в осуществление изменений в системах информационных технологий только после устранения этой неопределенности. Руководители служб информационных технологий континентальных банков в других странах Европы подтвердили справедливость этого положения и выразили готовность довести это до сведения рабочей группы, созданной Ассоциацией по содействию монетарному союзу Европы (AMUE) для изучения этих вопросов (см. ниже).

Как и с информационными технологиями, апологеты ЭВС не задумывались о практической стороне обмена самих банкнот и монет. Когда я выступал на конференции в Париже и, опираясь на опыт перехода Великобритании на десятичную систему счисления и тщательного планирования нужных действий Управлением десятичной денежной системы, рассказал об огромных проблемах с чеканкой, распределением и надежным хранением новых банкнот и монет, изъятием старых банкоматов и заменой их на новые в первый же день введения новых денег, меня поразила гневная реакция аудитории^42. Возмущение было вызвано тем, что ни один официальный орган как на уровне ЕС, так и на уровне национальных государств даже не заикнулся о наличии этих проблем и своих планах по их решению.

Наряду с банковскими информационными системами и практической стороной обмена денежных единиц возникала и еще одна проблема, связанная уже с правовой определенностью. Будут ли заемщики в странах с высокой процентной ставкой, таких, как Италия, настаивать на ее снижении, поскольку лира будет заменена и процентные ставки упадут? Чиновники стран континента и Великобритании пренебрежительно отмахивались от этого вопроса, утверждая, что в соответствии с правилами Lex monetae такого случиться просто не могло, но ряд банков Сити и на континенте не разделяли подобной уверенности и призвали ЕС принять регулирующие положения, которые обеспечили бы непрерывность условий контракта и исключили любую двусмысленность. Но и на это континентальные и британские чиновники никак не отреагировали.

В этих условиях для рассмотрения соответствующих вопросов AMUE создала Рабочую группу под моим председательством (с участием специалистов по информационным технологиям Barclays^43) из банкиров, представителей центральных банков и Комиссии. По общему мнению членов Группы, процесс преобразования банковских систем информационных технологий мог занять до трех лет и потребовать существенных затрат^44. Некоторые рьяные сторонники ЭВС в Комиссии обвиняли Сити в попытке саботировать валютный союз, однако Комиссия согласилась со сроками и необходимостью тщательного планирования^45, правда, вопрос с правовой неопределенностью так и остался открытым^46. Моей главной задачей, сформулировать которую помогли специалисты по информационным технологиям (сам я скептически относился к целесообразности и устойчивости ЭВС), было убедить Комиссию, что третий этап не может начаться с повсеместного использования единой валюты, поскольку у банков не будет достаточно времени на проведение необходимых системных изменений, а новые банкноты и монеты не смогут быть подготовлены вовремя из-за неопределенности сроков и перечня стран, где валютный союз вступит в силу. Единственным возможным решением был поэтапный переход: все денежные и валютные операции, а также суверенные эмиссии облигаций будут в единой валюте, начиная с первого дня, но на переход к розничным банковским услугам, новым банкнотам и монетам и конвертацию следует отвести три года. Этот совет был в конце концов принят^47 и лег в основу официального перехода Евросоюза на единую валюту, одобренного Европейским советом в Мадриде в декабре 1996 г.

Но особенно сложным оказалось решение вопроса о правовой определенности. Несмотря на усиленное лоббирование организациями Сити^48 на протяжении всей недели до решающего Мадридского саммита 1996 г., вопрос даже не был включен в повестку дня. И все же нам с главным юрисконсультом Barclays удалось в трехчасовой беседе убедить руководителя юридической службы Комиссии в необходимости регулирования. Он, в свою очередь, убедил председателя Комиссии включить этот вопрос в повестку дня буквально за несколько часов до заседания Совета, и Совет согласился на такое регулирование^49.

Вместе с тем меня предупредили, что Министерство финансов Германии будет настаивать на том, чтобы действие регулирования ограничивалось исключительно рамками еврозоны. Для Сити такое решение было бы катастрофой, и даже если обжаловать его в Европейском суде, то неопределенность будет сохраняться на протяжении многих лет. Тем не менее Комиссия согласилась, что такая неопределенность может нанести ущерб введению евро, и предложила второе регулирование, которое гарантировало бы правовую определенность на территории всего Евросоюза^50. (Я уверен, что Комиссия проявила в отношении Сити добрую волю в благодарность за практическую помощь во введении новой валюты, несмотря на общеизвестное неверие Сити в целесообразность и жизнеспособность ЭВС.)

Наконец, следует отметить, что вызывавшие обеспокоенность Сити проблемы, связанные с необходимостью тщательного, скоординированного планирования во всех финансовых учреждениях, а также сроки и стоимость проекта в конце концов побудили Банк Англии под давлением со стороны банков согласиться с руководящей ролью Сити, несмотря на свой первоначально проявленный скепсис в отношении масштабов задачи. Он организовал многочисленные встречи и регулярный выпуск серии подробных буклетов по практическим вопросам, связанным с изменениями, что было высоко оценено банками по всей территории Евросоюза, не в последнюю очередь потому, что им было нечего противопоставить исключительному качеству и профессионализму британской банковской системы^51.

Подводя итоги, повторим еще раз, что внимание, которое Сити привлек к необходимости кардинальных изменений в информационном обеспечении, к вопросам денежной логистики и правовых рамок, сыграло решающую роль в том, что ЕС и национальные органы власти осознали значение необходимых перемен для обеспечения плавности перехода на новую валюту. Это особенно важно, поскольку ни доклад Делора, ни Маастрихтский договор не уделяли этому должного внимания, а на протяжении ряда лет серьезность поднятых проблем не признавалась. Предполагалось, что единая валюта может быть введена быстро и дешево в первый же день третьего этапа. На самом деле переход должен был осуществляться постепенно в течение трех лет. Понятно, что проблемы изменения банковских информационных систем, замены денежных средств и обеспечения правовой определенности встанут перед любой страной, подумывающей о выходе из ЭВС.

Текущая дилемма: суверенитет или единый рынок?

Единый рынок нуждается в общих правилах, которые ограничивают национальный суверенитет. Но пока единый рынок финансовых услуг не вступал в противоречие с собственными амбициями Сити, особой озабоченности Сити не выражал. Теперь положение изменилось.

Отрицательная обратная связь между банковским кризисом и кризисом суверенных облигаций изменила картину. Банки еврозоны, находившиеся на грани банкротства, получили экстренную помощь национальных правительств, которые сами оказались в трудном положении из-за падения доходов, вызванного экономическим спадом, и растущей задолженности, обусловленной в немалой степени финансовой помощью банкам. Банки вынуждены скупать сомнительные долги, которые обесцениваются падением доверия, снижают стоимость банковских активов и требуют дополнительной поддержки национальных правительств, а это, в свою очередь, еще больше усугубляет проблему суверенной задолженности, превращая все в порочный круг, вырваться из которого можно только нахождением принципиально нового решения. Кроме того, нерешительность в принятии мер по преодолению кризиса суверенных долгов, углубления рецессии, подрывающей экономическую, социальную и политическую стабильность, а также практически невыносимое бремя процентов и погашения долгов повышают риск выхода из ЭВС отдельной страны или группы стран или даже распада самого валютного союза.

Для решения этого вопроса осенью 2011 г. были выдвинуты две инициативы. Одна из них заключалась в укреплении европейского финансового регулирования и надзора и преподносилась как создание банковского союза. Вторая предусматривала новый договор об укреплении бюджетной дисциплины как обязательного условия для оказания любой масштабной долгосрочной финансовой помощи. На декабрьском 2011 г. заседании Европейского совета Великобритания отклонила предложенный договор после того, как премьер-министру не удалось добиться согласия на включение в проект протокола положений, защищающих ее индустрию финансовых услуг при принятии любых новых механизмов финансового регулирования и надзора^52.

В то время как страны еврозоны пытались стабилизировать валютный союз, это так называемое вето вызвало лишь раздражение, но британские официальные лица отмечают, что законодательные предложения, выдаваемые за важные для финансовой стабилизации ЕС, нередко прикрывают стремление извлечь коммерческую выгоду в ущерб Сити, и нужно постоянно быть настороже. Примером может служить распоряжение ЕЦБ о том, что клиринговые центры, управляющие значительными объемами в евро, должны располагаться в еврозоне, что в настоящее время оспаривается Великобританией в Европейском суде. Во всяком случае, пока неясно, как долго продлится недовольство, вызванное наложением вето, но то, что на проявление доброй воли по отношению к Великобритании со стороны многих стран ЭВС рассчитывать больше не приходится, сомнений не вызывает. Как выразился очень высокопоставленный в прошлом чиновник Соединенного Королевства: «Кризис еврозоны предоставил другим шанс переписать правила, который выпадает лишь один раз в жизни»53.

В 1999 г. один из руководителей министерства финансов Франции сказал: «Теперь, когда мы разобрались с финансовой гегемонией Бундесбанка, наша следующая цель — создать европейский финансовый надзор с центром в Париже»54. Основания для введения централизованного надзора в Сити не обсуждались, как, впрочем, и в правительстве тоже: считалось, для централизации потребуется внести изменения в договор, на что Британия может наложить вето^55. Участие Великобритании в работе созданного в 2009 г. Комитета Ларозьера по надзору ЕС сводилось не к обсуждению оснований для централизации, а к усилиям сохранить статус-кво. Как и ожидалось, выводы Комиссии под французским председательством привели к созданию потенциально мощных новых учреждений регулирования Евросоюза, причем произошло это путем голосования квалифицированным большинством, а не внесением изменений в договор, на что Великобритания могла наложить вето. Призывая страны–члены ЭВС разработать собственные механизмы финансового надзора/регулирования в соответствии с ЕЦБ, правительство Великобритании рискует поставить под угрозу политику достижения целей путем переговоров, которой она издавна придерживалась по отношению к ЕС. Повышение роли ЕЦБ противоречит альтернативному варианту усиления находящегося в Лондоне Европейского агентства по банковскому надзору (хотя позиции последнего сильно пошатнулись из-за поднятых на смех проведенных им стресс-тестов устойчивости банковского капитала). Кроме того, выбранный путь ставит под сомнение возможность поддержания единого рынка во всех странах, независимо от того, входят они в валютный союз или нет.

Уайтхолл, судя по всему, полагает, что Европа стоит перед выбором между финансовой интеграцией еврозоны и стабильностью, с одной стороны, и единым рынком — с другой. Однако это не так: на самом деле речь идет о том, к какому виду единого рынка следует стремиться. Как уже отмечалось, традиционная позиция Великобритании никогда не пользовалась особой поддержкой на континенте, а сейчас оказывается чуть ли не в полной изоляции. Положение усугубляется франко-германской решимостью ввести налог на финансовые трансакции. Великобритания наверняка воспользуется своим правом члена ЕС наложить вето, но решение может быть принято по взаимному согласию стран еврозоны.

Судя по реакции представителей Сити, с которыми я разговаривал, позиция правительства на декабрьском Европейском совете 2011 г. вызывает в определенных кругах значительное беспокойство, тем более что никаких консультаций с учреждениями Сити не проводилось^56. Существует опасение, что конструктивному подходу, который мог бы убедить других, как минимум, попытаться найти компромисс с позицией Сити, нанесен удар, и в результате вместо доброй воли мы имеем напряженность. Ради укрепления единого рынка, при котором Сити процветал, представители Сити, имеющие опыт работы с институтами Евросоюза и коллегами в других финансовых центрах, готовы пожертвовать большей степенью суверенитета, чем политики-евроскептики, и согласиться с неизбежностью ужесточения регулирования. Такое ужесточение исходит из самой Великобритании, что само по себе сглаживает разногласия в позициях Соединенного Королевства и континентальных стран. Тревогу в Сити вызывает то, что тон и позиция правительства не только не уменьшают, а, напротив, увеличивают опасность принятия дискриминационных мер в отношении британского финансового капитала. Кроме того, сейчас пришло осознание, что страны ЭВС могут добиться своего путем голосования квалифицированным большинством или даже заключением между собой договора, наложить вето на который Великобритания уже не сможет. Таким образом, в то время как правительство Великобритании делает акцент на сохранении суверенитета и защите налогоплательщиков, по крайней мере часть представителей Сити отдает предпочтение единому рынку, а не борьбе за сохранение существующего уровня суверенитета.

Сейчас события могут развиваться по нескольким сценариям. Один из них — заключение нового договора, которое будет блокироваться наложением Великобританией вето, пока она не добьется нужных уступок, включая возврат полномочий. Однако договор может быть заключен только между странами ЭВС, и тогда Великобритания помешать этому не сможет. Кроме того, как уже было с учреждением ныне действующих регулирующих органов, новые механизмы могут быть введены через процедуру голосования квалифицированным большинством. Другой возможный сценарий — признание договора и решений, принятых квалифицированным большинством, и поиск компромисса для получения желанных уступок. Но это будет означать поражение сторонников жесткой линии, что лишь усилит давление евроскептиков с требованием выйти из Евросоюза. Еще один возможный сценарий, причем весьма вероятный, — это двигаться вперед, но уже без Великобритании, что влечет за собой значительные риски, о которых говорилось выше.

Авторитетные представители Сити признают, что неучастие в банковской системе ЭВС не защищает Сити от мер, которые могут сильно осложнить финансовым учреждениям (особенно тем, кто находится в еврозоне и не входит в ЕС) ведение бизнеса с еврозоной либо через Сити либо в евро, что лишний раз свидетельствует о необходимости воссоздать режим доброй воли и конструктивности. Они постарались довести до сведения правительства как это, так и целесообразность проведения с ними консультаций. Но не все в Сити разделяют подобное мнение: иной точки зрения придерживаются, в частности, в наименее регулируемом секторе, а именно в хедж-фондах, для которых ЕС само по себе является проклятьем, особенно в свете предлагаемой директивы об альтернативных инвестиционных фондах. Судя по всему, они активно занимаются лоббированием в правительственных кругах, и к ним прислушиваются, не в последнюю очередь благодаря внушительной финансовой поддержке политических партий.

Заключение

Евроскептики из Сити прозорливо предупреждали, что отсутствие надежной финансовой архитектуры ставит под угрозу жизнеспособность ЭВС, и в то же время наивно верили, что единый рынок защитит Сити от проведения неблагоприятной политики и принятия нежелательных решений. Апологеты же, напротив, уклонялись от фискальных вопросов и выражали обеспокоенность тем, что нахождение Сити вне валютного союза повредит бизнесу и Великобритания потеряет влияние, причем говорилось это еще до кризиса 2007 г., т.е. когда Сити процветал.

До кризиса 2008 г. философия Сити и его представление о едином рынке финансовых услуг господствовали в ЕС. Сейчас такая позиция подвергается в ЕС остракизму, но при этом ужесточение государственного надзора и регулирования самого Сити, не будучи рыночным по своей природе, сглаживает существующие различия между Великобританией и еврозоной.

Несмотря на отсутствие в Сити единодушия в оценке ЭВС, практические инициативы как частных банков, так и Банка Англии, внесли значительный вклад в успешное введение евро в качестве расчетной денежной единицы в банковской сфере и повседневной жизни.

Валютному союзу сейчас угрожает реальная опасность, и восприятие принимаемых ЕС мер по регулированию и надзору как потенциально подрывающих позиции Сити создало напряженность в отношениях между политиками, отстаивающими суверенитет, и теми в Сити, кто готов идти на уступки ради сохранения доступа к единому рынку.

Судя по всему, коалиционное правительство Великобритании решило отказаться от поисков компромисса за столом переговоров, заявив, что вопросы, поднятые банковским кризисом и кризисом суверенных долгов, — это внутреннее дело еврозоны, хотя фундаментальные изменения в философии, структуре и содержании европейского финансового регулирования неизбежно затронут и Сити. Такая позиция чревата для Сити высокими рисками^57, и, соответственно, для экономики Великобритании в целом, учитывая центральную роль в ней Сити. Эта позиция кардинально отличается от той, что занимала предыдущая администрация, и позволила Соединенному Королевству, даже находясь вне рамок ЭВС, полноправно участвовать в переговорах по финансовому сектору и обеспечить Сити ключевой доступ к системе TARGET.

Наконец, профессиональный вклад отдельных компаний Сити и частных лиц в «устранение слабых мест» при введении единой валюты привел к установлению доверительных отношений с коллегами по ЕС и созданию «запаса» доброй воли, что позволило заблаговременно узнавать о таких угрозах, как возможное исключение Великобритании из системы TARGET, и о планах в сфере регулирования, направленных на обеспечение правовой определенности после перехода на евро. Кроме того, это позволило не только узнать, как далеко простираются амбиции французов в сфере надзора и регулирования, но и помогло убедить Комиссию принять второе регулирование вопросов правовой определенности, в которое была включена и Великобритания. Все это говорит о том, что сейчас в Брюсселе слишком много лоббистов Сити, не желающих учитывать интересы тех, от кого им что-то нужно, и упускающих возможность оказаться им полезными самим^58.

Примечания

1 Для получения дополнительной информации См.: отчет «Место Лондона в экономике Великобритании в 2009–2010 гг.», опубликованный лондонским Сити в октябре 2009 г., http://217.154.230.218/NR/rdonlyres/E6EFAB4A-12FA-46FA-BA95-AC7A8C47B8B4/
0/LPUK_ 200910. pdf2.

2 «Все купцы должны иметь право свободно и безопасно выезжать из Англии и въезжать в Англию, и пребывать, и ездить по Англии как на суше, так и по воде, для того, чтобы покупать и продавать без всяких незаконных пошлин, уплачивая лишь старинные и справедливые, обычаем установленные пошлины, за исключением военного времени и если они будут из земли, воюющей против нас». Эта статья почти наверняка была включена в Великую хартию вольностей благодаря лоббированию Сити.

3 Палата лордов; Специальный комитет по европейским сообществам; заседания 1989–1990 гг.; Economic and monetary union and political union; письменные ответы на запросы (Лондон, Управление по изданию официальных документов, октябрь 1990).

4 Палата лордов; Специальный комитет по европейским сообществам; заседания 1989–1990 гг.; Economic and monetary union and political union (Лондон, Управление по изданию официальных документов, октябрь 1990); письменный ответ лорда Александра Уидона.

5 См.: Christopher Johnson, In with the euro, out with the pound (London: Penguin, 1996).

6 См.: Tim Congdon, Lombard Street Research Monthly Report, May 1998.

7 См.: David Lascelles, Confidence in the City outside the euro (London: New Europe, 1999).

8 См.: European Commission, Report of the study group on the role of public finance in European integration, Economic and Financial Series No A 13 (Brussels, 1977).

9 Из частной беседы.

10 См.: об этом труды Роберта Манделла, в частности его статью «A theory of optimum currency areas», American Economic Review 51: 4, 1961, pp. 657–665.

11 Johnson, In with the euro.

12 Ibid.

13 Палата лордов; Специальный комитет по европейским сообществам; заседания 1989–1990 гг.; Economic and monetary union and political union (Лондон, Управление по изданию официальных документов, октябрь 1990); письменный ответ лорда Александра Уидона.

14 Там же.

15 См.: Lascelles, Confidence in the City.

16 Палата общин, Специальный комитет по казначейству, The UK and the euro, 6-й отчет, заседания 2002–2003 гг. (Норвич: канцелярия, 23 апреля 2003 г.).

17 Палата общин, Специальный комитет по казначейству, The UK and the euro, п. 89.

18 Палата общин, Специальный комитет по казначейству, The UK and the euro, п. 90, цит. по докладу Муниципальной корпорации лондонского Сити ‘The impact on the City of UK Eurozone membership’, декабрь 2002 г.

19 Johnson, In with the euro.

20 Lascelles, Confidence in the City.

21 HM Treasury, UK membership of the single currency: an assessment of the five economic tests, Cm 5776 (London, June 2003).

22 HM Treasury, UK membership of the single currency.

23 Ibid.

24 В немалой степени потому, что подавляющую часть (если не все полностью) своих глобальных сделок их отечественные банки проводят через Сити.

25 Для примеров критики «игорного» финансирования до возникновения единого рынка См.: Story and Walter, Political economy of financial integration in Europe, где подробно об этом рассказывается. О более поздних обвинениях в «спекуляциях» бывшего президента Франции Саркози, См.: ‘French anger at speculators’, Financial Times, 3 февраля 2011 г.

26 Подробнее об этом можно прочитать в многочисленных источниках, в частности, См.: Malcolm Levitt and Rodney Lord, ‘EMU and the single market for financial services’, в Levitt and Lord, The political economy of monetary union (London: Macmillan, 2000), с. 175–184; а также Malcolm Levitt, Economic and monetary union Stage III: the issues for banks (Лондон: Центр изучения финансовой инновации, 1995).

27 См.: City of London, Creating a single market for financial services (London, 2002).

28 См.: Benn Steil, The European equity markets: the state of the Union and an agenda for the millenium (London: The Royal Institute of International Affairs and European Capital Markets Institute, 1996).

29 Президент ведущего континентального центрального банка заранее предупреждал меня об этом, но британские чиновники отнеслись к моему сообщению о германской угрозе с недоверием. Однако мой собственный банк воспринял это всерьез и озаботился тем, чтобы его отделения в еврозоне имели достаточное обеспечение для приобретения евро, если вдруг возникнет такая необходимость.

30 См.: также Malcolm Levitt, Getting Brussels right: ‘best practice’ for City firms in handling EU institutions (Лондон: Центр изучения финансовой инновации, 2010).

31 См.: Levitt, Getting Brussels right.

32 Частные беседы в Брюсселе. См. также Levitt, Getting Brussels right.

33 Это недовольство усугубляется «высокомерным, агрессивным поведением» лоббистов хедж-фондов, отправившихся в Брюссель, чтобы не допустить принятия этого предложения, которое застало их врасплох, хотя имелось немало признаков, указывавших на подобное развитие событий. Для получения дополнительной информации См.: Levitt, Getting Brussels right.

34 Независимая комиссия по банковскому делу. Заключительный доклад, 12 сентября 2011, http://bankingcommission.s3. amazonaws.com/wp-content/uploads/2010/07/ICB-Final-Report.pdf, по состоянию на 21 сентября 2012. Комиссия под председательством сэра Джона Виккерса была создана в ответ на банковский кризис, заставивший направить миллиарды фунтов стерлингов государственных средств на поддержание банков Великобритании, чтобы предотвратить их крах. Она предложила оградить банковские операции по обслуживанию рядовых потребителей и мелких компаний от инвестиционного бизнеса, работа которого связана с большими рисками, чтобы вновь не поставить под угрозу основные банковские функции, такие как переводы денег и розничные банковские услуги. В этом плане реформы направлены на защиту налогоплательщиков от будущих потрясений и кризисов. Комиссия также рекомендовала увеличить банковские резервы капитала и ужесточить корпоративность управления в банках, включая повышение роли независимых неисполнительных директоров. Правительство приняло эти предложения.

35 См.: Stefan Colignon and Daniela Schwartzer, Private sector involvement in the euro (London: Routledge, 2003). Колиньон приводит сомнения Жискар д’Эстена относительно единой валюты, которую он считал неоправданно рискованным шагом для немцев.

36 European Commission, Report of the Committee for the Study of Economic and Monetary Union (Luxembourg: Office for Official Publications, 1989).

37 Ernst & Young with the National Institute for Economic and Social Research, A Strategy for the ECU, вступительное слово Жака Делора (London: Kogan Page, 1990). Исследование финансировалось Ассоциацией содействия монетарному союзу Европы (AMUE). Моя роль заключалась в обеспечении тщательного профессионального анализа, хотя сам лично я отношусь к преимуществам ЕВС со скепсисом. Более подробно См.: Colignon and Schwartzer, Private sector involvement in the euro. Задним числом можно утверждать, что с общей валютой навести порядок в ЕВС было бы проще, по крайней мере, с точки зрения логистики.

38 Treaty on European Union, Official Journal of the European Communities C224, 31 Aug. 1992.

39 Меня назначили советником группы Barclays по вопросам бизнеса, связанным с политикой и законодательством ЕС. Ранее я консультировал финансовые компании в качестве партнера Ernst & Young.

40 Colignon and Schwartzer, Private sector involvement in the euro, p. 131.

41 Подразумевалось (но не обсуждалось), что единая валюта будет введена в первый день начала третьего этапа. Масштаб задачи не принимался во внимание.

42 Malcolm Levitt, ‘Introducing a single currency’, in The single currency: an immense challenge for banks (Paris: European Financial Markets Association, 1994).

43 Barclays воздерживался от выражения своей позиции относительно целесообразности ЕВС или членства Великобритании, но считал, что если политики решат образовать ЕМС, то это должно быть сделано так, чтобы свести затраты и сбои в банках к минимуму.

44 По некоторым оценкам, для крупных банков эта сумма составляла полмиллиарда экю.

45 AMUE, Preparing the transition to the single currency (Paris, 1994).

46 Colignon and Schwartzer, Private sector involvement in the euro, pp. 129–144.

47 См.: European Commission Directorate-General for Economic Affairs, Green Paper on the practical arrangements for the introduction of the single currency, COM (1995) 333 final, 31 May 1995.

48 Например, Ассоциацией британских банкиров и Ассоциацией лондонских инвестиционных банкиров.

49 Council Regulation (EC) 1103/97. 17 June 1997.

50 Council Regulation (EC) 974/98. 7 July 1997.

51 Bank of England, ‘Practical issues arising from the introduction of the euro’, series published 1997–2002. За вклад в деятельность Сити по планированию директор Barclays Роб Клоуз был награжден орденом Британской империи.

52 Великобритания требует включения следующих положений: запрет на предоставление органам ЕС полномочий по непосредственному надзору за отдельными фирмами, исключая кредитные рейтинговые агентства; национальное вето на предоставление надзорных полномочий органам ЕС за счет «дискреционных правомочий» национальных органов власти; вето на изменение расположения надзорных органов ЕС (Европейское агентство по банковскому надзору находится в Лондоне); никакой дискриминации по признаку местонахождения; никакого разрешения или надзора со стороны ЕС по отношению к фирме, действующей в рамках одной юрисдикции; защита налогоплательщиков Великобритании от любых схем ЕС по защите трансграничных депозитов; отказ от предлагаемого налога на финансовые операции (неопубликованный проект протокола Великобритании).

53 Из частной беседы.

54 Из частной беседы.

55 А основания заключаются в том, что невозможно одновременно иметь и свободу передвижения капитала, и национальный финансовый надзор, и единый рынок, и финансовую стабильность.

56 См.: подробнее Malcolm Levitt, ‘The City of London is charging to disaster’, Financial Times, 14 June 2012; Malcolm Levitt, ‘It is always better to be at the table’, letter to Financial Times, 28 June 2012; Alex Barker and Brooke Masters, ‘City’s unaligned status over EU reform’, Financial Times, 26 June 2012.

57 В номере Financial Times от 24 июня 2012 г. вице-премьер коалиционного правительства Ник Клегг предупредил о рисках маргинализации в Европе, правда, забыв при этом указать, что правительство само поставило себя в такие условия: См.: Levitt, ‘It is always better to be at the table’.

58 Подробнее о критике взаимодействия Сити с институтами ЕС См.: Levitt, Getting Brussels right.

Роберт Купер

Британия и Европа********

Сорок лет назад Британия присоединилась к единой Европе, с тех пор Британия и Европа изменились, большей частью — к лучшему. Однако эта история начинается не в 1972 г., когда, наконец, после длительных переговоров было подписано соответствующее соглашение, ратифицированное британским парламентом. И не в 1973 г., когда Британия в качестве полноправного члена заняла свое место за столом заседаний Совета общего рынка, но десятью годами ранее, когда первая попытка Британии вступить в общий рынок натолкнулась на вето президента Франции Шарля де Голля. Иногда, углубляясь в историю, некоторые предполагают, что если бы проводились в жизнь идеи Эрнеста Бевина о западноевропейском сотрудничестве^1, или если бы Британия присоединилась к переговорам о создании Европейского объединения угля и стали (ЕОУС) в соответствии с планом Робера Шумана^2, или серьезнее отнеслась бы к работе комитета Поля-Анри Спаака (бельгийский и европейский политик, премьер-министр Бельгии в 1938–1939, 1946, 1947–1949 гг., генсек НАТО в 1957–1961 гг.)3, обстоятельства могли бы сложиться иначе. Однако истина состоит в том, что в Британии не было ни Робера Шумана, ни Жана Монне. Не было и готовности радикально изменить способ мышления, в духе новых реалий. Если бы Соединенное Королевство участвовало в переговорах, которые привели к созданию ЕОУС, результат для Британии, вероятно, был бы таким же, именно потому, что отсутствовал новый взгляд на реалии. План Шумана имел много шансов на успех в Лондоне, поскольку идея планирования развития тяжелой промышленности была близка настроениям лейбористского кабинета. Однако французы и американцы подразумевали создание наднациональных институтов, и для Монне это был основной тезис всех его планов. Такой подход поддерживали страны Бенилюкса, которые уже тогда создавали свой таможенный союз. Бевин тешил себя честолюбивыми надеждами встать во главе Европы, однако неясно было, куда он намеревался ее вести. Британская политика была прагматической и, казалось, чутко улавливала изменения на политической арене, однако у Лондона было мало ресурсов и отсутствовало видение нового. К тому же Британия все еще обращала на Европу столько же внимания, сколько и на свою империю. Вероятнее всего, участие Британии в переговорах на столь раннем этапе, в 1955 г., лишь отсрочило отказ от присоединения к планировавшемуся общему рынку^4. Только когда все это предприятие показалось успешным и долговечным, Британия начала воспринимать его всерьез и подумывать о членстве в общем рынке.

Политика, экономика и издержки позднего присоединения

Как говорят французы, «отсутствующие всегда неправы». Они неправы в том, что отсутствуют, и в их отсутствии те, кто присутствуют, легко возлагают на них вину. В этом нет ничего удивительного: европейские институты не отменяют власти правительств, они лишь ее направляют. «Шестерка» (Бельгия, Франция, Западная Германия, Италия, Люксембург и Нидерланды) создала институты, которые соответствовали ее видению ситуации, и структурировала их таким образом, чтобы они служили ее интересам. Заставив Британию ждать у дверей общего рынка, они сумели организовать дело так, как это не было бы возможным, присоединись Британия с самого начала. И кто станет их в этом обвинять? «Они» — это в большей степени означает «Франция», чем кто-то еще, но эти «кто-то еще» поддержали Францию, потому что она была частью данного проекта, а Британия — нет.

Двух достижений первых десяти лет существования «общего рынка» — разработки общей сельскохозяйственной политики (Common Agricultural Policy, САР) и обеспечения финансирования руководящих органов Сообщества — «Шестерка» добилась с наибольшим трудом (Соединенному Королевству те же трудности пришлось пережить позднее); на практике же речь шла о финансировании именно САР. Настойчивость Франции в том, чтобы добиться приемлемой для нее формулировки САР — а разработку такой формулировки де Голль считал самым серьезным делом, — привела к тому, что Париж долгое время следовал курсом «бойкота», когда представитель Франции отсутствовал на заседаниях Совета Содружества. На практике это означало имплицитную угрозу самому существованию общего рынка.

Вдобавок возникла и проблема общей политики в области рыболовства, которая так и не проводилась в жизнь в соответствии с ее первоначально разработанными формулировками. Сначала следовало спланировать сельскохозяйственную политику для всех государств-членов, затем — проделать то же самое для рыболовства и рыбоперерабатывающей промышленности — и все это время в приемной ждали своей очереди индустриальные отрасли, объем производства которых втрое превосходил масштабы того, чем занималась «Шестерка». Именно эти маневры, вероятно, негативно повлияли на исход референдума в Норвегии о членстве в общем рынке, что стало поражением для единой Европы. Даже в измененной форме единая политика в области рыболовства стала занозой для Великобритании, она порождала враждебность к единой Европе в некоторых маргинальных, но все же важных частях электората.

Таким образом, к тому времени, когда Британия в 1973 г. наконец заняла свое место за столом общего рынка, ей фактически сдали на руки карты из крапленой колоды. Это видно и по тому, кто принимал решение о новых переговорах с Британией и кто санкционировал итоги этих переговоров. Мотивы всех трех премьеров-соискателей были как экономическими, так и политическими, однако Гарольд Макмиллан предполагал для начала просто подать заявку, Гарольд Вильсон взялся за дело лично, а Эдвард Хит довел его до победного конца. Когда Макмиллан впервые поднял вопрос о возможности подать заявку о членстве в планируемой организации, его канцлер казначейства Дерик Хиткот-Эмори характеризовал членство в общем рынке как «политический акт с необратимыми экономическими последствиями»5. Макмиллана, в основном, тревожило место Британии в мире, он видел, что общий рынок становится точкой притяжения в Европе, а также находится в центре внимания США. Ввиду этого, а также принимая во внимание ощущение все большего политического и экономического упадка Британии, он и сделал соответствующие выводы^6. Вильсон рассматривал проблему членства в ЕЭС примерно в тех же самых терминах. Чтобы побудить лейбористскую партию разделить его взгляды, он поставил перед ней альтернативу — изоляция или Атлантическая зона свободной торговли. Сначала никто не хотел первого, а под конец никто не был в состоянии поверить в вероятность второго (хотя Вильсон порой и провозглашал такой лозунг в ходе консультаций с европейскими лидерами, но никого не убедил и, похоже, не старался убедить). Не только слабость позиций Британии в сфере торговли, но и предвидевшееся падение ее политического влияния привели к тому, что Вильсон и его правительство стали рассматривать вступление в ЕЭС как единственный разумный выход из создавшегося положения. Выступая на Всеобщем конгрессе профсоюзов в 1969 г., Вильсон заявил, что федеративная Европа однажды может появиться на географической карте, но в тот момент ее время еще не пришло. Хит, один из наиболее приверженных европейской идее послевоенных британских премьер-министров, вероятно, пошел бы еще дальше.

Аргументы всех лидеров лежали, прежде всего, в политической плоскости. Однако каждый из них считал вступление в ЕЭС также и частью ответа на проблемы британской экономики. Макмиллану было прекрасно известно, что торговля Британии с другими странами–членами Европейской ассоциации свободной торговли растет более низкими темпами, чем ее торговля со странами ЕЭС. Вильсон также использовал это обстоятельство, выступая за развитие сотрудничества в сфере технологий^7. Хит полагал, что столкновение с европейскими конкурентами взбодрит британскую промышленность и сделает страну в целом более конкурентоспособной. В этом вопросе политика и экономика шли рука об руку, но политика была чуть впереди.

Год вступления Великобритании в ЕЭС (1973) был ужасным. Неопределенность усугублялась в США, по мере того как уотергейтский скандал постепенно оказывал все большее влияние на политическую жизнь страны. В Европе все шире распространялись дурные предчувствия и опасения в связи с тем, что последствия «восточной политики» западногерманского канцлера Вилли Брандта повысят в Германии притягательность нейтралитета. А на Ближнем Востоке вспыхнула война, за которой последовало арабское нефтяное эмбарго. Британию и Францию арабские государства сочли более дружественными к ним и их делу, чем другие европейские государства, и, соответственно, к этим двум государствам они отнеслись лучше. Когда Британия и Франция дали понять, что национальные интересы для них значат больше, чем солидарность с другими государствами–членами ЕЭС, их демарш породил хаос в Сообществе.

Год оказался особенно ужасным для самой Британии. Волнения в Северной Ирландии перекинулись на Англию. Бастовали служащие больниц и докеры (последние выступали против все более широкого применения контейнеров), шахтеры требовали 30–40% прибавки к зарплате. К концу года ставка банковского процента достигла 13%, и Хит предрекал, что менее чем через год продолжительность реальной рабочей недели сократится до трех дней. В конце концов, и шах Ирана Мохаммед Реза Пехлеви заявил, что с января 1974 г. он удвоит цены на импортируемую из Ирана нефть (почти до 12 долл. за баррель). Весной 1973 г. Генри Киссинджер — тогда Государственный секретарь США — предложил, руководствуясь вполне основательными причинами, объявить 1973 г. Годом Европы и призвал принять новую Атлантическую хартию^8. И ничего кроме этого — особенно в США, где тогда был Год Уотергейта. «Год Европы» запомнился всем как год катастроф. Впрочем, он не нанес непоправимого ущерба, хотя и обозначил раскол в Европе, а также в США, особенно по отношению к проблемам Ближнего Востока.

Горячо обсуждались проблемы Экономического и валютного союза (Economic and Monetary Union, EMU). Четырьмя годами ранее, на Гаагском саммите ЕЭС, в данный проект вдохнули новую жизнь^9, был согласован пакет мер, призванных ускорить поступательное развитие Сообщества. Как и вопрос о расширении ЕЭС, данная проблема была передана на рассмотрение комиссии Вернера, которая в 1970 г. подготовила доклад о начале продвижения к валютному союзу^10. Затем, в 1971 г., США объявили о выходе из Бреттон-Вудских договоренностей, а в 1973 г. вновь девальвировали доллар; в то же время Соединенное Королевство оказалось не в состоянии удерживать паритет со «змеей» европейских валют^11. Весьма примечательно, что, несмотря на все эти трудности и трения, Хит поддерживал столь же хорошие отношения с президентом Франции Жоржем Помпиду и Федеральным канцлером Брандтом, как и все остальные британские премьеры поддерживали их со своими французскими и британскими коллегами. Однако к концу мая 1974 г. Хит был в оппозиции, Брандт ушел в отставку, а Помпиду умер.

Таким образом, в тот момент, когда Британия вернулась за стол переговоров о своем вступлении в ЕЭС, уже был определен круг тем для обсуждения на предстоящие 30 лет: САР, бюджет Содружества и EMU.

Помнится, я сказал своим польским друзьям лет 20 спустя после этого, что не стоило пытаться вести переговоры с Европейским союзом. Результат переговоров заранее известен, эту цель с самого начала можно считать достигнутой. Собственно, переговоры идут по вопросу об условиях переходного периода. Но по этой проблеме государства-члены уже договорились между собой — вероятно, с большим трудом, — и поэтому они более чем не склонны изменять свои позиции, чтобы угодить чужаку. Единственное правильное решение — добивайтесь, насколько это в ваших силах, наилучшей сделки, а затем вступайте в новые переговоры уже в качестве государства-члена.

Именно так и поступило в свое время — осознанно или нет — Соединенное Королевство^12. Те повторные переговоры, которые начал Вильсон, во многом являлись политическим шоу, а к настоящему делу приступило уже правительство Маргарет Тэтчер. К 1979 г. истекал срок договоренностей о предварительных условиях вступления Британии в ЕЭС, и влияние статей об урегулировании бюджета (1969 ) должно было сказаться в полной мере^13.

Формулировка данных статей была невыгодна Соединенному Королевству, и никого не должен был бы удивлять тот факт, что они создали проблемы для Британии. Разумеется, в лучшем из миров люди по обе стороны стола переговоров вели бы себя более мудро^14. Однако создание ЕС не изменило человеческой природы; в процессе переговоров возникают неизбежные обстоятельства, которые затем и порождают проблемы. Некоторые, возможно, станут обвинять Соединенное Королевство и, особенно, Маргарет Тэтчер в том, что слишком строго придерживалась того, что она считала справедливостью (а не того, что некоторые, доводя ситуацию до абсурда, именовали «справедливым возвращением» — juste retour). Вместе с тем отнюдь не ясно, были бы иными результаты, если бы Британия действовала в более мягком стиле.

И хотя острота данной проблемы со временем смягчилась, она вновь всплывает на поверхность каждые семь лет, как только в ЕС приступают к определению бюджетных рамок. В этот момент всегда находится некто, высказывающий оригинальную мысль, что вековечные проблемы бюджета (недостаток средств) будут решены, как только отменят дарованную Британии льготу. И тогда возобновляется сражение, проиграть которое не может позволить себе ни один британский премьер-министр. Это сражение — одно из самых ожесточенных, когда-либо имевших место в рамках ЕС. Вероятно, только противоборство с французами по поводу общей сельскохозяйственной политики было более жестким. Ни один из участников сражения по поводу бюджета не выходит из него без шрамов^15.

Вероятно, вся эта история отчасти объясняет те трудности, с которыми Британия по-прежнему сталкивается в Европе. Институциональная «реальная политика», в соответствии с которой «Шестерка» разработала установки, столь мало учитывавшие интересы Британии, является естественным результатом отсутствия Британии при формулировании этих установок. Но Британия сама исключила себя из этого процесса, отказавшись представить себе саму возможность существования наднациональной Европы. Однако чуть больше понимания партнерами особенностей той ситуации, в которой оказалась Британия, все же присоединившись к интеграционному процессу, сделало бы более легкими и, в долгосрочной перспективе, менее травмирующими последовавшие переговоры. В таком случае, возможно, и сами переговоры, и их итоги более бы соответствовали тому принципу солидарности, которому, по мнению некоторых, неизменно следует ЕС.

САР никуда не исчезла, однако Европа изменилась по сравнению с началом 1960-х годов. Проблемы, для решения которых была разработана САР (очень быстрая депопуляция сельских районов и возможные политические последствия этого процесса) ныне в основном не существуют в Западной Европе, и премьер-министр Тони Блэр (премьер-министр-лейборист в 1997–2007 гг.) в 2004 г. содействовал принятию Еврокомиссией необходимых реформ САР вместе с пакетом положений о расширении ЕС на Восток. Он сыграл в этом деле ключевую роль, так как германский канцлер Герхард Шрёдер (канцлер-социал-демократ в 1998–2005 гг.) и президент Франции Жак Ширак (президент в 1995–2007 гг.) договорились не выступать за реформу САР, хотя такая реформа и соответствовала интересам Германии^16.

Сегодня мы не слышим более разговоров о горах масла и морях вина, структура САР оптимизирована с тем, чтобы способствовать достижению как социальных целей, так и заново сформулированных задач в области охраны окружающей среды. Реформа еще не завершена, но она будет последовательно проводиться в жизнь. В конечном счете, она станет многозначительным успехом как для Британии, так и для Европы.

Проблема EMU нависала грозовой тучей над Британией, так же, как ранее над ней нависали две перечисленные проблемы, — хотя она менее специфична именно для Соединенного Королевства. Тогда как Германия годами настаивала на том, что валютный союз невозможен без политического союза, британцы, проявляя в этом деле гораздо меньшую изощренность, часто давали основания считать, что они просто выступают против валютного союза вообще. Что касается Британии, то у нее всегда было достаточно серьезных причин проявлять осторожность в связи с экономическими проблемами, ведь плохая экономика порождает плохую политику. История с фунтом стерлингов вплоть до выхода его в 1992 г. из «змеи» ERM позволяет полагать, что Британия, в отличие, например, от Австрии или Нидерландов, не является естественным членом Союза. Особенности воздействия на экономику Соединенного Королевства банковских процентных ставок всегда заставляли учитывать то обстоятельство, что Британия вряд ли вступит в Европейский валютный союз на ранних стадиях его существования. Тот «отказ от опции», которого Джон Мейджор (премьер-министр-консерватор в 1990–1997 гг.) добился в Маастрихте в 1997 г., представлял собой некий вариант решения данной проблемы^17.

Вероятно, ничего лучшего он не мог добиться в тогдашних обстоятельствах, но это было не самое лучшее решение — по двум причинам. Во-первых, столь важный шаг, как введение общей валюты, неизбежно оказал бы влияние на Соединенное Королевство, независимо от того, присоединилось бы оно к этому решению или нет. А неприсоединение в данном случае порождает значительные риски, как это теперь становится ясным. Во-вторых, — и, возможно, это самое главное, — поскольку Британия, по-видимому, исключила себя из сценария EMU, она оказывает весьма незначительное влияние на обсуждение соответствующих проблем. Возможно, это наша вина, возможно, долю ответственности несет франко-германский тандем, навязывающий свои решения и ломающий любое сопротивление. Как бы то ни было, факт состоит в том, что Британия выглядела в Маастрихте как страна, высматривающая возможности не участвовать в общем процессе, а это означает, что ее взгляды и возражения не рассматривались всерьез.

Так, когда Джон Мейджор выдвинул предложение о «твердом экю», которое могло бы проложить альтернативный и более органичный путь к евро и позволило бы не допустить нынешний кризис, — это предложение не удостоилось серьезного рассмотрения. Это был провал, его трудно было избежать, принимая во внимание внутреннюю политику Британии, — и все же провал. Если вы не участвуете в игре, никто из ее участников не станет вас слушать^18.

И тем не менее в тех обстоятельствах британский «отказ от опции» представлял собой вариант решения. Таким образом, Маргарет Тэтчер, Джон Мейджор и Тони Блэр, каждый по-своему, в неодинаковом стиле изощрялись в том, чтобы отточить жало всех трех проблем, с которыми сталкивалась Британия с самого момента вступления в ЕЭС и которые всемерно осложняли ее пребывание в Сообществе^19.

Так дорого Британия заплатила за свое позднее вступление в ЕС. Что же позитивное принесла Британия в Европу?

Политика, политики и люди: вклад Британии в ЕС

Ни одна страна не может предпринять в рамках ЕС какие-либо односторонние действия, за исключением, порой, демаршей с целью заблокировать или отсрочить какое-либо решение. Однако отдельные страны вполне могут составлять собственные повестки дня и проявляют энергию и упорство, необходимые для того, чтобы получить что-нибудь для себя. Именно правительство Маргарет Тэтчер по сравнению со всеми другими европейскими правительствами внесло самый важный вклад в завершение строительства единого европейского рынка. В этом деле ему помогала Еврокомиссия во главе с Жаком Делором (министр экономики, финансов и бюджета Франции в 1981–1984 гг., председатель Еврокомиссии в 1985–1994 гг.), причем движущей силой этой инициативы был лорд Артур Кокфилд (на разных постах в кабинете Тэтчер в 1979–1983 гг., член Еврокомиссии в 1984–1988 гг.), которого постоянно подталкивала сама премьер-министр. Весьма сомнительно, чтобы Еврокомиссия пошла так далеко или столь быстро по пути завершения строительства единого рынка без активного участия Британии и лично Маргарет Тэтчер. В большей степени, чем что-либо иное, именно этот проект вдохнул в Европу новую жизнь в 1980-х годах, а в 1990-х позволил ей появиться на географических картах и привлечь к себе внимание всего мира.

Одновременно с этим (хотя данный аспект реже замечают) переход правительства Тэтчер к экономическому либерализму изменил баланс сил в Сообществе и позволил создать незначительное и хрупкое, но от того не менее долговечное квалифицированное большинство сторонников либеральной внешнеторговой политики. В Британии в 1970-х годах было великое множество внешнеторговых барьеров, в том числе и так называемые договоренности о добровольном ограничении движения капиталов, а также принудительные ограничения в этой сфере. В Британии эффект тэтчеровской либерализации был продолжительным, в Европе она также внесла вклад в создание более открытого Сообщества, служа интересам как производителя, так и потребителя.

Автор этих строк помнит, как одна его коллега вела ожесточенные дискуссии по поводу либерализации торговли текстильной продукцией на соответствующих переговорах в 1986 г. Она напоминала тогда членам комитетов Еврокомиссии буквально о каждом обороте одной либеральной фразы заключительного документа, внесенной в его текст по инициативе Соединенного Королевства. Ввиду ее настояний, другие либерально настроенные представители ее поддержали, однако сами они не сделали бы по собственной воле того, что сделала она.

Третий по счету позитивный вклад всех британских правительств состоит в том, что Лондон поддержал расширение ЕС на Восток. Порой усилия Британии в карикатурном виде изображались таким образом, будто расширение ЕС имеет целью сделать его слабее. Возможно, некоторые действовали в духе именно такой логики, к тому же вполне понятно, что любое британское правительство свободнее чувствует себя в такой Европе, которая все меньше и меньше выглядит как творение первоначальной «Шестерки». Все же британские правительства руководствовались, прежде всего, либеральными соображениями, они стремились включать, а не исключать. В государствах Центральной Европы они стремились поддержать реформы, укрепить стабильность и сделать реальностью новую, расширенную Европу. После создания первоначального ЕЭС и преобразования взаимоотношений шести его членов расширение на Восток стало, вероятно, важнейшим геополитическим вкладом ЕС в дело стабильности и прогресса. Соединенное Королевство, совместно с Германией, с самого начала постоянно добивалось достижения этой цели, и Британия вправе гордиться тем, что цель действительно была достигнута.

Британия также оказала влияние практически на каждый сектор деятельности ЕС. Мне лучше всего известны события в сфере внешней политики и политики безопасности, так как я порой имел к ним прямое отношение, с 1979 г. работая европейским корреспондентом Соединенного Королевства, а заканчивал я службу чиновником Службы внешних действий ЕС. Данная сфера, пожалуй, привлекает к себе больше внимания, нежели она того заслуживает. Порой казалось, что больше людей пишут о европейской внешней политике, чем реально ею занимаются. Результаты — как, впрочем, и во внешней политике отдельных государств, — весьма скромные. Однако становится все более очевидно: по мере того как на мировой, да и на европейской, арене действует все больше акторов, европейские страны могут более полно реализовывать собственный потенциал влияния, только если выступают сообща.

Соединенное Королевство влияет на формулирование и реализацию всех пунктов повестки дня ЕС, но в сфере внешней политики и политики безопасности у него особенно сильные позиции. Британия располагает высококвалифицированной всемирной сетью дипломатов — по мнению некоторых не британских наблюдателей, лучшей в Европе. Масштабы и частота сети международных связей Британии, видимо, также превосходит все остальные в Европе. Репутация британских вооруженных сил никому в Европе не уступает. Соединенное Королевство всегда хорошо осведомлено, его представители всегда вносят ценный вклад в дискуссии, у него всегда есть четко определенная политика. В отличие от других сфер деятельности ЕС, где у Британии с самого начала было тяжелое наследство, Соединенное Королевство присутствовало при зарождении общей внешней политики, так как Европейское политическое сотрудничество (European Political Cooperation) началось в 1973 г., в год вступления Британии в Сообщество, и с тех пор Лондон всегда вносил в эту сферу позитивный вклад, неизменно проявляя инициативу со времени принятия Венецианской декларации в 1980 г. ЕС не станет великой державой в традиционном смысле этого словосочетания, но ему не следует и вести себя так, как если бы он представлял собой всего лишь набор малых и средних стран. Ввиду этого ЕС нужны такие государства-члены, которым известно, как мыслят и ведут себя истинно великие державы; они нужны ЕС и для того, чтобы преследовать общеевропейские амбициозные цели.

В сфере безопасности государства не равны между собой. Когда было принято решение о том, что ЕС возьмет на себя командование стабилизирующим военным контингентом в Боснии и Герцеговине, ответственные лица в Брюсселе были весьма обнадежены тем фактом, что во главе этого контингента будут британцы^20. И дело было не только в качестве военного командования, но и в том, что Британия располагала масштабной и дееспособной военной машиной, необходимой для успеха миссии на Балканах. В осуществление других военных операций Британия тоже внесла важный вклад, хотя она их и не возглавляла. Речь идет, например, об операции «Артемида» в Конго (ДРК), которой командовали французские офицеры. Самый важный вклад Британии в успех этой операции состоял в том, что Лондон располагал наилучшими возможностями для оказания воздействия на правительство соседней с Конго Уганды. Успешную миссию в Ачехе по наблюдению за выполнением условий перемирия, заключенного при посредничестве Марти Ахтисаари, невозможно было бы осуществить без материального содействия со стороны Швеции и Финляндии, однако столь же ключевой в достижении договоренностей оказалась роль, которую сыграло британское посольство в Индонезии. С 2008 г. и по настоящее время Соединенное Королевство руководит штабом международной операции «Аталанта» по борьбе с пиратством в Аденском заливе (расположен в Нортвуде; район Лондона).

В данной области Британия не только проявляет активность в формулировании конкретной политики, но однажды, как исключение, сыграла роль в институциональном развитии ЕС. Речь идет о франко-британской Декларации Сен-Мало, которая открыла путь к эвентуальному развертыванию сил ЕС за рубежами Союза^21. И именно Соединенное Королевство взяло на себя большую часть труда убедить скептически настроенные США в том, что эта инициатива не направлена на подрыв НАТО.

С другой стороны, Британия всегда настаивала (по мнению некоторых, была одержима этой идеей) на соблюдении двух пунктов. Во-первых, она всегда противостояла попыткам возложить на ЕС ответственность за территориальную оборону в Европе, настаивая на том, что не должно быть сделано ничего такого, что могло бы подорвать позиции НАТО и приверженность США обороне Европы. Во-вторых, Британия всегда отвергала любые попытки создать постоянную штаб-квартиру ЕС по проведению военных операций^22. В последние годы вклад Британии людьми и военной техникой оказался меньше, чем можно было бы ожидать. Отчасти это обусловлено проблемами, которые создало для вооруженных сил их участие в операциях в Ираке и Афганистане, а отчасти (в случаях чисто гражданских миссий) — проблемами бюджета, хотя, впрочем, во всех случаях бюджетные вопросы приоритетны.

Наибольшие сожаления в этом контексте вызывают не военные, а политические проблемы. В частности, то, что Британия и Франция, у которых столь много общего в сферах внешней политики и политики безопасности, не работали вместе так, как они могли бы это делать. Самым заметным стало отсутствие сотрудничества в Ираке. Если бы Блэр и Ширак взаимодействовали, вполне возможно, что они, по крайней мере, создали бы основания, на которых можно было бы затем сформулировать общую европейскую позицию^23.

Если бы этого удалось добиться, то это оказало бы самое ощутимое влияние на ход событий вокруг Ирака. Была ли неудача в этом вопросе результатом личных разногласий, или все дело в крепнущем ощущении, что Европа — это не то место, где рассматривают самые серьезные проблемы? Как бы то ни было, положительным итогом этой неудачи стал тот факт, что с проблемой ядерной программы Ирана управляются гораздо лучше. Началось с сотрудничества между Францией, Германией и Британией, затем последовало обсуждение в Еврокомиссии, а потом подключились США, Китай и Россия. В итоговом балансе есть и плюсы, и минусы, однако ныне нет сомнений, что без Британии общая внешняя политика и политика безопасности ЕС выглядела бы гораздо бледнее.

Что-то подобное, вероятно, имели в виду Макмиллан, Вильсон и Хит, когда они говорили о месте Британии в мире. Это именно такое место, которое позволяет европейским странам проводить внешнеполитическую линию, отличающуюся от американской. Не так уж много было случаев, когда европейские страны противостояли США или действовали бы независимо от них. Один из таких случаев — обсуждение соответствующих планов и созыв конференции в Хельсинки в 1975 г.24. Тогда движущей силой процесса были скорее европейцы, нежели США. Другим таким случаем было принятие Венецианской декларации в 1980 г., в которой впервые упоминалось право палестинского народа на самоопределение, и в этом европейцы намного опередили Америку. В 1995 г. на Балканах Европа вновь ощутила необходимость действовать без США, но оказалась не готова к выполнению такой задачи как в политическом, так и в организационном отношениях. Позднее, когда США решили, что им необходимо вмешаться, и они сделали это в Боснии^25 и Косово, европейцы усмотрели назревавшую угрозу конфликта в Македонии между македонцами и местными албанцами и сумели погасить этот конфликт, используя механизмы как НАТО, так и ЕС^26, однако без активного вмешательства со стороны США. Хотя общее число подобных случаев невелико, однако все они, подобно ситуации с Ираном, вызвали активную заинтересованность в Европе. Хотя и не во всем и не всегда был достигнут успех, это были шаги в правильном направлении. Тем большее сожаление вызывает отсутствие единой европейской политики по иракской проблеме, которая так необходима.

Другой важный вклад Британии в развитие Европы — это человеческий капитал. Многие страны послали в Брюссель своих лучших представителей, и среди лучших из лучших — британцы. Среди лучших комиссаров Еврокомиссии — лорд Сомс, Рой Дженкинс, лорд Кокфилд, Крис Паттен, и все еще весьма недооцененная Кэтрин Эштон. Однако и на более низких ступенях иерархии ЕС есть поистине бесценные сотрудники-британцы. Советник премьер-министра Японии однажды сказал мне, что одна из причин того, что Еврокомиссия «работает», состоит в том, что там есть британские государственные чиновники. Разумеется, это преувеличение, поскольку там работают блестящие специалисты из разных государств, однако такой отзыв дал тот, кто хорошо знает, что такое брюссельская бюрократия, и того же самого мнения придерживаются многие чиновники Еврокомиссии не из Соединенного Королевства.

Наконец, в том же контексте следует упомянуть и о почти уникальном вкладе британских специалистов в планирование боевых действий. Без их вклада многие операции ЕС не начались бы своевременно и не осуществлялись бы в должном порядке. «Почти уникальном», так как у французских специалистов точно такой же уровень профессионализма и та же готовность быть безжалостными, когда это необходимо, но все же бесспорно, что вклад Соединенного Королевства в этой сфере был поистине выдающимся. Во всех перечисленных областях британцы демонстрируют лучшее из того, на что они способны, проявляя отличные качества сотрудников Государственной службы (Civil Service), а сверх того интеллектуальную мощь вкупе с духом коллективизма.

До сих пор я старался не называть имен, за исключением имен политических деятелей, но одно имя свидетельствует о том особенно высоком уважении, которым пользуются у коллег некоторые сотрудники британской Государственной службы. Я говорю о сэре Найджеле Уиксе, чиновнике казначейства, которого попросили остаться постоянным председателем Валютного комитета ЕС, когда он намеревался целиком посвятить себя работе над EMU, что, несомненно, было самой важной задачей для всех заинтересованных сторон. Сам за себя говорит тот факт, что сэра Найджела попросили остаться, хотя Британия вовсе не планировала вводить у себя единую европейскую валюту.

Возвращение: британское влияние в Европе

Британия изменила облик ЕС, помогла ему, улучшила его. Что же она получила взамен? И изменилась ли сама Британия под влиянием Европы?

Разумеется, Британия оказала влияние на Европу. То, что я выше характеризовал как «вклад» Британии в развитие ЕС, точно так же можно описывать и как успехи британской внешней политики, как защиту британских интересов. Без Британии Европа была бы другой, и почти наверняка она бы меньше соответствовала британским предпочтениям. Если кому-то кажется, что это не так, пусть он вспомнит о первых 15 годах существования ЕЭС, когда мы в него не входили. Всякий, кто сомневается в наличии британского влияния в Европе, пусть походит по Брюсселю и задаст там соответствующие вопросы. Постоянные представители Британии в Еврокомиссии, под началом которых я служил, Майкл Батлер и Дэвид Хэнни, пользовались всеобщим восхищением, близким к священному трепету, к которому порой присоединялась и некоторая доля ужаса, поскольку они были невероятно умными людьми. Я помню, как Майкл Батлер говорил коллегам (в его голосе звучали угрожающие нотки): «Сожалею, что вам не нравится тот компромисс, который я предложил. В таком случае он будет предложен вниманию саммита. Мне известно, что премьер-министр (Маргарет Тэтчер) лично заинтересована в этом вопросе». И коллеги вновь размышляли над британским предложением. И Батлер, и Хэнни действовали одинаково. Со временем мы добились определенных успехов в решении самых сложных проблем, и можно было уже действовать в бархатных перчатках, однако наследники этих людей были столь же великолепны. Только у французов на посту постоянного представителя их страны в Еврокомиссии была такая же непрерывная череда выдающихся личностей. Немцы оказывали влияние благодаря весу своей экономики, а британцы — благодаря отличной организации, таланту, дисциплине и упорству.

Чтобы перечислить результаты их работы, необходимо рассмотреть все сферы деятельности ЕС. Во внешнеполитической области ничто из достигнутого не было сделано против интересов Британии, очень мало — без ее активного участия. В связи с некоторыми проблемами Соединенное Королевство проявляло определенную навязчивость — когда речь шла о Зимбабве, Боснии и Герцеговине, Бирме/Мьянме; но даже если это и так, результаты навязчивости обычно были хорошими^27.

Однажды, во время особенно скучного заседания, я спросил коллегу (она занималась в Еврокомиссии в основном проблемами внешней политики), какая страна, по ее мнению, наиболее эффективна в данной области. Она составила такой список: на первом месте Франция — и не потому, по ее словам, что французы чаще других добивались своего, а оттого, что они с успехом защищали даже слабые позиции. На втором же месте была Британия, которая не только чаще других получала то, чего желала, но и соблюдала при этом благоразумие.

Во всем остальном сегодняшняя Британия выглядит более британской, чем 40 лет назад. Английский язык сегодня в той или степени является lingua franca в Европе. Между тем один ирландский коллега, который начал работать в комиссиях ЕС в 1980-х годах, по его словам, в течение первых десяти лет составлял документы только на французском. Так что вряд ли может быть что-либо более ошибочное, чем утверждение премьер-министра Джеймса Каллагэна о том, будто членство в ЕС создаст угрозы для языка Чосера^28. Нам следовало бы сожалеть об этом успехе английского языка, так как из-за него мы становимся лентяями, да и ЕС, с утратой прежней своей полиглоссии, тоже кое-что теряет.

Следует ли нам винить Британию также и во все более широком распространении евроскептицизма? Явно извращенной формой интеграции был тот факт, что британские евроскептики в начале 1970-х годов перед референдумом в Дании вели компанию в пользу ответа «нет» Европе. Однако в каждой стране есть собственные евроскептики, в одних случаях они возражают против единого рынка, в других — против излишнего расширения ЕС, так что ответственность за евроскептицизм лежит скорее на британской политике, чем на британских евроскептиках. Однако британская политика — вполне европейская и притом успешная.

Критика — нормальное явление в политике, и, по крайней мере иногда, она свидетельствует о том, что есть и кое-какие достижения. Но когда я, покинув Брюссель в годы правления Тэтчер, вернулся туда в 2002 г., то с удивлением обнаружил, что британские представители уже не выглядят взводом новобранцев, как это было 16 лет назад. Их прежнее место теперь заняла Германия (или, может быть, Голландия), — но в таком случае быть требовательным — это привилегия больших. Впрочем, в наши дни этот список стал длиннее, и в него, вероятно, вновь входит Британия, но причина этого отчасти в том, что самые новые члены ЕС создают новые проблемы.

В течение последних сорока лет у нас чередовались спады и подъемы, однако эти годы для Британии не были плохими. Доход на душу населения сегодня вдвое выше, чем в 1973 г., точно так же, как и повсюду в Европе. Британия сегодня более либеральна, более открыта, лучше образована, более космополитична, не говоря уже о том, что она стала чище (ее жители — тоже), ярче, оживленнее. У нас стали лучше еда и вина, а чеснок больше не считается опасной экзотикой. Число людей, проводящих отпуск за рубежом (в основном в странах ЕС), выросло в пять раз, некоторые даже едут туда на поезде. Многие купили недвижимость в странах ЕС. После расширения Союза характерной чертой стал просмотр телепрограмм в поисках возможности приобрести недвижимость в Эстонии или Болгарии, причем нам объясняют, как именно следует заключать там такие сделки. И что же плохого в том, что Британия сегодня выглядит более европейской, а Европа — чуточку более британской?

Что именно из всего этого является результатом нашего членства в ЕЭС — Европейском сообществе — Европейском союзе? Трудно сказать. Многое из этого стало результатом внутренней политики, и, что бы о ней ни думать, выдающуюся роль в этом сыграли перемены, которых добилась Маргарет Тэтчер. Однако частью нашего нынешнего процветания мы обязаны членству в ЕС. Когда британское правительство убеждало японские компании инвестировать в Британию, оно им заявляло, что будет действовать в их пользу в Европе на том основании, что раз они инвестируют в Британию, они становятся британскими компаниями. Важную роль сыграл британский либерализм, но важно было и то, что мы заняли определенные позиции в Европе. Лондонский Сити являлся финансовым центром Европы, прежде чем он стал мировым финансовым центром, и европейские нормы свободного движения рабочей силы и капиталов сыграли основную роль в этом его успехе. Как оказалось, реорганизация Лондонской биржи в 1986 г. была проведена потому, что Управление по регулированию конкуренции Еврокомиссии пришло к выводу, что фиксированные комиссионные вознаграждения, возможно, противоречат законам и установлениям ЕС. Deutsche Bank ныне является одним из крупнейших работодателей в Сити, а в Лондоне — одна из самых больших по численности в Европе французская община за пределами Франции. Мы должны были бы гордиться, если бы президент Франции провел в Лондоне часть своей предвыборной кампании.

Другие члены ЕС, особенно в последние годы, считают Соединенное Королевство важным и успешным игроком в пределах Союза. Они изумлены недавним взлетом популярности евроскептицизма и не понимают причин этого явления. И хотя сменявшие друг друга британские правительства старались решать проблемы, с которыми страна столкнулась после вступления в ЕС, в одной из таких сфер их постигла неудача. За исключением периода пребывания у власти премьер-министра Тони Блэра, Британия всегда была против изменения Договора о ЕС, порой ей удавалось отсрочить такое решение, но никогда не удавалось снять его с повестки дня. Когда в феврале 1986 г. был подписан Единый европейский акт, Британия яростно протестовала, утверждая, что единый рынок можно создать, и не изменяя текст Римского договора^29.

Британия проиграла, и плотину прорвало: последовали решения, принятые в Маастрихте, Амстердаме, Ницце и, после долгой и изнурительной подготовки, в Лиссабоне. Британия всегда недооценивала силу честолюбивых устремлений своих партнеров как к политическому, так и экономическому союзу^30. Г-жа Тэтчер частенько задавала вопрос о точном смысле понятия «политический союз»31. И когда никто не мог дать ей недвусмысленного ответа на ее вопросы, она приходила к выводу, возможно поспешному, что все это — пустословие.

Почти ровно 50 лет назад бывший Государственный секретарь США Дин Ачесон сделал свою знаменитую ремарку в адрес Британии, которая, по его словам, утратила империю, но не нашла новую роль^32. Как раз в поисках такой роли Макмиллан, великий разрушитель Британской империи, в тот самый момент подавал заявку на вступление в ЕЭС, а Вильсон и Хит именно с этой целью впоследствии пошли по его стопам. Некоторые примечательные черты ЕС напоминали об имперских временах, единый европейский рынок является развитием довоенных имперских преференций, и, вероятно, отчасти благодаря Британии, на нем соблюдается не менее исключительный режим по отношению к другим странам мира.

Вместо льготных правил иммиграции граждан стран Содружества — они начинали создавать нам проблемы уже в 1960-х годах — у нас теперь свободное движение рабочей силы из стран ЕС, которое для нас и более удобно, и более выгодно. Прежде граждане стран Содружества имели право голоса в Соединенном Королевстве, а теперь таким правом на местных выборах и выборах в Европарламент обладают граждане стран ЕС.

Ныне не существует зона фунта стерлингов, но в один прекрасный день Британия вправе вступить в зону евро, если Лондон того пожелает. Подтверждением юридической фикции, согласно которой страны Содружества — не суть иностранные государства, является тот факт, что британские посольства в этих странах именуются «представительствами высокого комиссара», — однако большинство британцев забыли причину возникновения такого различия. Вместо граждан стран Содружества теперь страны — партнеры по ЕС в определенной степени участвуют в управлении Соединенным Королевством, поскольку, в соответствии с договорами в рамках ЕС, их граждане не являются в полной мере иностранцами в Британии — а наши граждане делают то же самое по отношению к странам-партнерам.

Что же касается «не найденной новой роли», тот факт, что замечание Ачесона до сих пор цитируют, свидетельствует о том, что оно до сих пор содержит некое зернышко истины. Ведь большинство британских премьер-министров и министров иностранных дел всегда настаивали на том, что Британия играет много различных ролей. Дело действительно обстоит именно так, и не только в случае с Британией, но и с любыми другими странами ЕС, особенно с сильными и влиятельными. Но, в отличие от других государств-членов, Британия пока с трудом воспринимает тезис о том, что ЕС должен играть центральную роль в ее политике, видимо, все еще ощущая, что она не вполне принадлежит Европе.

Отчего это, вероятно, именно так, гораздо лучше меня объяснил Стивен Уолл в мастерски написанной им книге «A Stranger in Europe», особенно в ее последней главе. И все же благодаря членству в ЕС Британия достигла многого из того, к чему она стремилась. Американские президенты звонят британским премьер-министрам столь же часто, как и их германским или французским коллегам. И темами разговора столь же часто становятся вопросы мобилизации ЕС на общее дело — Иран, Сирия, Бирма/Мьянма, борьба с терроризмом — или вопросы мировой торговли, как и проблемы НАТО и двусторонних отношений. США всегда были убежденным сторонником британского членства в ЕС и они, вероятно, в высочайшей степени встревожены распространением настроений евроскептицизма.

Нет никакого сомнения в том, что Британия значила бы меньше, не будь она членом ЕС. Но теперь нет сомнения и в том, что в будущем предстоит подписывать новые договоры. Со своей стороны, я глубоко убежден, что в интересах Британии оставаться активным и преданным членом ЕС. В ЕС есть много неправильного, и исправить это можно, лишь внося поправки в существующие договоры. Если мы будем все время выступать против любых изменений, это будет означать, что мы состоим не в том Союзе, членами которого являются 26 остальных государств ЕС. Почти все они, пусть не на наш манер, разделяют стремление Британии сохранить свою национальную идентичность и традиции. Большинство этих государств разделяют обеспокоенность Британии по поводу того, как функционируют институты ЕС, насколько они чувствительны к изменениям общественных настроений. Для того, чтобы решать те проблемы, которые ожидают нас впереди, чтобы воспользоваться теми возможностями, которые еще откроются перед нами, необходимо вести более содержательные, чем ныне, дискуссии и в Европе, и в Британии. За минувшие 40 лет все мы — и британцы, и континентальные европейцы — прошли долгий путь, за следующие 40 лет нам, вероятно, придется пройти столько же.

Примечания

1 В первые послевоенные годы Э. Бевин, изыскивая пути повышения внешнеполитического статуса Британии, предполагал возможность того, что Лондон станет лидером Западной Европы. Он также проявлял интерес к идее участия Британии в Западноевропейском таможенном союзе, встретив, однако, на этом пути упорное сопротивление со стороны министерства торговли. Эти идеи так и не были конкретизированы, и к концу 1949 г. британская политика, в основном, формулировалась в негативных тезисах; подчеркивалось то, что невозможно для Британии, и прежде всего элементы наднациональности. Де-факто лидером Европы стали США, их политика была направлена на интеграцию Европы, и Америка старалась найти партнера именно в создании наднациональных европейских структур. Партнером США в этом деле стала тогда Франция. См.: John W. Young, Britain and European unity, 1945–1992 [New York: St Martin`s Press, 1993, pp. 11–27]; Alan S. Milward, The rise and fall of a national strategy [London: Routledge, 2002, pp. 24–27, 44–45]; Alan Bullock, Ernest Bevin, foreign secretary, 1945–1951 [Oxford and New York: Oxford University Press, 1983. p. 617].

2 2 июня 1950 г. британское правительство отклонило предложение Р. Шумана обсудить его план создания Европейского объединения угля и стали; французы, и прежде всего Жан Монне, настаивали на предварительном принятии Лондоном принципа наднационального регулирования, и предложение Р. Шумана было отклонено в первую очередь именно на этом основании, а также потому, что оно выглядело как ультиматум, который также был отвергнут. См.: Milward, The Rise and fall of a national strategy, ch. 3; Bullock, Ernest Bevin, pp. 766–782.

3 Комитет Спаака был учрежден в 1955 г. на Мессинской конференции шести членов ЕОУС для обсуждения создания Европейского экономического сообщества. Британия была приглашена и, по настоянию тогдашнего министра иностранных дел Гарольда Макмиллана, приняла участие в работе Комитета, однако она была представлена не министром торговли, а лишь заместителем министра.

4 Впрочем, возможны были и альтернативные решения. Например, присоединение к ЕОУС могло бы показать, что наднациональные институты сами по себе не столь уж страшны.

5 Цит. по: Britain and European unity, p. 72.

6 Stephen Wall, The official history of Britain and the European Community, volume II: from rejection to referendum, 1963–1975 [Abingdon: Routledge, 2012, p. 5].

7 См.: Wall, The official history, p. 141. В ходе неофициального обсуждения на заседании кабинета в октябре 1966 г. Вильсон раздал коллегам копии статьи в газете «Economist», посвященной возможностям сотрудничества в сфере технологий в рамках ЕЭС. На переговорах с европейскими коллегами он также затрагивал эту тему.

8 См.: Henry Kissinger, White House years [Boston: Little, Brown. 1979, p. 1275]; eiusde, Years of upheaval [Boston, Little, Brown, 1981, ch. 5]. Целью Киссинджера было обновление союза военного времени год спустя после того, как президент Никсон добился прогресса в отношениях с Пекином и Москвой, однако не проявлял особой активности в отношениях с Европой.

9 См.: Wall, The official history, pp. 344–348; Young, Britain and European unity, p. 105.

10 См.: Dsvid Marsh, The euro: the battle for the new global currency [New Haven, CT, and London: Yale University Press, 2009, p. 60].

11 Предтеча учрежденного в апреле 1972 г. механизма поддержания курсов валют после заключения Смитсоновского соглашения, которым была восстановлена конвертируемость доллара в золото. Европейским валютам было позволено колебаться в пределах 2,5%-ного коридора в ту и другую сторону от установленного обменного курса. Два месяца спустя фунт стерлингов был «вынужден удалиться». См.: Marsh, The euro, pp. 65–67.

12 См.: Britain and European Unity, p. 108.

13 См.: Stephen Wall, A stranger in Europe: Britain and the EU from Thatcher to Blair [Oxford: Oxford University Press, 2008, p. 5].

14 И в таком случае они, возможно, разработали бы наилучшую методику переговоров и реализации их итогов как раз к тому моменту, когда произошло масштабное расширение ЕС на Восток.

15 Расширение ЕС на Восток создало в рамках Союза целую группу государств — нетто-кредиторов, и в этих условиях Британия согласилась на уменьшение своей льготы. Реформа САР, возможно, и далее будет снижать остроту проблемы, а также и сумму самой льготы.

16 Wall [A stranger in Europe, p. 79] отмечает, что перед сессией Европейского совета в 2002 г. Шрёдер договорился с Шираком о таких масштабах расходов в рамках САР, которые позволили бы отложить ее реформирование, как минимум, на три года. Блэр при поддержке комиссара Еврокомиссии по вопросам сельского хозяйства, а также министра иностранных дел Германии Йошки Фишера отказался поддержать такую позицию, и решение Еврокомиссии уже через год стало основой новой политики в этой области.

17 См.: Marsh, The euro, p. 153; Wall, A stranger in Europe, pp. 130–131, 136.

18 Бывший министр иностранных дел в 1979–1995 гг. Дуглас Херд пишет в мемуарах [Memoirs, London: Abacus, 2004, p. 482], что член испанской делегации сказал по поводу британского предложения насчет «твердого экю» следующее: «Предложение хорошее — страна не та». Когда попадаешь в такое положение — это и есть провал. Wall [A stranger in Europe] пишет, что сэр Леон Бриттен, в то время член Еврокомиссии и сторонник предложения Мейджора, заявил тогда, что если вы не поддерживаете цель, то трудно убедить других в преимуществах того пути к цели, который вы им рекомендуете.

19 Тэтчер была премьер-министром в 1979–1990 гг., Джон Мейджор — в 1990–1997 гг., Тони Блэр — в 1997–2007 гг.

20 Личные впечатления и сведения автора статьи.

21 О франко-британском саммите в Сен-Мало 3–4 декабря 1998 г. см.: http://www.cvce.eu/obj/franco_british_st_malo_declaration_4_decemder_1998-en-f3cd10fb-fc37-4d52-936f-c8e9bc80f.html.

22 Например, Британия выступала против соответствующих предложений, выдвинутых 21 октября 2003 г. на так называемом «шоколадном» саммите Германией, Францией и Бельгией, а также против предложений «Веймарского треугольника» [Германия, Франция, Польша] в апреле 2010 г.

23 Например, можно было бы добиться поддержки [со стороны Франции] военных акций, пусть только в тех случаях, если было бы разрешено инспектирование проблемных регионов, и в ходе таких инспекций были бы получены доказательства существования программ создания оружия массового уничтожения.

24 В Хельсинки был принят Заключительный акт Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе, процесс подготовки которого начался в 1973 г., том самом, когда Британия вступила в ЕЭС.

25 Автор статьи беседовал на эту тему с генералом сэром Рупертом Смитом. Политическая причастность США к данной операции имела критически важное значение для операции НАТО в Боснии. Основную роль на ТВД сыграла, однако, британо-франко-голландская артиллерия, которая нанесла противнику основной ущерб.

26 Войска европейских стран–членов НАТО были в 2000 г. развернуты в Македонии, а миссия во главе с Хавьером Соланой разработала там Охридское соглашение, которое он, при поддержке генерального секретаря НАТО лорда Робертсона, разработал в ходе консультаций с македонским правительством. То был редкий пример военной операции в рамках политической стратегии, а также примечательный образец сотрудничества структур ЕС и НАТО.

27 Подобный подход характерен вовсе не для одной только Британии. Франция успешно навязывала свою политику по Кот-д’Ивуару в связи со спорными результатами парламентских выборов в этой стране в 2010 г. Долгие годы благодаря Португалии над политикой ЕС по отношению к Индонезии тяготела проблема Восточного Тимора. Слово «благодаря» здесь вполне заслуженно, так как, в конечном счете, политика ЕС оказалась правильной.

28 Заявлено в речи в мае 1971 г. Цит. по: Young, Britain and European Unity, p. 114.

29 См: Wall, A stranger in Europe, pp. 51–52. См. также с. 131 этой книги, где говорится, что британское министерство иностранных дел и по делам Содружества всегда старается оттянуть принятие решений.

30 Наиболее известный и показательный пример — заявление Маргарет Тэтчер в октябре 1988 года о том, что она еще «успеет наиграться на арфе» к тому времени, когда, возможно, возникнет Европейский центральный банк.

31 Wall [A Stranger in Europe, p. 84] цитирует высказывание Тэтчер о других европейских лидерах на пресс-конференции в Люксембурге: «Они склонны все время говорить об общих понятиях… Я — одна из тех немногих, кто говорит: “Что вы подразумеваете под этим? Что вы подразумеваете под Европейским союзом? Что такое, по-вашему, валютный союз?”».

32 Речь в Вест-Пойнтской академии 5 декабря 1962 г.

Германия

Саймон Балмер, Уильям Патерсон********

Германия и Европейский союз:
от «усмиренной державы» к нормальному государству?********

Введение

В 2010 г. Германия отмечает 20-ю годовщину воссоединения. Хороший повод оценить роль, которую играет страна в Европейском союзе (ЕС). Однако в условиях углубляющегося кризиса еврозоны куда более актуальный интерес представляет анализ внешнеполитического курса Германии в рамках Евросоюза. В течение 2010 г. Германия предприняла большое количество шагов, направленных на преодоление кризиса: предложила условия оказания помощи Греции, открытия единой кредитной линии для еврозоны, участвовала в разработке будущих реформ системы. Следует отметить, что этот эпизод продемонстрировал целый ряд особенностей, нетипичных для традиционной европейской политики Германии: склонность к односторонним действиям (к примеру, стремление запретить короткие продажи на финансовых рынках); глубокие партийно-политические разногласия по поводу основополагающих вопросов европейской политики; оборонительные позиции правительства по отношению к общественному мнению, до сих пор поддерживавшему позитивный консенсус в вопросе евроинтеграции. С учетом того, что с начала 1950-х годов Германия играла главную роль в пропаганде евроинтеграции, любые изменения, связанные с этой ролью, могут иметь огромное значение для ЕС.

В настоящей статье мы попытаемся с более общей точки зрения дать ответ на вопрос, отражают ли все эти тенденции нынешнюю европейскую политику Германии. Строго говоря, мы утверждаем, что факты, имеющиеся в распоряжении сегодняшних аналитиков, дают им куда больше возможностей оценить тенденции германского внешнеполитического курса и степень влияния Германии на политику ЕС, нежели тот фактический материал, которым располагали авторы аналитических работ десять лет назад. Аналитика прошлого находилась под сильнейшим влиянием проинтеграционной идеологии Гельмута Коля, занимавшего пост канцлера Германии вплоть до 1998 г.1. Кроме того, «новый» Евросоюз, оформившийся после окончания холодной войны, — Евросоюз, состоящий из 27 стран, возник уже после того, как многие из этих работ были закончены. Именно эта расширенная версия ЕС, функционирующая на основе Лиссабонского договора, служит той средой, в которой реализуется европейская политика Германии. Изменилась ли эта политика за последние два десятилетия? Можно ли говорить о каких-то изменениях в схемах использования Германией своего потенциала влияния на партнеров по ЕС? Актуален ли по-прежнему термин «усмиренная держава»? Или Германия уже распрощалась с амплуа «усмиренной державы», сменив его в рамках Евросоюза на роль «нормального государства»? А если Германия стала «нормальным государством», что это означает для ЕС?

Пытаясь найти ответы на все эти вопросы, мы первым делом обратились к характеристике Германии, данной Питером Катценштайном, который назвал эту страну «усмиренной державой» Европейского союза^2. Рассмотрели мы и другие важнейшие концепции роли Германии в ЕС, появившиеся в течение последнего десятилетия. Вторым нашим шагом стала разработка аналитических критериев, применимых к оценке способов, которые могут использовать европейские страны для реализации своего влияния на партнеров по Евросоюзу. Кроме того, мы не забываем и о критериях, необходимых для ответа на вопрос, насколько далеко Германия ушла от статуса «усмиренной державы» и приблизилась к модели «нормального государства». В-третьих, мы идентифицируем и исследуем внутриполитические факторы, влияющие на политику Германии в ЕС: организационные, социально-экономические и ситуативные — одним словом, все факторы, так или иначе имеющие отношение к статусу Германии в рамках Евросоюза^3. Затем мы предлагаем три эпизода, иллюстрирующие роль Германии в ЕС. В первом из этих эпизодов наше внимание сосредоточено на основообразующей роли страны — ведь именно Германия была одним из главных инициаторов (а может быть, даже главным инициатором) стратегических решений ЕС, а стало быть, и евроинтеграции как таковой. Какие выводы можно сделать из той политики, которую проводила Германия в течение недавнего — весьма протяженного — конституционального этапа, завершившегося вступлением в силу Лиссабонского договора (декабрь 2009 г.)? Однако конституциональная деятельность, несмотря на пристальное внимание, уделяемое ей общественностью и  прессой, не слишком типична для Европейского союза, поэтому нам потребуются дополнительные примеры. Соответственно, мы сочли нужным рассмотреть политику Германии в области правосудия и внутренних дел — относительно новой, но стремительно развивающейся сфере. Начало этому направлению было положено в рамках Маастрихтского договора. В определенном смысле его можно считать «новым рубежом» развития ЕС, и в этой области Германия, несомненно, сыграла одну из ключевых ролей. Третий эпизод иллюстрирует позиции, занимаемые Германией в еврозоне начиная с января 2002 г., когда в наличное обращение был введен евро.

Далее мы постараемся доказать, что позиции, занимаемые Германией в еврозоне, уже не позволяют считать эту страну «усмиренной державой». Европейская политика Германии стала значительно более уверенной и настойчивой: при необходимости Германия сможет далее существовать самостоятельно (alleingang), не тратя времени на бесплодные затяжные консультации, и готова искать и использовать альтернативные стратегические площадки в рамках ЕС, обеспечивающие удовлетворение ее государственных интересов. Что касается внутриполитической ситуации, превалировавший ранее позитивный общественный консенсус, определявшийся статусом «усмиренной державы», после воссоединения страны стал куда более условным — и продолжает стремительно рассеиваться. При этом экономический потенциал Германии, несмотря на нарастающее количество проблем, остается исключительно высоким, как показали недавние события, имевшие место в еврозоне. Таким образом, Германия стала «нормальным» государством.

«Усмиренная держава»… и другие объяснения

Воссоединение Германии, ознаменовавшее конец холодной войны, внесло в повестку дня вопрос: приведет ли изменение статуса к смене европейского политического курса Германии? Питер Катценштайн в своей работе «Tamed power» («Усмиренная держава») рассуждал следующим образом: «Почему ситуация выглядит так, будто Германия, самое сильное государство Европы, склоняется к отказу от вновь обретенного потенциала?»4 Анализируя политику Германии, он подчеркивал использование ею «мягкой силы», считая инструментом для проведения этой политики международные организации. «Характерной чертой государства Германия является тот факт… что политические лидеры этой страны используют потенциал ее влияния только в многосторонних системах, деятельность которых регулируется институционально, будь то в Германии, ЕС, Североатлантическом блоке или в других масштабных международных форумах; это смягчает тенденцию к доминированию»5. Его объяснение подчеркивает важность «социологического» аспекта, т.е. европеизированных германских норм и самоидентификации.

Во многих других работах на эту тему выдвигались интерпретации, созвучные концепции Катценштайна. В первом исследовании такого рода, опубликованном на немецком языке, утверждалось, что европейская внешняя политика ФРГ эволюционирует в сторону роста прагматической составляющей, что интеграция по-прежнему актуальна, однако больше не служит самоцелью и что на сегодняшний день речь идет о более взвешенном и практическом подходе^6. Балмер, Джеффри и Патерсон констатировали влияние Германии «на региональную среду», реализуемое главным образом посредством экспорта институциональных решений на уровень ЕС и, соответственно, создания плацдарма для многостороннего сотрудничества, являющегося благоприятной почвой для процветания самой Германии^7. Самой красноречивой иллюстрацией этой тенденции можно считать германскую модель монетарной политики и политики централизованной банковской системы, которая была заложена в правила функционирования монетарной системы ЕС. Однако исследователи отметили, что внутриполитические действующие субъекты — такие как федеральные земли — порой препятствуют этому институциональному экспорту, поскольку на настоящий момент они обеспечили себе право голоса в определении интеграционной политики — наряду с уже имевшимися у них правами в других, более привычных, политических сферах^8.

Позднейшие исследователи констатировали дальнейшее развитие логики поведения Германии как члена ЕС. Гарниш и Шидер утверждали, что европейская политика Германии стала «более слабой, осторожной и усредненной»9. Изменение внутриполитического институционального формата привело к тому, что «акценты германской европейской политики в значительной степени сдвинулись в сторону политики внутренней». После внесения соответствующих поправок ст. 23 Основного закона ФРГ предусматривает более широкое участие федеральных земель в определении политики Германии в рамках ЕС. Кроме того, появились новые субъекты, наделенные правом решающего голоса (такие, как баварское правительство или Федеральный конституционный суд, принявший знаменитое решение «Маастрихт» в октябре 1993 г.), что объясняет ряд политических ограничений^10; а фискальные ограничения, обусловленные издержками, понесенными госбюджетом Германии при воссоединении страны, положили конец действовавшей до этого «дипломатии чековых книжек». Авторы другой работы, более острой и полемичной, Гюгтер Хеллманн и др., утверждали, что европейская политика Германии претерпела куда более значительные изменения и что страну больше нельзя считать «образцовым европейцем»11. Основывая свои выводы на результатах исследования роли Германии в политике предоставления убежища и миграционной политике ЕС, а также в политике в области безопасности и обороны, они выдвигают концепцию так называемой деевропеизации по умолчанию. Согласно этой концепции, «когда необходим выбор между “национальными интересами” в узком смысле этого термина и межгосударственными “европейскими интересами”, у германских деятелей, отвечающих за принятие решений, “проевропейские” инстинкты очень редко берут верх над инстинктами “националистическими”»12. Эта интерпретация перекликается с соображениями, высказанными в ряде других работ, — и прежде всего в аналитическом труде Беверли Кроуфорда, посвященном «естественной гегемонии Германии в ЕС»13. Джеффри и Патерсон, рассуждая о текущем процессе эволюции германской дипломатии, выбрали сейсмологическую метафору — сдвиг тектонических слоев^14.

Приводились и другие доводы в подтверждение подобной точки зрения — к примеру, снижение градуса проевропейской риторики при канцлерах Шрёдере и Меркель. Шрёдер внес в политические дебаты звучную ноту «национальных интересов» — особенно в дебаты по бюджету ЕС в контексте расширения Евросоюза на восток. Во всех переговорах по политике ЕС он последовательно защищал коммерческие интересы Германии, в частности германское автомобилестроение, в то время как до него обсуждение этих вопросов оставалось в компетенции министров «технических» министерств^15. Канцлер Меркель продемонстрировала полное отсутствие склонности к предпочтению «ви`дения» ЕС — напротив, она нередко выступала скорее в качестве посредника (к примеру, в 2005 г. на переговорах по «финансовым перспективам» ЕС или в своих действиях по «спасению» Конституционного договора)16. Такое отсутствие перспективного ви`дения сделало ее уязвимой во время кризиса еврозоны — тем жестче была ее позиция по дефолту. К примеру, в преддверии заседания Европейского совета в марте 2010 г. она подняла вопрос об исключении государств из единого валютного пространства в тех случаях, когда эти государства подвергают риску будущее всей еврозоны. Это резко контрастирует с традиционно солидаристским отношением Германии к партнерам по ЕС. Предложение Меркель задало тон дальнейшей дискуссии об усугублении проблемы международного долга Греции — проблемы, представляющей собой перманентную угрозу основам европейского монетарного союза.

Влияние членов ЕС на политику Евросоюза

Государства–члены ЕС обладают многогранными возможностями воздействия на политику Евросоюза, мы же намерены проанализировать их в трех аспектах. Во-первых, имеет смысл исследовать этот феномен на разных стадиях политического процесса. Во-вторых, государства–члены ЕС располагают разными ресурсами влияния: мы имеем в виду политический или экономический вес на мировой арене, авторитет в области международной институциональной теории или практики, категорические требования, а также эффективность государственной дипломатии^17. В-третьих, важно отдавать себе отчет в неоднородном и комплексном характере тех ролей, которые играют государства–члены ЕС в Евросоюзе. Сам характер Европейского союза предполагает, что роль в нем той или иной страны определяется не только правительством этой страны: она может быть обусловлена и действиями внутриполитических субъектов или политикой правительств тех или иных двусторонних альянсов (последнее явствует из динамики франко-германских отношений). Кроме того, удельный вес страны в Евросоюзе может зависеть от конкретной ситуации: в случае с Германией, например, большое значение имеет ее исключительно высокая активность в сфере экспорта. Далее: те масштабные изменения, которые произошли в самом Евросоюзе с момента подписания основополагающих договоров, со временем привели к формированию гибкого формата перераспределения возможностей. Проанализировав все перечисленные компоненты, определяющие роль государств-членов в формировании политики ЕС, мы намерены осветить текущие изменения германской европейской политики.

Влияние и политический цикл

Каждое из государств–членов ЕС имеет возможность влиять на политику Евросоюза на четырех разных этапах политического цикла: во время формирования повестки дня (предлагая свои вопросы и настаивая на снятии нежелательных пунктов); при принятии формальных решений; в процессе реализации этих решений и — при определенных условиях — на стадии легитимации соответствующей стратегии^18. По ряду исторически обусловленных причин Германия всегда играла одну из ведущих ролей при формировании повестки дня. Многие значительные проекты были запущены по инициативе Германии или франко-германского альянса (от европейской монетарной системы конца 1970-х до Европейского монетарного союза начала 1990-х). Поскольку определение актуальных вопросов повестки дня обычно прерогатива Европейского совета, участие в этом процессе канцлера Германии очень важно. Еще одним серьезным фактором был проевропейский консенсус основных политических партий Германии. Нельзя недооценивать и тщательную координацию позиций этих партий и основных транснациональных политических партий, поскольку такая координация — необходимая основа формирования коалиций на общеевропейском уровне. Что касается принятия формальных решений, Германию в прошлом критиковали за избыточное число организаций, участвующих в согласовании стратегического курса. Кроме того, вряд ли Германия может похвастаться высокой эффективностью внедрения общеевропейских законов в национальное законодательство. Нередко эту процедуру тормозят длинные бюрократические цепочки, связанные с федеральной правовой системой. В одном из исследований процесса общественного регулирования утверждалось, что этот недостаток коррелирует с партийно-политическими разногласиями по ключевым политическим вопросам^19. В результате проевропейский консенсус не распространялся на уровень усвоения основных политико-стратегических направлений. И наконец, последней возможностью для государства повлиять на политику ЕС является этап легитимации стратегий и решений. В процессе согласования решений или ратификации новых договоров участвуют не только правительства государств-членов, но и другие, наделенные соответствующими полномочиями субъекты. Германия представляет собой «составное государственное образование», и это означает, что этап легитимации приобрел особую важность в европейской политике страны^20. Некоторые государства–члены ЕС для учета и оценки общественного мнения по поводу тех или иных соглашений были вынуждены проводить референдумы; в Германии же были задействованы иные институты. Особенно весомой в процессе легитимации договоров, реформирующих структуру и функционирование ЕС, оказалась роль федеральных земель и Федерального конституционного суда (ФКС) в качестве носителей решающего голоса — по сути дела, они составляли группу, имеющую право вето.

Ресурсы влияния

Роль и влиятельность ФРГ в рамках ЕС определяется главным образом политическим удельным весом страны. Германия является самым большим государством–членом Евросоюза, она же была одним из инициаторов интеграционного процесса. В разгар холодной войны геополитическое положение страны на «передовой линии» противостояния обусловливало ее насущную заинтересованность в разрядке напряженности с восточным блоком. По окончании холодной войны геополитическая карта Европы изменилась, и перед Германией встала задача решения новых проблем, порождаемых интенсивными миграционными потоками и угрозой трансграничной преступности. Изменение внешнеполитической ситуации стало одной из причин настойчивого стремления Германии к укреплению сотрудничества в сфере правосудия и внутренних дел. Основными направлениями такого сотрудничества были безопасность и оборона — главным образом потому, что именно в этих областях Германии недоставало политического веса (во всяком случае, по сравнению с Великобританией и Францией) в связи с неготовностью страны к действиям в условиях асимметричных конфликтов, отсутствием безоговорочной общественной поддержки военных операций, подобной афганской, и недостаточным объемом ресурсов, выделяемых на безопасность^21. Практика управления, применяемая в Германии, вполне соответствует управленческим алгоритмам ЕС. Опыт в формировании коалиций и организации многоуровневого управления помогает Германии определять оптимальную политику в рамках Евросоюза, руководствующегося теми же принципами. Все эти особенности, вне всякого сомнения, значительно облегчили для Германии экспорт некоторых внутренних управленческих механизмов (централизованной банковской системы, например) на уровень ЕС. Однако последнее время германский федерализм начинает все интенсивнее конкурировать с интеграционным процессом и предъявлять к нему все более высокие требования, в частности — настаивая на формировании каталога компетенций в соответствии с условиями Лиссабонского договора^22.

Что касается экономического веса, Германия — крупнейшая экономика Европы, с заметным отрывом опережающая другие страны. В 2009 г. она обеспечила 20,9% от общего ВВП ЕС-27^23. И хотя немецкая марка, в былые годы — важнейший экономический ресурс, в 1999 г. уступила место евро, политика, проводимая германским правительством в отношении греческого долгового кризиса, демонстрирует решимость Германии сделать все возможное для сохранения «крепкого евро». Германия была и остается крупнейшим чистым донором бюджета Евросоюза по абсолютным показателям (в 2008 г. сумма ее вклада составила 7,836 млрд евро). Правда, если размеры вкладов оценивать в процентах от валового национального дохода, Германия слегка уступает Швеции (вклад Швеции — 0,32%, вклад Германии — 0,31% соответствующего ВНД)24. Эти цифры в совокупности с общепризнанной репутацией Германии как торговой страны обеспечивают ей солидный коммерческий ресурс. В 2007 г. профицит Германии в торговле с партнерами по ЕС составил 127 млрд евро, а с остальными странами мира — 194,3 млрд евро^25. Именно эти крайне значительные суммы профицита в пользу Германии и стали, вне всякого сомнения, одним из факторов, спровоцировавших кризис еврозоны (см. ниже). Время от времени предпринимаются попытки внедрения в масштабах ЕС позитивной социально-экономической практики Германии с ее высокими экономическими показателями — тем более что некоторые из государств — партнеров ФРГ по Евросоюзу на момент переговоров, приведших в конечном итоге к принятию Маастрихтского соглашения по Европейскому монетарному союзу, стремились следовать примеру Германии, пытаясь добиться столь же низкого уровня инфляции и той же четкости бюджетной политики. Германия вновь воспользовалась этим ресурсом в марте 2010 г., настояв на своих условиях соглашения по поддержке терпящего бедствие госбюджета Греции.

С 1990-х годов одним из главных новшеств в поведении Германии по отношению к ЕС стало появление категорических требований, игравших весьма заметную роль в политике ЕС. Необходимость учитывать позиции правительств федеральных земель и в то же время обеспечивать соответствие положениям ФКС заставляет федеральное правительство выдвигать перед партнерами по ЕС не подлежащие обсуждению требования конституционного характера. Целый ряд озвученных Германией категорических требований — таких, например, как разнообразные ограничения, обусловленные состоянием государственной финансовой системы Германии, общественным мнением и опасением нарушить постановления Конституционного суда, сыграли решающую роль при поиске путей выхода из кризиса еврозоны.

Федеральное правительство издавна располагает большим кредитом доверия и потенциалом стабильности в сфере европейской дипломатии. Будучи наиболее последовательной сторонницей евроинтеграции из всех крупных стран–членов ЕС, Германия при сменяющих друг друга правительствах сумела накопить солидный капитал влияния как в сфере структурно-учредительной политики, так и в области повседневной политической практики ЕС. Ключевым донорам Евросоюза долгое время удавалось поддерживать общественный консенсус по вопросам интеграции (впрочем, сегодня этот консенсус куда более зыбок и условен — мы продемонстрируем это ниже), межпартийный консенсус (в экстремальных условиях кризиса еврозоны), приверженность сменяющих друг друга федеральных канцлеров и министров иностранных дел курсу на евроинтеграцию, соблюдение экономико-социальных интересов страны, обеспечиваемое соответствующим лоббированием на уровне ЕС. Единственным негативным аспектом в этом отношении были отдельные факты слабой координации и недостаточно ясной артикуляции интересов Германии в рамках текущей брюссельской дипломатии.

Основным компонентом надежности и стабильности ФРГ была усвоенная Германией практика обнародования всех инициатив совместно с правительством Франции. Однако изменения в дипломатическом стиле, имевшие место на протяжении последних лет, коснулись и этого аспекта: двусторонние инициативы стали озвучиваться значительно реже. Отчасти это объясняется некоторой дестабилизацией отношений между главами двух государств. Кроме того, весьма важная причина заключается в том, что франко-германский «локомотив» в значительной степени утратил свою флагманскую роль в сегодняшнем Евросоюзе, состоящем из 27 стран. На заседании Европейского совета, проходившем в Ницце в 2000 г., всеобщее внимание привлекла полемика между канцлером Шрёдером и президентом Шираком по поводу количества голосов Германии в Совете министров Европы. Отношения между Саркози и Меркель были далеко не безоблачными: сразу после своего избрания в 2007 г. Саркози выступил с критикой деятельности Европейского центрального банка. Берлин весьма неодобрительно отнесся к этому демаршу — так же как и к предложениям Саркози по Средиземноморскому союзу. Воспользовавшись формулировкой Патерсона, можно сказать, что в контексте ЕС-27 «франко-германская ось, любимый инструмент германской европейской политики, потеряла сцепление»26.

Аспекты влияния

Все ресурсы влияния необходимо проанализировать с учетом различных концепций использования такого рода потенциала в рамках международной дипломатии. Гуццини предложил «диадную» модель влияния, полезную для понимания взаимоотношений между государством-членом (например Германией) и Евросоюзом в целом^27. Диадная модель основана на разделении ролей агента (уровень государства-члена) и полномочного представителя (уровень руководящей структуры ЕС). В рамках этой модели влияние Германии на политику Евросоюза не сводится к потенциалу страны в области «заключения сделок». Оговоримся сразу: Германия, безусловно, располагает ресурсами для жесткого ведения переговоров и заключения выгодных для страны сделок, и эти ресурсы вкупе с готовностью к таким переговорам, как мы убедились выше, являются основным условием отхода Германии от амплуа «усмиренной державы». Однако историческое прошлое страны не располагает к использованию этого рычага дипломатического влияния. Ставка на это могла быть контрпродуктивной для интересов Германии в период холодной войны. К тому же такой подход входил бы в противоречие с распределением власти внутри Федеративной Республики и с неизменной приверженностью страны принципу многостороннего согласования путей достижения различных целей в масштабах Европы и мира. Соответственно, одной из важнейших характеристик европейской политики Германии был акцент на непрямом институциональном влиянии, реализуемый посредством определения либо курса ЕС (в рамках конституциональных дебатов или расширения Союза), либо сути отдельных политических кампаний ЕС (например, формирование экологической политики ЕС на самых ранних ее этапах). Воспользовавшись терминологией литературы по европеизации, скажем, что репутация Германии как последовательного и непоколебимого сторонника евроинтеграции обеспечила стране исключительные возможности по «проведению собственной политики» на уровне ЕС. Эта тактика (часто реализуемая в виде совместных франко-германских инициатив) значительно снижает уровень опасений других государств–членов ЕС, связанных с усилением Германии. Непрямое институциональное влияние Германии стало одним из определяющих факторов при первоначальном формировании повестки дня ЕС.

Третий аспект влияния Германии не связан напрямую с дипломатией. Речь идет о «непроизвольном влиянии», которое по определению зависит от ситуации и сводится в основном к влиянию германской экономики на государства — партнеры по ЕС. На протяжении последних лет, в период действия механизма формирования валютных курсов (Exchange Rate Mechanism — ERM), курсы валют таких государств–членов ЕС, как Франция и Великобритания (последняя как за рамками, так и — в течение двух лет — в рамках ERM), следовали за курсами, определяемыми Бундесбанком во Франкфурте. Решающая роль немецкой марки в механизме ERM, а также масштабы германской экономики обусловили формирование асимметричной системы при доминирующем влиянии Германии на соседей. Европейский монетарный союз воспринимался, скажем, Францией как альтернатива монетарной гегемонии Германии. Однако в период после финансового кризиса гегемония германской экономики в еврозоне потребовала от менее могущественных участниц монетарного союза (таких, как Ирландия и Греция) значительных затрат на адаптацию к ситуации. Как отметил Дэвид Марш, хотя вышеупомянутые государства и с ними Испания получили возможность укрепить свои позиции благодаря низким процентным ставкам в пределах еврозоны, последствия повышения размеров государственных и частных долгов стали для них очень серьезной, а то и непосильной проблемой^28. В свете критики деятельности Европейского центрального банка (ЕЦБ), исходящей от Франции, а также с учетом застойных тенденций в итальянской экономике нет ничего удивительного в том, что Германия воспринималась как главный бенефициар Европейского монетарного союза. Еще до формального создания Федеративной Республики (1949 г.) было принято решение, что экономика Германии будет сосредоточена на экспорте, что страна станет, выражаясь словами Вольфганга Хагера (Wolfgang Hager), «непревзойденным торговцем», непрерывно обеспечивающим громадное активное сальдо^29. Европейский монетарный союз, исключающий ситуации девальвации отдельных валют, представляет собой идеальный инструмент для такой экономики, поскольку обеспечивает ее конкурентоспособность. Реформирование рынка труда в сочетании с превосходным качеством национальной продукции обеспечили Германии суперконкурентоспособность, в то время как страны Южной Европы, убаюканные низкими процентными ставками монетарного союза, так и не предприняли шагов, необходимых для поддержания конкурентоспособности.

И наконец, четвертый аспект влияния определяется своего рода креном, свойственным системе управления ЕС. При доминирующей роли, которую играют сменяющие друг друга правительства Германии, маловероятно, чтобы структура управления ЕС систематически входила в противоречие с интересами Германии. Это не означает, что такие противоречия начисто исключены — скажем, в 2003 г. оказалось, что Германия не удовлетворяет критериям Пакта стабильности и роста, в подготовке которого в свое время принимал активное участие бывший министр финансов Тео Вайгель. Обладая завидным потенциалом влияния, Германия — наряду с Францией — могла попросту игнорировать такого рода противоречия, когда они случались, — именно так она и поступила в ноябре 2003 г. Но сегодня Германия достаточно сильна, чтобы настоять на ужесточении условий Пакта стабильности и на принятии мер в связи с несоответствием других государств этим условиям^30. Ключевой особенностью структуры управления ЕС является ее подверженность изменениям начиная с середины 1980-х: за это время имело место неоднократное перераспределение полномочий, пересмотры процедуры принятия решений, рост количества государств-членов — с 12 до 27. Важной вехой процесса реформирования ЕС стало заключение Лиссабонского договора. И хотя реформы еще не окончены, Германия и германские лидеры получили массу новых возможностей. Первоначальная реакция была спокойной: германское правительство выступало за малозаметных кандидатов на посты президента Европейского совета и верховного представителя ЕС и признавало необходимость сохранения равновесия между двумя основными транснациональными партийными группировками. При этом, однако, оно настояло на выдвижении Акселя Вебера, президента Бундесбанка, на пост очередного президента ЕЦБ.

Влияние и нормализация

Разбиение феномена влияния на отдельные аспекты было задумано специально, чтобы показать цели и способы демонстрации силы со стороны государства–члена ЕС (в данном случае Германии). «Усмиренной державе» свойственно стремление к образованию многосторонних организаций (оптимальный образ действий на начальном этапе политического цикла — на стадии формирования повестки дня). Односторонних шагов государство старается избегать, вступая в альянсы (в данном случае речь идет о франко-германском партнерстве). Нормализация же, напротив, выражается в большей склонности к односторонним демаршам, в акценте на национальных интересах в политическом курсе, а также в использовании потенциала влияния для удаления определенных пунктов повестки дня. Что же касается ресурсов влияния, для увеличения политического и экономического веса необходимы более стабильные структурные характеристики, менее подверженные изменениям. При этом учащение случаев выдвижения категорических требований ассоциируется с нормализацией. Готовность содействовать развитию внутриполитических процессов, экспортируя их на уровень ЕС, ослабляется по мере обозначения внутриполитических тенденций. «Острые углы» более не смягчаются стремлением отождествлять национальные интересы с интересами европейскими. С точки зрения различных аспектов влияния, нормализация подразумевает перенос центра тяжести с непрямого институционального влияния на обеспечение соблюдения собственных интересов при ведении переговоров. Более того, формат ЕС-27 отличается совершенно иной структурой возможностей по сравнению с Евросоюзом десятилетней давности. В новом формате стало удобнее выдвигать инициативы в составе небольших групп, что позволяет получать от этих инициатив выгоду. Расчет на какие-то одни двусторонние взаимоотношения уже не так актуален, потому что изменился диапазон интересов и тактик. Нормализация в принципе может способствовать усвоению более продуманного и просчитанного подхода к двусторонним альянсам и к оптимизации многосторонних площадок. Ну а если вернуться к контексту наших рассуждений, можно сказать, что нормализация не подразумевает в нашем понимании возвращения к реалистическим посылкам политики баланса сил, что могло бы обеспечить более однозначный подход к безопасности^31, т.е. речь идет о более сбалансированном подходе к реализации влияния в рамках ЕС.

Изменение внутренней политики Германии
и потенциала влияния в рамках ЕС

Главным субъектом, представляющим интересы Германии на уровне ЕС, выступает федеральное правительство. В прошлом основную роль в дебатах по поводу конституциональной реформы играл канцлер или министр иностранных дел, причем координация шагов сводилась к достаточно простому процессу. Однако не все канцлеры были так заинтересованы в решении институциональных проблем ЕС, как Гельмут Коль (1982–1998). Его предшественник Гельмут Шмидт (1974–1982) уделял основное внимание монетарной политике ЕС. При этом вопросы институционального характера были отданы на откуп министру иностранных дел Гансу-Дитриху Геншеру (1974–1992), который продолжал активно заниматься ими и при Гельмуте Коле. Герхард Шрёдер (1998–2005) не особенно интересовался институциональными проблемами ЕС: этим аспектом европейской политики занимался министр иностранных дел Йошка Фишер.

Cменяющие друг друга федеральные правительства, занимающиеся институциональными проблемами ЕС и политическими инициативами, подвергались постоянной критике за исключительно непоследовательный подход, характеризовавшийся секторизацией сфер ответственности, которая часто усугублялась коалиционной политикой^32. Когда же в этот процесс вовлекается более широкий круг действующих субъектов, это может приводить к некоторой политической неопределенности — при отсутствии общего скоординированного подхода к декларируемым политическим принципам. Координация осуществляется сравнительно гладко, когда за политику отвечает одно министерство. В отличие от других стран ЕС, в Германии координацией дипломатической линии в разных формированиях Европейского совета в Брюсселе занимаются два министерства: Министерство иностранных дел и Федеральное министерство экономики и технологий. В то же время офис федерального канцлера крайне заинтересован в контроле над европейской политикой страны, поскольку канцлер–член Европейского совета. Тем более поразительно, что сегодня канцлер значительно больше занимается общеполитическими вопросами, нежели политикой интеграции — эта тенденция выглядит весьма устойчивой, поскольку новый президент Европейского совета планирует значительно увеличить число саммитов — предположительно до десяти в год^33. Канцлеру придется столкнуться с массой трудностей: борьба с рецессией, исключительно своенравная коалиция, сложности федеральной политики с ее бесконечным циклом местных выборов в федеральных землях.

Фундаментальная реформа этой комплексной системы формирования политического курса представляет собой исключительно сложную задачу, поскольку вся система вписана в децентрализованную модель распределения сфер ответственности между министерствами, а также в связи с тем, что каждый из партнеров по коалиции отвечает за одну координируемую сферу. Тем не менее некоторые признаки обновления системы уже налицо. Байхельт рассказывает об усовершенствовании процесса координации в рамках Министерства иностранных дел^34. Один из дипломатов МИДа сообщил, что стало значительно легче предсказывать возражения Берлина и предпринимать попытки предупредить их^35. В Федеральном министерстве внутренних дел также была сформирована расширенная система внутренней координации действий в сфере правосудия и внутренних дел^36. Все эти изменения направлены на усовершенствование координации — пусть и в объеме, ограниченном реформированием нынешних традиций управления, принятых в Берлине. Некоторые факты позволяют говорить о том, что предпринимаются попытки ликвидировать отдельные слабые стороны европейской политики Германии. Однако Майкл Гросс Хутман не согласен с этим утверждением — по его мнению, слишком много поваров Большой коалиции (2005–2009) занимались варкой каши в котле европейской политики: канцлер от Христианско-демократического союза (ХДС) Ангела Меркель, Министерства иностранных дел и финансов от Социал-демократической партии (СДП), Министерство экономики от Христианско-социалистического союза (ХСС)37.

Германия всегда выстраивала весьма успешную политико-стратегическую линию в отношениях с ЕС, ее интеграционная политика была неизменно эффективной — в отличие от менее стабильных результатов рутинной политической деятельности. Дерлин назвал этот парадокс «успешным провалом» Германии^38. Парадокс заключается в том, что недавние успехи демонстрируют определенный прогресс в области координации рутинной политической практики, в то время как энтузиазм Германии в сфере интеграционной политики значительно поубавился. Изменился сам характер политического руководства: интеграционное рвение заметно снижается — начало этой тенденции положила речь министра иностранных дел Фишера в Университете Гумбольдта, посвященная будущему устройству ЕС (май 2000 г.). Что касается институциональных реформ, акценты в инициативах Германии сдвинулись в сторону внутриполитических факторов, относящихся к компетенции правительств федеральных земель.

Правительствам федеральных земель удалось повысить степень своего участия в определении политики ЕС благодаря реформе 1992 г., в результате которой в Основной закон Германии была внесена новая редакция ст. 23: только на этом условии они были согласны ратифицировать Маастрихтский договор. Реформа расширила их участие в координации политики Германии в рамках ЕС и дала им возможность напрямую представлять Германию в Европейском совете по тем вопросам, которые во внутриполитической практике относятся к их исключительной компетенции. Это повысило и без того имевшийся риск несогласованного представительства германских интересов в Брюсселе. В ходе внутриполитических дебатов по поводу реформы федеральной системы, проходивших в 2003–2006 гг., федеральные власти хотели отказаться от некоторых положений ст. 23, чтобы обеспечить более скоординированные позиции делегации Германии в Брюсселе. Правительства федеральных земель, со своей стороны, возглавляемые властями Баден-Вюртемберга, настаивали ровно на противоположном, а именно — требовали расширить представительство местных правительств в бельгийской штаб-квартире ЕС^39. И хотя влияние федеральных земель на эффективность повседневного представления интересов Германии в Брюсселе по-прежнему под вопросом, поразительно уже само по себе их активное участие в конституционной реформе — ведь они не позволили Гельмуту Колю согласиться на введение в Европейском совете голосования по принципу квалифицированного большинства (1997 г., заседание Европейского совета в Амстердаме) и настояли на внесении нескольких положений в Конституционный договор ЕС^40.

Партийно-политические разногласия по поводу политики интеграции, как правило, остаются — вот уже несколько десятилетий — скорее спорами о нюансах, нежели свидетельством поляризации принципиальных позиций^41. Как показал Чарлз Лис, в Германии практически отсутствуют предпосылки к поляризации партийных позиций по вопросу принципов интеграции^42. Определенные изменения имели место — прежде всего спад в «пост-колевскую» эпоху энтузиазма по поводу планов образования Соединенных Штатов Европы. В свете этого неудивительно, что Лиссабонский договор был ратифицирован в бундестаге большинством голосов: 515 против 58. В течение последних двух десятилетий источником евроскептицизма была в основном Левая партия (Die Linke) — наследие бывшей Восточной Германии, а также отдельные члены Христианско-социального союза (ХСС) в Баварии. Именно они инициировали запрос в Федеральный конституционный суд относительно совместимости Лиссабонского договора с Основным законом. Уточним: разные партии расходятся между собой в оценке самой сути европейской политики Германии, ее всеобъемлющего характера, однако эти разногласия, как правило, вытекают из различий в позициях партий по внутриполитическим вопросам. При этом, когда в мае 2010 г. на повестке дня оказался вопрос об утверждении парламентом взноса в размере 750 млрд евро для помощи более слабым экономикам еврозоны, разгорелись горячие дебаты, в ходе которых Социал-демократическая партия Германии не поддержала правительство. Это был первый за полвека серьезный сбой в консенсусе основных партий относительно европейской политики.

Несмотря на «европеизацию» своей деятельности и, возможно, в связи с отсутствием фундаментальных разногласий между политическими партиями, бундестаг предпринимал значительные усилия, чтобы повысить свое влияние на политический процесс в ЕС^43. Вопреки привычной практике, во время кризиса еврозоны это было одним из основных «больных вопросов»: самые горячие дебаты велись именно по проблемам европейской политики Германии. Бюджетный комитет требовал предоставления ему права проверки случаев выдачи займов более слабым экономикам еврозоны, настаивая на осуществлении такой проверки до утверждения соответствующего займа федеральным правительством, т.е., в сущности, требуя обусловленности парламентских процедур при таких обстоятельствах^44.

Одна из особенностей реакции Германии на феномен ЕС заключается в том, что усилению позиций бундестага в Евросоюзе способствовали не столько политические партии, сколько Федеральный конституционный суд. Такое положение дел можно считать побочным эффектом того обстоятельства, что суд счел себя тем органом, к компетенции которого относится принятие решения о признании или непризнании преимущественной силы законов ЕС над законодательством Германии. Ситуация с наложением юрисдикций, а также коллизия между Федеральным конституционным судом Германии и аналогичным органом ЕС, Европейским судом, относится к 1980-м годам^45. Решение ФКС от 12 октября 1993 г., констатировавшее соответствие условий Маастрихтского договора Основному закону Германии, имело очень большое значение. В запросе, поступившем в ФКС, речь шла о том, что Маастрихтский договор ставит под угрозу полномочия бундестага в демократическом процессе. В решении ФКС подчеркивалась роль бундестага и других национальных парламентов в определении границ полномочий Евросоюза — таким образом была предпринята попытка исключить потенциальное «перетекание компетенций» на уровень ЕС. Кроме того, ФКС подтвердил свое право на рассмотрение споров по поводу разделения компетенций и выступил с конкретным требованием введения специальной процедуры утверждения бундестагом присоединения Германии к договору о единой валюте. Принципы, постулируемые в Маастрихтских положениях, оказали косвенное влияние на ход дальнейших конституциональных дебатов по ЕС. В 2009 г. ФКС рассмотрел еще один запрос — на сей раз касательно конституционного соответствия Лиссабонского договора. Приняв решение об отсутствии противоречий между Договором и Основным законом Германии, ФКС, помимо прочего, предусмотрел специальные положения, недвусмысленно требующие утверждения Договора бундестагом и бундесратом, поскольку Европейский парламент «не является органом, представляющим интересы суверенных народов Европы»46. Такое же утверждение требуется и для тех положений Договора, которые предусматривают переход от принятия решений единогласным голосованием к голосованию по принципу квалифицированного большинства или предоставление дополнительных полномочий ЕС на основании специальной оговорки без пересмотра всего Договора в целом. В решении суда было зафиксировано требование о применении к новому законодательству стандартной процедуры парламентского утверждения — только после этого возможна окончательная ратификация Германией Лиссабонского договора^47. Парадоксальным образом получилось так, что, предоставив бундестагу возможность сменить амплуа пассивного реципиента на более активную и важную роль, ФКС положил начало определенной партийной политизации стратегии Германии в рамках ЕС.

Помимо институциональных органов, в этом контексте следует упомянуть еще два комплекса внутриполитических факторов: общественное мнение и «ресурсный кризис». Позитивный консенсус в вопросе о европейской интеграции стал в Германии куда более слабым и хрупким, хотя при этом, согласно данным Eurobarometer, во многих аспектах он по-прежнему превышает средние показатели по ЕС-27^48. Однако по таким вопросам, как отказ от немецкой марки или затраты на расширение ЕС на восток, стало очевидным нарушение былого единодушия^49. Как было отмечено в 2005 г., «настроения элиты и масс расходятся все больше, однако относительное единодушие элиты и сравнительно невысокий интерес к вопросам евроинтеграции способствуют сохранению автономии элиты. Надолго ли — вот вопрос»50. Потенциальные последствия финансовой помощи Греции для бюджета Германии, а также исключительно враждебные настроения в обществе, проявившиеся в результатах местных выборов в земле Северный Рейн—Вестфалия, вывели евроинтеграционную политику на первый план общественного внимания. Бульварной прессе было несложно, апеллируя к высокой стоимости спасения Греции, подлить масла в огонь общественного недовольства — как раз в преддверии мартовского заседания Европейского совета 2010 г. Ситуация, в которой в результате оказалась канцлер Меркель в Брюсселе, спровоцировала многочисленные сравнения с бюджетными требованиями премьер-министра Великобритании Маргарет Тэтчер в начале 1980-х годов^51. Этот подход, ориентированный скорее внутрь, нежели вовне, объясняется перспективой, которую Вольфганг Штрек назвал «беспрецедентным бюджетным кризисом политики Германии — кризисом, который вот-вот разразится — и в обозримом будущем не закончится»52. А памятуя о том, что его анализ был выполнен накануне финансового кризиса 2008–2009 гг. и кризиса еврозоны 2010 г., можно прийти к заключению, что кризис ресурсов, скорее всего, в недалеком будущем станет главным фактором, определяющим европейскую политику Германии. Весьма вероятна также дальнейшая эрозия партийно-политического консенсуса — ведь в нынешних финансовых условиях европейская политика все больше и больше привлекает общественное внимание.

В этом анализе внутриполитической ситуации Германии постулируются шесть позиций. Во-первых, интеграционная политика Германии отошла от безраздельно проинтеграционных позиций, которых придерживалась в начале 1990-х при канцлере Коле. Как сказал один высокопоставленный чиновник кабинета Меркель, «роман [с Европой] закончился»53. Во-вторых, федеральное правительство пыталось повысить эффективность своих действий, усилив акцент на соблюдении национальных интересов — но в рамках германского институционального плюрализма. В-третьих, федеральные земли стали полноправными действующими субъектами — не только в вопросах, касающихся европейской политики, где их компетенция ограничивается внутринациональным аспектом, но и в формировании позиции Германии по конституциональной политике ЕС. В-четвертых, решения ФКС по Маастрихтскому и Лиссабонскому договорам наметили границы между политическими системами ЕС и Германии, и теперь немецкие политики просто не могут игнорировать эти границы, поскольку сегодня все ключевые действия в области евроинтеграции требуют утверждения со стороны бундестага. В-пятых, общественность стала с еще большей сдержанностью и осторожностью относиться к интеграционному процессу, особенно в тех случаях, когда германским налогоплательщикам очевидно, каких расходов этот процесс требует сегодня, в условиях серьезной бюджетной стесненности. И наконец, сочетание исключительной враждебности прессы с недоверчивостью и опасениями общественности в условиях кризиса еврозоны привело к очень заметному снижению партийно-политического консенсуса, что с полной очевидностью продемонстрировали дебаты о поддержке Греции. Консенсус, по всей видимости, будет и в дальнейшем мало-помалу распадаться — на фоне бюджетных проблем ЕС, ослабления национальной фискальной системы Германии и беспощадной реакции немецкой прессы и общественности на перспективу продолжения финансовой помощи.

Три политических этюда

А теперь хотелось бы обратить внимание на три короткие зарисовки из области европейской политики и попытаться понять, какой свет они проливают на роль Германии в сегодняшнем Евросоюзе. Разумеется, три примера не могут отражать дипломатическую стратегию Германии в ЕС во всех ее проявлениях. Однако их вполне достаточно, чтобы составить представление о ключевых областях. Анализ интеграционной политики последних лет очень важен для оценки ее эффективности в той сфере, где Германия — в альянсе со своим неизменным партнером Францией — традиционно играла ведущую роль. А вот правосудие и внутренние дела — это, напротив, новая для Германии политическая сфера, и методы, применяемые в этой области, не ограничиваются методами Европейского сообщества, использовавшимися в годы холодной войны. Управление еврозоной — еще одна самостоятельная область деятельности. Германия принимала активное участие в формировании правил ее функционирования, выражавшееся в экспорте собственных институциональных принципов. Однако положения Пакта стабильности и роста оказались одновременно чересчур жесткими и чересчур мягкими, и Германии пришлось вначале настаивать на их смягчении, а потом — на их ужесточении. Следующие три этюда должны помочь нам составить представление о роли и влиянии Германии в рамках ЕС.

Конституциональные дебаты

Конституциональные дебаты вылились в долгий процесс, тянувшийся с момента завершения переговоров по Ниццкому договору (2000 г.) и до вступления в силу Лиссабонского договора (декабрь 2010 г.)54. Член Партии «зеленых», министр иностранных дел Германии Йошка Фишер, открыл эти дебаты, огласив наиболее актуальные проблемы в своей речи в Берлинском университете им. Гумбольдта 12 мая 2000 г.55 В этой речи он изложил конституциональную концепцию ЕС — но в том ее варианте, который не подлежал реализации в качестве двусторонней инициативы (в альянсе с Парижем) в связи с проблемами, возникшими в совместной деятельности президента Франции и французского правительства^56. Фишер упомянул много важных тем, которые предстояло рассмотреть на будущем Конституционном собрании — на первом этапе дебатов. Был среди них и каталог компетенций — одно из основных требований правительств федеральных земель, учтенное в Декларации 23 Ниццкого договора в качестве цели следующего раунда реформ. Отсутствие совместной франко-германской инициативы выглядело на этом этапе непривычно. Лишь позднее, в январе 2003 г., были выдвинуты совместные предложения, предварительно согласованные канцлером Шрёдером и президентом Шираком. Речь идет о нескольких межправительственных инициативах (таких, как меры по усилению Европейского совета), которые Германия не числила среди своих приоритетов.

Правительства федеральных земель тоже активно выдвигали идеи. Так, министр-президент Баварии Эдмунд Штойбер, по собственной инициативе взявший на себя контроль за полномочиями федеральных земель, также прочел лекцию в Университете Гумбольдта, попытавшись наметить вопросы актуальной повестки дня. В преддверии Конституционного собрания правительства федеральных земель пересмотрели свои позиции: требование «Пустите нас!», т.е. предоставьте нам больше прав, бывшее актуальным перед Маастрихтским договором, сменилось лозунгом «Оставьте нас в покое!»57. Утверждение каталога компетенций на уровне ЕС представлялось необходимым для предотвращения дальнейшего перетекания полномочий к Евросоюзу, а стало быть, нарушения внутреннего баланса власти в Германии. На самом собрании Эрвин Тойфель, министр-президент земли Баден-Вюртемберг, изложил свою позицию, представив в качестве ее подкрепления резолюции бундесрата. Подробный анализ ожиданий, которые Германия возлагала на итоги Конституционного собрания, занял бы слишком много места — скажем только, что представители Министерства иностранных дел выражали полную удовлетворенность результатами^58. Вторым этапом этого процесса была Межправительственная конференция, результатом деятельности которой стал Конституционный договор (КД). На этом этапе основная цель правительства заключалась в максимальном сохранении уже сформированного конституционного пакета. КД был ратифицирован парламентом Германии в мае 2005 г. Правда, процесс не был завершен ввиду запроса в ФКС. Однако вторая фаза была неожиданно и резко прервана в связи с отрицательными результатами референдумов во Франции и в Нидерландах. Последовавший за этим двухлетний «период размышлений» закончился, когда наступила очередь Германии председательствовать в Совете министров.

С января 2007 г. председательствующая Германия делала все возможное для оживления процесса реформ. С этой целью в июне указанного года было собрано совещание Европейского совета. Канцлер Меркель и министр иностранных дел от Социал-демократической партии Германии (СДПГ) Франк-Вальтер Штайнмайер активно пытались нащупать пути к выполнению своих задач: им нужно было не обмануть ожиданий и добиться принятия предлагаемой ими стратегии управления, заключавшейся в максимально возможном сохранении положений и духа КД^59. Канцлер Меркель, опираясь на продуманные дипломатические меры, сумела, председательствуя на июньском совещании 2007 г., добиться искомого компромисса, который привел позднее к заключению Лиссабонского договора, подписанного в период председательства Португалии^60. Германии удалось настоять на сохранении в Лиссабонском договоре многих внесенных туда ранее положений, в том числе каталога компетенций, положения об ограниченных дополнительных правах Комитета регионов (пожелание правительств федеральных земель), положения о коммунитаризации полицейских служб и о правовом сотрудничестве. Удалось даже расширить положения о голосовании в Европейском совете по принципу квалифицированного большинства и о принятии совместных решений с Европейским парламентом. Результаты этого процесса вновь вполне удовлетворили широкие общественные массы.

Что обращает на себя внимание в этом эпизоде? Во-первых, стоит отметить ослабление обычного для Германии перспективно-концептуального подхода к институциональным дебатам^61. Во-вторых, франко-германская компонента, как представляется, носила куда более формально-символический характер, нежели в предыдущие периоды реформ. В-третьих, федеральные земли выступали на сей раз в качестве полноправных субъектов (demandeurs) процесса, демонстрируя новые возможные сценарии интеграционной политики, до заключения Маастрихтского договора бывшие в той или иной степени прерогативой федерального правительства. В-четвертых, в процесс вновь вмешался ФКС, определив демократическую процедуру тестирования положений Лиссабонского договора на предмет их соответствия Основному закону Германии, — несмотря на подавляющее большинство, голосовавшее в поддержку этого договора в обеих палатах германского парламента^62. Бекер и Мауер утверждали, что решение ФКС по Лиссабонскому договору может привести к дальнейшему спаду амбиций федерального правительства в сфере европейской политики^63. Иными словами, Германия стала «нормальным» членом ЕС, все более подверженным влиянию внутриполитических факторов.

Правосудие и внутренние дела

Сотрудничество на уровне ЕС в сфере правосудия и внутренних дел ведет начало от момента вступления в силу Маастрихтского договора (ноябрь 1993 г.). До этого такая совместная работа носила ограниченный характер, будучи вписанной в процесс межправительственного внешнеполитического взаимодействия. Впрочем, шенгенская зона также развивалась в качестве «лаборатории» для разработки алгоритмов сотрудничества с государствами, не входящими в ЕС, причем начиналось все с сотрудничества в области паспортного контроля^64. Великобритания не пожелала рассматривать вариант такого «флангового» взаимодействия в рамках программы одного рынка, однако Гельмут Коль счел, что все граждане (а не только коммерсанты) стран ЕС выиграют от такого формата Европейского сообщества с открытыми границами. Процесс начался с франко-германской инициативы Коля и Миттерана (Саарбрюккенские договоренности), к которой позднее присоединились другие государства, заключив 14 июня 1985 г. Шенгенское соглашение. На начальном этапе адептами этой инициативы выступали политические лидеры, придерживавшиеся проевропейских позиций, причем вследствие многочисленных проволочек Федеральному министерству иностранных дел потребовалось вмешательство аппарата федерального канцлера^65.

В 1989 г. эта политическая сфера радикально изменила формат. Опасения по поводу проникновения трансграничной преступности на поле единого европейского рынка усугубились в связи с окончанием холодной войны и возникновением целого ряда новых факторов, угрожающих безопасности, — таких как рост организованной преступности и расширение практики запроса убежища. Будучи процветающим государством с либеральными законами о предоставлении убежища, Германия стала магнитом для экономических мигрантов, и правительство Коля предпринимало попытки использования ЕС для реформирования собственного внутриполитического курса. В то же время статус Германии в рамках ЕС как страны, имеющей общую границу с самым большим числом государств, способствовал активизации деятельности правительства в области принятия мер, направленных на обеспечение внутренней безопасности. Что касается Гельмута Коля, он продолжал придерживаться проевропейской риторики — в частности, выступал за создание европейского аналога ФБР. Но с момента вступления в силу Маастрихтского договора ключевыми игроками стали Федеральное министерство внутренних дел и Федеральное министерство юстиции. Федеральное правительство выступало за коммунитаризацию политики предоставления убежища и иммиграционной политики, и соответствующее положение вошло в Амстердамский договор. Однако правительства федеральных земель, обеспокоенные тем обстоятельством, что могут быть затронуты некоторые из их полномочий, настояли на том, чтобы Коль отозвал на переговорах по Амстердамскому договору свои предложения, касающиеся расширения на более позднем этапе сферы действия положения о голосовании по принципу квалифицированного большинства^66.

К началу 2000-х годов область правосудия и внутренних дел выделилась в весьма существенную политическую сферу, охватив большой спектр вопросов — от иммиграции и предоставления убежища до сотрудничества национальных таможенных и полицейских служб, причем из года в год объемы совместных программ непрерывно росли^67. Из всей этой огромной сферы мы хотели бы обратить внимание на одно весьма знаменательное изменение. По инициативе федерального министра внутренних дел Отто Шили «красно-зеленое» коалиционное правительство Германии выступило за расширение сотрудничества в области борьбы с преступностью, подписав документ, вошедший в историю как Прюмское соглашение^68. Его заключение обусловливалось опытом функционирования шенгенской зоны и было знаменательно тем, что давало возможность министрам внутренних дел действовать оперативнее и масштабнее, нежели в рамках ЕС, обходя при этом какие бы то ни было демократические процедуры контроля. Такая концепция положила начало более тщательно просчитанному подходу к выбору политических решений (так называемый «маневр поиска оптимальной площадки»), в частности со стороны Федерального министерства внутренних дел^69. Часть положений этого договора была впоследствии распространена на общеевропейскую практику — во время председательства Германии (2007 г.), но, разумеется, государствам, присоединившимся к договору на этом этапе (Великобритании, например), пришлось следовать условиям соглашения, в формировании которого они не принимали участия.

Сама по себе повестка дня в сфере правосудия и внутренних дел (ныне включенная в так называемый Союзный метод управления в соответствии с положениями Лиссабонского договора) стала примером того, как политическая сфера, жизненно важная для Германии, отчасти распространилась за пределы ЕС. В то же время Германия проявляла высокую активность в выдвижении предложений в рамках ЕС и в определении наиболее актуальных моментов этих предложений. Германия — одна из шести стран, играющих главенствующую роль в формировании повестки дня в сфере правосудия и внутренних дел. В год председательства ФРГ в ЕС (2007 г.) министр внутренних дел Германии Шойбле учредил Группу высокого уровня, в задачи которой входило обдумывание будущей политики в сфере правосудия и внутренних дел, а также участие в составлении пятилетней программы (Стокгольмская программа), принятой ЕС в конце 2009 г.70 Все это в совокупности можно считать самой продуманной и просчитанной практикой использования Германией своего влияния и удельного веса в ЕС.

Кризис еврозоны

«С самого момента основания федеративной республики Германия ставила перед собой две перекрывающие друг друга задачи: создание сильной денежной системы и европейская интеграция. Это был двойной императив — урок, вынесенный из бедствий начала ХХ в. Евро воплощает в себе обе цели. В настоящий момент они конфликтуют друг с другом»71.

Введение в оборот евро (2002 г.) совпало по времени с экономическим спадом и последствиями издержек, связанных с воссоединением Германии. Целый ряд государств, включая Францию и Германию, превысили лимиты дефицита, определенные в Пакте стабильности и роста, получив в связи с этим распоряжение Еврокомиссии о необходимости привести свои бюджеты в соответствие с принятыми в ЕС нормами. Заручившись поддержкой Франции, германский министр финансов Ганс Айхель убедил большинство коллег, министров финансов других стран, блокировать выполнение рекомендаций Еврокомиссии^72. В изложении Беверли Кроуфорда это выглядит следующим образом: «Германия подрывала тот режим, который сама же создала. После этого было бы очень трудно требовать ограничения расходов от других стран–членов еврозоны, имеющих хронический дефицит бюджета. Соответственно, как только состояние, в терминологии Комиссии называвшееся “фискальной безответственностью”, поражало одну страну, это становилось реальной угрозой для всех остальных»73.

Европейские экономики оправились довольно быстро, евро укрепился, и еврозона стала восприниматься как зона стабильности и благосостояния. Низкие процентные ставки и доступность дешевых кредитов стали благотворными факторами для периферийных государств. В то же время низкие тарифы заработной платы при колоссальных темпах роста производительности германских фирм повысили и без того высокую конкурентоспособность Германии. Основное внимание было сосредоточено на росте бюджетных излишков — в отличие от стран Южной Европы с их громадными бюджетными дефицитами, где главной заботой были скорее поиски дешевых кредитов, нежели повышение конкурентоспособности экономики. При этом осознание насущной необходимости реформ ослаблялось в этих странах фактом игнорирования Францией и Германией требований Пакта стабильности и роста в 2002–2003 гг. После 2008 г. финансовая рецессия и ужесточение условий кредитования поставили южноевропейские государства и Ирландию на грань выживания.

В самом плачевном положении из всех южноевропейских стран оказалась Греция: как стало ясно в начале 2010 г., без внешней помощи угроза дефолта для нее становилась в высшей степени реальной. Первой реакцией Германии, воплощенной в позиции министра финансов Шойбле, была попытка вынудить эти государства уподобиться Германии — требование очевидно невыполнимое. С учетом прошлых побочных выплат прямое экстренное финансирование представлялось наименьшим из зол — в свете громадных льгот, предоставленных Европейским монетарным союзом Германии. Однако, по иронии судьбы, в связи с демаршем Германии 2002–2003 гг. этот путь оказался для Германии закрытым, так как противоречил положениям Пакта стабильности и роста и грозил внутренним иском в ФКС. Мы уже говорили о росте «категорических требований» в пределах самой германской системы; беспокойство германских властей усугублялось страхом перед неблагоприятным решением Конституционного суда^74. Ощутимое охлаждение общественного энтузиазма в Германии относительно перспектив Евросоюза и исключительно враждебная кампания против Греции в СМИ, возглавляемая газетой Bild Zeitung, усилили напряженность^75. В ситуации, когда экономическое положение Германии наконец-то выровнялось, значительная часть граждан была категорически не согласна, чтобы Германия играла роль «банкомата» для Греции и стран Южной Европы. В этих условиях канцлер Меркель выступила против идеи прямого экстренного финансирования Греции. На Брюссельском саммите 25 марта 2010 г. канцлер Меркель, основываясь на совместном франко-немецком предложении, добилась принятия выдвинутых ею основных условий предоставления кредитной линии, а именно: участия МВФ во всех «спасательных операциях», объявления лимита Греции на рыночные займы закрытым, а также введения более строгих санкций за нарушение бюджетной дисциплины другими членами еврозоны. Результат трактовался как триумф Германии, ставшей заметно более эгоистичной в своей европейской политике.

Эта позиция сошла на нет очень быстро — как только стала ясна в полном объеме серьезность греческой ситуации. Теперь прямое экстренное финансирование представлялось не одной из опций, которой можно избежать, а единственно возможным вариантом. На сей раз отсутствие у канцлера Меркель «перспективного ви`дения» сослужило ей плохую службу, лишив ее возможности продолжить свой дискурс апелляцией к мнению германской общественности. В прошлом Германия всегда обеспечивала себе главные позиции при принятии исторических решений, однако на Брюссельском саммите по вопросам еврозоны, прошедшем 7 мая 2010 г., позиция канцлера Меркель практически не нашла поддержки, и инициатива перешла к президенту Саркози. Значительной поддержкой пользовались предложения по дальнейшему управлению еврозоной. Германия всегда выступала за то, чтобы роль, аналогичную германскому Бундесбанку, играл в еврозоне Европейский центральный банк, а также ратовала за обеспечение свободной конвертируемости валюты. Любые шаги по организации управления еврозоной, которые могут рассматриваться как ведущие к ослаблению евро или к переводам финансовых средств, представляются Германии политически неприемлемыми.

Негативное восприятие общественностью идеи прямого экстренного финансирования, а также критика федерального правительства за отсутствие активных действий — все это сыграло не последнюю роль в поражении коалиции, возглавляемой Христианско-демократическим союзом (ХДС)/Свободной демократической партией (СвДП) на выборах в федеральной земле Северный Рейн — Вестфалия и к потере этой коалицией большинства в верхней палате парламента Германии, бундесрате. Обратившись за консультацией к группе ученых-экономистов, ФКС вынес решение в пользу плана экстренного спасения, однако дебаты, прошедшие в бундестаге 21 мая, оказались для канцлера пирровой победой: пытаясь заручиться поддержкой основной оппозиционной партии, СДПГ, она создала значительную напряженность в отношениях с партнерами по коалиции, СвДП. Более того, при голосовании СДПГ воздержалась — это был первый с 1950-х годов случай отсутствия в крупнейшей партии Германии проевропейского консенсуса^76. В дальнейшем канцлеру Меркель удалось вызвать раздражение как германской, так и международной общественности запретом на «необеспеченные короткие продажи», введенным без каких бы то ни было международных консультаций.

Кризис преподал весьма жесткие уроки. Брюссельский саммит стран еврозоны, прошедший 7 мая, показал, что Германия не может добиться принятия стратегии, удовлетворяющей ее национальным интересам, без поддержки Франции. Отсутствие единой позиции, продемонстрированное правительствами двух стран в течение последних месяцев, не сулило легкого успеха реформе монетарного союза, необходимость в которой давно назрела^77. Разногласия не ограничивались сферой экономического управления. Когда французский министр финансов Кристин Лагард критиковала экспортную политику Германии, она имела в виду основы германской экономической политики в целом. В отличие от прошлых лет, когда Германия неизменно демонстрировала выдающиеся успехи на стратегическом уровне, правительство, казалось, потеряло как стратегическую, так и тактическую хватку, глубоко увязнув в бесплодных переговорах. На внутриполитическом уровне канцлер Меркель подвергалась критике за пассивную позицию в отношении агрессивной кампании Bild Zeitung, при этом ее внешнеполитическая близорукость грозила значительно затруднить процесс мобилизации усилий ЕС. И наконец, европейская политика Германии до последнего времени опиралась на консенсус внутри элиты, и слом этого консенсуса в настоящий исторический момент будет серьезным шагом назад, поскольку лишит и без того ослабленную проевропейскую интеграционную политику главной поддержки и усилит негативные тенденции в сфере общественного мнения.

Заключение: от «усмиренной державы»
к нормальному государству?

Анализ особенностей государственной политики Германии через 20 лет после падения Берлинской стены отчетливо показывает, что роль страны в Европейском союзе за это время коренным образом изменилась. Проевропейская риторика, апелляции к общей европейской судьбе (schicksalsgemeinschaft) — все это было в высшей степени свойственно Германии сразу после ее воссоединения. Недаром Гюнтер Хеллманн написал, что «самой заметной особенностью внешней политики Германии является последовательность и единство ее апологии последовательности и единства»78. Сейчас этот вид  дискурса исчез из риторики германских политиков. Через 20 лет после воссоединения подход Германии к внешней политике не отличается от подхода других государств–членов ЕС. Как отметил Томас де Мезьер, министр внутренних дел Германии, «что касается наших европейских друзей, им стоит свыкнуться с тем фактом, что Германия будет действовать в Брюсселе точно так же, как любая другая страна»79. Яркой и недвусмысленной демонстрацией этого подхода стала реакция Германии на греческий долговой кризис в 2010 г. Жесткая позиция канцлера Меркель, заключавшаяся в том, что любую страну можно исключить из еврозоны, стала редким примером «самостоятельной линии» (alleingang) европейской политики Германии. Меркель настаивала на ужесточении норм Пакта стабильности, при необходимости — даже ценой ревизии условий договора, и именно такая резолюция была принята на заседании Европейского совета в марте^80. Тот факт, что сама Германия в 2003–2006 гг. не подчинялась этим правилам, а в 2005-м согласилась на их формальное смягчение (иллюстрация тезиса Беверли Кроуфорда о «естественной гегемонии»), судя по всему, начисто испарился из памяти правительства, теперь куда более озабоченного национальными интересами, нежели последовательностью своих позиций^81. Предсказуемость и последовательность стояли во главе угла европейской политики Германии при канцлерах Коле и Шмидте.

Одной из целей Меркель в связи с греческим долговым кризисом было отражение общественного мнения и растущей усталости общества от единой Европы (Europamüdigkeit)82. Однако если бы предыдущие канцлеры исходили из тех же предпосылок, они никогда не отказались бы от немецкой марки и не присоединились бы к еврозоне — не говоря уже о согласии на расширение Евросоюза на восток. Стало совершенно ясно, что интересы Германии и интересы Европейского союза больше не являются, как в свое время выразился Гельмут Коль, «двумя сторонами одной медали»83. На готовность к поискам совместных франко-германских решений тоже больше не стоит особенно полагаться — даже когда такие решения представляются крайне необходимыми. Отметим, что Франция склонялась к урегулированию греческого кризиса средствами ЕС, в то время как Меркель настаивала на участии МВФ.

Если посмотреть на проблему шире, не принимая во внимание потенциально возможное реформирование правил функционирования еврозоны, можно, по-видимому, утверждать, что европейская интеграция достигла в своей эволюции некоей точки стабильности, и это означает, что Германия более не сможет играть в ЕС ту роль, которую она играла до сих пор, — роль экспортера институциональных и политических идей на региональный уровень. В самом деле, ни из чего не следует, что Германия располагает стратегией дальнейшего развития европейской интеграции. Прошло уже десять лет с тех пор, как (Йошкой Фишером) была последний раз озвучена германская концепция интеграции. Во время визита канцлера Меркель в Турцию в марте 2010 г. принимающая сторона подвергла критике ее идею привилегированного сотрудничества между ЕС и Турцией — на том основании, что такого рода заявления синонимичны полному отказу^84. Все это с ясностью свидетельствует, что Германия более не находится в авангарде интеграции — в том смысле, что она больше не занята ни ее углублением, ни расширением.

Если вспомнить о четырех аспектах влияния, можно сказать, что Германия стала более целеустремленно защищать свои интересы в Брюсселе. Несомненно, определенную роль в этом сыграла смена поколений политических лидеров. Канцлер Шрёдер четко ориентировался в своем дискурсе на национальные интересы. Его решение о заключении двусторонних соглашений с Россией, не соответствующее принятому в ЕС подходу к энергетической политике, вызвало раздражение некоторых вновь принятых членов Евросоюза. При канцлере Меркель появилась новая тенденция: власть стремилась скорее следовать общественному мнению, нежели определять его, — внутренняя политика взяла верх над внешней. Ситуации, возникающие в связи с вмешательством правительств федеральных земель и ФКС, также наложили определенные ограничения на европейскую политику Германии^85. Во время кризиса еврозоны некоторые меры принимались или предлагались без консультации с партнерами по ЕС.

Уточним: Германия никогда полностью не отказывалась от многостороннего подхода к внешней политике в целом и европейской политике в частности. Тем не менее «маневр поиска оптимальной площадки» представляется неожиданным, как было продемонстрировано в анализе политики в сфере правосудия и внутренних дел, хотя и эта практика тоже в некоторой степени основана на принципе многосторонних отношений. В той степени, в которой она усвоена Германией, эта практика сводится к поискам форума, максимально соответствующего интересам Германии. Положения Лиссабонского договора о расширении сотрудничества могут дать Германии дополнительные возможности в этом направлении, однако практически ничто не свидетельствует о том, что правительство Германии располагает какой-то стратегической концепцией использования новых возможностей, открывающихся благодаря заключению этого договора. Собственно говоря, эта концепция в основном сводится к тому, что принцип «жесткой позиции» на переговорах распространяется теперь и на политику Германии по отношению к ЕС.

Возможно, стремление к непрямому институциональному влиянию до сих пор присутствует в европейской политике Германии, однако оно ушло с ключевых позиций (таких, например, как Европейский монетарный союз) и ограничивается теперь мерами защитного характера наподобие экспорта каталога компетенций на уровень ЕС — в интересах федеральных земель. Объем непрямого институционального влияния станет еще более ограниченным, если развитие ЕС остановится. Скорее всего, «непреднамеренное влияние» будет по-прежнему играть ключевую роль в ЕС: масштабы экономики Германии предопределяют ее влияние на еврозону и на торговые отношения других государств–членов ЕС, ведь Германия — один из крупнейших в мире экспортеров (exportweltmeister). Громадное ситуативное влияние Германии заставляет задаться вопросом: а может ли эта страна стать «нормальным государством», не нанеся тем самым ущерба Европейскому союзу?86 И наконец, стоит подумать над тем, как Германия переосмыслила свою внешнюю политику в связи с новым — расширенным — форматом Евросоюза, ЕС-27, и с учетом тех возможностей, которые этот формат открывает. Альянсы в «новом» Евросоюзе стали куда подвижнее, чем в ЕС-15, где франко-германское партнерство еще процветало, играя роль «двигателя интеграции». Сегодняшняя европейская политика Германии, судя по всему, становится более расчетливой по стилю, хотя, разумеется, Германия остается членом всех «базовых групп» ЕС, включая в первую очередь еврозону и шенгенскую зону.

Итак, через 20 лет после воссоединения Германия стала «нормальным» членом ЕС. И это объясняется самим характером такого феномена, как ЕС, — ведь проблема послевоенной Германии и сменяющие друг друга правительства Германии в основном задавали — в разных смыслах и в разное время — всю динамику интеграционного процесса. Новый статус Германии сообщает европейской интеграции некоторый градус неопределенности — такая роль не под силу ни одному государству ЕС, кроме разве что Франции. Причем происходит это в тот момент, когда ЕС сталкивается с беспрецедентными по сложности проблемами. Скорее всего, Германии предстоит стать еще более сильным партнером в рамках ЕС — особенно в том, что касается финансовых ресурсов. Европейская интеграция была и остается в значительной степени «тепличным» феноменом, и нынешняя глубокая рецессия едва ли ослабит накопившееся напряжение — тем более что крупнейший донор ЕС заметно сузил диапазон своей ответственности.

Примечания

1 К примеру, Peter Katzenstein, ed., Tamed power: Germany in Europe (Ithaca, NY: Cornell University Press, 1997); Simon Bulmer, Charlie Jeffery and William E. Paterson, Germany’s European diplomacy: shaping the regional milieu (Manchester: Manchester University Press, 2000); Sebastian Harnisch and Siegfried Schieder, ‘Germany’s new European policy: weaker, leaner, meaner’, in H. Maull, ed., Germany’s uncertain power: foreign policy of the Berlin republic (Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2006), pp. 95–108; Gunther Hellmann, ed., Germany’s EU policy on asylum and defence: de-Europeanization by default? (Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2006); Adrian Hyde-Price and Charlie Jeffery, ‘Germany in the European Union: constructing normality’, Journal of Common Market Studies 39: 4, Nov. 2001, pp. 689–717; Heinrich Schneider, Mathias Jopp und Uwe Schmalz, eds, Eine neue deutsche Europapolitik? Rahmenbedingungen—Problemfelder—Optionen (Bonn: Europa Union, 2001).

2 Katzenstein, Tamed power.

3 За 20 лет, прошедших с момента объединения Германии, несомненно, очень многое изменилось. Однако мы сконцентрировали внимание на внутриполитических и внутриевропейских факторах, повлиявших на эти изменения.

4 Peter Katzenstein, ‘United Germany in an integrating Europe’, in Tamed power, p. 2.

5 Katzenstein, ‘United Germany’, p. 4.

6 Mathias Jopp, ‘Deutsche Europapolitik unter veränderten Rahmenbedingungen: Bilanz—Strategien—Optionen’, in Schneider, Jopp und Schmalz, Eine neue deutsche Europapolitik?, pp. 813–861.

7 Bulmer et al., Germany’s European diplomacy, pp. 92–103.

8 Bulmer et al., Germany’s European diplomacy, pp. 83–84.

9 Harnisch and Schieder, ‘Germany’s new European policy’. См. Также: Sebastian Harnisch, Internationale Politik und Verfassung. Die Domestizierung der deutschen Sicherheits- und Europapolitik (Baden-Baden: Nomos, 2006).

10 В Маастрихтском решении подчеркивалась роль Федерального конституционного суда и Бундестага в заключении соглашений по институциональным изменениям в ЕС (см. ниже).

11 Hellmann, Germany’s EU policy on asylum and defence.

12 Gunther Hellmann, ‘Preface’, in Hellmann, Germany’s EU policy on asylum and defence, p. ix.

13 Beverly Crawford, Power and German foreign policy (Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2007).

14 Charlie Jeffery and William E. Paterson, ‘Germany and European integration: a shifting of tectonic plates’, West European Politics 26: 4, 2003, pp. 59–75.

15 Hyde-Price and Jeffery, ‘Germany in the European Union’, pp. 700–702.

16 Simon Bulmer, ‘Germany: from launching the EU constitutional debate to salvaging a treaty’, in Maurizio Carbone, ed., National politics and European integration: from the Constitution to the Lisbon Treaty (Cheltenham, UK and Northampton, MA: Edward Elgar, 2010), pp. 51–70.

17 Соответствующий анализ см.: Hellen Wallace, ‘Exercising power and influence in the European Union: the roles of member states’, in Simon Bulmer and Christian Lequesne, eds, The member states of the European Union (Oxford: Oxford University Press, 2005), pp. 38–42.

18 Wallace, ‘Exercising power and influence’, pp. 29–36.

19 Gerda Falkner, Oliver Treib, Miriam Hartlapp and Simone Leiber, Complying with Europe: EU harmonization and soft law in the member states (Cambridge: Cambridge University Press, 2005), p. 333.

20 Термин «составное государственное образование» был введен в употребление Вивьен Шмидт (Vivien Scmidt) — cм., например, ее: Democracy in Europe: the EU and national polities (Oxford: Oxford University Press, 2006); в особенности — pp. 33–36.

21 James Sperling, ‘Gulliver’s travail: crafting a new transatlantic bargain’, in Simon Bulmer, Charlie Jeffery and Stephen Padgett, eds, Rethinking Germany and Europe: democracy and diplomacy in a semi-sovereign state (Basingstoke: Palgrave Macmillan), pp. 174–175.

22 Simon Bulmer, ‘Shaping the rules? The constitutive politics of the EU and German power’, in Katzenstein, Tamed power, pp. 49–79. См. также: Simon Bulmer and Charlie Jeffery, ‘Does congruence matter? Germany and Britain in the European Union’, in Bulmer et al., Rethinking Germany, p. 129.

23 Данные агентства Eurostat за 2009 г.: ВВП в рыночных ценах [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://epp.eurostat.ec.europa.eu/tgm/table.do?tab=table&plugin=r&language=en&pcode=tecoooor, последнее обращение 30 марта 2010 г.

24 Данные Европейской комиссии, EU budget 2008 financial report (Luxembourg: Publications Office of the European Union, 2009), p. 108. Данные основаны на одном из двух методов, используемых Комиссией (ORD 2007 — обсуждение см.: p. 107 отчета). При применении альтернативной модели получаются несколько иные цифры: например, чистый вклад Нидерландов, высчитанный в процентах от ВНД, также превышает вклад Германии. [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://ec.europa.eu/budget/library/publications/fin_reports/fin_report_08_en.pdf, последнее обращение 19 августа 2010 г.

25 См.: Eurostat, External and intra-European Union trade monthly statistics, 12/2009 (Luxembourg: Office for Official Publications of the European Communities, 2009), p. 96, URL: http://www.eds-destatis.de/downloads/publ/KS-AR-09-012-EN-N.pdf, последнее обращение 19 августа 2010 г.

26 William E. Paterson, ‘Does Germany still have a European vocation?’, German Politics 19: I, March 2010, p. 47.

27 Stefano Guzzini, ‘Structural power: the limits of neo-realist analysis’, International Organization 47: 3, Summer 1993, pp. 443–478. Первым отношения Германии с ЕС в свете этих четырех аспектов рассмотрел Bulmer в ‘Shaping the rules?’, pp. 72–76.

28 David Marsh, The euro: the politics of the new global currency (New Haven, CT: Yale University Press, 2009), p. 228.

29 Wolfgang Hager, ‘Germany as an extraordinary trader’, in Wilfred Kohl and Giorgio Basevi, eds, West Germany: a European and global power (Lexington, MA: Lixington Books, 1980), pp. 3–43.

30 О приостановке санкций в 2003 г. см.: Marsh, The euro, p. 212.

31 Sebastian Harnisch and Raimund Wolf, ‘Germany: the continuity of change’, in Emil Kirchner and James Sperling, eds. National security cultures: patterns of global governance (London: Routledge, 2010), pp. 43–65.

32 См., например: Simon Bulmer, Andreas Maurer and William E. Paterson, ‘The European policy-making machinery in the Berlin republic: hindrance or hand-maiden?’, German Politics 10: I, 2001, pp. 177–206. Кратко о критике политики Германии см.: Martin Groβe Hüttmann, ‘Die Koordination der deutschen Europapolitik’, Aus Politik und Zeitgeschichte, no. 10, 2007, pp. 39–45. Подробный анализ см. в: Jan Grünhage, Entscheidungsprozesse in der Europapolitik Deutschlands (Baden-Baden: Nomos, 2007).

33 Daniela Kietz and Nicolai von Ondarza, ‘Willkommen in der Lissabonner Wirklichkeit’, SWP-Aktuell 29 (Berlin: Stiftung Wissenschaft und Politik, March 2010), p. 1.

34 Timm Beichelt, ‘Over-efficiency in German EU policy coordination’, German Politics 16: 4, Dec. 2007, pp. 421–433. Байхельт анализирует период включенного наблюдения в Министерстве иностранных дел.

35 Интервью, Министерство иностранных дел, Берлин, 17 декабря 2007 г.

36 Интервью, Федеральное министерство внутренних дел, Берлин, 22 ноября 2007 г. Есть сведения, что эти реформы были пересмотрены после выборов нового правительства осенью 2009 г.

37 Groβe Hüttmann, ‘Die Koordination der deutschen Europapolitik’, p. 43.

38 Hans-Ulrich Derlien, ‘Germany’, in Hussein Kassim, B. Guy Peters and Vincent Wright, eds, The national coordination of EU Policy: the domestic level (Oxford: Oxford University Press, 2000), p. 44.

39 См. R. Hrbek, ‘Deutsche Föderalismus als Hemmschuh für die europäische Integration? Die Länder und die deutsche Europapolitik’, in Schneider et al., Eine neue deutsche Europapolitik?, pp. 267–298, а также Martin Große Hüttmann, ‘Wie europafähig ist der deutsche Föderalismus?’, Aus Politik und Zeitgeschichte, nos 13—14, 2005, pp. 27–32. См. также Charlie Jeffery, ‘The German Länder: from milieu-shaping to territorial politics’, in Kenneth Dyson and Klaus Goets, eds, Germany, Europe and the politics of constraint (Oxford: Oxford University Press for the British Academy, 2003), pp. 97–108.

40 По первому факту см.: Bulmer et al., Germany’s European diplomacy, p. 76; по второму — см. ниже.

41 Более подробный анализ см. в: Oskar Niedermeyer, ‘The party system: structure, policy and Europeanization’, in Dyson and Goetz, Germany, Europe and the politics of constraint, pp. 129–146.

42 Charles Lees, ‘“Dark matter”: institutional constraints and the failure of party-based Euroscepticism in Germany’, Political Studies 10: 2, June 2002, pp. 244–267.

43 См.: T. Saalfeld, ‘The Bundestag: institutional incrementalism and behavioural reticence’, in Dyson and Goetz, Germany, Europe and the politics of constraint, pp. 73–96. См. также: Timm Beichelt, Deutschland und Europa: Die Europäisierung des politischen Systems (Weisbaden: VS Verlag, 2009), pp. 248–278.

44 ‘Haushaltsausschuss stimmt euroHilfspaket zu’, веб-сайт бундестага. URL: http://www.bundestag.de/dokumente/textarchiv/2010/29843840_kw20_hilfspaket/index.html, последнее обращение 20 мая 2010 г.

45 Bulmer et al., Germany’s European diplomacy, p. 4.

46 Federal Constitutional Court, press release no. 72/2009, 30 June 2009. URL: http://www.bundesverfassungsgericht.de/pressemitteilungen/bvg09-072en.html, последнее обращение 1 апреля 2010 г.

47 Peter Becker and Andreas Maurer, ‘Deutsche Integrationsbremsen: Folgen und Gefahren des Karlsruher Urteils für Deutschland und die EU’, SWP-Aktuell A41 (Berlin: Stiftung Wessenschaft und Politik, 2009).

48 См.: European Commission, Eurobarometer 72. Offentliche Meinung in der Europäischen Union, Nationaler Bericht Deutschland, Autumn 2009. URL: http://ec.europa.eu/public_opinion/archives/eb/eb72/eb72_de_de_nat.pdf, последнее обращение 1 апреля 2010 г.

49 По второму вопросу см.: Gunther Hallmann, ‘Tamed power: Germany and European integration’, in Hellmann, Germany’s EU policy on asylum and defence, p. 174.

50 William E. Paterson, ‘European policy making: between associated sovereignty and semi-sovereignty’, in S. Green and W. E. Paterson, eds, Governance in contemporary Germany (Cambridge: Cambridge University Press, 2005), pp. 261–282.

51 ‘Nie wieder Zahlmeister Europas!’, Bild Zeitung, 25 March 2010. URL: http://www.bild.de/BILD/politik/2010/03/25/zahlmeister-europa/an-unserer-kanzlerin-beisst-sich-europa-die-zaehne-aus.html, последнее обращение 1 апреля 2010 г.

52 Wolfgang Streeck, ‘Endgame? The fiscal crisis of the German state’, in A. Miskimmon, W. Paterson and J. Sloam, eds, Germany’s gathering crisis: the 2005 federal election and the grand coalition (Basingstoke: Palgrave Macmillan), p. 41.

53 Ian Traynor, ‘End of the love affair with Europe isolates Merkel’, Guardian, 3 June 2010, p. 24.

54 Более подробный анализ см. в: Simon Bulmer, ‘Germany: from launching the EU constitutional debate to salvaging a treaty’, in Maurizio Carbone, ed., National politics and European integration: from the constitution to the Lisbon Treaty (Cheltenham, and Northampton, MA: Edward Elgar, 2010), pp. 51–70.

55 Joschka Fischer, ‘From confederacy to federation: thoughts on the finality of European integration’, речь Йошки Фишера в Университете Гумбольдта, Берлин, 12 мая 2000. URL: http://www.jeanmonnetprogram.org/papers/oo/joschka_fischer_en.rtf, последнее обращение 1 апреля 2010 г.

56 Как написал Фишер в своей автобиографии, из-за внутрифранцузских разногласий он решил «действовать в одиночку» (‘Also entschloss ich mich zum Alleingang’): Joschka Fischer, Die rot—grünen Jahre. Deutsche Auβenpolitik — vom Kosovo bis zum 11. Sept. (Cologne: Kiepenheuer & Witsch, 2007), p. 302.

57 Charlie Jeffery, ‘Regions and the constitution for Europe: German and British impacts’, German Politics 13: 4, 2004, pp. 605–624.

58 Eckart Cuntz, ‘Ein ausgewogener Kompromiss: Die Ergebnisse des Konvents aus Sicht der Bundesregierung’, Integration 26: 4, Nov. 2003, pp. 351–356.

59 Andreas Maurer, ‘Pruning, plundering and reconstructing: work on the Constitutional Treaty’, in Daniela Kietz and Volker Perthes, eds, The potential of the Council Presidency. An analysis of the German chairmanship of the EU, 2007, Research Paper 1 (Berlin: Stiftung Wissenschaft und Politik, 2008), p. 28. URL: http://www.swp-berlin.org/en/common/get_document.php?asset_id=4656, последнее обращение 19 августа 2010 г.

60 Подробнее об этом процессе см. в: Maurer, ‘Pruning, plundering and reconstructing’, pp. 25—31. О дипломатическом мастерстве Меркель см. в: Josef Janning, ‘Bundesrepublik Deutschland’, in W. Weidenfeld and W. Wessels, eds, Jahrbuch der Europäischen Integration 2007 (Baden-Baden: Nomos, 2008), pp. 317–324.

61 Анализ роли перспективной концепции в европейской политике Германии см. в: William E. Paterson, ‘Helmut Kohl, “the vision thing” and escaping the semi-sovereignty trap’, in C. Clemens and W. E. Paterson, eds, The Kohl chancellorship (London: Frank Cass, 1998), pp. 17–36.

62 Критический разбор действий ФКС см. в: Elmar Brok and Martin Selmayr, ‘Der “Vertrag der Parlamente” als Gefahr für die Demokratie? Zu den offensichtlich unbegründeten Verfassungsklagen gegen den Vertrag von Lissabon’, Integration 31: 3, 2008, pp. 217–234.

63 Becker and Maurer, ‘Deutsche Integrationsbremsen’.

64 Термин «лаборатория» в этом контексте был введен в употребление в: Jörg Manar, ‘The dynamics of Justice and Home Affairs: laboratories, driving factors and costs’, Journal of Common Market Studies 39: 4, Nov. 2001, pp. 747–764.

65 Roland Strum and Heinrich Pehle, Das neue deutsche Regierungssystem. Die Europäisierung von Institutionen, Entscheidungsprozessen und Politikferldern in der Bundesrepublik Deutschland, 2nd edn (Wiesbaden: VS Verlag für Sozialwissenschaften, 2005), p. 338.

66 Monika Bösche, ‘Trapped inside the European fortress? Germany and European Union asylum and refugee policy’, in Hellmann, Germany’s EU policy on asylum and defence, pp. 60–68.

67 К примеру, Йорг Монар говорит о 40-процентном увеличении числа текстов, принятых в 2007 г., по сравнению с предыдущим годом. См.: J. Monar, ‘Justice and Home Affairs’, Journal of Common Market Studies 46, 2008, annual review, p. 109.

68 Подробнее см. в: Daniela Kietz and Andreas Maurer, ‘Prüm, Brüssel, Washington: Avantgarde-Gemeinschaften und innere Sicherheitspolitiken der EU’, in Martin Möllers and Robert van Ooyen, eds, Europäisierung und Internationalisierung der Polizei, vol. I: Europäisierung, 2nd edn (Frankfurt am Main: Verlag für Polizeiwissenschaft, 2009), pp. 111–145.

69 О подходе venue-shopping в политике предоставления убежища и иммиграционной политике в рамках общей сферы правосудия и внутренних дел см. в: Virginie Guiraudon, ‘European integration and migration policy: vertical policy-making as venue-shopping’, Journal of Common Market Studies 38: 2, June 2000, pp. 251–271. Применительно к Германии и Прюмскому договору — см.: Kietz and Maurer, ‘Prüm, Brüssel, Washington’, pp. 125–135.

70 См.: Simon Bulmer, ‘Shop till you drop? The German executive as venue-shopper in Justice and Home Affairs’, in Petra Bendel, Andreas Ette and Roderick Parkes, eds, The Europeanisation of control (Münster: Lit Verlag, 2010).

71 Martin Wolf, ‘The Eurozone crisis is now a nightmare for Germany’, Financial Times, 10 March 2010, p. 11.

72 Crawford, Power and Geman foreign policy, pp. 138–140.

73 Crawford, Power and Geman foreign policy, pp. 138–140.

74 См.: Nicholas Busse, ‘Unter Aufsicht. Nicht nur im Fall Griechenland: Die Deutsche Europapolitik wartet auf Karlsruhe’, Frankfurter Allgemeine Zeitung, 29 April 2010.

75 По поводу отношения общественности Германии к Евросоюзу см.: Paterson, ‘Does Germany still have a European vocation?’

76 Пакет мер по стабилизации ситуации в еврозоне был утвержден в бундестаге 319 голосами из 587 при 195 воздержавшихся и 73 голосах «против». Партии правящей коалиции голосовали «за»; СДПГ и «зеленые» воздержались; Левая партия голосовала «против». См.: ‘Bundestag beschliesst den euroRettungsschirm’. URL: http://www.bundestag.de/dokumente/textarchiv/2010/29882585_kw20_de_bankenrichtlinie/index.html, последнее обращение 3 июня 2010 г.

77 См.: Daniela Schwarzer, ‘Deutsch-französisches Verhältnis: Frau Hü trifft Monsieur Hott’, Spiegel online, 16 June 2010. URL: http://www.spiegel.de/politik/ausland/
0,1518,700408,00.html, последнее обращение 5 июля 2010 г.

78 Gunther Hellmann, ‘Nationale Normalität als Zukunft. Zur Aussenpolitik der Berliner Republik’, Blätter für Deutsche und Internationale Politik 44: 7, 1999, p. 837.

79 Цит. по: Joshua Chaffin, ‘Why a fearful Germany is refusing to rush to the rescue’, Financial Times, 25 May 2010, p. 10.

80 См.: European Council, ‘Statement by the heads of state and government of the euro area’, 25 March 2010. URL: http://www.consilium.europa.eu/uedocs/cms_data/docs/pressdata/en/ec/113563.pdf, последнее обращение 2 апреля 2010 г.

81 Crawford, Power and German foreign policy, pp. 103–142.

82 Близость местных выборов 9 мая 2010 г. в земле Северный Рейн — Вестфалия, также, скорее всего, сыграла свою роль: известно, насколько важно было для Меркель сохранить большинство возглавляемой ею коалиции в бундесрате.

83 Цит. по: Timothy Garton Ash, ‘You can see why Berlin has cut the motor, but now Europe is stalled’, Guardian, 1 April 2010, p. 33.

84 ‘Merkels Besuch bei Erdogan: Lächeln ohne Lust’, Spiegel online, 29 March 2010. URL: http://www.spiegel.de/politik/ausland/0,1518,686273,00.html, последнее обращение 5 июля 2010 г.

85 По некоторым сведениям, Меркель была убеждена, что решение ФКС по Лиссабонскому договору сделало невозможными дальнейшие интегративные шаги. См.: ‘How European is Angela Merkel? Chancellor abandons Germany’s post-war EU policy’, Spiegel online, 29 March 2010. URL: http://www.spiegel.de/international/germany/0,1518,686167,00.html, последнее обращение 2 апреля 2010 г.

86 См.: Joschka Fischer, ‘Mrs Europa ist jetzt Frau Germania’, Süddeutsche Zeitung, 29 March 2010.

Франция

Жан-Пьер Шевенман

«Возвращение» Франции в НАТО: несвоевременное решение********

Решение Франции вернуться в интегрированные военные структуры НАТО продолжает начатое ранее движение в том же направлении. Несмотря на это, решение остается спорным. Будучи символическим, оно влияет на имидж нашей страны на международной арене. Оно нисколько не гарантирует такую эволюцию Атлантического союза, которая соответствовала бы нашим национальным интересам, оно не устраняет двусмысленности, касающиеся его собственного будущего. Наконец, это решение чревато риском постепенно уничтожить политическую волю Франции к самозащите.

Совершенно справедливо утверждение сторонников недавнего решения президента Французской Республики Саркози о возвращении в интегрированные военные структуры НАТО, согласно которому сейчас речь идет всего лишь о последнем из серии шагов в данном, давно уже намеченном, направлении. И если в свое время можно было обсуждать их своевременность, то теперь такая тенденция, в некотором смысле, стала частью политических нравов.

Следуя в этом направлении, Франция способствовала увековечиванию существования НАТО и после завершения холодной войны, допустив интервенцию альянса в Боснии и Герцеговине в 1994–1995 гг., затем, в 1999 г., на этот раз без мандата ООН, — в Косово и в целом в Югославии. Начиная с декабря 1995 г., Франция участвует в заседаниях Комитета оборонного планирования НАТО. Мы тем самым согласились с принципом военного вмешательства за пределами оборонительного периметра НАТО.

Атлантический альянс, в деятельности которого мы постоянно участвовали, сначала был союзом оборонительным, действующим в пределах Евроатлантической зоны. С течением времени, и особенно с 1999 г. (в связи с вмешательством в Косово) и с 2001 г. (в связи с вмешательством в Афганистане) он стал союзом с глобальной сферой деятельности, вовлеченным в различные операции по стабилизации ситуации и восстановлению мира. Таким образом, речь идет об изменении природы альянса. Ныне нам описывают НАТО как некую «вооруженную руку ООН», но ведь это не всегда соответствует действительности. Во время войны в Косово, осуществляя бомбардировки югославских городов, НАТО подменяла ООН, действуя без санкции Совета безопасности. Будем надеяться, что подобный прискорбный инцидент более не повторится. Все же приходится констатировать, что косовский прецедент открыл путь четырьмя годами позднее вторжению в Ирак «коалиции добровольцев» — примкнувших к США стран, в основном членов НАТО, новых и старых. Франция, возглавившая тогда оппозицию вторжению в Ирак, не была в большинстве ни среди членов альянса, в котором доминируют США, ни среди членов ЕС.

К тому же мы все равно оказались среди тех, кто внес основной вклад в проводимые НАТО «операции по стабилизации». Следовало ли заходить еще дальше, возвращаясь в Комитет оборонного планирования, а также в штабы видов войск НАТО, короче — в интегрированную военную структуру альянса, которая с оперативной точки зрения остается под верховным командованием американского генерала? Оправданность такого решения отнюдь не очевидна, поскольку это решение политическое и исполненное символического значения, и важность его невозможно недооценивать.

Есть ли у нас общие интересы?

Выгоды, которые нам, предположительно, принесет данное решение, как представляется, не уравновешивают связанных с ним неудобств. Довод, приведенный президентом республики («Мы принадлежим к западной семье»), основан на весьма поверхностной оценке ситуации. Между тем на горизонте вырисовывается упадок американской сверхдержавы. США живут не по средствам. Их запредельный дефицит бюджета способствует ослаблению позиций доллара как мировой валюты. Появился у них и глобальный конкурент — Китай, экономическая мощь которого в предстоящие 15 лет сравняется с американской, причем уже сегодня Китай фактически определяет судьбу доллара. К тому же американские войска вовлечены одновременно в два конфликта — в Ираке и в Афганистане, причем исход обоих неясен. Понятно, что сейчас не время усложнять задачу Соединенных Штатов, возглавляемых президентом Бараком Обамой. Но разве Франция готова во имя «западничества» содействовать военным усилиям США, например, в Афганистане, как, впрочем, она уже это делала в 2001–2008 гг.? Что именно Франция хочет доказать, в чем именно такие ее эвентуальные усилия соответствовали бы национальным интересам?

Франция нисколько не заинтересована в том, чтобы участвовать в «войне цивилизаций», — воспользуемся выражением Сэмюэля Хантингтона. Юг многолик, и Север, к счастью, — тоже. Терроризм и асимметричные войны — это важные проблемы, однако не они определят лицо будущего мира. В конечном счете, решающее значение имеет крушение иерархии держав. Терроризм как явление имеет много измерений, и державы великие — и даже менее великие — могут пойти с ним на такой компромисс, который позволил бы им сохранить лицо (у русских есть чеченцы, а у китайцев — уйгуры). Совершенно не очевидно, что террористические движения повсюду подчиняются одной и той же логике. Противодействие их замыслам — это, в первую очередь, задача полиции.

В то время как у франко-американской дружбы есть глубокие исторические корни, в политической сфере оба государства не всегда действовали согласованно. Во время двух мировых войн США выступили на стороне Франции только в апреле 1917 г. и в декабре 1941 г., даже если и соответствует истине то обстоятельство, что их вмешательство решающим образом склонило в нашу пользу чашу весов истории. Но историки знают, что в 1919 г. президент США Вудро Вильсон не выполнил тех обязательств, которые он взял на себя перед Жоржем Клемансо, а без гарантий со стороны Америки Европа могла лишь скатиться к новой войне, что и произошло на самом деле. Точно так же, разве можно забывать, что без генерала де Голля, чье правительство президент Франклин Рузвельт признал лишь в июле 1944 г., к нашей стране относились бы как к стране побежденной и оккупированной?

Решение президента Николя Саркози, понуждающее Францию вернуться в интегрированные военные структуры НАТО, к счастью, совпало с избранием Барака Обамы президентом США. Последний приступил к фундаментальному — и приветствуемому повсюду — пересмотру американской политики на Ближнем и Среднем Востоке. Но можно ли быть уверенными в том, что с нами посоветуются относительно этой грандиозной переориентации, когда по этому вопросу американцы примут конкретные решения?

Альянс перед лицом вызовов cегодняшнего дня

Все свидетельствует о том, что французское решение о возвращении в штабы НАТО обусловлено соображениями, сформулированными до избрания Барака Обамы. Эти соображения были исчерпывающим образом изложены еще в «Белой книге по проблемам обороны и национальной безопасности»1, опубликованной в июне 2008 г. В «Белой книге» содержится ссылка на «смещение общих стратегических интересов в чувствительные зоны, такие как Средний Восток и Азия»2. Эта общность интересов заслуживает того, чтобы ее существование нам доказали. У всех нас не всегда были одинаковые интересы в Персидском заливе. Точно так же мы, Франция, отнюдь не имеем обязательств в зоне Каспийского моря, на которую оказывает влияние Россия, а Россию рассматривают как стратегического партнера ЕС.

И, наконец, Афганистан, в самом сердце того самого Хартленда, столь обожаемого Збигневом Бжезинским. Однако он отнюдь не входит в нашу традиционную зону влияния, и если поискать, то можно наткнуться и на другие страны, которые могут служить «убежищем» для террористов. Короче говоря, создается впечатление, что те, кто формулировал политику Франции по отношению к НАТО и ее новую доктрину национальной безопасности, которая провозглашает террористов «от джихада» главной угрозой «Шестиугольнику» (очертания Франции на карте, в целом, напоминают шестиугольник. — Прим. пер.), явно «ошиблись президентом» США. Новую географию великих держав при этом не приняли во внимание, и вполне возможно, что завтра Франция, во имя «западной солидарности», будет втянута в войны, которые ее вовсе не касаются. Соединенные Штаты сегодня глубоко вовлечены в дела Азии, и Европа не является предметом их главных забот. В дальнейшем и Франция, и Европа в целом, возможно, должны будут еще в большей степени рассчитывать на самих себя. Реинтеграция Франции в структуры НАТО, одряхлевшего и явно отставшего от времени образования, — это не лучший способ подготовиться к вызовам будущего.

Лишь на первый взгляд убедителен аргумент, согласно которому, если у Франции есть войска на театре военных действий, то у нее должны быть и генералы в штабах НАТО. Важнейшие решения являются политическими, и то, что происходит вокруг Кабула, определяется не в Лиссабоне, не в Норфолке, не в Монсе, а в Вашингтоне. Точно так же весьма слаб и аргумент насчет необходимости укрепления «обороны Европы», которому якобы будет способствовать полная реинтеграция Франции в структуры НАТО. На самом деле, предпринимая такой шаг, Франция пробудит у своих партнеров подозрения насчет ее истинных скрытых намерений, а приведенное выше соображение весьма наивно. Наши партнеры возлагают на НАТО заботы об их обороне, потому что так выходит дешевле; кроме того, многие из них предпочитают зависеть скорее от Вашингтона, чем от Брюсселя, — это понятно. Но точно так же они не хотят зависеть от Парижа, Лондона или Берлина. Этому их научила История.

Основная опасность полной реинтеграции Франции в НАТО состоит в будущем характере распределения ролей в ее структурах. На самом деле американцы хотели бы, чтобы с ними разделили бремя, но не ответственность. Когда заходит речь о границах ответственности НАТО, мы даже не знаем, где именно эти границы будут проходить завтра. Принцип возможного вступления в альянс Украины и Грузии не подвергается сомнению, даже если дата этого вступления отнесена на неопределенное будущее. Американская политика затянет Францию далеко на Восток по проложенной другими колее, вопреки ее фундаментальным интересам, которые диктуют нам необходимость считаться с Россией. Правда, такого же мнения на этот счет сегодня придерживается и президент Барак Обама. А что будет завтра? Европейцы сильно рискуют, все больше привыкая зависеть от Вашингтона во всем, что касается их безопасности. И даже Франция, которой генерал де Голль стремился возвратить волю к самообороне и средства для этого (отнюдь не разрывая союза с Соединенными Штатами), даже Франция, особенно в обстановке финансового и бюджетного кризиса, может постепенно сбавить напряженность усилий в сфере обороны, которые уже сейчас, в историческом плане, недостаточны^3.

И как же не тревожиться за будущее французского «оборонного духа», который уже ослаблен упразднением в 1996 г. общенационального призыва на воинскую службу (призыв на самом деле был приостановлен, но не упразднен в 1997 г. — Прим. пер.), в условиях, когда вовлечение во внешние конфликты под знаменами НАТО рискует еще более ослабить этот дух?

И как же решение вернуться в военные структуры НАТО могло бы повысить нашу способность должным образом отвечать на будущие вызовы в сфере безопасности? На этот вопрос нет ясного ответа. Однако нетрудно убедиться в том, какова цена этого решения в финансовом и гуманитарном измерениях. И с грустью оценить силу удара, нанесенного тезису о том, что Франция — это нация, решительно не похожая на другие нации Запада. Символическое значение этого решения очень велико, особенно на фоне тех стран Юга, которые ныне именуются «восходящими» и которые завтра станут великими державами. Мы заранее отрекаемся — и на десятилетия вперед — даже от мысли о том, что Франция, и с нею вместе Европа, могли бы стать самостоятельным полюсом в завтрашнем многополюсном мире.

Некоторые говорят, что это решение носит лишь символический характер. Между тем во внешней политике символы — это все! Ведь речь идет о том, складывается ли в других странах представление о Франции как о независимом государстве. «Символическое решение» может нанести ущерб такому представлению о нас, и по нам это ударит рикошетом. Нас постараются успокоить, внушая, что Франция не отказывается ни от собственных независимых ядерных сил сдерживания, ни от принципа, согласно которому Франция не несет и не будет нести никаких автоматически возникающих обязательств в сфере обороны, в том числе и в рамках НАТО. Но разве возможно всегда говорить «нет», находясь в составе организации, в которой господствуют США, и раз Франция стремится туда вернуться, ей придется быть «хорошим учеником» и играть там первые роли.

Многие европейские партнеры Франции втихомолку проповедуют, что Европа должна освободиться от ядерного оружия, и выступают за возвращение Франции в Группу ядерного планирования НАТО. Совершенно очевидно, что нам открывают дверь туда, где в ходе переговоров о ядерном разоружении наши независимые ядерные силы сдерживания учтут и предъявят за них счет с кратким сроком платежа! Именно сейчас следует хорошенько усвоить простую мысль: французские силы сдерживания действуют «по всем азимутам» (Tous azimuts — принцип национальной обороны, провозглашенный президентом де Голлем. — Прим. пер.), даже если они и вносят свой вклад в действенность глобальных сил сдерживания альянса. Любые разговоры о некоем эвентуальном «расширенном сдерживании» — о котором, впрочем, наши европейские партнеры нас и не просят, — сегодня были бы неуместны.

Угроза для Франции?

Нет ничего хорошего в выборе, который ослабляет нашу особую позицию в сфере независимой обороны. Он порывает с духом решений, принятых генералом де Голлем в 1966 г., — даже если учитывать, что геополитическая ситуация с тех пор совершенно изменилась. Но что произойдет завтра? На горизонте маячат силуэты новых великих держав. Президентом США не всегда будет Барак Обама. Впрочем, и он ведь поставил перед собой задачу восстановить глобальную лидерскую роль Соединенных Штатов. Франция — друг США. Однако Франция в первую очередь должна заботиться о собственных национальных интересах, надежной гарантией которых служит только независимость ее обороны, которая при этом нисколько не исключает членства в союзах. Европа, которая на первый взгляд является проатлантической, на самом деле настроена всего лишь пацифистски. Она мечтает о пенсии (la retraite). Но на военном языке слово «la retraite» имеет весьма точное значение — «отступление». Могут ли США всерьез рассчитывать на подобных союзников?

Из-за недостатка у нее политической воли Францию могут довести до отказа от защиты ее подлинных интересов, да и теперь она зажата между двумя проблемами: девальвацией доллара, осуществляемой в целях повышения конкурентоспособности (американских товаров), и конкуренцией со стороны государств с более низкими зарплатами. Короче говоря, Франция может исчезнуть из Истории, в том числе из-за участия в войнах, в которых не затронуты ее фундаментальные интересы. Для этого ей достаточно отречься от того, на чем покоится последняя опора ее суверенитета, — от подлинной национальной обороны. Вот тогда-то Франция останется поистине беззащитной.

Когда человеческое тело теряет свои иммунные барьеры, то о нем тоже говорят, что оно беззащитно. Риск попасть в такое же положение вытекает из отказа от нашего суверенитета, особенно в военной области. Что такое НАТО? Какой будет завтра наша стратегическая концепция? Где проходят границы наших оборонных обязательств? На все эти вопросы надо было бы найти ответы еще до принятия нынешнего решения. А вместо этого — возвращаются в НАТО. Разумеется, мы не дадим себя вовлечь во что бы то ни было, противоречащее нашей воле. Но где она, наша воля? По всей видимости, наши европейские партнеры мало озабочены проблемами строительства европейской обороны, а мы не можем этого сделать без них. Так о чем же тогда вообще говорить?

Что же касается Соединенных Штатов, то они, по всей видимости, тоже весьма мало интересуются Францией, которая как будто по собственной воле раскаялась в содеянном. Франции же придется проявить много мужества и упорства для того, чтобы вычеркнуть из сознания других и из своего собственного последствия своего абсолютно несвоевременного решения.

Примечания

1 См.: Presidence de la Republique et ministere de la defence, (France), Defence et Securite nationale: le Livre blanc, Paris, Odile Jacob/La Documentation francaise, 2008.

2 Ibidem.

3 Расходы на нужды собственно обороны составляют сейчас всего 1,6% ВВП Франции, если вычесть из бюджета силовых ведомств расходы на полицию.

Ханс Старк

Париж — Берлин: прочные отношения, асимметричные связи, противоречивая политика********

Франко-германские отношения закреплены в многочисленных двусторонних декларациях, совместных национальных праздниках. Большое число совместно созданных комитетов, организаций и инициатив также свидетельствуют о близком взаимодействии двух стран. Между тем все эти учреждения и мероприятия не способствовали сколько-нибудь значительному сближению культур обеих стран. О сохраняющихся различиях в философии и, следовательно, в политике, особенно ярко свидетельствуют сложности в двустороннем сотрудничестве в сферах безопасности и обороны, а также нарастающее расхождение выбора двух государств в области экономики.

Отношения Франции и Германии носят уникальный характер. Нигде в другом регионе подобный «бином» государств не располагает столь густой сетью разнообразных двусторонних структур как в правительственной сфере и в области верховного управления, так и в гражданском обществе. Этот успех подобен чуду, если учесть, что история на протяжении трех веков, предшествовавших примирению, постоянно сталкивала между собой французов и немцев. Начатое после 1950 г., воплощенное в бронзе Елисейского договора (Франко-германский договор о сотрудничестве, подписанный в Елисейском дворце в Париже президентом Шарлем де Голлем и канцлером Конрадом Аденауэром в январе 1963 г. — Прим. пер.), это примирение лишь в середине 1970-х годов начало приносить плоды. Между тем на протяжении этого процесса оба государства обзавелись полным комплектом предназначенных для развития сотрудничества структур, так что во франко-германских отношениях, казалось бы, не могло возникнуть дефицита общения, малейшего взаимного недопонимания. Следовательно, не должно бы быть и пространства, на котором возникали бы эвентуальные глубинные разногласия.

И все же такие разногласия многочисленны. Франция и Германия периодически вступают в фазы непонимания, порождающие порой кризисы доверия. Кратко напомним о трениях политического характера, которые имели место в 1963–1974 гг. между Шарлем де Голлем, с одной стороны, и Людвигом Эрхардом (канцлер ФРГ в 1963–1966 гг.) и Куртом-Георгом Кизингером (канцлер ФРГ в 1966–1969 гг.) — с другой, между Жоржем Помпиду (президент Франции в 1969–1974 гг.) и Вилли Брандтом (канцлер ФРГ в 1969–1974 гг.). Разумеется, эти трения обусловлены политическими особенностями французского голлизма и германским атлантизмом, а также рисками, вытекающими из германской Ostpolitik (развитие отношений ФРГ с восточными соседями, в том числе с ГДР, заключение правительством В. Брандта «восточных договоров» с СССР, Польшей и Чехословакией, предусматривавших признание послевоенных границ Германии и фактически заменивших мирные договоры. — Прим. пер.); эти разногласия едва не обесценили историческое значение Елисейского договора. И лишь с момента почти одновременного прихода к власти Валери Жискар д’Эстена во Франции и Гельмута Шмидта в Германии можно говорить о подлинном франко-германском тандеме^1. Следует, однако, отметить, что с каждой сменой лиц у власти каждый новый хозяин Елисейского дворца и резиденции федерального канцлера полагали необходимым переосмыслить франко-германские отношения, которые считались слишком исключительными, слишком обязывающими. Не раз возникало искушение размыть эти отношения, прибегнув к альтернативным, впрочем, маловероятным вариантам внешнеполитического действия. Надежды на такие варианты никогда не оправдывались, и, спустя некоторое более или менее длительное время, возвращение к франко-германской «двусторонности» оказывалось неизбежным.

В настоящее время каждый президент республики, начиная с Валери Жискар д’Эстена и кончая Николя Саркози, завершает свой президентский срок в полной уверенности в незаменимости и исключительной важности для Франции союза с Германией. В конце жизни президент Франсуа Миттеран, отношения которого с Германией (и отношение которого к Германии) были глубокими и сложными, как раз в тот момент, когда Германия объединялась, посвятил союзу между обеими странами последнюю свою книгу^2. Отметим также мимоходом, что Гельмут Коль и Герхард Шрёдер, пережив трудные моменты в начале своего пребывания на посту федерального канцлера, оба придавали совершенно исключительное значение согласию с Францией. Вплоть до сего дня Шмидт, Коль и Шрёдер остаются непреклонными защитниками франко-германских отношений и, не колеблясь, вмешиваются в любую публичную дискуссию, когда и если они считают нужным подвергнуть критике федеральное правительство, которое, по их мнению, в тот или иной момент легкомысленно относится к «франко-германскому наследию», оставленному этими ветеранами политики ФРГ. Следует, однако, выяснить, почему это постоянное возвращение к двусторонним отношениям «Париж — Берлин» никогда не происходит естественно, а во имя достижения прагматичных стремлений и в силу обстоятельств? Почему эти возвращения постоянно чередуются со столь же многочисленными попытками выскользнуть из рамок союза?

Можно было бы также подчеркнуть — и это ни для кого не секрет, — что 50 лет сближения и европейской интеграции лишь отчасти сгладили глубокие различия, характеризующие общественные структуры Франции и Германии, их конфликтующие интересы, их политический и экономический менталитет. Как ЕС остается не до конца совершенным механизмом, в рамках которой сочетаются и накладываются друг на друга элементы наднациональных структур и межправительственного сотрудничества, точно так же и Франция с Германией, государства–основатели Союза, его архитекторы, хотели и сумели сохранить свою национальную идентичность, слишком часто сближаясь друг с другом лишь в той мере, в которой им это диктует их «наименьший общий знаменатель». Тогда как после 1963 г. возникло впечатляющее количество двусторонних франко-германских структур и институтов, имеющих целью налаживание сотрудничества в столь обширных и разнообразных сферах, как оборонная политика, экономика, культура, охрана окружающей среды^3, философия двух соседних государств, их подходы к политике в сферах безопасности, экономики, финансов и валютного регулирования остались весьма различными, что постоянно порождает трения, недоразумения и разногласия.

Памятные даты и механизмы сотрудничества: нагромождение или пустота?

Когда мотор сотрудничества глохнет, обе страны делают ставку на празднества, на торжества по поводу знаменательных годовщин, на учреждение новых институтов, которые порождают надежды, столь часто несбыточные и вызывающие разочарование. Во время финансового кризиса 2009 г., самого острого в Европе за последние 80 лет, две страны никак не могли прийти к согласию по поводу мер, предложенных Николя Саркози, который тогда был сторонником разработки европейского плана спасения банков, амбициозного проекта вывода европейской экономики на новый виток развития и создания экономического правительства зоны евро: «Германия размышляет, Франция действует…». За неимением лучшего Париж ограничился празднованием 20-летия падения Берлинской стены, чтобы засвидетельствовать приверженность двусторонним отношениям. Этот выразительный жест был соответствующим образом оценен, и присутствие Ангелы Меркель 11 ноября (День перемирия, завершившего в 1918 г. Первую мировую войну. — Прим. пер.) во время парада на Елисейских Полях было обусловлено такой же логикой. В Вердене (место кровопролитного сражения в 1916 г. — Прим. пер.) и Кане (первый город континентальной Франции, освобожденный союзниками в июне 1944 г. — Прим. пер.), в Реймсе (место коронации королей Франции, а также короля франков Хлодвига I [481–511], конунга германского племени) и Людвигсбурге — повсюду Миттеран и Коль, Ширак и Шрёдер, а ныне Меркель и Олланд сумели должным образом почтить памятные места в истории франко-германских отношений. Однако могут ли символические жесты заменить конкретные политические действия? Нужно ли постоянно праздновать примирение в то время, когда необходимо реальное партнерство? Помогло ли празднование памятных годовщин в 2009 и 2012 гг. сблизить позиции Франции и Германии по проблемам финансового кризиса и кризиса зоны евро?

Столь желанный вывод сотрудничества на новый уровень должен быть следствием конкретных мер, должен соответствовать серьезности того вызова, с которым столкнулся весь Европейский союз. Между тем предложения Франции в 2009 и 2012 гг. учредить пост франко-германского министра или «написать новую страницу» Елисейского договора нисколько не убедили ответственных лиц по ту сторону Рейна. Несомненно, договор 1963 г. необходимо не столько пересматривать, сколько точно применять на практике. То же самое относится и к институциональным проблемам. 22 января 1988 г. (как раз к 25-й годовщине Елисейского договора) Франция и Федеративная Республика Германия учредили Экономический и финансовый совет, в состав которого входят министры финансов, экономики и технологий обоих государств, а также председатели правлений Бундесбанка и Банка Франции. Целью этой меры было углубление сотрудничества и гармонизация позиций двух стран по международным экономическим и финансовым вопросам. 25 лет спустя после этого события оба государства по-прежнему проводят весьма сильно различающуюся политику в соответствующих сферах. В 1988 г. был учрежден и Франко-германский совет по вопросам обороны и безопасности, в состав которого входят президент Республики, федеральный канцлер, министры иностранных дел и обороны, наконец — начальник французского Генерального штаба и генерал-инспектор бундесвера. Этот Совет с постоянным секретариатом в Париже призван углубить сотрудничество по вопросам обороны и безопасности. Достигнута ли эта цель? В этом позволительно сомневаться, особенно если вспомнить дискуссии по поводу участия ЕС в операциях в Африке, по поводу ливийского кризиса, в связи с франко-британским сближением в области обороны. Было бы ошибкой обойти молчанием учреждение в том же 1988 г. Высшего франко-германского совета по культуре, в который входят 20 персон с каждой стороны, представляющих самые разные сферы культуры. Не следует также забывать и о деятельности специального уполномоченного ФРГ по франко-германским культурным связям (этот пост был учрежден еще в 1963 г.). Никто не отрицает полезности этих структур для знакомства с культурой «другого» и для ее понимания. Однако сумели ли они хотя бы затормозить падение уровня образования в средних школах обеих стран? В 1989 г. Париж и Берлин обзавелись Франко-германским советом по защите окружающей среды, который собирается раз в год под председательством министров по проблемам окружающей среды. Однако имел ли этот Совет хоть какое-нибудь отношение к решению Германии остановить свои АЭС, т.е. к такому решению, которое неизбежно окажет существенное влияние на политику французского правительства в области энергетики?

Добавим к этому списку также и встречи, именуемые «Блаешемскими» (Блаешем — курортный городок в департаменте Нижний Рейн в Эльзасе. — Прим. пер.), в ходе которых с 2001 г. раз в два месяца (представляется, что с 2012 г. этому правилу уже не следуют) в неофициальной обстановке общаются между собой президент Республики и глава германского правительства с целью гармонизировать европейскую политику обоих государств. Точно так же, начиная с 2003 г. наши министры-делегаты по европейским делам исполняют функции генеральных секретарей, ответственных за франко-германское сотрудничество, поскольку они ведают двусторонними проектами, имеющими общеевропейское значение. Картина была бы неполной без упоминания о франко-германских саммитах, которые после 2003 г. преобразованы в заседания франко-германского совета министров; дважды в год на эти заседания собираются почти все члены правительств. Короче говоря, сеть официальных структур сотрудничества настолько густая, что оба правительства должны были бы оперативно обсуждать все вопросы, которые перед ними встают, и столь же оперативно улаживать все возможные разногласия. Между тем в отношениях между нашими странами регулярно происходят кризисы, и все перечисленные структуры двустороннего сотрудничества оказываются не в силах ни предвидеть их, ни должным образом на них реагировать.

Проблемное сотрудничество в сферах безопасности и обороны

Парадоксальным является тот факт, что в контексте двустороннего сотрудничества, столь обильно снабженного кадрами, институтами, обогащаемого двусторонними обменами, оказывается невозможным установить отношения подлинного диалога. Особенно явно этот парадокс проявляется в области «Общей политики ЕС в области безопасности и обороны» (Politique de securite et de defense commune; PSDC, ЕПБО — Прим. ред.). Концепция ЕПБО, постоянно изменяемая и углубляемая, — и, в частности, Лиссабонским договором 2003 г., — является плодом другой концепции — «Общей внешней политики и политики в сфере безопасности» (Politique etrangere et de securite commune; PESC), главными вдохновителями и архитекторами которой были Франция и Германия в период пребывания у власти президента Франсуа Миттерана и федерального канцлера Гельмута Коля. И когда Франция и Соединенное Королевство выступили с далеко идущей инициативой создания для ЕС «автономных сил действия, имеющих в своем распоряжении внушающие доверие вооружения» (Декларация Сен-Мало 4 декабря 1998 г.), правительство Шрёдера, не присоединившееся к этой инициативе, сочло тем не менее уместным заявить о благоприятном к ней отношении, обещав ее поддержать. На франко-германском саммите в Тулузе (май 1999 г.) были восприняты главные идеи и повторены основные предложения франко-британской декларации, что позволяло перейти к согласованию шагов в пределах франко-германо-британского треугольника. На сессии Совета министров ЕС в Кёльне в июне 1999 г. было, таким образом, достигнуто принципиальное согласие по проблеме европейской политики в области безопасности и обороны, а на саммите в Ницце в декабре 2005 г. эта концепция была окончательно одобрена. Наконец, в ходе переговоров 2003–2004 гг. по вопросу о Европейской конвенции (так называемая «Конституция для Европы». — Прим. пер.) французы и немцы отстаивали общее ви`дение европейской политики в области безопасности, которая подвигала бы на внесение изменений в соответствующие разделы конституционного договора 2004 г. и Лиссабонского договора.

Но вопреки казавшемуся очевидным единству подходов к этой проблеме, расхождения между Францией и Германией на деле остаются глубокими, что во многом и объясняет те горестные неудачи, с которыми пришлось столкнуться «оборонительной Европе». Появление в 2010 г. франко-британской оси оказалось совершенно исключительным деянием в области безопасности и обороны. Франко-германский же стратегический диалог всегда напоминал квадратуру круга, особенно ввиду того, что отсутствие взаимопонимания дополняется нежеланием сотрудничать. Франко-германское сотрудничество в области безопасности было предусмотрено Елисейским договором. Однако в годы холодной войны оно столкнулось с рядом непреодолимых препятствий: это добавленная бундестагом в текст договора 1963 г. преамбула, подчеркивающая приоритет трансатлантических обязательств ФРГ, выход Франции в 1966 г. из интегрированной военной системы НАТО и неучастие французских войск в системе «передовой обороны», коренным образом различающиеся позиции государств по проблемам SALT (Strategic Arms Limitation Talks) и MBFR (Mutual and Balanced Force Reductions), разногласия по вопросу о роли и сокращении числа ядерных ракет средней и малой дальности и по поводу соответствующего договора, наконец, интерпретации самого понятия «французские ядерные силы сдерживания»4.

Диалог по проблемам обороны был, наконец, начат лишь в 1982 г. с консультаций, во время двустороннего саммита четырех министров иностранных дел и обороны. Только тогда во Франции зародилась идея, согласно которой у Федеративной Республики и Франции, оказываются, существуют общие стратегические интересы. Это новое состояние духа позволило в 1984 г. вызвать из затянувшегося небытия Западноевропейский союз (основан в 1955 г.), увеличить в 1984–1987 гг. число совместных маневров французских и германских вооруженных сил, а также сформировать в 1988 г. франко-германскую бригаду и в том же году учредить Совет по проблемам обороны и безопасности. И все же это «новое состояние духа» весьма плохо маскирует множество старых предрассудков. Франция в первую очередь стремится создать гарантии против неопределенности со стороны Германии, тогда как Федеративная Республика делает ставку на «европеизацию» оборонной политики, чтобы тем самым вернуть Францию на «прямой путь атлантизма». Очевидное достижение договоренности между Францией и Германией по поводу «оборонительной Европы» позволило Колю и Миттерану широкими мазками набросать некое общее ви`дение по проблемам PESC при подписании Маастрихтского договора в 1992 г. Однако и в этом случае соглашения плохо маскируют задние мысли, ведущие наши страны в расходящихся направлениях. Целью политического союза, договор о котором был подписан в Маастрихте, с точки зрения Франции, было создание инстанции, которая поставила бы рамки для растущей мощи Германии и, следовательно, ограничивала бы ее дальнейший рост. И это обстоятельство красноречиво свидетельствует о тогдашней степени недоверия Парижа к Федеративной Республике. Эта последняя, со своей стороны, также рассматривала PESC как средство ввести в рамки внешнюю политику Парижа с тем, чтобы она была бы совместима с эволюцией НАТО. И стоит ли в таком случае удивляться, что PESC с самого момента ее принятия терпит провал за провалом, точно так же, как и PSDC.

Среди разногласий между Францией и Германией по данной проблеме прежде всего вопрос «трансатлантического измерения» европейской безопасности, который постоянно тяготел над франко-германским стратегическим диалогом (по крайней мере, до возвращения Франции в 2009 г. в интегрированную военную систему НАТО). Германия традиционно отдает в сфере обороны абсолютный приоритет германо-американским отношениям и НАТО. Разумеется, военная кампания в Иране и американская критика германского участия в Афганистане, которое в Вашингтоне считают слишком нерешительным, вбили клин в отношениях между США и ФРГ и, следовательно, несколько ослабили до сих пор сильную проатлантическую направленность немецкой политики. Между тем для Германии, в отличие от Франции (по крайней мере, для Франции до 2009 г.), НАТО неизменно является краеугольным камнем всей архитектуры европейской безопасности^5. И если германские руководители придают некоторое значение факту обретения ЕС автономии в военной области, то на самом деле лишь потому, что стремятся гарантировать, чтобы Европа взяла на себя часть ответственности в рамках именно трансатлантического партнерства. Франция же стремится превратить ЕПБО в структуру, дающую возможность ЕС эффективно действовать на международной арене, стать настоящим актором также и в военном плане.

Помимо прочего, ЕПБО с самого начала существования страдает от хронического недофинансирования армий европейских стран, в особенности — бундесвера. Собственно, эта концепция и была задумана для того, чтобы побудить государства–члены ЕС повысить свои военные расходы, — однако до достижения этой цели и сегодня очень далеко. ЕПБО, кроме того, влачит жалкое существование также и из-за незавершенности военных реформ в государствах-членах, и прежде всего, — в Германии, которая слишком привязана к собственной модели всеобщей воинской обязанности, модели, которая плохо согласуется с необходимыми в наши дни превентивными операциями и операциями по управлению кризисами. Между тем нет никакой гарантии того, что запланированная на 2010 г. профессионализация германской армии, перевод ее на контрактную систему превратит ее в четко работающий механизм, нацеленный именно на предотвращение кризисов и на управление ими за пределами границ ЕС^6. Развитию франко-германского военного сотрудничества в наибольшей степени препятствуют коренным образом различающиеся концепции такого сотрудничества. Германия решительно делает ставку на создание многосторонних структур и институтов, которые обладали бы правом принимать обязательные для всех решения, тогда как политику Франции и особенно Соединенного Королевства в оборонной сфере характеризует акцент на наращивание боевой мощи. Хотя первоначально можно было предполагать, что окончание холодной войны приведет к сближению французской и германской военной доктрин, на деле культуры стратегического планирования обоих государств, напротив, характеризуются тенденцией к дальнейшему расхождению. Во Франции численность вооруженных сил и эвентуальное их применение естественным образом являются составной частью внешней политики, которая призвана также гарантировать не только безопасность, но и статус государства на международной арене. Решение об отправке французских войск за границу может быть принято только президентом Республики. И Париж при этом не делает особых различий между миссиями по поддержанию мира, гуманитарными операциями и операциями по восстановлению мира, — главное в том, что для решения задачи необходимы боевые действия^7. Федеративная Республика, в которой все еще жива память о прусском милитаризме и нацистском варварстве, рассматривает себя исключительно как «гражданское государство», располагающее Friedensmacht («силой ради обеспечения мира»), придерживающееся политической «культуры сдержанности». Для Германии применение силы, таким образом, это почти исключение из правила. Военные миссии для нее ограничиваются жесткими рамками операций по поддержанию мира, что делает почти невозможным участие германских войск в боевых действиях. Наконец, даже решения об участии в гуманитарных миссиях, близких по типу тем, которые осуществляются «голубыми касками» ООН, должны быть приняты в итоге голосования в парламенте, что существенно затрудняет любые конкретные действия, а иногда и представляет собой непреодолимое препятствие для отправки за рубеж частей бундесвера. В особенности, это относится к тем случаям, когда у парламентских партий отсутствует политическая воля принимать участие в международных военных миссиях, — как это было в случае с Ливией^8.

Французские ответственные лица считают германскую уклончивость фактором, оказывающим мощное сдерживающее воздействие на способность НАТО и ЕС осуществлять какие-либо военные акции. Об этом свидетельствует и позиция Германии по отношению к «боевым группам» ЕС. Само федеральное правительство сформулировало эту концепцию, в которой воплощена германская оборонная философия «разделения ресурсов» и создания многосторонней инфраструктуры европейских вооруженных сил. Между тем эти самые «боевые группы» сформированы и готовы к действию с 2006 г., однако они ни разу не участвовали в операциях по управлению кризисами — точно так же как не участвовала в них и упоминавшаяся выше франко-германская бригада, — и это несмотря на неоднократные запросы Франции и даже Швеции. Партнеры Германии, — начиная с Парижа, — все с большим трудом мирятся с таким подходом к проблемам безопасности и воспринимают отказ применять силы бундесвера в боевых операциях высокой интенсивности как свидетельство того, что германская сторона ставит под вопрос межсоюзническую солидарность, притом что именно Федеративная Республика издавна первой получала от нее выгоду. Вот и другой безошибочный признак: возвращение Франции в интегрированные военные структуры НАТО ни разу не стало предметом дискуссий, предметом каких-либо франко-германских консультаций^9. Это очень много говорит о том, сколь малое значение Париж на самом деле придает роли Берлина в сфере безопасности и обороны. Французские эксперты строго хмурят брови, рассуждая о франко-германском сотрудничестве в области обороны, подчеркивая, что «военная интеграция зашла в тупик, реформа вооруженных сил не завершена, ее эффективность весьма незначительна, сотрудничество в области производства вооружений парализовано, строительство общей европейской политики безопасности обращено вспять»10.

Слабеющее экономическое сотрудничество
Франции и Германии

Не в лучшем состоянии находятся и франко-германские экономические отношения. Сотрудничество между большими промышленными корпорациями существенно сократилось, а риски, с которыми сталкивается EADS (European Aeronautical and Defense Space Company), свидетельствуют о том, что ее выживание — это исключение, которое подтверждает правило. Разумеется, в чисто коммерческом плане обе страны остаются в значительной степени взаимозависимыми. Однако если Германия является первым импортером и первым экспортером для Франции, то сама Франция давно уже занимает лишь третье место в списке экспортеров в Германию — после Китая и Нидерландов. То же самое — и в списке стран, в которые Франция направляет прямые инвестиции. Тут первые места занимают Бельгия и Люксембург (18,4%), за ними следуют Соединенное Королевство, Нидерланды и Германия (на пятом месте). Теперь — о прямых иностранных инвестициях во Франции. Из Германии, первой экономики Европы, во Францию направляется лишь половина той суммы прямых иностранных инвестиций, которые вкладывают во французскую экономику Бельгия и Люксембург^11. Тем не менее во Франции насчитывается 2700 филиалов германских предприятий, на которых занято примерно 300 тыс. человек, а в Германии — 2200 филиалов французских предприятий, на которых занято примерно 470 тыс. человек. Это позволяет каждой из наших стран получить выгоды от динамичного развития партнера, в то же время внося свой вклад в этот процесс^12.

Но за этими цифрами, которые могут показаться обнадеживающими, скрывается реальное ослабление экономических связей и их нарушение. И эта тенденция представляется тем более опасной, что со времени создания в 1950-х годах Европейского объединения угля и стали (ЕОУС; основано в 1951 г.) и Европейского экономического сообщества (Общий рынок; основан в 1957 г.) именно экономика и промышленность как раз, в основном, и обусловливали равновесие и согласие между двумя государствами. И если между ними никогда не было равенства сил, на протяжении некоторого времени такое неравенство становится все более явным. Растущие опасения в связи с возможным нарушением структурного равновесия — источник гораздо более серьезного беспокойства для обеих стран, которые не только взаимозависимы в сфере торговли, но и являются гарантами стабильного положения в Европейском валютно-экономическом союзе. Без участия Франции Германия в одиночку не сможет платить за «солидарность», не сможет одна производить финансовые трансферты в пользу стран на юге еврозоны. И в таком случае встанет вопрос о франко-германском равновесии как таковом. Таким образом, равновесие сил не только желательно для того, чтобы обе страны могли осуществлять лидерство (в Европе; оно также необходимо для того, чтобы такое лидерство было легитимным и эффективным)13.

Однако такое равновесие все труднее поддерживать. Начиная с 2007 г. темпы роста экономики во Франции были примерно на один процентный пункт ниже, чем в Германии, а показатель безработицы близок к 10%, тогда как у соседа за Рейном он составляет ровно 7% (вопреки тем экономическим трудностям, с которыми сталкиваются регионы бывшей ГДР). Точно так же и процесс деиндустриализации, который затронул Европу в целом (в том числе и Германию), во Франции развивается намного более высокими темпами, чем в других странах ЕС. После 1980 г. доля промышленной добавленной стоимости в ВВП Франции упала более чем на 5,2%-ных пункта (более чем на 10 млрд евро)14, т.е. на треть. К концу президентского мандата Николя Саркози этот показатель закрепился на уровне 14% (по сравнению с 25%-ной долей в ВВП Германии). Подобный разрыв сказывается и на показателях обоих государств в области внешней торговли. И если баланс французской внешней торговли, ввиду особенностей ее структуры, дефицитен в течение длительного времени, то на протяжении последних пяти лет этот дефицит значительно увеличился. С 39,17 млрд евро в 2007 г. он возрос в 2008 г. до 56,2 млрд евро, в 2011 г. — до более чем 69,59 млрд евро (причем половина этого дефицита приходится на торговлю с Германией). Что же касается баланса внешней торговли Германии, то, как известно, он структурно профицитен, и его положительное сальдо по итогам 2011 г. составило 158 млрд евро. Вместе с тем необходимо подчеркнуть, что эта сумма остается стабильной на протяжении 10 лет. Таким образом, не четвертый закон Гарца (Петер Гарц [род. в 1941 г.]; четвертый закон, принятый в 2005 г. и разработанный этим экономистом, предусматривал, в частности, сокращение пособий по безработице. — Прим. пер.) помог Германии уйти в отрыв от своих партнеров. Положительное сальдо германской внешней торговли держалось на уровне 156–158 млрд евро в 2004–2005 гг., когда законы, регулирующие социальную сферу, еще не оказали влияния на экономику Германии. Следовательно, ошибочно было бы утверждать, что Федеративная Республика достигла таких положительных результатов благодаря снижению цен на рабочую силу, благодаря своего рода социальному демпингу. Факторы, объясняющие прочные позиции германской внешней торговли (40% ее приходится на страны, не входящие в ЕС), — это либерализация рынков и открытие границ в связи с крушением восточного блока и прежде всего глобализация. После объединения Германии объем ее экспорта и импорта утроился. В 1990–2001 гг. объем германского экспорта возрос с 348 млрд евро до 1 трлн 60 млрд евро, а объем импорта — с 293 млрд евро до 902 млрд евро^15.

Разумеется, конкурентоспособность страны не определяется исключительно лишь состоянием ее внешнеторгового баланса. Американская экономика, например, покоится на прочном фундаменте весьма конкурентоспособных промышленности и технологии, и эта экономика, в основном, удовлетворяет нужды внутреннего рынка. Степень открытости внешнему миру японской экономики значительно меньше, чем экономики германской. И если Германия так много экспортирует, то среди причин этого также и слабость ее внутреннего рынка, поведение ее стареющего населения в сфере потребления. Получается, что Франция и Германия, соседние страны со сравнимыми параметрами, входящие в одну и ту же валютно-экономическую зону, в силу этого уязвимы для одних и тех же экономических вызовов. Но они реагируют на них по-разному. Во время второго нефтяного кризиса 1979 г. канцлер Гельмут Шмидт самым решительным образом отказался от кейнсианских рецептов, которым следовал его предшественник, и сделал ставку на политику жесткой экономии и стабильности^16. Его преемник Гельмут Коль усилил эти акценты, проводя политику бюджетной консолидации, конкурсного размещения государственных заказов, разрегулирования рынков с целью повысить конкурентоспособность предприятий, снизить расходы на общественные нужды, вести борьбу с инфляцией^17. Новую волну реформ начиная с 2003 г. инициировало правительство канцлера Шрёдера с тем, чтобы повысить привлекательность германской экономики для инвесторов (Standort Deutschland); она уменьшилась из-за недостаточно контролируемой политики унификации, которая привела к нескольким последовательным раундам повышения стоимости рабочей силы и производственных издержек. Короче говоря, каждый раз, когда Германия считала это необходимым, она делала выбор в пользу политики, нацеленной на повышение занятости, а не на повышение заработной платы и, в основном, ориентировалась на спрос на внешних рынках, а не на внутреннее потребление.

Эти реформы, проведенные в рамках первой экономики на европейском пространстве (и гаранта стабильности европейской валюты), каждый раз оказывали мощное воздействие на экономику Франции, которая была вынуждена, явно вопреки собственной воле, следовать тем же путем, противоречащим ее республиканско-кольберовской модели, основанной на политике поощрения спроса и на преобладающей роли государства в экономике (Жан-Батист Кольбер [1619–1683], многолетний государственный министр Людовика XIV, уменьшал государственный долг, поощрял экспортную торговлю и внутреннее производство). Приверженность этой модели, которую отстаивают крайне правые, крайне левые, а также немалая часть сторонников правительственных партий, как раз и объясняет причины того, что бо`льшая часть реформ, предпринятых во Франции после «тридцати славных» (Les Trente Glorieuses, «Тридцать славных [лет]»; период быстрого экономического и демографического роста Франции в тридцатилетие: 1945–1975 гг.), или заканчивались предсказуемым провалом, или становились причиной краха политической карьеры тех, кто считал необходимым их проводить. После 1976 г. ни одно правительство Франции не получало от избирателей повторного мандата на власть, и в 2007 г. партия правящего большинства, Союз за народное движение (UMP; L`Union pour un mouvement populaire), избегла общей участи лишь потому, что смена лиц в президентском кресле (Ширака сменил Саркози) создала иллюзию перемен. Подобная нестабильность отнюдь не способствует структурным реформам. Были лишены будущего, обрекая своих инициаторов на скорое падение, и план премьер-министра Раймона Барра (1976–1981 гг.), и жесткая финансовая политика Лорана Фабиуса (1984–1986 гг.), и политика бюджетной консолидации Эдуара Балладюра (1993–1995 гг.) — против них сражались профсоюзы, их обливали грязью интеллектуалы, протестовавшие против «единомыслия». Хотя и Жак Ширак, и Николя Саркози были кандидатами в президенты от правых политических формирований, оба они выиграли выборы, раздавая вполне левые, сформулированные во вполне кейнсианском духе обещания: «устранить социальный раскол» (1995 г.) или «повысить покупательную способность тех, кто рано встает» (2007 г.), — обещания столь же нереалистические, сколь и невыполнимые. Точно так же и президентская кампания Франсуа Олланда дала весьма ощутимый крен влево, и такая его ориентация делает еще более сложными и без того болезненные реформы, потому что он не ограничился обещанием «обложить налогом богатых». Свидетельством этого является противодействие значительной части левых ратификации европейского бюджетного пакта, в который президент Олланд уже пообещал внести поправки.

Разумеется, Франция, со своей стороны, тоже пытается порвать с традиционной схемой, в основе которой лежит верховная государственная власть, которая вмешивается, когда считает нужным; Франция тоже старается вновь установить равновесие между государством, сообществами на местах, механизмами рынка и социальными партнерами^18. Однако те круги, которые выступают против поисков новой политики, которые отвергают все, что они характеризуют как «экономический неолиберализм», эти круги остаются весьма могущественными, они занимают авансцену политической жизни, в их руках СМИ, на их стороне интеллектуалы^19. Разрыв между французской и германской экономикой лежит не столько в различных статистических торговых показателях стран, а на уровне экономической философии и экономических концепций, которые коренным образом различаются. С момента окончания «Трех славных (десятилетий)» Франция и Германия эволюционируют в прямо противоположных направлениях, как в плане общественного развития, социетальном, так и в области разработки мер по борьбе с кризисами^20. Хотя обе наши страны несут значительную долю ответственности за стабильность зоны евро и за конкурентоспособность всего экономического пространства ЕС, Париж и Берлин следуют асимметричными и взаимно противоречащими курсами экономической политики, — и этот очевидный факт не ускользнул от внимания «рынков», и, в конечном счете, он может привести к исчезновению самой зоны евро.

Будем откровенны. Для большинства французских элит истоки кризиса, который охватил страну, лежат не в недостатке реформ, но в том, что Германия ставит вновь и вновь под вопрос республиканскую модель французской экономики. Именно Германия на протяжении 30 последних лет навязывает остальной Европе свой политический выбор: режим жесткой экономии, либерализм без границ, уменьшение ассигнований на социальные цели. И поэтому, отрешаясь от воскресных разговоров о незаменимой франко-германской дружбе, осанна которой приурочена к 50-й годовщине Елисейского договора, французы и немцы не понимают друг друга, — несмотря на подлинную волю к сотрудничеству, несмотря на обостренную чувствительность по отношению к ошибкам прошлого, несмотря на наличие образцовой структуры двустороннего сотрудничества.

Начиная с 1981 г. по Франции бродит призрак «германской Европы». Германия же в течение того же периода с недоверием наблюдает, как Франция довольствуется тем, что, так и не приступив к структурным реформам, застыла в положении низкого старта. Париж жалуется с полным на то правом, потому что Берлин отказывается взять на себя такую ответственность, которая выпадает на его долю в нынешнем нестабильном мире. Берлин также с полным на то основанием обеспокоен тем, что Франция отказывается понимать: именно потому, что мир нестабилен, открывшиеся новые экономические пространства делают необходимой адаптацию к нему. Наконец, немцев беспокоит французский проект «солидарной интеграции», который мог бы означать, что каждый шаг к европейской интеграции будет оплачиваться ростом финансового бремени Германии, которая должна помогать переживающим трудности странам еврозоны. А французов тревожит желательный для Берлина «прыжок к федерализации [Европы]»; эти слова отдаются для них похоронным звоном по «французской модели», уничтожив единую и неделимую Французскую Республику. Короче говоря, если после 1963 г. было много сделано, еще много предстоит сделать…

Примечания

1 См.: H. Miard-Delacroix, Le Defi europeen. Histoire franco-allemande de 1963 a nos jours, Villeneuve d’Ascq. Presses universelles du Seprentrion, 2011.

2 F. Mitterrand. Le l’Allemagne, de la France. Paris, Odile Jacob, 1996.

3 См.: F. Baasner, “Die aktuelle Architektur der deutsch-franzosischen Zusammenarbeit”, in S.Seilendorf (dir.), Deutsch-franzosische Beziehungen als Modellbakasten? Baden-Baden, 2012, p. 78–90.

4 См.: G-H. Soutou, L’Alliance incertaine. Les rapports politico-strategiques franco-allemands, 1954–1996. Paris, Fayard, 1996.

5 См.: M. Overhaus, Die deutsche NATO-Politik. Vom Ende des kalten Krieges bis zum Kampf gegen den Terrorismus, Baden-Baden, Nomos, 2009.

6 См.: F.-J. Meiers, La Reorganisation de la Bundeswehr. La quadrature du cercle. Paris, Ifri, juin 2011. “Note du Cerfa”, № 87.

7 См.: F. Charillon, Leitlinien der strategischen Kultur Frankreichs, Berlin, Deutsche Gesellschaft fur Auswartige Politik (DGAP), November 2011, “DGAPanalyse Frankreich”.

8 См.: H. Riecke, La Culture strategique de la politique etrangere allemande, Paris, Ifri. Novembre 2011. “Notes du Cerfa”, № 90.

9 См.: R. Kempin, “Die deutsch-franzosische Zusammenarbeit in der Sicherheits- und Verteidigungspolitik — Vernunftehe vor dem Aus?”, Zeitschrift fur Aussen- und Sicherheitspolitik, № 2, 2012, p. 203–214.

10 См.: D. David, “Entre raison et sentiments: peut-on cooperer en matiere de defense?”, In: H. Stark, M. Koopmann et J. Schild (dir.): Les Relations franco-allemandes dans une Europe unifiee. Realisations et defis. Bordeaux, Presses universitaires de Bordeaux, 2012.

11 См.: Humandee.org.

12 См.: Ambassade de France en Allemagne.

13 См.: J.-M. Trouille, “L’Importance de l’economie et de l’industrie dans les relations bilaterales franco-allemandes. Interdependence, convergence des politiques ou decrochage?”, in H. Stark, N. Koopmann et J. Schild (dir.), op. cit.

14 См.: Coe-Rexecode.fr.

15 См.: www.bpd.de/nachschlagen/zahien-und-fakten/globalisierung/5284/aussen-handel.

16 См.: W. Weimer, Deutsche Wirtschaftsgeschichte. Von der Wahrungsreform bis zum Euro, Hamburg, Hoffmann und Campe; см. особенно с. 282–286.

17 См.: A. Wirsching, Abschied vom Provisorium. Geschichte der Bundesrepublik Deutschland 1982 — 1990, Berlin, Deutsche Verlags-Anstalt, см. особенно с. 251–264.

18 См.: H. Uterwedde, “La Politique industrielle. Heurts et malheurs de la cooperation franco-allemande”, Annuaire francais des relations internationales, vol. X, pp. 87–116.

19 См.: H. Uterwedde, “Der unvollendete Wandel der Wirtschaftspolitik”, in J. Schild et H. Uterwedde (dir.), Die verunsicherte franzosische Politik, Baden-Baden, Nomos, 2009, 2009, pp. 87–116.

20 См.: G. Ziebura, Les Relations franco-allemandes dans une Europe divisee. Mythes et realites, Bordeaux, 2012.

Япония

Тецуо Котани

Зигзаг неудачи********

«Политическое землетрясение» в Японии, где в прошлом году Либерально-демократическая партия утратила власть впервые за послевоенный период, привело к небывалой неразберихе во внешней политике. Деятельность правительства не только привела к ухудшению отношений с Китаем и Россией, но и поставила под сомнение прочность связей с США.

В последнее время Япония находится в центре международного внимания. Токио приходится искать ответы на геополитические изменения в Азиатско-Тихоокеанском регионе (АТР). Китай, главный соперник Японии, быстро усиливается, а Соединенные Штаты, гарант ее безопасности, переживают относительный упадок. Растет напряжение вокруг Северной Кореи. Глобальная взаимозависимость существенно снизила вероятность крупномасштабных вооруженных конфликтов, но появились нетрадиционные вызовы безопасности. Почти два десятилетия Япония страдает от низких темпов экономического роста, ее население стареет и сокращается, и совсем недавно она уступила КНР почетное звание второй экономики мира по общему объему ВВП.

На фоне вызывающих беспокойство внешних условий лихорадит и внутреннюю политику. В августе 2009 г. Либерально-демократическая партия Японии (ЛДПЯ), правившая страной с 1955 г., проиграла выборы Демократической партии Японии (ДПЯ), в результате чего впервые в новейшей истории произошла реальная смена власти. Однако новый кабинет, объявивший о планах масштабных преобразований, не смог разорвать замкнутый круг стагнации. А наивная внешняя политика Демократической партии, требующей «равноправного союза» с США, нанесла ущерб альянсу, который более полувека составлял основу международного позиционирования страны, и породила у государств региона озабоченность общей направленностью внешнего курса Токио. Почему так произошло и изменится ли курс демократов впредь?

Демократическая партия Японии возникла в 1998 г. в результате слияния разнородных и небольших по численности партий, но влиятельной политической силой стала через пять лет, когда к ней присоединилась Либеральная партия Итиро Одзавы. Новое объединение включало в себя бывших социалистов, перебежчиков из ЛДПЯ, активистов общественных организаций, отставных чиновников и экс-руководителей корпораций.

ДПЯ стремится создать в Японии подлинно двухпартийную систему, и с момента возникновения неуклонно увеличивает свое присутствие в обеих палатах Законодательного собрания. Единственным исключением были выборы в нижнюю палату в сентябре 2005 г., когда премьер-министр Дзюнъитиро Коидзуми добился для ЛДПЯ впечатляющей победы на волне инициированной им критики старой гвардии в собственной партии. Однако затеянные премьером реформы привели к росту расслоения в обществе и вызвали мощное противодействие со стороны руководства ЛДПЯ. Кризис пенсионной системы, несовершенная структура здравоохранения, коррупционные скандалы с участием министров, разногласия по вопросам истории в сочетании с высокими ценами на нефть, мировым финансовым кризисом и поддержкой США в крайне непопулярной иракской войне вынуждали либерал-демократов все время оправдываться перед избирателями. Поддержка преемников Коидзуми — Синдзо Абэ, Ясуо Фукуды и Таро Асо — таяла. После того как на августовских выборах 2007 г. ДПЯ взяла под контроль верхнюю палату парламента, японская политика зашла в тупик. В нем она пребывала до тех пор, пока демократы под руководством своего нового лидера Юкио Хатоямы (Одзава ушел в отставку в мае из-за финансового скандала) не одержали победу на выборах в нижнюю палату 30 августа 2009 г. Поскольку у ДПЯ не было существенного перевеса в верхней палате, она решила создать коалиционное правительство с двумя менее крупными партиями — пацифистской Социал-демократической партией (СДП) и Новой народной партией (ННП), скептически настроенной к экономическому либерализму.

За девять месяцев у власти рейтинг Хатоямы упал с 70% до уровня менее 20% — в основном из-за ухудшения отношений с Вашингтоном  (в частности, в связи с конфликтом вокруг вывода американской базы морских пехотинцев с острова Окинава) и финансовых скандалов. В конечном итоге СДП вышла из коалиции в знак протеста против политики ДПЯ на Окинаве, и в июне 2010 г. Хатояме и генсеку Одзаве пришлось уйти в отставку. Лидером партии и премьер-министром стал Наото Кан. Однако на выборах в июле правящая коалиция потеряла большинство в верхней палате, что осложняет проведение последовательной политической линии.

ДПЯ и международные дела

Будучи объединением, в которое вошли бывшие активисты идеологически разнородных организаций, а также новое поколение политиков, Демократическая партия остается достаточно разобщенной. А отсутствие явного большинства в верхней палате вынуждает учитывать мнение более мелких партий. Вместе с тем, чтобы преобразовать «пассивную» внешнюю политику Японии в новую «независимую» дипломатию, о чем заявляли демократы, необходима ясно выраженная политическая воля.

Под «независимостью» подразумевается бо`льшая самостоятельность от США. В частности, ДПЯ полагает, что Японии следует активнее управлять своими альянсами и теснее сотрудничать с ООН. Подавляющее большинство членов партии считает союз с Соединенными Штатами важным стабилизирующим фактором в АТР, но не желает поддерживать американские инициативы за рубежом, используя личный состав сил самообороны Японии. Демократы опасаются, что Токио могут втянуть в реализацию глобальной стратегии Вашингтона, и испытывают аллергию на применение военной силы и на призывы разделить с американцами финансовое бремя военных операций.

«Независимая дипломатия» ДПЯ основана на пяти принципах:

1. Стремление к более равноправному альянсу, в котором Япония могла бы меньше оглядываться на Америку.

2. Восстановление «азиатской» идентичности Японии через создание Сообщества стран Восточной Азии, в основе которого лежали бы экономические инициативы, историческое примирение и создание многосторонних организаций.

3. Вклад в международную безопасность посредством деятельности в ООН, которой Япония должна помогать финансами и миротворцами, а также подталкивать эту организацию к реформированию.

4. Работа над ядерным разоружением силами международной, региональной и двусторонней дипломатии.

5. Модернизация механизмов государственной безопасности для защиты прав граждан и сбережений налогоплательщиков.

Равноправный союз. Видные члены ДПЯ не желают поддерживать «односторонние» действия Соединенных Штатов, в частности отправлять за рубеж подразделения национальной самообороны Японии. Вот почему неотъемлемая часть политики партии — требование установить более строгий общественный надзор за сотрудничеством с американцами в области безопасности. В предвыборной программе демократы призывали немедленно вывести японские контингенты из Ирака, считая сотрудничество ЛДПЯ с Вашингтоном в этой сфере (включая войну с терроризмом в целом) проявлением зависимости.

Требуя «равноправного» союза, ДПЯ обращает внимание исключительно на технические вопросы. Демократы пришли к власти с решительным намерением провести экспертизу принятого в 2006 г. «пакетного плана перегруппировки военных баз США», который среди прочего предусматривал передислокацию базы морской пехоты Футенма. Ее называют самой опасной базой в мире, поскольку она расположена в центре густонаселенного города Наго на острове Окинава. Ее планировали переместить в относительно безлюдный район, но на том же острове, а взамен предусматривался перевод восьми тысяч морских пехотинцев на остров Гуам.

ДПЯ выступала против этого пакетного плана на том основании, что он не учитывает мнение японских граждан. В частности, партия настаивала, чтобы парламент пересмотрел расходы в размере шести миллиардов долларов, которые должна была нести японская сторона. Демократы также потребовали ревизии Соглашения о статусе вооруженных сил с целью расширения дискреционных полномочий Японии (т.е. права действовать по своему усмотрению. — Прим. ред.).

Наконец, ДПЯ намекнула на необходимость переоценки и инспектирования субсидий, выделяемых Японией на содержание американских вооруженных сил, дислоцированных на ее территории («помощь принимающего государства»).

Сообщество стран Восточной Азии. ДПЯ стремится к созданию Сообщества стран Восточной Азии, основанного на договорах о свободной торговле и экономическом партнерстве, а также на расширении транснационального сотрудничества в области энергетики, экологии, образования, общественного здравоохранения и правоохранительных мероприятий. Внешнеполитическая платформа не содержит отрицания агрессии Японии в период Второй мировой войны, в ней также упоминается о долге Токио как «члена азиатского сообщества» строить доверительные отношения с соседями. Демократы пообещали не посещать синтоистский храм Ясукуни, который многие в Азии считают символом японского милитаризма, а вместо этого добиваться открытия светского мемориала в память о японцах, погибших в годы войны.

ДПЯ рассматривает отношения с Китаем как «главный приоритет» и призывает «перестраивать» их путем углубления и институционализации диалога в области экономики, финансов, энергетики, окружающей среды, развития приморских областей и безопасности. Демократы также намерены «укреплять» связи с Южной Кореей посредством заключения договора о свободной торговле.

Акцент на взаимодействии с Азией ставился партией в качестве противовеса политике Дзюнъитиро Коидзуми с ее упором на американо-японские отношения. Такой подход, как считают некоторые члены ДПЯ, нанес ущерб связям с азиатскими соседями. Демократы предпочитают ограничить союз Соединенных Штатов и Японии двусторонним сотрудничеством ради обеспечения государственной и региональной безопасности. ДПЯ склонна избегать интернационализации этого альянса с целью создания других механизмов региональной безопасности в Азии.

Сотрудничество с ООН. Япония стремится вносить более весомый вклад в деятельность ООН и планирует добиваться постоянного места в Совете Безопасности, реформирования системы, в соответствии с которой происходит голосование, утверждаются расходы и решаются организационные вопросы. ДПЯ призывает облегчить правила взаимодействия по миротворческим операциям, чтобы Япония принимала в них более активное участие. Одзава и другие демократы предлагают создать новые «международные силы сотрудничества во имя мира» для оперативного реагирования на требования ООН. Лидеры ДПЯ расходятся в оценке необходимого содействия Токио миротворческим усилиям, но существует консенсус, на основе которого Япония должна вносить вклад в международную безопасность преимущественно под эгидой ООН.

К безъядерному миру. Видные члены ДПЯ, такие, как Хатояма, Кацуя Окада и Одзава, делают одно важное исключение из общей линии на ограничение сотрудничества с Соединенными Штатами — они поддерживают идею Барака Обамы о «безъядерном мире». Партия последовательно подчеркивает, что Японии нужно взять на себя лидерство в вопросе ядерного разоружения. В частности, Окада долгие годы отстаивал необходимость уничтожения ядерного оружия и является одним из основателей «Лиги парламентариев ДПЯ во имя усиления контроля над вооружениями». В 2008 г. эта группа подготовила проект договора о безъядерной зоне в Северо-Восточной Азии с целью укрепления международных норм неприменения и нераспространения ядерного оружия, а также ядерного разоружения. Стремление к безъядерному будущему объединяет многих японских демократов, но противоречит доктрине ядерного сдерживания на передовых рубежах, которую американцы предлагают Токио. В мае 2009 г. теневой министр иностранных дел ДПЯ Йошио Хачиро заявил, что безъядерная зона для Японии — это путь спасения от «американского ядерного зонтика».

Модернизация политики в области национальной безопасности. Документ ДПЯ «Фундаментальные принципы политики» ясно и недвусмысленно утверждает курс партии на соблюдение следующих положений относительно безопасности страны: исключительно оборонительная доктрина, никакой коллективной самообороны, три безъядерных принципа, неприменение силы за рубежом и сохранение гражданского контроля над вооруженными силами. Многие члены ДПЯ выступают за иную интерпретацию или даже ревизию Статьи IX («японский народ на вечные времена отказывается от войны как суверенного права нации, а также от угрозы или применения вооруженной силы как средства разрешения международных споров»), чтобы Токио имел больше возможностей для участия в международных миротворческих операциях. Но подавляющее партийное большинство считает Статью IX неотъемлемой частью национального самоопределения. Они также воспринимают ее как защиту от требований США вносить более весомый вклад в международные вооруженные акции, что может противоречить коренным национальным интересам.

Вместе с тем ДПЯ призывает законодательно защитить фундаментальные права человека от посягательств со стороны правительства в случае возникновения угрозы государственной безопасности. Хотя закон о чрезвычайном положении уже был принят в 2003 г., ДПЯ рекомендует принять «базовый закон о чрезвычайном положении» и создать «агентство по управлению чрезвычайными ситуациями», призванное реагировать на вооруженные нападения, терроризм и крупные стихийные бедствия.

Политическая платформа демократов содержит требование пересмотра структуры вооруженных сил, характера вооружений и принципов развертывания войск, а также формулировки нового плана национальной обороны. Этот план должен быть достаточно гибким, чтобы отводить всевозможные угрозы: ракетную атаку, терроризм, кибернетические войны, высадку десанта и появление подводных лодок-разведчиков в территориальных водах. ДПЯ положительно относится к организации противоракетной обороны и мерам по защите территориальной целостности Японии, территориальных вод и исключительной экономической зоны (ИЭЗ). Она также поддерживает притязания на Северные территории и острова Сенкаку и Такэсима. Однако наращивание расходов на оборону не предполагается, поскольку новая оборонительная доктрина будет финансироваться за счет сокращения других расходных статей в оборонном бюджете.

Неумелые действия Хатоямы в отношениях с США

В предвыборной программе ДПЯ акцент делался на экономику и социальное обеспечение, а не на международные отношения и безопасность. ДПЯ дезавуировала собственные противоречивые предложения, которые встревожили американцев, в документе не упоминается об отказе от участия в дозаправке кораблей ВМС США в Индийском океане и о пересмотре плана передислокации Футенмы. На Генеральной Ассамблее ООН в сентябре 2009 г. Хатояма встретился с Обамой и договорился об укреплении партнерства в таких областях, как ядерное разоружение и нераспространение ядерного оружия, охрана окружающей среды и борьба с изменением климата, о сотрудничестве по северокорейской проблематике и по Афганистану/Пакистану. Восстановление экономики и улучшение взаимодействия с обществом в качестве первоочередных внутриполитических задач, а также внешнеполитические вызовы безопасности в лице Северной Кореи и усиливающегося Китая требуют от ДПЯ сосредоточить усилия на внутриполитических приоритетах и крепить альянс с Вашингтоном.

Так почему же политика Хатоямы привела отношения с Америкой чуть ли не к кризису? Тому есть несколько причин.

Во-первых, в бытность премьер-министром Дзюнъитиро Коидзуми Япония практически безоговорочно поддерживала политику администрации Джорджа Буша, и эта ситуация во многом стала для ДПЯ точкой внешнеполитического отсчета — что угодно, только не «Буш–Коидзуми».

Во-вторых, лидеры ДПЯ недооценили решимость Соединенных Штатов осуществить план передислокации Футенмы, тогда как администрация Обамы не ожидала от японских демократов такого упорства. Полагая, что ДПЯ потребуется какое-то время, чтобы научиться ответственности в отношениях с партнером по альянсу, Вашингтон согласился терпеливо вести переговоры по Футенме. Однако это только усугубило ситуацию. Раздражение росло, Хатояма отложил решение до мая 2010 г., а тем временем в январе на выборах мэра города Наго победил как раз тот кандидат, который возглавлял движение против нахождения там базы Футенма. Во время саммита по ядерной безопасности, который состоялся в Вашингтоне в апреле 2010 г., у Обамы нашлось лишь несколько минут для разговора с Хатоямой, а один американский обозреватель охарактеризовал японского премьер-министра как политика, который «слегка рехнулся».

В-третьих, оба младших партнера по правительственной коалиции выступали против американского плана передислокации. Пацифистская СДП решительно требовала вывести Футенму на Гуам, а ННП, хотя и не призывала полностью изгнать американцев, настаивала на пересмотре договоренностей.

В-четвертых, свою роль сыграли внутрипартийные отношения. Хатояма назначил Кацую Окаду министром иностранных дел, а Итиро Одзаву — генеральным секретарем ДПЯ. Было непонятно, как премьер намеревался маневрировать между Одзавой, Окадой и вновь образованным Бюро национальной стратегии во главе с Наото Каном. При этом министр обороны Тошими Китадзава вскоре убедился в целесообразности принятого плана передислокации Футенмы и выступил в защиту союза с Америкой.

Окада, будучи неравнодушен к ядерной проблематике, неоднократно критиковал негласное соглашение, по которому американские морские суда с ядерным оружием на борту могли заходить в территориальные воды Японии, и требовал от США, чтобы они отказались первыми применять ядерное оружие. Что же касается Кана, то он хранил молчание по вопросам безопасности и обороны, чтобы, став преемником Хатоямы на посту премьер-министра, сохранить свободу маневра.

Одзава — ветеран японской политики, способствовавший исторической смене власти, — оказывает значительное закулисное влияние. Редко выступая с публичными комментариями по поводу отношений с Соединенными Штатами, он не упустил возможности намекнуть, что не одобряет план передислокации Футенмы. О внешнеполитических приоритетах Одзавы свидетельствует также его визит в Пекин в декабре 2009 г. во главе делегации в составе 600 политиков и бизнесменов и встреча с председателем КНР Ху Цзиньтао. Кроме внешнеполитических предпочтений поездка продемонстрировала его влиятельность. Вместе с тем, когда во время пребывания в Вашингтоне по приглашению Госдепартамента он попросил о встрече с Бараком Обамой, Белый дом отклонил его просьбу из-за причастности политика к финансовому скандалу.

У лидеров демократов и их советников не было прямых контактов с американской стороной. Сейдзи Маехара и Акихиса Нагасима, члены ДПЯ, относящиеся к числу горячих сторонников альянса, были назначены соответственно министром землеустройства, транспорта, инфраструктуры и туризма и секретарем обороны в парламенте, а их персональные связи с Вашингтоном в полной мере не использовались.

Однако главная причина тупика в американо-японских отношениях крылась в личных убеждениях Хатоямы. Если премьер-министры от ЛДПЯ Абэ и Асо старались укреплять связи с такими странами, как Индия, Австралия, а также государствами НАТО, развивая дипломатию, основанную на общих ценностях демократии, свободы и власти закона, то Хатояма пропагандировал «братство» или дружбу со странами, политическая система которых отличалась от японской. Идея Сообщества стран Восточной Азии стала отражением этой «дипломатии братства», США в ней места не находилось. Иными словами, Хатояма мечтал о создании азиатского аналога ЕС путем примирения в рамках Сообщества Японии и Китая.

При этом опросы общественного мнения показали, что, поддержав ДПЯ, избиратели скорее проголосовали против провальной внутренней политики либерал-демократов, нежели за международную программу демократов и резкий пересмотр союзнических отношений с Соединенными Штатами. Кроме того, СДП и ННП получили всего 2,5% мест в нижней палате, т.е. не могут похвастаться широкой поддержкой среди населения. Инцидент с южнокорейским корветом, который в марте 2010 г. потопили северокорейские силы, и апрельский демарш Пекина, когда десять китайских военных кораблей осуществили демонстративный маневр в японских территориальных водах, стал очередным доказательством безрассудности курса Хатоямы.

В конечном итоге Юкио Хатояма осознал важность сдерживающей силы американо-японского альянса в целом и базы американских морских пехотинцев на Окинаве в частности. Отсюда его решение принять первоначальный план передислокации Футенмы, чтобы восстановить нормальные отношения с Вашингтоном, он даже вывел из Кабинета министров лидера СДП Фукушиму. Но время было упущено, и премьеру не удалось вернуть доверие США, а разразившийся вокруг него и Одзавы финансовый скандал усугубил положение.

Вызовы для администрации Кана

На выборах председателя партии в июне 2010 г., которые состоялись после отставки Хатоямы и Одзавы, убедительную победу одержал Наото Кан. Хотя Кан оставил на своих постах почти всех членов Кабинета министров, он попытался уменьшить влияние Одзавы. Настроенность против Одзавы поначалу обеспечила Кану высокий уровень поддержки, но стоило ему упомянуть о повышении потребительского налога, как его рейтинг сразу упал. На июльских выборах 2010 г. ДПЯ потеряла 10 мест в верхней палате, и коалиция лишилась там большинства. Политическая платформа Кана ограничивалась почти исключительно внутриполитическими вопросами и созданием «общества всеобщего благоденствия». Его единственная внешнеполитическая акция — принесение извинений по случаю столетней годовщины аннексии Кореи. Администрация Кана даже отложила опубликование военной доктрины, в которой острова Такэсима (скалы Лианкур, именуемые в Корее Токто. — Прим. ред.) объявляются исконной японской территорией.

Наото Кан подтвердил свою приверженность майскому соглашению о передислокации Футенмы, и в конце августа 2010 г. американо-японская рабочая группа рекомендовала с этой целью два вида строительства. Экспертный совет Кана по возможностям в сфере безопасности и обороны в новую эру также подготовил отчет в августе. В него был включен перечень разумных рекомендаций, включая ослабление запрета на экспорт вооружений, осуществление коллективной самообороны, усиление подводного флота и обновление возможностей по наблюдению и сбору разведданных — например, в области ситуативной информированности о положении дел в космосе и киберпространстве. Однако Кан воспринял эти рекомендации без особого энтузиазма. Токио и Вашингтон также договорились отложить обнародование совместной декларации в области безопасности по случаю пятидесятилетия американо-японского альянса.

Благодаря поддержке со стороны рядовых членов партии и ассоциаций префектур Кан одержал победу над Одзавой на сентябрьских партийных выборах. Однако фракция Одзавы воодушевилась тем, что разрыв в количестве голосов был небольшим, и этот факт не позволит Кану по-настоящему развернуться на посту лидера. Кан назначил противников Одзавы министрами. Ёсито Сенгоку был определен на пост генерального секретаря кабинета министров, а Маехара получил портфель министра иностранных дел. При этом члены партии, поддерживающие Одзаву, назначены заместителями министров или получили более скромные должности.

Отсутствие у администрации Кана четкого плана в области национальной безопасности сыграло роковую роль в инциденте с участием китайского рыболовецкого траулера, который нарушил японские территориальные воды неподалеку от островов Сенкаку (Дяоюйдао) и протаранил два патрульных катера Японской береговой охраны (ЯБО). По японскому закону ЯБО арестовала капитана и матросов, но Пекин опротестовал эти действия на том основании, что Сенкаку — это китайская территория. Пекин оказал жесткое давление на Токио, приостановив экспорт редкоземельных металлов в Японию и арестовав четырех японцев в Китае. Под давлением КНР правительство Кана отпустило китайского капитана в надежде, что Пекин успокоится. Однако Китай потребовал извинений и компенсации, а в ряде китайских городов прошла серия антияпонских демонстраций.

Администрация Кана явно недооценила намерения Китая. Назначение министром иностранных дел Сейдзи Маехары, известного консервативными и реалистичными внешнеполитическими взглядами, вызвало позитивную реакцию в стане японских консерваторов и у американских партнеров. После инцидента близ Сенкаку Маехара получил от Белого дома подтверждение, что Америка готова в любой момент встать на защиту японских территорий в Восточно-Китайском море. Однако руководство японской внешней политикой в администрации Кана на деле осуществляет не Маехара, а Сенгоку. Бывший социалист и активист студенческого движения, он симпатизирует Китаю и Корее — двум бывшим японским колониям. Именно Сенгоку принял решение об освобождении китайского капитана, он же отказался обнародовать видеозапись инцидента, хотя офицер ЯБО выложил на сайте You Tube это видео, доказывающее провокационный характер поведения судна.

Неумелые действия при урегулировании инцидента у Сенкаку навлекли на администрацию Кана резкую критику сторонников Одзавы в ДПЯ, ЛДП и в среде других оппозиционных сил, а также широкой общественности. Все они обвиняют Кана в излишней мягкости в вопросе отстаивания суверенитета Японии. Поездка российского президента Дмитрия Медведева на остров Кунашир в ноябре 2010 г. также воспринимается как следствие слабой дипломатии Кана, его рейтинги после этого резко упали. Вот почему укрепление партнерства с Соединенными Штатами представлялось вполне естественным шагом. На саммите АТЭС, который прошел в ноябре 2010 г. в японском городе Иокогама, Кан и Обама договорились углублять американо-японский альянс.

Результатом политики ДПЯ стал подрыв основ американо-японского альянса — краеугольного камня мира и стабильности в Азиатско-Тихоокеанском регионе, она спровоцировала агрессивные шаги со стороны Китая и России. С другой стороны, ДПЯ поняла важность союза с Америкой для Японии, причем это касается как сторонников, так и противников Одзавы. Вне зависимости от того, кто станет следующим премьер-министром, американо-японский альянс останется столпом внешней и оборонной политики. Новые «Руководящие принципы государственной оборонной политики», которые должны быть одобрены в декабре 2010 г., будут содержать призыв усилить национальные силы обороны, а также всемерно укреплять сотрудничество с США. В то же время вопрос о передислокации Футенмы будет и дальше помехой сотрудничеству в рамках двустороннего альянса. На выборах губернатора Окинавы в ноябре 2010 г. был переизбран действующий глава местной администрации, являющийся пламенным сторонником вывода американского объекта. В 2011 г. японскому правительству придется принять самое важное и ответственное решение. Это та цена, которую ДПЯ придется заплатить за свою наивность.

Последствия для российско-японских отношений

Самый большой стратегический вызов для Японии — это усиление Китая. Токио нужно как-то уравновесить восхождение Пекина, способствовать тому, чтобы оно было мирным. Для этого у Японии есть несколько дипломатических инструментов, включая союз с Соединенными Штатами и формирующуюся региональную архитектуру — Региональный форум АСЕАН и Восточноазиатский саммит. Следует ли Токио укреплять отношения с Москвой, чтобы компенсировать усиление Китая?

Во время холодной войны Япония укрепляла отношения с КНР, чтобы сдерживать советскую угрозу. Россия больше не враг и становится важным партнером, особенно в части поставок энергоносителей. Настало ли время для примирения?

Серьезным препятствием на пути стратегического партнерства Японии и России является территориальный спор вокруг Северных территорий. Японцы убеждены в том, что Россия незаконно оккупировала эти земли, Москва уверена в обратном. Летом 2010 г. Россия провела на острове Итуруп (Эторофу) военно-морские учения «Восток-2010». В этом году президент Дмитрий Медведев подписал закон, согласно которому памятным днем окончания войны объявляется день капитуляции Японии в 1945 г. Во время сентябрьского визита в Пекин российский президент и председатель КНР осудили любые «попытки переписать историю» Второй мировой войны, намекая на Японию. Первое за всю историю посещение российским президентом острова Кунашир стало явным отступлением от Токийской декларации 1993 г., подписанной премьер-министром Морихиро Хосокавой и президентом Борисом Ельциным.

Вероятно, единственным мотивом Медведева была предвыборная тактика перед президентскими выборами 2012 г. Но есть и другое объяснение: Россия и Китай синхронно оказывают давление на Японию, чтобы ослабить ее влияние в регионе, воспользовавшись дипломатическим бессилием японского правительства. В этом случае вряд ли можно рассчитывать на более конструктивное партнерство Токио и Москвы. Япония вернется к «дипломатии ценностей» и будет рассматривать своими надежными партнерами в сфере экономики и безопасности Соединенные Штаты и другие демократические страны. Важно отметить, что Хатояма исключил Россию из своего плана построения сообщества стран Восточной Азии.

Препятствием для налаживания двустороннего стратегического партнерства может стать российская политика в области безопасности. В недавно изданной японским Министерством обороны военной доктрине отмечается возобновление активности России на Дальнем Востоке, и прежде всего учений с участием военных кораблей и стратегических бомбардировщиков. Хотя Россия подписала новый договор СНВ с США, ядерное оружие по-прежнему играет центральную роль в российской оборонной стратегии. Поскольку японские демократы разделяют мечту Обамы о полном избавлении мира от ядерного оружия, российская ядерная доктрина не позволяет членам ДПЯ видеть в России стратегического партнера.

Кроме того, стратегическому партнерству мешает отсутствие отношений между Токио и Москвой на персональном уровне. Хатояма, будучи внуком Итиро Хатоямы, который нормализовал отношения с Москвой в 1955 г., заинтересован в России, но он утратил влияние внутри партии, а по Северным территориям его позиция не отличается от мнения других японских политиков. Остальные лидеры ДПЯ не испытывают энтузиазма по поводу укрепления связей с соседом, они в целом более консервативны в территориальном вопросе, чем представители ЛДПЯ. Сейдзи Маехара дважды за последние месяцы посетил окрестности Кунашира, и от него не стоит ожидать дипломатической гибкости. Сенгоку также не симпатизирует России. Мунэо Судзуки (создатель политической партии Новая партия Дайти, буквально Новая партия Большой Земли. — Прим. ред.) и его помощник Мамору Сато, которые раньше пытались сгладить политические противоречия с Москвой, лишились власти по причине должностных преступлений и злоупотреблений.

В краткосрочной перспективе предпосылок для укрепления связей между двумя странами не видно. Но над этим необходимо работать. Россия нужна Японии в качестве поставщика энергоносителей и перспективного направления для инвестиций, а русские нуждаются в помощи японцев для проведения экономической реформы и выхода на траекторию устойчивого развития. Китайский фактор будет подталкивать Токио и Москву к тому, чтобы начать стратегический диалог. А пока нужно срочно развивать человеческие контакты и гуманитарный обмен.

Китай

Хэфун Хун********

Главный слуга Америки? Дилемма КНР
в ситуации глобального кризиса********

Грандиозный ипотечный кризис в США и последовавший за ним мировой экономический спад заставили многих экспертов строить предположения насчет того, какая именно держава могла бы заменить США в качестве ведущего игрока на арене мировой капиталистической экономики. Из-за финансового кризиса в США резко возросла общая задолженность стран глобального Севера, там упал уровень производства при сохранении, однако, нынешних масштабов сверхпотребления. В подобных условиях вполне понятно, что внимание привлечено теперь к антиподам этих государств — восточноазиатским странам-экспортерам, держателям огромной части обремененных задолженностью американских ценных бумаг, по-прежнему характеризуемых большим объемом задействованных производственных мощностей и высоким уровнем накопления. Высказывались мнения, что, вероятно, эти страны и станут кандидатами на освободившееся место США. Немедленно вслед за тем, как банкротство в 2008 г. банка Lehman Brothers положило начало глобальной рецессии, раздались победные восклицания по поводу окончательного триумфа восточноазиатской — прежде всего китайской — модели развития. Некоторые комментаторы из американского истеблишмента сделали даже вывод о том, что «большой крах» 2008 г. станет катализатором начавшегося уже процесса смещения центра глобального капитализма из США в Китай^1.

Однако к весне 2009 г. пришло осознание того факта, что восточноазиатские экономики лишены той устрашающей грандиозности, которую им приписывали, исходя из поверхностных оценок. По мере того как резкое падение спроса на импортные товары в странах глобального Севера приводило к «жесткой посадке» азиатских экспортеров, последние оказывались перед трудной дилеммой. Снижение котировок американских ценных бумаг и курса доллара побуждало их или ликвидировать свои долларовые счета и тем самым спровоцировать крушение доллара, или, напротив, покупать еще больше этих ценных бумаг, отсрочивая немедленный крах доллара, но вместе с тем порождая еще более опасные риски для себя в будущем. В рамках принятой в КНР программы мегастимулирования экономики в конце 2008 г. имел место заметный рост государственных инвестиций, и тем самым был подготовлен новый значительный подъем экономики Китая и его азиатских партнеров. Однако этот достигнутый рост вряд ли будет и далее поддерживать сам себя. Китайские экономисты и политические руководители обеспокоены тем, что КНР вновь споткнется, когда будет исчерпан эффект мегастимулирования. Между тем маловероятно, что американский потребительский рынок в ближайшем будущем очнется от нынешнего состояния вялости. Несмотря на разговоры о способности Китая покончить со статусом доллара как мировой резервной валюты и создать новый глобальный финансовый порядок, у КНР и ее соседей в краткосрочной перспективе на самом деле практически нет иного выхода, кроме как и далее поддерживать доминирование американской экономики, фактически ее кредитуя.

Далее в этой статье мы продемонстрируем исторические и социальные корни углубляющейся зависимости Китая и всей Восточной Азии от потребительских рынков глобального Севера (которые являются источниками экономического роста КНР и Восточной Азии), а также их зависимости от финансовых механизмов США, создающих для Китая и Восточной Азии возможности увеличения стоимости их накоплений. Затем мы намерены проанализировать долгосрочные перспективы выхода из подобной зависимости. Для этого необходимо доказать, что для создания более автономного экономического порядка в Азии Китаю придется трансформировать свою нынешнюю экспортоориентированную модель роста, которая принесла огромные прибыли экспортным отраслям приморских провинций и укоренилась благодаря тем в КНР, кто эти отрасли контролирует. На смену этой модели должна прийти модель, ориентированная в основном на внутреннее потребление, и для этого необходимо произвести перераспределение доходов в пользу аграрного сектора и, шире, всей деревенской экономики. Между тем такой переход невозможно осуществить, не вырвав власть и влияние из рук городских элитарных группировок из приморских провинций.

«Тигры» и «гуси»

История быстрого послевоенного экономического роста Японии и «четырех азиатских тигров» — Южной Кореи, Тайваня, Гонконга/Сянгана и Сингапура — хорошо известна, и ее нет необходимости пересказывать в данной статье. В их динамичном восхождении важную роль сыграло централизованное государственное руководство экономикой, позволявшее направлять немногие имевшиеся тогда в распоряжении и потому драгоценные ресурсы в стратегически важные секторы промышленности. Равным образом, важно признать, что именно геополитические приоритеты политики холодной войны в Восточной Азии в первую очередь сделали возможным появление в данном регионе государств, ставших очагами и витринами развития. В годы холодной войны в Восточной Азии на самом деле шла «горячая война». Коммунистический Китай поддерживал партизан, и его вмешательство в войны в Корее и во Вьетнаме ввергло весь регион в состояние перманентного восстания. Вашингтон тогда рассматривал Восточную Азию как самое слабое звено стратегии сдерживания коммунизма. США не могли допустить падения своих основных азиатских союзников — Японии и «четырех тигров» — и потому предоставляли им обильную финансовую и военную помощь, создавая возможности стартового прыжка в экономическом развитии и в промышленном росте. Одновременно Вашингтон способствовал максимальному открытию американского и европейских рынков для товаров из азиатских стран. Такой доступ на западные рынки, которого были лишены другие развивающиеся страны, составлял еще одно преимущество для Японии и «четырех тигров». Без этого непременного условия были бы невозможны успехи, которых достигли азиатские экономики. В свете данных фактов быстрый экономический рост Восточной Азии трудно расценивать как чудо. США сконструировали это чудо, стараясь создать в Азиатско-Тихоокеанском регионе подчиненные им и экономически процветающие страны-бастионы против коммунизма. Эти страны никогда не намеревались бросить вызов американским геополитическим и геоэкономическим интересам. Напротив, они всегда были покорными клиентами Вашингтона, помогавшими США в реализации их замыслов в регионе.

Азиатские компании-экспортеры были объединены в многоступенчатые сети производства продукции по субконтрактам, причем руководящие центры этих сетей находились в Японии. Экспортеры занимали различные места в таких цепочках производителей, и притом каждый из них специализировался на товарах, обладающих строго определенными уровнями доходности и технологической сложности. Япония производила товары наивысшей степени технологической сложности, «четыре тигра» — средней степени сложности, а нарождающиеся «тигры» из стран Юго-Восточной Азии выпускали дешевую трудоинтенсивную продукцию низкого уровня технологической сложности. По такой модели «перелетных гусей» в регионе сформировалась сеть надежных поставщиков широкого круга потребительских товаров для «первого мира».

Когда в 1980-х годах начала спадать международная напряженность, порожденная холодной войной, бюджетный и платежный дефицит в США возрастал из-за неолиберальных по направленности сокращений налогообложения и роста военных расходов на завершающих стадиях холодной войны («Буря в пустыне» в 1990 г., например). Вместо того чтобы выйти из орбиты американской гегемонии, азиатские экономики завязали с США еще более тесные связи, финансируя оба ее стремительно растущих дефицита. Росту экспорториентированных восточноазиатских экономик сопутствовал и сравнительно низкий уровень внутреннего потребления. Вследствие этого значительные внешнеторговые профициты и высокая доля накопления в ВВП позволили соответствующим государствам аккумулировать финансовую мощь, достаточную для того, чтобы сформировать значительные резервы иностранной валюты. Рассматривая ценные бумаги американского казначейства как наиболее надежное средство инвестирования капитала в мире, бо`льшая часть восточноазиатских стран по собственной воле вложили накопленные ими наличные средства в низкопроцентные обязательства американского казначейства, став, таким образом, основными кредиторами США. Кроме того, финансирование ими платежного дефицита США возбудило американские аппетиты в области импорта азиатских товаров, что еще больше увеличило внешнеторговые профициты азиатских государств и побудило их расширить приобретение обязательства казначейства. Эти взаимно стимулирующие процессы постоянно увеличивали торговую и финансовую зависимость Восточной Азии от США, помогая Вашингтону продлевать свое хрупкое процветание, одновременно сохраняя в неприкосновенности американскую политическую гегемонию.

Кривые рис. 1 и 2 демонстрируют динамику указанных показателей отдельно для Китая и других стран Восточной Азии. Из рис. 1 следует, что на рубеже 1980–1990-х годов доля внешнеторговой выручки Китая в ВВП превысила таковую у других стран Восточной Азии и стала резко увеличиваться, особенно в начале 2000-х годов. Из второй диаграммы (рис. 2) следует, что в 1990–2004 гг. данный показатель для Китая постоянно снижался, достигнув гораздо более низкого уровня, нежели в других странах Восточной Азии. Сведения для обеих диаграмм заимствованы из данных МВФ и Taiwan Economic Data Center AREMOS. Показатель «Другие страны Восточной Азии» демонстрирует усредненные данные для Японии, Южной Кореи, Тайваня, Сингапура и Гонконга/Сянгана).

Начавшиеся в 1980-х годах и ускорившиеся в 1990-х годах рыночные реформы в КНР превратили страну в нового «азиатского тигра», стартовавшего позднее остальных четырех.

Многие предсказывали, что Китай располагает уникальными возможностями избежать двойной зависимости от США, поскольку он независим в геополитическом отношении и совершенно исключителен по своим демографическим и экономическим масштабам. Однако пока Китай не освободился от поистине рабской повинности предоставлять Америке дешевые кредиты и дешевые экспортные товары. Хуже того, степень интенсивности действующей в КНР модели развития, ориентированной на экспорт и подавляющей личное внутреннее потребление, ставит его в еще бо`льшую торговую и финансовую зависимость от США по сравнению с прочими «азиатскими тиграми». Если мы сравним важнейшие элементы политической экономии Китая с аналогичными элементами у его соседей, когда они находились на той же стадии развития, что и сегодняшний Китай, то окажется, что китайская модель, как правило, заставляет страну воспроизводить наиболее экстремальные проявления модели развития других восточноазиатских стран. Рис. 1 свидетельствует о том, что удельный вес выручки от экспорта в ВВП Китая непрерывно рос и достиг значений, невиданных в экономиках других стран Восточной Азии. С другой стороны, соответствующий показатель для внутреннего личного потребления, постоянно снижаясь, достиг невероятно низких значений, невиданных в других государствах Восточной Азии в начальный период их роста (рис. 2). Как свидетельствует табл. 1, для Китая, как ранее для Японии и «азиатских тигров», США представляли собой самый важный индивидуальный рынок для экспорта своих товаров. И лишь недавно на первое место вышел ЕС в целом, как комплекс многих стран. Уже сейчас Китай стал ведущим поставщиком товаров в Америку.

Исключительно быстрое развитие экспортных отраслей промышленности Китая не только обусловило общий впечатляющий рост китайской экономики, но также, благодаря длительному увеличению внешнеторговых профицитов, вывело Китай в число мировых финансовых держав. Накопленные Китаем резервы иностранной валюты сегодня намного превышают такие резервы в соседних с ним странах Восточной Азии. В настоящее время Китай, как и другие восточноазиатские страны-экcпортеры, инвестирует бо`льшую часть своих валютных сбережений в облигации казначейства США. Накануне ипотечного кризиса Китай стал крупнейшим экспортером товаров в США и одновременно их основным кредитором, финансирующим их платежный дефицит и поддерживающим потенциал США в сфере абсорбции импорта (см. рис. 4). Тогда как дешевый импорт из Китая помогает США снижать инфляцию в стране, массированные закупки Китаем облигаций американского казначейства способствуют уменьшению доходности этих ценных бумаг и, благодаря этому, — снижению ставки банковского процента в США. Именно такая политика Китая в последние годы стала основным источником жизнеспособности американской экономики.

Аграрный кризис

То обстоятельство, что Китай следовал в течение трех десятилетий самой экстремальной версии восточноазиатской экспорториентированной модели экономического роста, обусловлено как особенностями мировой конъюнктуры, так и исповедуемой руководством КНР политической экономией. Во-первых, старт экономического роста Китая с его акцентом на фактор трудоинтенсивности совпал в начале 1980-х годов с беспрецедентной глобальной экспансией принципов свободной торговли. Если бы не подпитка (аутсорсинг) китайской промышленности глобальным Севером и его растущий спрос на дешевый промышленный импорт, КНР вряд ли была бы в состоянии «доэкспортироваться» до нынешнего процветания. Еще важнее то обстоятельство, что исключительная конкурентоспособность китайских товаров основана на длительном удержании заработной платы на низком уровне по сравнению с другими восточноазиатскими странами на соответствующей стадии их экономического развития.

Согласно аргументации многих экспертов, высокая конкурентоспособность Китая в сфере оплаты труда обусловлена фиксированным и заниженным обменным курсом китайского юаня, что приводит к значительной его недооценке по сравнению с другими валютами. Другие эксперты утверждают, что гигантские резервы деревенской рабочей силы позволяют Китаю использовать эти резервы в «неограниченных» масштабах и притом на протяжении гораздо более длительного времени, нежели могли себе позволить экономики других восточноазиатских государств. Однако более тщательный анализ приводит к выводу, что подобные объяснения неадекватны. Во-первых, как свидетельствуют кривые на рис. 5, разница в уровнях заработной платы между Китаем и другими странами Восточной Азии значительно больше той, которую мыслимо было объяснить недооценкой китайского юаня. Даже если курс юаня повысится на 20–30% по отношению к доллару США — а именно за это выступают многие американские критики «манипуляций с валютой в Китае», — уровень заработной платы в КНР все еще будет значительно ниже, чем в азиатских «странах-тиграх». Во-вторых, неограниченные резервы рабочей силы в Китае — это вовсе не естественное явление, порождаемое структурой населения Китая, как это часто утверждают. Наличие таких резервов — следствие политики правительства КНР по отношению к аграрному сектору экономики и к деревне в целом. Эта политика, преднамеренно или непреднамеренно, приводит к социально-экономическому банкротству деревни и обусловливает непрерывный исход деревенской рабочей силы в города.

Взаимозависимость такой политики и низкого уровня заработной платы можно проиллюстрировать, сравнив состояние китайской деревни с таковым в Японии, Южной Кореи и на Тайване на соответствующих этапах развития. В этих странах на начальных стадиях их экономического взлета также было многочисленное сельское население и значительный аграрный сектор экономики. В послевоенной Японии правящая Либерально-демократическая партия (ЛДП) деятельно направляла ресурсы на развитие деревни, развивая соответствующую местную финансовую инфраструктуру, создавая центры финансирования аграрного развития, выделяя субсидии фермерам и облагая налогами соответствующую импортную продукцию. В Южной Корее в годы правления Пак Чон Хи (1962–1979) в начале 1970-х годов было инициировано «движение за новую деревню», в ходе которого значительные средства государственного бюджета были направлены на совершенствование деревенской инфраструктуры, механизацию сельского хозяйства, развитие сети сельских школ и на создание кооперативов. Это движение увенчалось выдающимся успехом, доходы сельских семей увеличились в 1970–1974 гг. с 62% доходов городских семей до 95%; с разрывом в доходах крестьян и горожан практически было покончено^2. На Тайване правительство Гоминьдана в 1960–1970-х годах проводило аналогичную политику, одновременно взяв курс на индустриализацию в сельской местности. Сложившаяся в результате осуществления этой программы децентрализованная структура тайваньской промышленности позволила фермерам по мере смены сельскохозяйственных сезонов работать также на соседних с их деревнями предприятиях, не забрасывая сельского хозяйства и не мигрируя в большие города. В итоге удалось удержать в деревнях значительное количество рабочих рук, сбалансировав развитие городской и сельской экономики. В 1960–1970-х годах душевой доход в сельской местности Тайваня постоянно составлял более 60% соответствующего показателя в городах. Неудивительно, что в таких условиях приток рабочей силы из деревень в города быстро иссяк, и уровень заработной платы в промышленности значительно вырос и на Тайване, и в других восточноазиатских странах.

Различными были причины, побуждавшие правительства восточноазиатских стран выбирать тот или иной путь развития сельской экономики. В Японии внимание правительств ЛДП к нуждам крестьян объяснялось высоким удельным весом сельских жителей в электорате партии. Правым авторитарным режимам в Южной Корее и на Тайване было важно развивать сельскую экономику и инфраструктуру для того, чтобы свести к минимуму миграцию в города, которая обычно сопутствует индустриализации, и тем самым предотвратить подъем левых настроений и в городах, и в деревнях. В обстановке международной напряженности, порожденной холодной войной, ключевое значение имела также продовольственная безопасность. В отличие от Японии, Южной Кореи и Тайваня, развитие китайской промышленности примерно с середины 1980-х годов было гораздо менее сбалансированным. На протяжении последних двадцати лет китайское правительство направляло преимущественную долю инвестиций в развитие городской экономики, прежде всего — в приморских регионах, тогда как объем инвестиций в сельское хозяйство и сельскую инфраструктуру сильно отставал. Государственные банки сосредоточивали усилия на финансировании городской промышленности, финансированием же деревни и сельского хозяйства пренебрегали. В течение последних двух десятилетий душевой доход в китайской деревне никогда не превышал 40% соответствующего показателя в городах.

Этот крен в пользу городов, по крайней мере отчасти, объясняется преобладанием в составе правящей элиты выходцев из южных и юго-восточных приморских регионов. Эта «элитарная» группировка сформировалась на первых этапах интеграции Китая в мировую экономику. Она расширила свои финансовые возможности и увеличила политическое влияние в обстановке экспортного бума и все в больших масштабах влияла на политику центрального правительства, направляя ее к собственной выгоде. Согласно недавним оценкам, «элитарная» группировка в руководстве Компартии Китая (КПК) контролирует больше мест в Политбюро ЦК КПК, нежели ее соперница, «популистская» группировка. При этом лидеры «элитарной» группировки сделали карьеру в приморских провинциях, а также на высоких постах в сфере торговли и государственной администрации, тогда как «популисты» теснее связаны с внутренними провинциями Китая. Хотя Председатель КНР и генеральный секретарь КПК Ху Цзиньтао считался лидером «популистской» группировки, его преемник Си Цзиньпин, победивший в борьбе за высшие посты выдвиженца Ху Цзиньтао, возглавлял в разное время парткомы приморских провинций Фуцзянь и Чжэцзян и в настоящее время стоит во главе «элитарной» группировки^3. Непрерывно возрастающее влияние этой группировки обеспечило дальнейшее финансирование конкурентоспособности китайских экспортных товаров и повышение привлекательности Китая для иностранных инвесторов, — но не субсидирование аграрного сектора и его развития. Городские бунты 1989 г., вызванные гиперинфляцией и снижением жизненного уровня, укрепили в 1990-х годах решимость однопартийного государства обеспечить процветание мегаполисов и примыкающих к ним местностей в ущерб китайской деревне.

Результатом такого крена в пользу городов стали относительная стагнация деревни и сопутствующая ей строгость местных правительств (уровня уезда и ниже) при сборе налогов. Начиная с 1990-х годов относительное снижение доходов крестьян, а также банкротство деревенских и поселковых коллективных предприятий (на начальных этапах рыночных реформ они обеспечивали занятость выталкиваемой из сельского хозяйства избыточной рабочей силы) заставляют деревенскую молодежь мигрировать в города, что создает замкнутый круг усугубляющегося социального кризиса в деревне. Аграрный сектор китайской экономики не только находится в пренебрежении, но и эксплуатируется развивающейся городской экономикой. В недавно опубликованном исследовании отмечается, что в 1978–2000 гг. осуществлялось постоянное и даже расширенное перекачивание ресурсов из деревни и сельскохозяйственного сектора в города и промышленный сектор (рис. 6). Это происходило посредством как фискальной политики (налоги и государственные субсидии), так и финансовой системы (сбережения населения и кредиты)4. Единственным исключением из этого правила в десятилетия экономических реформ стали годы азиатского финансового кризиса (1997–1998), когда городская экономика переживала временный спад.

Таким образом, сама модель развития КНР, благоприятствующая городской экономике, обусловила «неограниченный» приток рабочей силы и тем самым стагнацию уровня заработной платы в промышленности, т.е. все то, что характеризует китайское экономическое чудо. Такая модель, кроме того, обеспечила рост внешнеторгового профицита Китая, ставшего причиной увеличения его финансовой мощи. Вместе с тем низкий уровень заработной платы в городах и низкий уровень жизни в деревне стали также причиной узости китайского внутреннего потребительского рынка и усугубили зависимость Китая от масштабов потребления в странах глобального Севера, которые, в свою очередь, все больше зависят от значительных заимствований у Китая и других азиатских экспортеров. Поскольку другие восточноазиатские экспортеры фактически интегрированы с китайской машиной экспорта ввиду регионализации сетей промышленного производства, уязвимость китайской экономики стала причиной многих проблем Восточно-Азиатского региона в целом.

Китаецентрическая зависимость

В 1990-х годах Китай постепенно утвердился в качестве азиатского государства-экспортера самой конкурентоспособной промышленной продукции различных уровней технологической сложности. В результате другие азиатские страны-экспортеры (включая Японию, прежних четырех «азиатских тигров» и вновь нарождающихся «тигров» в Юго-Восточной Азии, таких, как Таиланд и Малайзия) должны были приспосабливаться (к Китаю) под давлением меняющейся ситуации на мировом рынке. Высокая конкурентоспособность экспортных товаров из КНР побудила многих производителей экспортной продукции перевести в Китай свои предприятия, размещенные в других азиатских странах. В 2001 г. лондонский журнал «Экономист» писал о «тревоге и отчаянии», охвативших в связи с этим соседние с Китаем страны: «Япония, Южная Корея и Тайвань опасаются, что целые отрасли их промышленности будут “высосаны начисто” из-за того, что предприятия перемещаются в Китай с его низкой стоимостью рабочей силы и сырья. Страны Юго-Восточной Азии встревожены перспективой “изменения направления” товарных и инвестиционных потоков… Китай — это не “перелетный гусь”, он производит и технологически сложные, и технологически простые товары, и дешевое тряпье, и микрочипы… Китай находится в конце технологической цепочки, на той ступени, на которой определяется уровень мировых цен. Отсюда и обеспокоенность в странах Восточной Азии. Если Китай добился большей эффективности во всем, что же тогда остается делать его соседям?»5

Тогда, разумеется, наступило самое время для соседей Китая проводить болезненный процесс реструктуризации экспортных отраслей, чтобы свести к минимуму конкуренцию с товарами из КНР и получить прибыль от экономического роста Китая. В рамках прежнего восточноазиатского «индустриального порядка» каждая страна экспортировала специфические группы готовых потребительских товаров. Теперь эти страны прилагают усилия к увеличению удельного веса в своем экспорте в КНР компонентов с высокой долей добавленной стоимости (Южная Корея и Тайвань) и средств производства (Япония).

Как свидетельствуют данные табл. 2, экспорт в Китай из Южной Кореи, Гонконга и Тайваня в 2000-х годах превзошел их экспорт в США, тогда как экспорт в Китай товаров из Японии и Сингапура в том же десятилетии быстро приближался к масштабам их экспорта в США. К 2005 г. на смену размещавшейся в Японии сети предприятий-«перелетных гусей» по производству азиатских региональных товаров пришла китаецентрическая производственная сеть, благодаря которой Китай экспортировал в государства глобального Севера готовые потребительские товары как бы «от имени» своих азиатских соседей, которые поставляли в КНР необходимые запчасти и механизмы для сборки готовой продукции. Такую производственную структуру можно представить как команду слуг во главе с Китаем. В ее рамках производители обязаны поставлять в США дешевые экспортные товары, причем закупки Америкой этих товаров финансируются за счет валютной выручки самих стран-экспортеров.

Таблица 2

Экспорт в Китай и в США, % общего объема экспорта

1985

1995

2005

Китай

США

Китай

США

Китай

США

Япония

7,1

37,6

5

27,5

13,5

22,9

Южная Корея

0

35,6

7

18,5

21,8

14,6

Тайвань

0

18,1

0,3

23,3

22

14,7

Гонконг

26

30,8

33,3

21,8

45

16,1

Сингапур

1,5

21

2,3

18,3

9,5

11,5

Источник: MF Direction of Trade Statistics; Taiwan Economic Data Center AREMOS database.

Прогресс восточноазиатской региональной интеграции хорошо иллюстрируется соотношением данных о китайском экспорте и об экспорте его соседей. Например, изживание Азией последствий финансового кризиса 1997–1998 гг. и возобновление экономического роста Японии после 2000 г., по крайней мере отчасти, были обусловлены китайским экономическим бумом, тем, что китайский рынок поглощал огромные объемы импортных запасных частей и средств производства. Когда осенью 2008 г. разразился мировой кризис и потребительский спрос в США резко сократился, объем экспорта из восточноазиатских стран упал немедленно, тогда как аналогичное сокращение объемов китайского экспорта началось примерно тремя месяцами позднее. Такой временной интервал вызван тем, что падение восточноазиатского экспорта в основном стало следствием сокращения объемов заказов от Китая на запасные части и средства производства — в предвидении резкого падения в предстоявшие месяцы заказов на готовую продукцию в США и в других государствах глобального Севера. Пороки китайской модели развития — сверхзависимость от уровня сверхпотребления на Западе и летаргическое состояние внутреннего потребительского рынка — неизбежно порождают уязвимость также и экономик азиатских партнеров КНР. Все эти экономики беззащитны перед угрозой любого значительного падения потребительского спроса в странах глобального Севера. Следовательно, введение в Китае более сбалансированной модели развития необходимо не только для поддержания устойчивых темпов роста экономики страны, но и для обеспечения перспектив будущего развития Восточной Азии как интегрированного экономического целого.

Что именно препятствует сбалансированию экономики

Правительства Китая и стран Восточной Азии использовали и используют свои валютные резервы для приобретения долговых обязательств США не только для того, чтобы обеспечить предположительно стабильные суммы надежной прибыли. Такие закупки были частью продуманной стратегии финансирования нынешнего быстро растущего платежного дефицита США с тем, чтобы обеспечить дальнейший рост американского спроса на экспортные товары из КНР и стран Восточной Азии. Однако дефицит не может бесконечно возрастать. Этот процесс чреват в конечном счете крахом доллара и/или коллапсом рынка облигаций казначейства США. Это, в свою очередь, вызовет рост ставок банковского процента, что положит конец вакханалии потребительского спроса в США. Такой исход не только нанесет смертельный удар машине китайского экспорта, но и опустошит глобальный финансовый рынок, вызвав резкую девальвацию всех ранее сделанных инвестиций в него.

Впрочем, до нынешнего экономического кризиса правительство Китая проводило эксперименты, изыскивая пути диверсификации инвестирования своих валютных резервов и увеличения прибыльности таких инвестиций. Оно инвестировало в акции иностранных корпораций, а также субсидировало попытки китайских государственных корпораций приобрести в собственность ТНК. Однако почти все такие попытки завершались обескураживающими провалами. Эти провалы были в меньшей степени обусловлены неверными инвестиционными решениями, нежели гигантскими масштабами валютных резервов Китая. Такие их масштабы существенно затрудняли свободное изъятие Пекином подобных сумм с банковских счетов без риска вызвать замешательство и даже смятение на финансовых рынках. Кроме того, покупка Китаем иностранных компаний все еще чревата риском вызвать всплеск протекционизма или националистических чувств. В результате Китаю удавалось инвестировать в основном в переживающие упадок компании, которые искали спасения в срочной продаже своих активов. Явно невыгодная для китайской корпорации Lenovo покупка компьютерного бизнеса корпорации IBM иллюстрирует ситуацию с попытками китайского руководства диверсифицировать свои зарубежные инвестиции (ведущий китайский производитель компьютеров Lenovo тесно связан с китайским правительством). Другим примером может служить связанная с огромными убытками покупка в 2007 г. корпорации Blackstone, которую осуществила стопроцентно государственная инвестиционная корпорация КНР — China Investment Corporation (CIC). Еще один пример — резкий подъем антикитайских настроений в Австралии в 2009 г. в связи с приобретением китайским государственным алюминиевым гигантом Chinalco практически контрольного пакета акций корпорации Rio Tinto, крупнейшей из оперирующих в Австралии алюминиевых ТНК. Китай вкладывал значительные средства в закупку огромных объемов нефти и других сырьевых товаров с целью создания их резервов в КНР, что было особенно важно в обстановке непрерывного роста мировых цен на сырье. Однако когда разразился мировой кризис, эти цены упали, и Китай понес значительные убытки из-за сделанных ранее масштабных закупок нефти и другого сырья.

Используемая Китаем экспорториентированная модель развития не только делает его уязвимым для всех превратностей, происходящих на мировых рынках, но и способствует значительному сокращению масштабов внутреннего потребления. Как мы отмечали выше, конкурентоспособность экспортных товаров КНР в значительной мере объясняется длительной стагнацией заработной платы, которая в свою очередь во многом вызвана аграрным кризисом, порожденным политикой сверхфинансирования городской экономики в ущерб аграрному сектору и деревне в целом. При этом власти отнюдь не направляют основную часть прибыли от экспорта на повышение жизненного уровня занятых в промышленности. Процветающие экспортные отрасли бо`льшую часть своей прибыли обратили в накопления предприятий, которые ныне составляют значительную долю общего объема совокупных накоплений в КНР. Данные рис. 7 свидетельствуют, что с конца 1990-х годов доля совокупной заработной платы в ВВП Китая резко снизилась, так же резко снизилась с того же времени и доля совокупного личного потребления в ВВП. Эти два понижающихся показателя явно контрастируют с резким ростом совокупной корпоративной прибыли. Хотя в абсолютных цифрах личное потребление в Китае растет, темпы его роста далеко отстают от темпов роста инвестиций на нужды производства в 1980–2008 гг. (рис. 8).

Узость внутреннего рынка и стагнация потребительского спроса не только затрудняют функционирование предприятий, ориентированных на внутренний спрос. Еще одним негативным следствием такого состояния дел является разочарование многих иностранных компаний, которые рассчитывали, что будто бы необъятный китайский внутренний рынок откроет перед ними многообещающие перспективы. Между тем, хотя Китай давно стал ведущим покупателем средств производства, запасных частей и природных ресурсов из Японии, стран Юго-Восточной Азии, Бразилии и других государств, КНР все еще не реализовала значительную часть своего потенциала в качестве ведущего импортера потребительских товаров как из развитых, так и из развивающихся стран. «Экономист», выражая мнение разочарованных иностранных инвесторов, писал, что «объем китайского рынка оказался меньше, чем ожидалось, и расширяться он будет гораздо дольше, чем ранее предполагалось. К тому же из-за присутствия на нем очень многих иностранных фирм ожидается весьма острая конкуренция между ними… Могут ли в таких условиях иностранные компании надеяться на приемлемую прибыль в Китае?»6. В таком же духе писал и «Форбс», когда оказалось, что китайский рынок автомобилей развивается гораздо медленнее, чем увеличиваются производственные мощности автопромышленности КНР. «Форбс» признавал, что «растущая конкуренция обусловила создание в Китае избыточных производственных мощностей и, вследствие этого, падение прибылей примерно до того же уровня, что и во всем мире, т.е. до 4–6%»7.

Центральное правительство Китая во главе с председателем Ху Цзиньтао и его «популистские» союзники попытались в 2005 г. стимулировать внутреннее потребление и приняли меры к повышению реальных доходов крестьян и городских рабочих. Следует отметить, что такие попытки были направлены на сбалансирование тенденций экономического развития Китая в целом, которое премьер Вэнь Цзябао и в 2007 г. характеризовал как «нестабильное, несбалансированное, нескоординированное и неустойчивое». Первая волна правительственных инициатив в этой области включала такие меры, как отмена (единого) сельскохозяйственного налога и повышение государственных закупочных цен на сельскохозяйственную продукцию. Хотя эти меры, нацеленные на повышение жизненного уровня крестьян, были лишь маленьким шагом в правильном направлении, они произвели немедленный эффект. Несколько улучшившаяся ситуация в аграрном секторе вызвала снижение темпов трудовой миграции в города, а вызванная этим нехватка рабочей силы привела к повышению уровня заработной платы в экспорториентированных отраслях восточных приморских провинций. Многие экономисты заговорили о том, что Китай, наконец, достиг «поворотного пункта Артура Леви» (Lewisian Turning Point; Arthur Lewi [1915–1991, Сент-Люсия, Барбадос] — видный экономист, лауреат Нобелевской премии 1979 г.), после достижения которого вся рабочая сила, поступающая в современные секторы экономики из сектора натурального хозяйства, полностью поглощается, и предприниматели вынуждены прекращать экстенсивный рост и переходить к модернизации производства^8.

Поскольку якобы «неограниченные резервы рабочей силы» скорее следствие государственной политики, нежели естественное условие экономического развития, достижение «поворотного пункта Артура Леви» также фактически является итогом попыток государства исправить ранее допущенный в модели роста крен в пользу городов, а не результатом действия «невидимой руки рынка». Росту доходов крестьян и повышению уровня заработной платы в городах сопутствовал беспрецедентный — даже с учетом фактора инфляции — взлет розничных продаж (рис. 9). Однако как только правительство предприняло первый шаг к стимулированию роста внутреннего потребления, влиятельные силы в экпорториентированных секторах восточных приморских провинций сразу же стали жаловаться на ухудшение перспектив их роста. Они потребовали принятия компенсаторных мер, чтобы сохранить на прежнем уровне конкурентоспособность их продукции, и даже пытались саботировать инициативы, направленные на повышение жизненного уровня трудящихся — например, Закон о трудовых контрактах, согласно которому повышается уровень вознаграждения рабочим и затрудняется их увольнение. Эти круги также настроены против постепенного и регулируемого повышения обменного курса юаня.

Рис. 9. Ежегодный реальный рост (в процентах) розничных продаж в 1986–2008 гг.

Источник: China Data Center.

Когда разразился мировой кризис и машина китайского экспорта сбавила обороты, в КНР был немедленно — уже в ноябре 2008 г. — принят гигантский пакет фискальных стимулов, сумма которого достигала 700 млрд долл. США, включая прямые государственные субсидии и целевые кредиты государственных банков. Первоначально многие приветствовали столь массированное вмешательство государства, полагая, что оно предоставляет поистине драгоценную возможность ускорить сбалансирование китайской экономики и расширение внутреннего потребительского рынка. Эти эксперты предполагали, что государственные средства пойдут преимущественно на субсидирование социального сектора — на финансирование медицинского страхования и поддержку сферы социального обеспечения, что могло бы способствовать дальнейшему росту реальных доходов и, следовательно, покупательной способности трудящихся классов. Однако на деле социальному сектору досталось немногим более 20% средств государственного стимулирующего пакета, преобладающая же доля его средств была инвестирована в основные фонды отраслей, в которых и без того уже были созданы избыточные производственные мощности, например в черную металлургию и цементную промышленность, а также в создание крупнейшей в мире сети высокоскоростных железнодорожных магистралей, уровень прибыльности которых неясен^9. Поскольку учреждениям социального обеспечения, а также малым и средним предприятиям не выделялись достаточные средства, пакет стимулирующих мер мог вызвать лишь весьма незначительное повышение реальных доходов и уровня занятости. Но еще хуже другое. Центральное правительство, явно пришедшее в ужас от признаков внезапного коллапса экспорториентированного сектора промышленности, отступило от ранее принятой программы сбалансирования экономики и вернулось к мерам стимулирования роста экспорта. Среди них — скидки с экспортного налога на добавленную стоимость, приостановка повышения обменного курса юаня. Компании экспортных отраслей промышленности даже воспользовались кризисом для того, чтобы призвать к приостановке действия Закона о трудовых контрактах. Данную меру они характеризовали как условие выживания экпорториентированных предприятий^10.

Несмотря на впечатляющие размеры стимулирующего пакета, его влияние на расширение внутреннего потребительского рынка и, следовательно, на уменьшение зависимости Китая от экспорта оказалось незначительным. Хотя в рамках принимаемых правительством мер значительные средства были направлены в западные, внутренние провинции Китая с целью уменьшить разрыв в экономическом развитии внутренних и приморских регионов, все же основная доля средств этого пакета предназначена для капиталоемких предприятий мегаполисов, и это неизбежно усугубляет поляризацию доходов горожан и крестьян (табл. 3). Поскольку сохраняется крен в пользу городов при осуществлении инвестирования в основные фонды предприятий, разрыв в доходах между городами и деревней, сократившийся было после 2005 г., вновь растет именно благодаря принятию пакета стимулирующих мер. Тем самым был положен предел относительному росту уровня жизни крестьян, который, в свою очередь, подстегнул после 2005 г. некоторое расширение внутреннего потребления.

Таблица 3

Постоянный крен в пользу городской экономики в рамках пакета
стимулирующих мер и снижение доходности

2005

2006

2007

2008

2009

Коэффициент превышения инвестиций в основные фонды городов по сравнению с деревней

5,6

5,7

5,9

6,1

5,9*

Разрыв в темпах роста душевых доходов между городом и деревней, %

3,4

3

2,7

0,4

3,1**

Рост прибыли промышленных предприятий

17,4

31

36,7

4,9

–10,6*

Примечания. * — за шесть месяцев 2009 г.; ** — по сравнению с восьмью месяцами 2008 г.

Источник: National Bureau of Statistics of China.

На самом деле главный эффект массированного финансирования состоит в том, чтобы в краткосрочной перспективе благодаря государственным ассигнования держать «на ходу» экономику в ожидании благоприятного развития ситуации на мировых рынках. К лету 2009 г., как свидетельствуют статистические данные, с помощью стимулирующих мер удалось преодолеть свободное падение китайской экономики; был даже зафиксирован некоторый ее рост. Но вместе с тем примерно 90% прироста ВВП за семь месяцев 2009 г. было получено только благодаря инвестициям в основные фонды, сделанным за счет «взрывного» роста кредитов и резкого увеличения правительственных расходов в рамках программы стимулирующих мер^11. В значительной своей части эти инвестиции неэффективны и в целом не приносят прибыли (см. табл. 3). Если ситуация на мировом рынке экспорта своевременно не изменится к лучшему, в среднесрочной перспективе усугубятся такие негативные процессы, как дефицит государственного бюджета, рост объема «плохих (невозвратных)» долгов, нарастание объема избыточных производственных мощностей. Как сформулировал один известный китайский экономист, правительственная программа мегастимулов заставляет вспомнить поговорку «выпить яду, чтобы утолить жажду»12.

Перспективы

По итогам последних двух десятилетий экономического роста Китай в рамках восточноазиатской производственной сети стал основным производителем и сборщиком конечной продукции, а также и ее основным экспортером. Пекин, помимо этого, обрел статус крупнейшего кредитора США и обладателя крупнейших в мире валютных резервов. Потенциал Китая позволяет ему стать крупнейшим в мире потребительским рынком, тогда как крупнейшей в мире мастерской он уже стал. Таким образом, Китай занял выгодные позиции для того, чтобы сформировать новый региональный и даже глобальный экономический порядок, помогая Азии и глобальному Югу освободиться от их торговой и финансовой зависимости от глобального Севера в целом и от США — в частности.

Лидерский потенциал Китая, однако, далеко не реализован. К настоящему времени стратегия КНР, предполагающая кредитование США для облегчения закупки ими китайских экспортных товаров, лишь обострила зависимость Китая — а также и его восточноазиатских поставщиков — от американского потребительского рынка и от рынка ценных бумаг США, усугубляя факторы уязвимости перед лицом любых потрясений глобальной экономики. В долгосрочном плане конкурентоспособность китайских товаров обусловлена принятой в КНР моделью развития, которая приводит к социально-экономическому банкротству деревни и обеспечивает неограниченный приток в города дешевой рабочей силы деревенских трудовых мигрантов, который, в свою очередь, направляется именно в экспорториентированные отрасли приморских провинций. Являющийся результатом такой политики постоянно растущий внешнеторговый профицит Китая, в конечном счете, грозит подорвать глобальную финансовую мощь страны, внешним выражением которой является непрерывно увеличивающийся китайский пакет долговых обязательств США. Между тем стратегия длительного сдерживания уровня заработной платы ограничивает рост покупательной способности населения. Нынешний мировой финансовый кризис, резко снизивший потребительский спрос в странах глобального Севера и повысивший вероятность коллапса рынка долговых обязательств США, а также и американского доллара, — это тревожный сигнал, настоятельно напоминающий о необходимости срочно изменить экономическую политику КНР.

Пекин прекрасно осознает контрпродуктивность дальнейшего накопления резервов иностранной валюты и ценных бумаг, поскольку это увеличивает риски, связанные с фондами, которыми Китай владеет ныне, и тем более связанные с теми, которые он может приобрести в будущем. Правительство Китая также вполне сознает необходимость уменьшить зависимость страны от экспорта и стимулировать внутренний потребительский спрос, увеличивая реальные доходы трудящихся классов. Такая смена приоритетов (а также политических предпочтений) повлекла бы за собой направление финансовых ресурсов из приморских городов во внутренние регионы деревенского хинтерланда. В этих регионах, характеризуемых продолжительной социальной маргинализацией и систематическим недопотреблением, очень многое можно было бы улучшить и исправить. Однако степень влияния тех сил, которые укрепили свои позиции в течение нескольких десятилетий реализации экспорториентированной модели развития, предельно затрудняет принятие решения о смене приоритетов. Чиновники и предприниматели из приморских провинций, сплотившиеся в могущественную группировку, оказывают ныне решающее влияние на формулирование и проведение в жизнь политики центрального правительства КНР. Они непреклонны в своей решимости оказывать сопротивление такой смене приоритетов. Доминирующая фракция китайской элиты — экспортеры и кредиторы мировой экономики — установила (некие) символические отношения с правящими классами США, которые стремятся сохранить в неприкосновенности свою гегемонию, поддерживая на докризисном уровне качество жизни американских граждан, являющихся потребителями дешевых экспортных товаров — и должниками всего мира. Несмотря на случайные ссоры и недоразумения между ними, у двух элитарных группировок на обоих берегах Тихого океана общие интересы. Они в равной степени стремятся поддерживать статус-кво в своих государствах, а также в равной степени заинтересованы в сохранении нынешних дисбалансов мировой экономики.

Если в Китае не произойдет фундаментальная политическая перегруппировка и основная часть власти и влияния не перейдет к силам, представляющим интересы деревенской глубинки, Китай, скорее всего, и впредь будет стоять во главе других азиатских стран-экспортеров, усердно прислуживающих США и даже ставших заложниками их политики. Англосаксонский истеблишмент США не случайно в последнее время демонстрирует признаки более уважительного отношения к своему азиатскому партнеру, предложив Китаю стать держателем акций «китайско-американского» мирового порядка в рамках так называемой G2 (или «Группы 1+1». — Прим. пер.). В Вашингтоне имеют в виду, что Китай должен не раскачивать лодку, но по-прежнему помогать в поддержании американского глобального доминирования. Взамен, возможно, США будут в большей степени учитывать озабоченность Китая по поводу Тибета и Тайваня. Такая политика поможет Вашингтону выиграть драгоценное время для обеспечения командных позиций в возникающих новых секторах мировой экономики. Благодаря внешнему финансированию их долговых обязательств США инвестируют в «зеленые» технологии и в другие инновации, тем самым укрепляя свое пошатнувшееся было верховенство, преобразуя его в «зеленую» гегемонию. Именно такая долгосрочная стратегия, как представляется, сформулирована администрацией президента Обамы в ответ на глобальный кризис и упадок американской мощи.

Если Китай переориентирует свою модель развития и установит устойчивое равновесие между внутренним потреблением и экспортом, он не только сам сбросит узы зависимости от приходящего в упадок потребительского рынка США и от чреватого рисками болезненного пристрастия к финансированию американских долговых обязательств, но и создаст благоприятные условия для функционирования экономик других азиатских стран, которые, как и КНР, стремятся избежать тех же самых опасностей. Если же и другие растущие экономики осуществят такую же переориентацию и объем торговли по линии «Юг — Юг» возрастет, то — и это важнее всего остального — страны глобального Юга могут сами стать потребителями производимых ими товаров и тем самым вступят в новый век автономного и взаимовыгодного экономического роста глобального Юга. И пока этого не произойдет, рассуждения о том, что после завершения глобального кризиса центр глобального капитализма переместится с Запада на Восток и с глобального Севера на глобальный Юг, — все эти рассуждения будут означать немногим более, чем обычная попытка выдать желаемое за действительное.

Примечания

1 См.: Roger Altman, “The Great Crash, 2008: A Geopolitical Setback for the West”, Foreign Affairs, January—February 2009.

2 См.: John Lee, “The State, Industrialization and Agricultural Sufficiency: The Case of South Korea”, Development Policy Review, vol. 9, No 1, 1991. pp. 37–51.

3 См.: Cheng Li, “One Party, Two Coalitions in China’s Politics”, Brookings Institute,
16 August 2009.

4 См.: Huang Jikun, Scott Rozelle and Wang Honglin, “Fostering or Stripping Rural China: Modernizing Agriculture and Rural to Urban Capital Flows”, The Developing Economies, vol. 44. No 1. 2006. pp. 1–26.

5 См.: “A panda breaks the formation”, Economist, 25 August 2001.

6 См.: “A billion three, but not for me”, Economist, 18 March 2004.

7 См.: “Speed Bumps for Automakers in China”, Forbes, 26 March 2007.

8 См.: Cai Fang and Du Yang, The China Population and Labor Yearbook, vol. 1, Leiden 2009.

9 См.: “Siwanyi neiwai” [Inside and outside of the four billion thousand billion], Caijing, 16 March 2009.

10 См.: “Jiuyue xingshi yanjun kaodong hetong fa chujing ganga [Severe unemployment jeopardizes Labour Contract Law]”, Caijing, 4 January 2009.

11 См.: “Zhongguo GDP zengzhang jin 90% you touzi ladong [Nearly 90% of China’s GDP growth was driven by investment], Caijing, 16 July 2009”.

12 Слова Сюй Сяоняня (Xu Xiaonian) из Китайско-европейской международной бизнес-школы в Шанхае цит. по: [China Europe International Business School]; цит. по: “China Stimulus Plan Comes Under Attack at ‘Summer Davos’, China Post, 13 September 2009.

Майкл Бекли********

Век Китая?
Почему Америка сохранит господство********

По данным академической ассоциации Global Language Monitor, отслеживающей 50 тысяч ведущих источников массовой информации по всему миру, «подъем Китая» был самой популярной темой газетных материалов XXI в., оставив позади и террористический акт 11 сентября, и войну в Ираке, и избрание Барака Обамы, и свадьбу наследника трона в Великобритании^1. Судя по всему, одна из причин этой популярности заключается в том, что оборотной стороной подъема Китая является «закат» Соединенных Штатов. В то время как экономика Китая растет на 9% в год, США страдают от экономического спада, дорогостоящих войн в Ираке и Афганистане и огромного дефицита бюджета. Столь разное положение обеих стран обусловило преобладание двух общепринятых суждений при анализе внешней политики США и Китая^2. Первое: в сравнении с Китаем Соединенные Штаты переживают спад. И второе: причиной «заката» Америки является, в основном, глобализация — интеграция национальных экономик, в результате которой технологии из развитых стран перетекают в развивающиеся, — а также бремя лидерства, которое несут США для поддержания глобализации.

Альтернативная, хотя и менее распространенная точка зрения отвергает оба эти постулата^3 и утверждает, что власть США является прочной, причем укрепляют ее именно глобализация и гегемония. Господствующее положение позволяет Соединенным Штатам получить конкурентные преимущества, а глобализация — реализовать их за счет привлечения экономической активности и манипуляции международной системой к своей выгоде.

Разобраться, на чьей стороне в данном споре истина, является настоятельной необходимостью для выработки разумной политики. Если правы сторонники превалирующей точки зрения о «закате» Америки, то Соединенным Штатам следует сдерживать рост Китая путем «[проведения] неомеркантилистской международной экономической политики» и обуздать его амбиции «отказом от текущих союзнических обязательств в Восточной Азии»4. Если же Соединенные Штаты, напротив, не переживают закат, причем именно благодаря глобализации и гегемонии, то им надлежит сделать прямо противоположное: сдерживать рост Китая проведением либеральной международной экономической политики и обуздать его амбиции поддержанием надежного политического и военного присутствия в Азии.

Однако существующие исследования по закату США и росту Китая страдают, за редким исключением, по крайней мере, одним из следующих недостатков^5. Во-первых, большинство исследований не опирается на разносторонний набор объективных показателей. Вместо этого в них рисуют расплывчатые картины общего баланса сил с выпячиванием отдельных моментов произвольно выбранных аспектов. В целом, такой подход является предвзятым и подгоняет результаты в пользу точки зрения о закате США, поскольку большинство стандартных показателей мощи государства, например, валового внутреннего продукта (ВВП), населения и потребления энергии, ставит на одну доску размеры и власть, чем завышает возможности больших, но слабо развитых стран. Например, в недавнем исследовании Арвинда Субраманьяна утверждается, что «доминирование Китая является бесспорным» на основании «индекса доминирования, объединяющего всего три фактора: ВВП страны, объем ее торговли (измеряется суммой экспорта и импорта) и нетто-кредитование в мире»6. Однако и в Соединенных Штатах, и в Китае наблюдается снижение по одним показателям и рост по другим. Вот почему для определения истинной картины необходимо проанализировать самые разные показатели и выявить, насколько велико или мало значение одного из них в сопоставлении с другими.

Во-вторых, многие исследования являются статическими и представляют срезы показателей США и Китая в отдельно взятый год. Подобный подход тоже является предвзятым и играет на руку сторонникам альтернативной точки зрения, поскольку Соединенные Штаты сохраняют лидерство по большинству показателей. Однако ключевой вопрос не в том, сильнее ли Соединенные Штаты Китая в настоящий момент, а сохранят ли они свое превосходство в будущем. Не рассматривая страны в динамике, ответить на этот вопрос невозможно.

Цель данного исследования — устранение указанных недостатков путем сравнения Соединенных Штатов с Китаем по широкому спектру экономических, технологических и военных показателей за последние двадцать лет. Хотя результаты нельзя назвать однозначными, однако в целом можно отметить превалирование аргументов в пользу альтернативной точки зрения. За последние два десятилетия, несмотря на рост глобализации и бремени своего гегемонизма, Соединенные Штаты не только не утратили своих позиций по сравнению с Китаем, но даже стали богаче, инновационнее, а в военном отношении мощнее, чем в 1991 г.

Китай сократил разрыв в показателях ВВП и в настоящее время экспортирует больший объем высокотехнологичной продукции и насчитывает больше ученых, чем любое другое государство в мире. Тем не менее ВВП этой страны плохо коррелирует с национальной мощью; более 90% высокотехнологичного экспорта Китая производится иностранными фирмами и основано на низкотехнологичных компонентах, а количественное превосходство Китая в ученых до сих пор не трансформировалось в качественное преимущество в инновациях. США страдают от проблемы огромных долгов, решить которую при существующей политической системе весьма проблематично. Свои трудности в финансовой сфере имеются и у Китая, и преодолеть их, возможно, ему даже труднее, чем Америке.

Широко распространенное заблуждение, что Китай нагоняет Соединенные Штаты, вызвано целым рядом аналитических просчетов, главным из которых является тенденция делать выводы об американо-китайском балансе сил, основываясь на данных, сравнивающих Китай только с самим собой. Так, многие исследования, отмечая в Китае бо`льшие, чем в Соединенных Штатах темпы роста доходов на душу населения, военных расходов и добавленной стоимости в высокотехнологичных отраслях, делают вывод, что Китай догоняет Америку. Однако подобный акцент на темпах роста скрывает отставание Китая по отношению к США во всех этих категориях. Темпы роста Китая столь высоки потому, что отправная точка была низкой. Китай растет, но не догоняет^7.

Статья имеет три раздела. В первом рассматриваются теоретические обоснования приверженцев гипотезы о закате США и альтернативной точки зрения. Во втором эти две гипотезы подвергаются эмпирической проверке. И, наконец, третий раздел раскрывает опасность, которой чревата ложная вера в закат Америки.

Дискуссия об упадке

По своей сути, дискуссия о закате США сводится к вопросу о релевантности истории. Сторонники гипотезы о закате Америки утверждают, что история имеет тенденцию повторяться и что историю мировой политики можно охарактеризовать как «череду гегемоний»8, периодически повторяющиеся «взлеты и падения великих держав»9, «наблюдаемую модель возникновения великой державы»10 или серию «длинных циклов мировой политики»11. Габсбургская, французская и британская империи канули в Лету, уступив свои позиции новым центрам силы. Поэтому в том, что «момент однополярности» Америки может быть так же отправлен на свалку истории, нет ничего необычного^12.

Взгляд на историю как на череду циклов лежит в основе нескольких признанных научных теорий. Во-первых, приверженцы идеи заката объединяют теорию стабильности гегемонии с традиционной теорией баланса сил^13. Согласно их точке зрения, Соединенные Штаты, как и Великобритания в XIX в., поставляют миру общественные блага. Более слабые государства не только активно пользуются этими услугами бесплатно, но и участвуют в саботаже, возведении дипломатических и экономических преград на пути американских инициатив и формируют антиамериканские союзы^14. А пока Соединенные Штаты выбиваются из сил от «имперского напряжения», другие державы растут и крепнут^15.

Вторым доводом являются теория конвергенции и ее постулат, что в открытой мировой экономике бедные страны, как правило, растут быстрее, чем страны богатые^16. Китай, как до него Германия, Япония и Южная Корея, может получить «преимущества отсталости», внедряя современные методы и технологии без прохождения долгого и трудного пути их изобретения^17. В то же время американские инвестиции в зарубежные страны «подрывают оживление американской национальной экономики и ее технической инфраструктуры»18. Таким образом, глобализация стимулирует рост за границей и подрывает его дома, распространяя не только технологии сами по себе, но также технологические и военные возможности.

Основной контрдовод сторонников альтернативной точки зрения заключается в том, что законы истории не имеют ничего общего с современной мировой политикой. Соединенные Штаты совсем не похожи на Великобританию: скорее, «своим уникальным геополитическим положением они обязаны беспрецедентному сочетанию количественных и качественных преимуществ»19. К тому же Китай вовсе не походит на ранее заявлявшие о себе в мире державы: «его появление происходит в контексте трансформации, напоминающей организацию производства, что решительно отличает его подъем от предшественников, таких как Германия, Япония и Южная Корея»20. Другими словами, если сторонники теории о закате США делают упор на то, что гегемония США и современная глобальная экономика напоминают прошлые эпохи, то приверженцы альтернативной точки зрения подчеркивают их уникальность. Ниже я остановлюсь на этих двух основных расхождениях в позициях подробнее.

Гегемония — вред или благо?

По мнению сторонников теории о закате Америки, Соединенные Штаты страдают от классического случая «дилеммы гегемона»21. Чтобы максимизировать свою абсолютную экономическую выгоду, Соединенные Штаты должны обеспечить и всячески отстаивать режим свободной торговли независимо от того, что делают другие страны. Такая политика, однако, «гарантирует, что со временем США неизбежно столкнутся с относительным экономическим спадом и в перспективе — с утратой своего господствующего положения»22. Таким образом, Соединенные Штаты либо не желают, либо не в силах заставить других оказать помощь в поддержании мирового порядка^23. Среди сторонников теории о закате США нет согласия относительно причин, почему гегемон направляет свои ресурсы и энергию на поддержание системы. Одни считают, что гегемон действует, исходя из своих собственных интересов^24; другие — что им движут «совесть, долг, честь или такие старомодные понятия как «положение обязывает»25, однако все сходятся в том, что общественные блага, которые предоставляют Соединенные Штаты, являются «не производительными инвестициями, а экономической утечкой из доминирующего государства»26.

Дилемма гегемона наиболее ярко выражена в трех областях: безопасности, финансах и торговле. В сфере безопасности сама степень влияния гегемона увеличивает и усиливает угрозу его коренным интересам, что вынуждает гегемона выделять ресурсы на их защиту^27. Древний Рим, к примеру, стремился обезопасить себя путем территориальной экспансии, однако эта стратегия обернулась установлением более отдаленных границ и необходимостью их защищать. Хотя гегемония США не связана напрямую с прямым территориальным контролем, однако базовая модель вынужденности для более мощных держав нести бо`льшую военную нагрузку, судя по всему, не утратила своей актуальности. Соединенные Штаты теперь формально гарантируют безопасность более пятидесяти странам, они вели в два раза больше войн после окончания холодной войны, чем во время нее, и сегодня тратят на оборону на 25% больше (в реальном исчислении), чем в разгар боевых действий во Вьетнаме в 1968 г.28

Что касается области финансов, то, поскольку Соединенные Штаты позволяют доллару функционировать в качестве глобальной резервной и обменной валюты, им приходится постоянно испытывать дефицит платежного баланса, чтобы обеспечить ликвидность на мировом рынке. Это, однако, не только подрывает конкурентоспособность экспорта США, но и доверие рынков и центральных банков к доллару, увеличивая тем самым риск его краха^29. Но даже если иностранцы будут держаться за свои долларовые активы, нарастающие дефициты США подстегнут повышение процентных ставок и, как следствие, замедление темпов экономического роста^30. Кроме того, иностранные кредиторы могут использовать свои долларовые запасы в качестве оружия и воздействовать на политику США угрозой продать свои авуары^31. Особую опасность в этом отношении представляют авуары Китая, составляющие 1,5 трлн долл. и продолжающие нарастать^32.

Для предотвращения краха общего режима свободной торговли Соединенные Штаты, чья экономика составляет значительную часть мировой, должны поддерживать открытый рынок даже в условиях иностранного протекционизма^33. Как отмечает Артур Штейн, «гегемоны не навязывают открытости — они за нее расплачиваются»34. В качестве наглядного примера подобных «асимметричных торговых соглашений» сторонники теории о закате США любят часто ссылаться на одностороннюю отмену Великобританией в 1849 г. «Хлебных законов» и толерантность, проявленную Соединенными Штатами в отношении японских, корейских и европейских торговых барьеров во времена холодной войны^35.

Гегемония — это действительно дорогое удовольствие, но подобные аргументы апологетов гипотезы заката верны лишь отчасти. Соединенные Штаты одновременно «и образуют систему, и снимают с нее сливки»: они платят большую долю системных затрат на обслуживание, но извлекают непропорционально большую долю выгоды^36. Приверженцы альтернативной точки зрения настаивают на том, что эта выгода с лихвой окупает издержки.

Не вызывает сомнений, что Соединенные Штаты как гегемон обладают целым арсеналом инструментов как для вознаграждения, так и наказания. Они могут предоставить, ограничить или закрыть доступ на американский рынок, к технологиям, иностранной помощи, взяткам, могут поддержать членство в международных организациях, пригласить в Белый дом. Однако эти полюбовные сделки с отдельными государствами не столь значимы, как власть Соединенных Штатов над разными аспектами самой международной системы. С альтернативной точки зрения гегемония — это не просто превосходящая сила, а сила структурная^37. Это — возможность устанавливать повестку дня, формировать нормативную базу, в рамках которой государства взаимодействуют друг с другом, менять диапазон выбора, открытого для других стран, без оказания на них прямого давления. Эта власть не так заметна, как грубая сила, но зато куда более эффективна.

В таком свете Соединенные Штаты предстают не великодушным или слабым государством, а сдерживающей и мощной державой, которая действует не столько в общественных, сколько в собственных интересах, поддерживая и наращивая свою гегемонию^38. Военное превосходство, в частности, позволяет США использовать «силу без войны». Они оказывают давление на другие страны путем размещения своих войск по периметру и, вынуждая «непокорных» перейти на режим боевого дежурства, добиваются от них уступок^39. Это также позволяет Соединенным Штатам заниматься «крышеванием», что еще больше усиливает их влияние через обеспечение безопасности. Вот что пишет Джозеф Най по этому поводу: «Даже при наличии договоренности между группой стран о запрете на прямое применение силы, армия будет по-прежнему играть важную политическую роль. Так, американская военная роль в сдерживании угрозы союзникам или в обеспечении доступа к важнейшим ресурсам, например нефти в Персидском заливе, означает, что в переговорном процессе может быть использовано положение о развертывании сил защиты. Иногда об этом может говориться открыто, но обычно этот фактор не озвучивается, хотя и присутствует в умах государственных деятелей»40.

Следует признать, что расходы на поддержание военного превосходства США являются существенными. Но по историческим меркам они выглядят исключительно скромными^41. Гегемоны прошлого не выдерживали имперской нагрузки после ведения войн на многих фронтах против крупных держав и выделения на военный бюджет более 10% (зачастую 100 или даже 200%) своего ВВП^42. США, напротив, тратят на оборону всего 4% своего ВВП и выбирают в качестве противников страны-изгои и рухнувшие государства. В прошлом попытки добиться мирового господства пресекались еще до того, как гегемония имела возможность набрать силу. Преимущество Соединенных Штатов в том, что они смогли сохраниться как гегемон: они не опрокидывали существующий международный порядок, а, скорее, существовавший порядок рухнул вокруг них. В результате их доминирующее положение укрепилось настолько, что «любые усилия напрямую конкурировать с Соединенными Штатами оказываются бессмысленными, поэтому никто и не пытается»43.

Глобальная роль доллара может негативно сказываться на конкурентоспособности американского экспорта, что с лихвой компенсируется сеньоражем^44, снижением валютных рисков для американских фирм, участвующих в международной торговле, конкурентными преимуществами американских банков на долларизованных финансовых рынках, а также возможностью отсрочить корректировки своих текущих счетов и переложить их на другие страны^45. Мало того, иностранные государства, обладающие запасами долларов, зависят от процветания США в свом дальнейшем экономическом росте и, таким образом, «оказываются в ловушке», будучи не в состоянии отделить свои интересы от интересов Америки^46. Вместо того чтобы стремиться подорвать американскую экономику, они вкладывают деньги в ее дальнейшее развитие^47.

Наконец, учитывая свои главенствующие позиции в режиме мировой торговли, Соединенные Штаты могут искажать международные рынки к своей выгоде^48. Сторонники теории о закате США полагают, что гегемон пользуется своей властью, выказывая благородство. Но с альтернативной точки зрения американская внешняя экономическая политика регулярно прибегает к использованию дипломатических рычагов на самом высоком уровне, чтобы создать преференции для американских фирм^49. Американские торговые чиновники, «выступая в качестве самозваной силы по принуждению к режиму свободной торговли, присвоили себе право, закрепив его в своем национальном законодательстве, определять и наказывать страны, которые они считают нечестными игроками»50. Вот почему глобализация не может быть нейтральным процессом, равномерно распределяющим богатство по всей международной системе, это политический процесс, который формируется под влиянием Соединенных Штатов так, чтобы служить их интересам.

Глобализация: диффузия или поляризация?

Экономический рост не появляется везде и сразу. Он концентрируется в определенных местах и в разное время. Его обусловливает относительная сила двух противоположных тенденций. С одной стороны, налицо действие того, что Альберт Хиршман назвал «эффектом поляризации»: богатство и власть концентрируются в тех областях, которые уже были богатыми и могущественными^51. С другой стороны, имеет место противоположный «эффект диффузии», когда идеи и технологии просачиваются из признанных центров в периферийные районы и, как следствие, экономическая деятельность начинает расти в новых местах.

Сторонники теории о закате США связывают глобализацию с диффузией. Так, по оценкам Роберта Пейпа, в результате «распространения технологий в остальные части мира» в период с 2000 по 2008 г. «более половины» Соединенных Штатов переживало относительный спад, который он называет «одним из крупнейших относительных спадов в новейшей истории»52. Ему вторит Фарид Закария, который пишет: «В последние два десятилетия однополярный мир рушится не из-за Ирака, а из-за диффузии власти по всему миру»53.

В основу этой точки зрения положены несколько условно принятых допущений. Во-первых, по мнению многих ученых, развивающимся странам легче воспринять существующие технологии, нежели развитым странам изобрести новые. В силу этого развивающиеся государства быстро продвигаются «от имитации к инновациям» и, возможно, даже «перескакивают через определенные ступеньки» в цепочке приращения стоимости путем импорта и копирования зарубежных высокотехнологичных продуктов^54.

Вторым допущением является утверждение, что экономическая отсталость — не помеха, а, скорее, источник конкурентного преимущества^55. Низкий уровень жизни позволяет развивающимся странам заниматься «стоимостной инновацией» — производить высокотехнологичные продукты гораздо дешевле технологических лидеров^56. Чтобы оставаться конкурентоспособными, фирмам из богатых стран ничего не остается, как отдавать на аутсорсинг часть своего бизнеса в развивающиеся страны, что еще больше открывает последним доступ к передовым технологиям^57. Со временем, «благодаря меньшим затратам и современным технологиям, отсталые страны могут вытеснить более богатые и передовые государства как в экономическом, так и военном планах»58.

В-третьих, некоторые ученые полагают, что глобальная конкуренция оказывает на развивающиеся страны благотворное обучающее воздействие^59. В результате отсева рынком неэффективных фирм безработица может вырасти, но выжившие компании станут более эффективными и получат доступ к богатым зарубежным потребителям, что, в свою очередь, позволит развивающимся странам взять на вооружение стратегии экспортно ориентированного роста. Япония, Корея и Тайвань стали богатыми за счет продажи своих товаров на внешних рынках^60. Сторонники теории о закате США считают, что Китай последует их примеру.

В этих аргументах есть немалая доля истины, однако и тут мы имеем дело не со всей правдой, а только с ее частью. Глобализация увеличила доступ развивающихся стран к передовым технологиям, но также породила новый способ производства — глобальную производственную сеть, которая может подорвать их долгосрочное технологическое развитие.

В прошлом отрасли промышленности ограничивались в основном рамками самой страны, позволяя растущим государствам (например, США, Германии, Японии и Южной Корее) использовать целевые инвестиционные и торговые барьеры для создания конкурентоспособных на международном уровне отраслей^61. Однако сегодня подобные защитные барьеры едва ли возможны, поскольку «богатые страны мира (хотя и сами — далеко не образцы свободной торговли) не потерпят разного рода протекционизма, существовавшего раньше»62. Иными словами, «эпоха Всемирной торговой организации отправила в небытие привычные технологические лестницы модернизации»63. Режим международной торговли предоставляет бедным странам некоторые возможности для защиты своих зарождающихся отраслей, но обычно эти страны недостаточно дееспособны, чтобы ими воспользоваться^64.

Низкие торговые барьеры в сочетании с достижениями в технологиях (в частности, в сфере цифровых технологий) позволяют ведущим фирмам «разбивать цепочку наращивания стоимости на отдельные звенья производства товара в различных местах, добавляя на каждом этапе лишь немного стоимости»65. Согласно альтернативной точке зрения результатом всего этого является международное разделение труда, при котором фирмы в развитых государствах оставляют за собой исследования и разработку (НИОКР), брендинг и маркетинг, а производственный процесс выводят в развивающиеся страны^66.

Переводя производство в развивающиеся страны, американские компании приобретают «динамичные самовозрастающие конкурентные преимущества» за счет доступа к огромной армии дешевой рабочей силы и инвестирования сбережений в технологическую модернизацию и реконструкцию^67. Благодаря контролю над ресурсами и возможности координировать операции между различными узлами производственной системы, они становятся «мировыми флагманами»68. Контролируя стандарты и технологический процесс в целом, ведущие компании могут диктовать свою волю зависимым партнерам и сдерживать их развитие.

Новички сталкиваются с пагубной конкуренцией не только со стороны мощных действующих игроков, но и армады дешевых соперников из других стран развивающегося мира. Глобализация производства делает дешевое, высококачественное изготовление товаров широко доступным. А поскольку технологии быстро пересекают границы, цеховые инновации стремительно распространяются от одного производителя к другому. С ростом конкуренции прибыль и временные интервалы сокращаются. В результате молодые фирмы избегают долгосрочных инвестиций в НИОКР и вместо этого сосредоточивают усилия на снижении затрат в существующих видах деятельности, тем самым «совершенствуя уже имеющиеся процессы вместо разработки своих собственных»69.

В теории, глобализация должна помочь развивающимся странам получить и освоить передовые технологии. На практике, однако, этого не может произойти, поскольку часть знаний и инфраструктуру, необходимых для освоения определенных технологий, невозможно почерпнуть из чертежей или оборудования. Они существуют в сознании людей и могут быть получены только через «практический опыт из рук в руки»70. Всемирный банк недавно подсчитал, что 80% богатства Соединенных Штатов состоит из нематериальных активов и включает, в первую очередь, их систему прав собственности, эффективное судопроизводство, а также навыки, знания и доверие, пронизывающие все их общественное устройство^71. Если это соответствует действительности, то огромная часть того, что отличает Соединенные Штаты от Китая, не продается и не может быть скопирована.

Раньше экономики и вооруженные силы состояли, в основном, из физических единиц (например, ленточных конвейеров и танков), но сегодня они складываются из систем, которые связывают физические товары в сети, научно-исследовательские кластеры и командные центры^72. Развивающиеся страны могут купить или украсть за рубежом некоторые аспекты этих систем, но многие не имеют поддерживающей инфраструктуры или «потенциала освоения», необходимых для их интеграции в функционирующее единое целое^73. Например, в 1960-х годах ведущая американская технологическая фирма Cummins Engine Company создала совместные предприятия с японской и индийской сторонами для производства одного и того же двигателя грузовика. В Японии производство быстро вышло на американский уровень качества и затрат, в то время как индийский завод выпускал посредственные двигатели, причем в три-четыре раза дороже. Причина, по словам Джека Барансона, заключалась в «высокой степени технического мастерства... необходимого для преобразования технологий и создания новых технических чертежей и спецификаций производства»74. Этот случай показывает, насколько такой нематериальный фактор, как мастерство, может привести к существенным различиям в производительности даже при наличии доступа обеих стран к идентичному оборудованию.

По сравнению с такими развивающимися странами, как Китай, Соединенные Штаты нацелены на освоение новых технологий. Их права собственности, социальные сети, рынки капитала, гибкое трудовое законодательство и легионы транснациональных компаний помогают им не только брать на вооружение новшества, но и поглощать инновации, созданные в других странах^75. Сторонники теории о закате США сравнивают американскую экономическую систему с дырявым ведром, из которого инновации утекают в систему международных отношений. Но приверженцы альтернативной точки зрения считают, что Соединенные Штаты больше похожи на губку, постепенно увеличивающую свою массу за счет впитывания идей, технологий и людей из остального мира. Если это действительно так, то распространение технологий по всему миру может парадоксальным образом способствовать концентрации технологического и военного потенциала в Соединенных Штатах.

Эмпирические замеры

Для подтверждения теории существенные изменения в ключевых независимых переменных должны привести к заметным изменениям в зависимых переменных. За последние двадцать лет глобализация и гегемония США только укрепились^76. Если за этот период Соединенные Штаты не утратили своих позиций по отношению к Китаю, то теория о закате США не пройдет критического испытания и должна считаться сомнительной^77. Подобный результат будет косвенно свидетельствовать в пользу альтернативной точки зрения, хотя подтверждение конкретных гипотез, о которых говорилось выше, требует более детального анализа. Если Соединенные Штаты сохранили свое преимущество перед Китаем, они могли это сделать благодаря гегемонии и глобализации или несмотря на них. Приведенные ниже исследования не исключают последнего. Эти исследования представляют собой первую попытку проверить на практике основополагающее утверждение сторонников теории о закате США, что Соединенные Штаты сдают позиции, не выдержав роста глобализации и бремени господства.

Как следует измерять мощь государства? В настоящей статье она определяется не через влияние, а через ресурсы. Под ресурсами, разумеется, понимается просто сырье, лежащее в основе отношений власти, и то, приносят ли эти ресурсы желаемые результаты, зависит от контекста и способа их использования. Как объясняет Най, «игрок в покер с лучшими картами или владеющий большим количеством фишек, не обязательно выигрывает каждую сдачу, но само обладание этими ресурсами, безусловно, делает его позицию сильнее, поэтому важно выяснить, у кого что имеется на руках»78.

Как измерить баланс в отношениях США с Китаем? В 2000 г. американский стратегический исследовательский центр RAND Corporation провел всесторонний обзор исследований, посвященных национальной мощи, и пришел к выводу, что наиболее важными в международной политике являются три взаимосвязанных набора ресурсов: богатства, инноваций и военного потенциала^79. Богатство функционирует в качестве источника власти, поскольку оно защищает государство от зависимости и предоставляет инструменты, которые могут быть использованы в переговорных процессах. Как указывают Роберт Кеохейн и Джозеф Най, экономическая взаимозависимость подразумевает отношения асимметричной уязвимости^80. Богатые государства лучше оснащены, чтобы влиять на другие страны через доступ к рынкам и экономические санкции. Они также располагают бо`льшими средствами для финансирования технологических инноваций и модернизации вооруженных сил. Все страны сталкиваются с дилеммой нахождения оптимального баланса между необходимыми краткосрочными расходами и долгосрочным экономическим ростом. Для богатых государств, однако, эта дилемма не является столь острой, поскольку даже значительные инвестиции в инновации и военную мощь составляют относительно небольшую долю от общего объема ресурсов.

Способность к инновациям, под которыми понимается создание новых продуктов и методов производства, также является источником власти. Подобно богатым государствам, инновационные страны менее зависимы от других и более способны производить товары, пользующиеся спросом. Инновации также создают богатство и склонны стимулировать новые инновации благодаря множеству производных продуктов и усовершенствований, порожденных отдельными открытиями. Инновационная деятельность, таким образом, стремится к концентрации в определенных местах, предоставляя тем самым значительные технологические и военные преимущества определенным странам. Джошуа Голдстайн описывает это так: «Страна, обладающая крупным кластером инноваций, часто находит ему непосредственное применение в военной сфере, что одновременно продвигает ее к статусу гегемона и предоставляет механизм поддержания этого статуса»81.

Военная мощь, как правило, считается ultima ratio власти, поскольку при использовании в спорах она становится решающим арбитром, но даже если и не используется, то играет важнейшую роль в формировании взаимоотношений между государствами. Военные возможности могут быть использованы для уничтожения, для подкрепления угроз, а также для обеспечения защиты и оказания помощи. При разумном использовании эти действия могут изменить поведение других государств. Военное превосходство также может генерировать богатство, например, обеспечением его безопасности и повышением тем самым его привлекательности для инвестиций, а также предоставлением средств для принуждения других стран к экономическим уступкам. Исследование RAND показало, что обычные вооружения играют более важную роль в усилении национального влияния, чем ядерное оружие. Вот почему в своем анализе я не принимаю последнее во внимание. Авторы исследования RAND поясняют: «Даже учитывая, что ядерное оружие стало ultima ratio regum в международной политике, его относительная неэффективность в большинстве случаев, выходящих за рамки национального выживания, означает, что его полезность будет оставаться значительной, но весьма ограниченной. Вот почему возможность ведения различных и сложных военных действий с применением обычных видов вооружения будет оставаться критическим показателем национальной мощи в силу ее неизменной полезности, гибкости, оперативности и надежности»82.

Ключевым моментом является то, что национальная мощь многогранна и не может быть измерена с помощью одного или нескольких показателей. В приведенном ниже анализе я уделяю больше внимания экономическим, а не военным показателям. И связано это не с тем, что экономическая мощь представляется более важным показателем, чем мощь военная, а, скорее, с утверждением в большинстве работ сторонников теории о закате Америки, что Соединенные Штаты уступают свои позиции в экономической, а не военной сфере. Кроме того, военная сила в конечном счете опирается на экономическую мощь. Ученые, изучающие международные отношения, склонны рассматривать гражданские и военные сферы как отдельные структуры, причем военная сфера встроена в экономическую систему. В отдельном исследовании я показываю, что страны, преуспевающие в производстве коммерческих продуктов и инноваций, так же, как правило, преуспевают и в наращивании военной силы^83. Отчасти это объясняется наличием избыточного богатства, которое позволяет богатым государствам выделять значительные средства на военные расходы. К тому же экономически развитые государства извлекают военные выгоды из своих технологических инфраструктур, эффективных производственных мощностей, современных сетей анализа данных, большого управленческого опыта и стабильных политических условий. Другими словами, экономические показатели во многом характеризуют и военный потенциал. Вот почему упор на первые отнюдь не означает полного игнорирования последнего.

Богатство

Основная аргументация заката Соединенных Штатов и подъема Китая опирается в значительной мере на один статистический показатель, а именно: ВВП. За последние двадцать лет ВВП Китая вырос по сравнению с американским с точки зрения паритета покупательной способности (ППС), но в реальном выражении снизился^84. Однако какими бы ни были реперные точки, большинство прогнозов сходятся в том, что Китай сменит США в качестве крупнейшей экономики мира к 2050 г., а по некоторым оценкам, уже в 2015 г.85

Размер экономики вовсе не обязательно превращает Китай в претендента на статус сверхдержавы. В конце концов, Китай был крупнейшей экономикой в мире на протяжении большей части своего «века унижений», когда его разорвали на части западные державы и Япония. С другой стороны, Великобритания правила четвертью земного шара более века, но никогда, даже на пике своего расцвета, не была крупнейшей экономикой мира. ВВП Великобритании был гораздо меньше, чем Китая и Индии, на протяжении всего XVIII и большей части XIX вв.86 Великобритании, однако, удалось установить имперский контроль над Индией и победить в войне Китай. Вынудив Пекин подписать неравноправные договоры, Великобритания получила Гонконг и другие концессии, а также установила в Восточной Азии свои сферы влияния. Господство метрополии вытекало не из абсолютного размера ее экономики, а было обусловлено превосходящим уровнем экономического развития, измеряемого в доходах на душу населения. Он был самым высоким в мире и в несколько раз превышал аналогичные показатели Китая и Индии того времени^87.

Из этого не следует, что размер не имеет значения. Доход на душу населения в Люксембурге практически вдвое больше, чем в Соединенных Штатах, но его крошечное население не позволяет создать значимой армии, не говоря уже о вступлении в ряды великих держав. Однако важно понимать, что ВВП не является синонимом национальной мощи и что страны с более крупной экономикой вовсе не обязательно имеют больше ресурсов в своем распоряжении. Полмиллиарда крестьян будут производить большие объемы продукции, но большинство из них будет немедленно потребляться, практически ничего не оставляя для национального развития. Как утверждал Клаус Кнорр, для национальной мощи важно не само богатство, а его излишки^88. Поэтому весьма показательно, что по сравнению с 1991 г. средний гражданин Китая стал сейчас беднее среднего американца больше чем на 17 тыс. долл. (рис. 1).

Рис. 1. Доход на душу населения за период с 1991 по 2010 г.
(в текущих ценах, долл.)

Источник: Международный валютный фонд, база данных прогнозного доклада «Перспективы развития мировой экономики», октябрь 2010 г. ППС означает «паритет покупательной способности».

С другой стороны, Соединенные Штаты накопили огромные богатства, в том числе за счет зарубежных заимствований в беспрецедентных объемах. По данным Бюджетного управления Конгресса, до 2020 г. государственный долг США будет превышать 60% ВВП^89 (данные соответствуют периоду написания статьи. — Прим. ред.). В ближайшие годы американские политики будут вынуждены пойти либо на резкое снижение государственных расходов, либо на разорительные выплаты процентов по государственному долгу. Любой из этих вариантов начнет тормозить экономический рост. Управлять таким высоким уровнем долга станет особенно трудно, если доллар будет терять свои позиции в качестве международной резервной валюты, что некоторые эксперты считают весьма вероятным^90.

На первый взгляд финансовое будущее Китая выглядит намного привлекательнее, чем Соединенных Штатов. Во время мирового финансового кризиса китайская экономика продолжала расти на 8% в год, а заявленные размеры государственного долга составляют всего 19% ВВП^91. Однако истинный размер задолженности Китая, скорее всего, намного выше, чем сообщалось, поскольку многие государственные расходы осуществляются через инвестиционные организации, связанные с местными органами власти. Оценки, которые принимают эти расходы в расчет, называют сумму долга Китая от 75 до 150% ВВП^92. В период до 2030 г. китайское правительство ожидает ежегодные темпы роста экономики в 7%. Однако некоторые известные инвесторы и экономисты полагают, что в предстоящее десятилетие темпы роста Китая упадут до 2–5% в год после того, как лопнет «раздутый долговой пузырь»93.

Подобные прогнозы являются чисто умозрительными и могут оказаться чрезмерно пессимистичными^94. Однако не приходится сомневаться в том, что ряд факторов, обеспечивших быстрый рост китайской экономики (например, избыток дешевой рабочей силы и капитала, расширение экспортных рынков за рубежом, достаточные запасы воды), уходят в небытие^95. Главным среди них являются «демографические дивиденды» Китая^96. В 1950-х и 1960-х годах китайское правительство поощряло женщин больше рожать, чтобы увеличить трудоспособное население. Однако в 1970-х годах правительство изменило курс на противоположный и начало проводить политику «одна семья — один ребенок». В результате Китаю скоро предстоит столкнуться с тяжелейшей за всю историю человечества проблемой старения населения. Через двадцать лет в Китае будет 300 млн пенсионеров, а количество работающих на одного пенсионера сократится к 2040 г. с нынешних 8 до 2^97. Финансовая стоимость такого роста нетрудоспособного населения по отношению к работающим может составить от 80 до 100% ВВП Китая^98.

На этом фоне Соединенные Штаты, напротив, «можно назвать молодым и даже развивающимся государством»99. Их трудоспособное население вырастет в течение предстоящих сорока лет на 17%, в то время как во всех других крупных державах (за исключением Индии) оно сократится (рис. 2)100. Кроме того, их пенсионная система лучше финансируется, государственные социальные обязательства скромнее, а граждане более производительны (с точки зрения отработанных часов и лет работы), чем в любой другой крупной стране^101. «Таким образом, — отмечает Марк Хаас, — мировое старение не только продлит гегемонию США… но и укрепит ее… поскольку другие государства, судя по всему, отстанут еще больше»102.

Рис. 2. Трудоспособное и нетрудоспособное население, 1990–2050 гг.

Источник: ООН: Прогноз численности населения мира (база данных пересмотра 2008 г.), Нью-Йорк, ООН, 2010.

Сторонники теории о закате США утверждают, что рост ВВП Китая способствует привлечению иностранных инвестиций и вынуждает иностранные фирмы передавать китайским предприятиям передовые технологии^103. Они исходят из того, что ВВП страны отражает размер внутреннего рынка. Однако размер рынка является показателем потребления, тогда как ВВП — показателем производства. Граждане Китая производят много товаров, но потребляют сравнительно мало. Китайский рынок сейчас гораздо больше, чем раньше, но — в сравнении с американским — он за два последних десятилетия сжался. Доля импорта Китая в сравнении с США сейчас меньше, чем в 1991 г.104

Что еще более важно, так это появившиеся признаки утраты Китаем прежних позиций на переговорах с иностранными фирмами^105. На полностью иностранные компании в настоящее время приходится 70% прямых иностранных инвестиций (ПИИ), направляемых в Китай, в то время как доля совместных иностранных и китайских предприятий неуклонно снижалась (рис. 3). Такого безудержного разгула иностранной собственности в успешном технологическом развитии никогда прежде не наблюдалось (Япония и Корея выросли почти с нулевыми показателями ПИИ или иностранной собственности). И на то были основания: полностью иностранные предприятия, в отличие от совместных предприятий, как правило, не несут никаких обязательств по передаче технологии местным партнерам, которых могут скопом вытеснить с рынка^106.

Рис. 3. Режимы прямых иностранных инвестиций в Китае,
1979–2009 гг. (%)

Источник: Barry Naughton, The Chinese Economy: Transitions and Growth (Cambridge, Mass.: MIT Press, 2007), chap. 17; и “Chapter by Chapter: Data and Supplementary Materials”, http://irps.ucsd.edu/faculty/faculty-publications/chinese-economy/chapter-bychapter-data-supplementary-materials/.

Подводя итог, можно констатировать, что разрыв в богатстве Соединенных Штатов и Китая за последние двадцать лет только увеличился. Этот вывод противоречит утверждениям сторонников теории о закате США и отчасти подтверждает альтернативную точку зрения. Тенденции, отмеченные выше, могут измениться, и историки в один прекрасный день могут посчитать недавний финансовый кризис началом массивной передачи богатства и власти из США в Китай. Такой исход будет зависеть, среди прочего, от относительных темпов инновационного развития каждой из этих стран.

Инновации

Сторонники теории о закате США утверждают, что Соединенные Штаты готовят слишком мало ученых и инженеров (и слишком много юристов и банкиров), в то время как в Китае происходит «стремительное накопление человеческого капитала, при котором большие густонаселенные развивающиеся страны используют достаточно ученых и инженеров, чтобы конкурировать с развитыми странами в передовых высокотехнологичных отраслях»107. Некоторые аналитики сравнивают Китай с Германией XIX в., которая сумела обойти Великобританию благодаря массированной подготовке ученых и инженеров^108. Так, в 1900 г. на немецких химических фирмах трудилось, в среднем, от пятидесяти до семидесяти ученых, выполнявших НИОКР, причем фирмы сознательно шли на то, что до 90% исследований окажутся безрезультатными^109. Сегодня Китай, похоже, решительно стремится к научному господству, используя больше ученых и инженеров, чем любая другая страна, и за последние десять лет его доля в мировых научных публикациях утроилась (от 2 до 6%). За тот же период доля Соединенных Штатов сократилась с 34 до 28%110.

Однако есть основания для сомнений относительно правомочности сравнения имперской Германии с современным Китаем. Начнем с того, что официальная китайская статистика завышает объем научных ресурсов страны. Половина китайских «инженеров» это обычные автомеханики или выпускники двухлетних курсов профессиональной подготовки^111. Кроме того, данные по расходам Китая на НИОКР завышены, поскольку они основаны на реальной покупательной способности китайского юаня, хотя основная часть необходимого для исследований оборудования закупается на международных рынках^112. И все же за последние двадцать лет Соединенные Штаты упрочили свое лидерство в расходах на НИОКР (рис. 4), а научные статьи американских ученых по-прежнему составляют половину наиболее цитируемых в мире^113.

В течение нескольких предстоящих десятилетий объем китайских научных исследований значительно возрастет. Был даже принят соответствующий закон: китайское правительство постановило, что к 2020 г. расходы на НИОКР составят 2,5% ВВП, а Китай войдет в первую пятерку стран по научным публикациям^114. Однако предписывающие указы и выделенные ресурсы отнюдь не обязательно превратят Китай в инновационный центр^115. В конце концов, имперская Германия объединяла размах со сложностью, не только наращивая количество ученых, но и проводя исследования мирового уровня. На сегодняшний день Китай, по имеющимся данным, отдает приоритет первому в ущерб последнему. Так, стремление увеличить количество китайских ученых обернулось ухудшением качества их образования, о чем свидетельствует резкое снижение соотношения учитель-ученик и финансирования в пересчете на одного студента^116. Более того, решимость Китая повысить количество научных публикаций привело к созданию «атмосферы Дикого Запада, когда ведущие исследователи, находясь под сильнейшим прессом необходимости выпуска научных работ, поддаются соблазну подогнать результаты под требуемые или прибегнуть к плагиату»117. Китайские ученые «озабочены быстрым результатом и непосредственной отдачей», в результате чего «количественные успехи в наращивании исследований зачастую не подкрепляются достижениями качественными»118. По признанию одного бывшего китайского биохимика, «недостойное поведение стало таким распространенным явлением в научной среде, что ученые уже воспринимают его почти как должное»119. В самом деле, значительная часть выделенных на НИОКР ассигнований просто исчезла, поскольку китайское министерство науки и техники просто не имеет возможности контролировать настоящий поток новых исследовательских грантов^120. Согласно наиболее авторитетному исследованию по китайским научным разработкам, в результате всех этих явлений «основная масса имеющихся на выходе работ китайских лабораторий и научно-исследовательских институтов по-прежнему, как правило, далека от передового края науки и представляет собой производное от чужих достижений с незначительными добавлениями»121.

Рис. 4. Совокупные расходы на НИОКР, 1991–2009 гг.
(текущий ППС, млн долл.)

Источник: Показатели развития науки и технологий стран ОЭСР. ППС означает «паритет покупательной способности».

В конце 1800-х годов немецкие университеты были одними из лучших в мире и привлекали таланты из-за рубежа^122. Китай, напротив, страдает в настоящее время от массированной утечки мозгов. В 1996–2011 гг. число китайских студентов, обучавшихся в университетах Соединенных Штатов, ежегодно увеличивалось в среднем на 9%, а в 2007–2011 гг. — на 20% в год^123. Сторонники теории о закате США полагают, что после окончания университета эти студенты вернутся в Китай и, тем самым, «будут представлять угрозу для американского технологического лидерства»124. Но 90% китайских студентов, защитивших диссертации в американских университетах в период между 1987 и 2007 гг., остались работать в Америке, а они — цвет китайской молодежи^125.

Китайское правительство недавно объявило о намерении создать ряд университетов мирового класса, чтобы привлечь молодые таланты со всего мира^126. Однако в настоящее время Соединенные Штаты по-прежнему сохраняют доминирующие позиции в сфере высшего образования. Исследование лондонского приложения к «Таймс», посвященного высшему образованию, показало, что пятнадцать из двадцати лучших университетов мира находятся в США^127. По данным исследования, проведенного шанхайским Университетом Цзяотун, в Соединенных Штатах находятся семнадцать лучших университетов из двадцати. По разным исследованиям, в сотню лучших университетов мира входят от тридцати трех до пятидесяти четырех американских. Аналогичные показатели для Китая — либо два, либо ноль^128.

Вот почему на вопрос, догоняет ли Китай США в плане фундаментальных научных исследований, однозначного ответа пока нет. Мало того, такая тенденция вовсе не обязательно повлияет на баланс сил. В конце концов, важным является не научное превосходство, а превосходство технологическое, т.е. способность производить и использовать коммерчески жизнеспособные и применимые в военной отрасли инновации^129. В XIX в. немецкие ученые сумели реализовать научные достижения в практическом производстве, разработке инноваций для химической и электрической отраслей, а также в сфере промышленных красителей, а это в свою очередь обусловило формирование того, что многие ученые сейчас называют «второй промышленной революцией»130. Сегодня научное превосходство не является обязательным условием для превосходства технологического, поскольку опубликованные статьи расходятся по всему миру (они находятся в базах данных крупных библиотек и открыты для доступа), и одного научного превосходства недостаточно, потому что большинство научных открытий бесполезны без опоры на уже внедренные инновации и действующую инфраструктуру^131. Таким образом, сама способность совершать научные открытия может быть менее важна, чем умение ими воспользоваться^132.

Рис. 5. Структура китайского экспорта, 1999–2009 гг. (%)

Источники: По высокотехнологичному экспорту см. Michael J. Ferrantino, Robert B. Koopman, Zhi Wang, and Falan Yinug, “The Nature of U.S.-China Trade in Advanced Technology Products”, Comparative Economic Studies, Vol. 52 (June 2010), pp. 207–224. По общему объему экспорта см. Barry Naughton, The Chinese Economy: Transitions and Growth (Cambridge, Mass: MIT Press, 2007), chap. 17; и “Chapter by Chapter: Data and Supplementary Materials”, http://irps.ucsd.edu/faculty/faculty-research-projects/chinese-economy/chapter-bychapter/chapter-17.htm.

На первый взгляд может показаться, что Китай, являясь ведущим мировым импортером высокотехнологичной продукции, сумел капитализировать сделанные в него научные инвестиции и стал «высокотехнологичной сверхдержавой»133, и даже, возможно, «ведущей мировой технологической экономикой»134. Однако при ближайшем рассмотрении становится очевидно, что китайский высокотехнологичный экспорт «не очень-то и китайский, и не очень-то и высокотехнологичный»: более 90% продукции выпускается иностранными фирмами и состоит из импортных комплектующих, которые просто собираются в Китае. Подобная практика известна как «сборка на экспорт»135. Со временем указанные выше проценты даже выросли, что говорит о тенденции вытеснения китайских фирм иностранными конкурентами. Кроме того, около половины общего объема китайского экспорта производится иностранными предприятиями (рис. 5). Для сравнения отметим, что в 1970-х годах доля экспортной продукции, произведенной иностранными предприятиями на Тайване и в Южной Корее, составляла менее 25%136.

Подтверждением технологической стагнации Китая являются статистические данные по продажам и патентам. С 1991 по 2008 г. доля продаж китайскими фирмами новых продуктов составляла 15% общего объема выручки и не менялась^137. В Соединенных Штатах, напротив, новая продукция составляет от 35 до 40% объема продаж^138. Несмотря на то что китайских фирм в пять раз больше, основную массу своих патентов на изобретения китайское правительство передает зарубежным фирмам^139. Это тем более поразительно, что многие иностранные компании вовсе и не стремятся заполучить китайские патенты. Они охотятся за «триадическими патентами», которые одновременно признаны патентными ведомствами трех крупнейших рынков высокотехнологичной продукции (США, Европы и Японии), что делает их наиболее надежными и потому особо желанными и труднодоступными. Рис. 6 показывает, что за последние двадцать лет лидерство США в обладании триадическими патентами только упрочилось.

Рис. 6. Триадические патенты, 1991–2008 гг.

Источник: Показатели развития науки и технологий стран ОЭСР.

Мало того, китайские фирмы, судя по всему, и не предпринимают реальных шагов для улучшения своих технологических возможностей. За последние двадцать лет доля расходов китайских фирм на НИОКР в процентах от объема продаж была примерно в семь раз ниже, чем американских компаний^140. В период с 1995 по 2008 г. доля китайских предприятий, занимающихся научно-техническими исследованиями, сократилась с 59 до 37%, а доля китайских фирм, имеющих подразделения НИОКР, снизилась с 60 до 24%141. При импорте технологии китайские фирмы тратят лишь долю от произведенных на это затрат на ее освоение. Эта доля в последнее время увеличилась с 4 до 25%, но остается намного ниже 200% и даже 300%, которые направляли на эти цели корейские и японские фирмы, когда пытались догнать Запад в 1970-х годах^142.

Технологические лидеры иногда предпочитают почивать на лаврах и отказываются от новаторских усилий ради «поиска новых рынков для старых продуктов»143. Однако Соединенные Штаты, судя по всему, настроены преуспеть в новых высокотехнологичных отраслях. Они имеют больше нанотехнологических центров, чем следующие за ними по этому показателю три страны вместе взятые (Германия, Великобритания и Китай), и подают 43% заявок на патенты в сфере нанотехнологии (рис. 7)144. В области биотехнологий на Соединенные Штаты приходится 41,5% патентных заявок (на Китай — 1,6%) и 76% мировых доходов^145. На Соединенные Штаты приходится от 20 до 25% всех патентных заявок на возобновляемые источники энергии, загрязнение воздуха, загрязнение воды и технологии организации сбора и удаления отходов; на Китай в этой области приходится от 1 до 4% заявок на патент (рис. 8)146. Начиная с 1991 г. Соединенные Штаты увеличили отрыв от Китая в патентных заявках во всех этих отраслях.

Рис. 7. Патентные заявки в сфере информационно-коммуникационных технологий и биотехнологий; 1991 г., 2008 г.

Источник: Показатели развития науки и технологий стран ОЭСР.

Наконец, Организация по экономическому сотрудничеству и развитию определила десятку «наукоемких отраслей», которые способны «изменить образ жизни и то, как ведется бизнес, в широком диапазоне секторов»147. Лидерство США, с точки зрения добавленной стоимости, в наукоемких отраслях обрабатывающей промышленности пошатнулось во время рецессии 2001 г., но быстро восстановилось, и нарастало с 1996 г. За этот же период Соединенные Штаты неуклонно наращивали свой отрыв в предоставлении услуг в наукоемких отраслях (рис. 9 и 10).

Рис. 8. Патентные заявки в сфере нанотехнологий возобновляемых источников энергии; 1991 г., 2008 г.

Источник: Показатели развития науки и технологий стран ОЭСР.

Рис. 9. Добавленная стоимость наукоемких услуг, 1995–2007 гг.
(трлн долл.)

Источник: National Science Board, Science and Engineering Indicators, 2010 (Arlington, Va.: National Science Foundation, 2010).

Рис. 10. Добавленная стоимость высокотехнологичного производства, 1996–2007 гг. (млрд долл.)

Источник: National Science Board, Science and Engineering Indicators, 2010 (Arlington, Va.: National Science Foundation, 2010).

В целом сравнение инновационных систем США и Китая за последние двадцать лет предоставляет убедительные доказательства ошибочности теории о закате США и верности альтернативной точки зрения, утверждающей, что Китай продолжает отставать от Соединенных Штатов. Китай увеличил свои инвестиции в фундаментальную науку, однако в результате этих усилий ему еще только предстоит значительно повысить свой инновационный потенциал. Данные о китайском экспорте высокотехнологичной продукции показывают, что китайские компании увеличили свое участие в высокотехнологичных отраслях. Однако данные о коммерческих НИОКР, патентах и прибылях указывают на то, что китайские фирмы заняты, в основном, на производстве низкого технического уровня, в частности, изготавливают и поставляют комплектующие. В отличие от них американские фирмы, судя по всему, фокусируют свою деятельность на аспектах, приносящих самую высокую прибыль и защищенных патентами, в частности, дизайне продукта, развитии и брендинге. На протяжении двух последних десятилетий такое разделение труда не менялось, разве что стало еще более выраженным.

Потенциал обычных видов вооружений

С 1989 по 1994 г. военный бюджет Китая вырос в два раза, с 1994 по 1999 г. он снова удвоился и удвоился еще раз за период с 2005 по 2009 г. Однако, по сравнению с военными ассигнованиями Соединенных Штатов, он за последние десять лет сократился (рис. 11). Оборонный бюджет США превышает половину триллиона долларов (в восемь раз больше, чем у Китая, и продолжает расти), даже без учета дополнительного финансирования войн в Афганистане и Ираке. В ближайшие годы руководство США будет вынуждено урезать военные расходы, чтобы сокращать дефицит бюджета, но маловероятно, чтобы эти меры позволили значительно уменьшить разрыв в военных расходах между Соединенными Штатами и Китаем^148.

Можно возразить, что сравнивать военные бюджеты этих двух стран некорректно, поскольку военные ресурсы США разбросаны по всему миру, а Китая — сосредоточены в Азии^149. Однако Китай не направляет свои военные ресурсы полностью или хотя бы основную их часть на решение неожиданно возникающих проблем, как делают Соединенные Штаты. Китай имеет морские и сухопутные границы с девятнадцатью странами, пять из которых воевали против него в прошлом веке. Ненадежные северные и западные границы Китая населены недовольными меньшинствами, где постоянно тлеет угроза внутреннего мятежа. В результате Народно-освободительная армия Китая (НОАК) выделяет значительные ресурсы на обеспечение внутренней безопасности, и для охраны одних только границ требуется 300 тысяч военнослужащих^150.

Но особенно важно другое: разрыв в расходах не отражает истинного разрыва в военной мощи, поскольку экономическое превосходство США делает отдачу от каждого доллара, потраченного Америкой на военные цели, больше, чем у Китая. Проведенное автором отдельное исследование^151 показало, что, независимо от размера своих военных расходов, развивающиеся страны регулярно проигрывают войны, поскольку не имеют экономической возможности содержать, модернизировать и интегрировать отдельные технологии в единую военную структуру. Многовариантные регрессии указывают на то, что даже с учетом многочисленных материальных, социальных и политических факторов военная эффективность определяется уровнем экономического развития страны, измеряемым через доход на душу населения.

Как отмечалось ранее, доход на душу населения Китая снизился по сравнению с аналогичным показателем Соединенных Штатов. Оборонная промышленность Китая отстала еще больше: в 2008 г. доля США на мировом рынке обычных вооружений выросла до 68%, в то время как доля Китая упала ниже 1,5% (рис. 12). Если история чему-то и учит, то растущий экономический разрыв означает и увеличивающийся разрыв в военной мощи. На бумаге НОАК может выглядеть очень даже внушительно, но ее действия в бою против Соединенных Штатов не обязательно будут намного лучше, чем, скажем, Ирака в 1991 г. Независимая рабочая группа из более чем тридцати экспертов недавно заявила: «Нет никаких оснований считать, что по военной мощи Китай превращается в державу, сопоставимую с Соединенными Штатами… Военное превосходство сегодня и в обозримом будущем однозначно находится на стороне Соединенных Штатов и их союзников»152.

Рис. 11. Военные расходы, 1991–2009 гг. (млн долл.)

Источник: База данных по военным расходам Стокгольмского международного института исследований проблем мира (Stockholm International Peace Research Institute Military Expenditure Database).

Рис. 12. Доля в мировых поставках вооружений, 1993–2008 гг. (%)

Источник: Richard F. Grimmett, “Conventional Arms Transfers to Developing Nations, 2001–2008” (Washington, D.C.: Congressional Research Service, September 4, 2009), p. 71; и Richard F. Grimmett, “Conventional Arms Transfers to Developing Nations, 1993–2000” (Washington, D.C.: Congressional Research Service, August 16, 2001), p. 73.

Ничто из этого не должно быть причиной для самоуспокоения. Китай может «создавать проблемы и не догоняя», компенсируя свое технологическое и организационное несовершенство асимметричной стратегией, знанием местных условий и большей готовностью нести издержки^153. Так, некоторые эксперты полагают, что возможности Китая разместить оружие для воспрещения действий противника в заданном районе превосходят возможности Соединенных Штатов им противостоять^154. Однако с подобным утверждением трудно согласиться: во-первых, Пентагон разрабатывает сложные меры противодействия, а во-вторых, китайцы могут намеренно преувеличивать возможности НОАК^155. Существуют также основания для сомнений относительно стратегических возможностей Китая, поскольку Соединенные Штаты могут наносить эффективные удары с позиций, находящихся за пределами досягаемости китайских ракет и подводных лодок^156. При этом совершенно очевидно, что и американские вооруженные силы уязвимы, особенно в прибрежных водах и на низких высотах, близких к территории противника.

Но так было всегда. С 1961 по 1968 г. войска Северного Вьетнама и вьетконговцы сбили 1700 американских вертолетов и самолетов простыми зенитками и без всяких станций дальнего обнаружения^157. Шестьдесят лет назад Китай ввел в Корею огромную армию и уничтожил десятки тысяч американских солдат. Да, слабые противники могут нанести значительный ущерб, но подтверждение американской уязвимости отнюдь не означает заката Америки.

Заключение

Изменения неизбежны, но часто инкрементны и нелинейны. В ближайшие десятилетия Китай может сделать рывок и сократить разрыв с Соединенными Штатами. Или же может расти, постоянно увеличивая свои возможности в абсолютном выражении, в то же время еще больше отставая от Соединенных Штатов. На момент написания этой статьи Соединенные Штаты переживают самый тяжелый экономический кризис со времен Великой депрессии и несут бремя крупнейшего долга за всю свою историю. Кроме того, последние партийные противостояния относительно повышения предела задолженности наводят на мысль, что американская политическая система теряет способность к компромиссу по важным вопросам, не говоря уже о крупномасштабных проблемах. Сейчас невозможно сказать, являются ли текущие трудности началом конца эпохи однополярного мира или просто временным сбоем. Самое лучшее, что можно сделать, так это строить планы на будущее на основе долгосрочных тенденций, а они свидетельствуют о том, что превосходство Соединенных Штатов над Китаем в экономической, технологической и военной сферах будет по-прежнему пронизывать всю канву международных отношений и сохранится, будучи не временным, а постоянным феноменом нынешнего столетия.

В последние годы ученые предупреждали политиков о необходимости подготовки к подъему Китая и о конце однополярного мира. Подобные заявления, судя по всему, ошибочны, однако американцам вовсе не повредит считать их верными. Страх может подстегнуть выработку действенной политики. Страх, который внушал Советский Союз, стимулировал строительство системы федеральных автострад. Не исключено, что беспочвенные страхи по поводу заката Соединенных Штатов и подъема Китая могут аналогичным образом быть обращены во благо. Что может пойти не так?

Одна из опасностей заключается в том, что теория о закате США может вызвать торговые конфликты и иммиграционные ограничения. Результаты этого исследования показывают, что Соединенные Штаты извлекают огромную пользу из свободного перемещения товаров, услуг и людей по всему миру. Именно это позволяет американским корпорациям специализироваться на прибыльных видах деятельности, использовать инновации, созданные в других странах, привлекать таланты в США и постоянно снижать цены на товары для американских потребителей. Видеть в расширении китайского экспорта угрозу для Соединенных Штатов означает не просто плохо разбираться в экономике, а прокладывать путь для шовинистической и протекционистской политики. Для американцев было бы трагической ошибкой отреагировать на ложные пророчества изоляцией себя от потенциально ключевого источника своего могущества.

Другая опасность теории о закате США заключается в том, что она может негативно отразиться на разумности принимаемых внешнеполитических решений. Если высшие государственные должностные лица вдруг поверят, что Китай настигает США, они, скорее всего, отреагируют одним из двух способов, каждый из которых является потенциально катастрофическим.

Во-первых, политики могут вообразить, что Соединенные Штаты упускают «последний шанс» и должны воспользоваться «еще сохраняющимся преимуществом, а не ждать, пока уплывающая из рук власть не лишила их последних рычагов влияния на международной арене и не сделала внешнюю политику непредсказуемой»158. Подобные настроения способны дать толчок к позитивным действиям, а могут и привести к победе шовинистических настроений, безрассудному поведению и развязыванию превентивной войны^159. Как показали Роберт Гилпин и др., «войны за господство чаще всего были вызваны ощущением эрозии власти и страхом окончательной ее потери»160. Нагнетанием этих страхов сторонники теории о закате США могут, сами того не желая, спровоцировать ту самую болезненную реакцию насилия, которую они стремятся предотвратить.

Другой потенциальной реакцией может стать «свертывание» — отказ от всех обязательств в иностранной политике за исключением тех, что связаны с жизненно важными интересами в самом узком и национально ориентированном виде. Сторонники такого «свертывания» полагают или надеются, что мир разберется сам, что все, что придет на смену американской гегемонии — будь то возвращение к политике баланса сил или переход к безмятежной жизни после периода доминирования, — естественным путем станет поддерживать международный порядок и процветание.

Однако порядок и процветание не являются чем-то естественным и непременным. На них никогда нельзя рассчитывать как на нечто само собой разумеющееся. Их достижение — результат решительных действий влиятельных акторов и, в частности, самого мощного из них, которым являются сейчас и в течение какого-то времени будут оставаться Соединенные Штаты. Среди наиболее очевидных рисков отказа США от прежней роли — наращивание вооружений, небезопасность морских путей и закрытые рынки. Менее очевидными рисками являются транснациональные проблемы, такие как глобальное потепление, нехватка воды и болезни. Без лидера, способного сплотить мир для коллективных действий, о решении этих проблем говорить не приходится.

Разумеется, гегемония подразумевает несение неизбежных рисков и затрат. Так, глобальное военное присутствие США может подтолкнуть политиков к применению силы, когда лучше использовать дипломатию или бездействие. Если Соединенные Штаты и злоупотребят своей властью, то не потому, что слишком вовлечены в решение мировых проблем, а из-за отсутствия стратегического видения. Выход заключается в лучшей стратегии, а вовсе не в сворачивании своей деятельности.

В качестве первого шага к разумной стратегии следует признать, что Соединенные Штаты вполне устраивает статус-кво: им не противостоит стремящийся к гегемонии соперник, а существующие тенденции способствуют продолжению господства США. Главной целью американской внешней политики должно стать сохранение такого положения дел. Сторонники теории о закате США утверждают, что Соединенные Штаты должны «проводить неомеркантилистскую международную экономическую политику» и «дезавуировать текущие союзнические обязательства в Восточной Азии и Европе»161. Однако тот факт, что США выросли относительно Китая в то самое время, когда служили становым хребтом мировой экономики и утверждали свою гегемонию за рубежом, ставит под сомнение разумность подобных призывов к радикальному изменению политики.

Примечания

1 “Top News Stories of the 21st Century”, Global Lanquage Monitor, http://www.languagemonitor.com/top-news/bin-ladens-death-one-of-top-news-stories-of-21th-century/.

2 Подобные аргументы приводятся во многих исследованиях. См., напр., Arvind Subramanian, “The Inevitable Superpower: Why China’s Rise Is a Sure Thing”, Foreign Affairs, Vol. 90, No 5 (September/October 2011), pp. 66–78; Gideon Rachman, “American Decline: This Time It’s for Real”, Foreign Policy,No. 184 (January/February 2011), pp. 59–65; Wu Xinbo, “Understanding the Geopolitical Implications of the Global Financial Crisis”, Washington Quarterly, Vol. 33, No 4 (October 2010), pp. 155–163; Christopher Layne, “The Waning of U.S. Hegemony—Myth or Reality? A Review Essay”, International Security, Vol. 34, No 1 (Summer 2009), pp. 147–172; Robert A. Pape, “Empire Falls”, National Interest, No 99 (January/February 2009), pp. 21–34; Martin Jacques, When China Rules the World: The Rise of the Middle Kingdom and the End of the Western World (New York: Penguin, 2009); National Intelligence Council (NIC), Global Trends 2025: A Transformed World (Washington, D.C.: NIC, 2008); Cui Liru “Quanqiu shidai yu duoji shijie” [A multipolar world in the era of globalization], Xiandai Guoji Guanxi, No 1 (2010), pp. 1–4; и Chen Yugang, “Jinrong weiji, Meiguo shuailuo yu guoji guanxi geju bianpinghua” [The financial crisis, American decline, and the flattening of the international structure], Shijie Jingji yu Zhengzhi, No 5 (2009), pp. 28–34. Альтернативную, но не столь преобладающую току зрения, согласно которой США не находятся в упадке, см.: Joseph S. Nye Jr., The Future of Power (New York: Perseus, 2011), chap. 6; Daniel W. Drezner, “China Isn’t Beating the U.S”., Foreign Policy, No 184 (January/February 2011), p. 67; Eric S. Edelman, Understanding America’s Contested Primacy (Washington, D.C.: Center for Strategic and Budgetary Assessments, 2010), chap. 3; Josef Joffe, “The Default Power: The False Prophecy of America’s Decline”, Foreign Affairs, Vol. 88, No 5 (September/October 2009), pp. 21–5; Edward Luttwak, “The Declinists, Wrong Again”, American Interest, Vol. 4, No 2 (November/December 2008), pp. 7–13; Song Wei, “Guoji jinrong weiji yu Meiguo de danji diwei” [The global financial crisis and America’s unipolar status], Shijie Jingji yu Zhengzhi, No 5 (2010), pp. 25–48; and Xu Jin, “Jinrong weiji nanyi dianfu yi chao duo qiang geju”, [The financial crisis will not likely overturn the one superpower, many strong powers structure], Shijie Jingji yu Zhengzhi Zhengzhi, No 12 (2008), pp. 26–27.

3 Salvatore Babones, “The Middling Kingdom: The Hype and Reality of China’s Rise”, Foreign Affairs, Vol. 90, No 5 (September/October 2011), pp. 79–88; Nye, The Future of Power, chap. 6; Drezner, “China Isn’t Beating the U.S”., p. 67; Edelman, Understanding America’s Contested Primacy, chap. 3; Joffe, “The Default Power”; Stephen G. Brooks and William C.Wohlforth, World Out of Balance: International Relations and the Challenge of American Primary (Princeton, N.J.: Princeton University Press, 2008); Edward Luttwak, “The Declinists, Wrong Again”, pp. 7–13; Song Wei, “Guoji jinrong weiji yu Meiguo de danji diwei”, pp. 25–48; and Xu Jin, “Jinrong weiji nanyi dianfu yi chao duo qiang geju”, pp. 26–27.

4 Christopher Layne “From Preponderance to Offshore Balancing: America’s Future Grand Strategy”, International Security, Vol. 22, No 1 (Summer 1997), pp. 87, 118. См. также Paul K. MacDonald and Joseph M. Parent, “Graceful Decline? The Surprising Success of Great Power Retrenchment”, International Security, Vol. 35, No 4 (Spring 2011), pp. 7–44; and Barry Posen, “The Case for Restraint”, American Interest, Vol. 3, No 2 (November/December 2007), pp. 7–32.

5 К редкому исключению можно отнести работы Sheena Chestnut and Alastair Iain Johnston, “Is China Rising?” in Eva Paus, Penelope B. Prime, and Jon Western, eds., Global Giant: Is China Changing the Rules of the Game? (New York: Palgrave, 2009), chap. 12; and Titus Galama and James Hosek, U.S. Competitiveness in Science and Technology (Santa Monica, Calif.: RAND, 2008).

6 Subramanian, “The Inevitable Superpower”, p. 67.

7 О разнице между «расти» и «догонять» см. Chestnut and Johnston, “Is China Rising?”

8 Robert Gilpin,War and Change in World Politics (Cambridge: Cambridge University Press, 1981).

9 Paul Kennedy, The Rise and Fall of the Great Powers: Economic Change and Military Conflict from 1500–2000 (New York: Vintage, 1987).

1^0 Christopher Layne, “The Unipolar Illusion: Why New Great Powers Will Rise”, International Security, Vol. 17, No 4 (Spring 1993), p. 9.

1^1 George Modelski, “The Long Cycle of Global Politics and the Nation-State”, Comparative Studies in Society and History, No 20 (April 1978), pp. 214–235.

1^2 Charles Krauthammer, “The Unipolar Moment”, Foreign Affairs, Vol. 70, No 1 (Winter 1990/ 91), pp. 23–33.

1^3 О теории стабильности гегемонии см. Charles P. Kindleberger, The World in Depression, 1929–1939 (Berkeley: University of California Press, 1973); and Robert O. Keohane, “The Theory of Hegemonic Stability and Changes in International Economic Regimes, 1967–1977”, in Ole R. Holsti, Randolph M. Siverson, and Alexander L. George, eds., Change in the International System (Boulder, Colo.: Westview, 1980), pp. 131–162. О теории баланса сил см. Kenneth N. Waltz, Theory of International Politics (New York: Random House, 1979).

1^4 Layne, “The Unipolar Illusion”; Kenneth N. Waltz, “The Emerging Structure of International Politics”, International Security, Vol. 18, No 2 (Fall 1994), pp. 44–79; and Robert A. Pape, “Soft Balancing against the United States”, International Security, Vol. 30, No 1 (Summer 2005), pp. 7–45.

1^5 Kennedy, The Rise and Fall of the Great Powers, p. 515.

1^6 William J. Baumol, “Productivity Growth, Convergence, and Welfare: What the Long-Run Data Show”, American Economic Review, Vol. 76 (December 1986), pp. 1072–1085; Harvey Leibenstein, General X-Efficiency Theory and Economic Development (New York: Oxford University Press, 1978), pp. 98–112; and Walt W. Rostow, Why the Poor Get Richer and the Rich Slow Down (Austin: University of Texas Press, 1980), pp. 259–301. О том, что открытые экономики конвергируются, см. Jeffrey Sachs, Andrew Warner, Anders Aslund, and Stanley Fisher, “Economic Reform and the Process of Global Integration”, Brookings Papers on Economic Activity, Vol. 1 (1995).

1^7 Alexander Gerschenkron, Economic Backwardness in Historical Perspective (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1962), chap. 1.

1^8 Robert Gilpin, U.S. Power and the Multinational Corporation: The Political Economy of Foreign Direct Investment (New York: Basic Books, 1975), p. 204.

1^9 William C. Wohlforth, “The Stability of a Unipolar World”, International Security, Vol. 24, No 1 (Summer 1999), p. 17.

2^0 Edward S. Steinfeld, “China’s Shallow Integration: Networked Production and the New Challenges for Late Industrialization”, World Development, Vol. 32, No 11 (April 2004), p. 1971.

2^1 Arthur Stein, “The Hegemon’s Dilemma: Great Britain, the United States, and the International Economic Order”, International Organization, Vol. 38, No 2 (Spring 1984), p. 384.

2^2 Там же.

2^3 О слабости гегемонии см. David Lake, “Leadership, Hegemony, and the International Economy: Naked Emperor or Tattered Monarch with Potential?” International Studies Quarterly, Vol. 37, No 4 (December 1993), pp. 467–468.

2^4 Duncan Snidal, “The Limits of Hegemonic Stability”, International Organization, Vol. 39, No 4 (Autumn 1985), p. 589; and Gilpin, War and Change in World Politics, pp. 138–139.

2^5 Charles P. Kindleberger, “Hierarchy versus Inertial Cooperation”, International Organization, Vol. 40, No 4 (Autumn 1986), p. 845.

2^6 Gilpin, War and Change in World Politics, pp. 156–157.

2^7 Robert Jervis, “The Remaking of a Unipolar World”, Washington Quarterly, Vol. 29, No 3 (Summer 2006), pp. 7–19; Kennedy, The Rise and Fall of the Great Powers, pp. 488–540; Gilpin, War and Change in World Politics, chap. 4; and Layne, “From Preponderance to Offshore Balancing”.

2^8 Об альянсах США см. Douglas M. Gibler, International Military Alliances from 1648 to 2008 (Washington, D.C.: Congressional Quarterly Press, 2010); Mancur Olson Jr. and Richard Zeckhauser, “An Economic Theory of Alliances”, Review of Economics and Statistics, Vol. 48, No 3 (August 1966), pp. 266–279; and David Gompert and Richard Kugler, “Free-Rider Redux”, Foreign Affairs, Vol. 74, No 1 (January/February 1995), pp. 7–12. О предрасположенности США к ведению войны см. Nuno Monteiro, “Three Essays on Unipolarity”, Ph.D. dissertation, University of Chicago, 2009, chap. 1. О военном бюджете США см. Richard K. Betts, “A Disciplined Defense”, Foreign Affairs, Vol. 86, No 6 (November/December 2007), pp. 67–80.

2^9 Robert Triffin, Gold and the Dollar Crisis: The Future of Convertibility (New Haven, Conn.: Yale University Press, 1960); Francis E. Warnock, How Dangerous Is U.S. Government Debt? (New York: Council on Foreign Relations Press, 2010); Maurice Obstfeld and Kenneth Rogoff, “The Unsustainable U.S. Current Account Position Revisited”, Proceedings, Federal Reserve Bank of San Francisco (2005); и NIC, Global Trends 2025, pp. 7–14.

3^0 Carmen M. Reinhart and Kenneth S. Rogoff, “Growth in a Time of Debt”, American Economic Review, Vol. 100, No 2 (May 2010), pp. 573–578; и Roger C. Altman and Richard N. Haass, “American Profligacy and American Power”, Foreign Affairs, Vol. 89, No 6 (November/December 2010), pp. 25–34.

3^1 Albert O. Hirschman, National Power and the Structure of Foreign Trade (Berkeley: University of California Press, 1945), chaps. 1–2; Robert Gilpin, The Political Economy of International Relations (Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1987), pp. 323–340; и Brad Sester, Sovereign Wealth and Sovereign Power: The Strategic Consequences of American Indebtedness (New York: Council on Foreign Relations Press, 2008).

3^2 Subramanian, “Inevitable Superpower”; and Brad Sester and Arpana Pandey, “China’s $1.5 Trillion Bet: Understanding China’s External Portfolio”, Working Paper (New York: Center for Geoeconomic Studies, Council on Foreign Relations, May 2009).

3^3 Charles P. Kindelberger, “Dominance and Leadership in the International Economy: Exploitation, Public Goods, and Free Riders”, International Studies Quarterly, Vol. 25, No 2 (June 1981), pp. 242–254; Keohane, “The Theory of Hegemonic Stability”; and Giplin, U.S. Power and the Multinational Corporation, p. 48.

3^4 Stein, “The Hegemon’s Dilemma”, p. 386.

3^5 Там же, с. 359.

3^6 Michael Mastanduno, “System Maker, Privilege Taker: U.S. Power and the International Political Economy”, World Politics, Vol. 61, No 1 (January 2009), pp. 121–154.

3^7 Susan Strange, States and Markets (New York: St. Martin’s, 1994). См. таже Michael Mandelbaum, The Case for Goliath: How America Acts as the World’s Government in the Twenty-First Century (New York: Public Affairs, 2005); Carla Norrlof, America’s Global Advantage: U.S. Hegemony and International Cooperation (New York: Cambridge University Press, 2010); G. John Ikenberry, “American Power and the Empire of Capitalist Democracy”, Review of International Studies, Vol. 27 (December/January 2001–02), pp. 191–212; Stephen Gill, American Hegemony and the Trilateral Commission (New York: Cambridge University Press, 1992), chap. 4; Nye, The Future of Power, chap. 1; и Bruce M. Russett, “The Mysterious Case of Vanishing Hegemony; or, Is Mark Twain Really Dead?” International Organization, Vol. 39, No 2 (Spring 1985), pp. 207–231.

3^8 Russett, “The Mysterious Case of Vanishing Hegemony”, p. 208. См. также Isabelle Grunberg, “Exploring the ‘Myth’ of Hegemonic Stability”, International Organization, Vol. 44, No 4 (Autumn 1990), pp. 439–444.

39 Barry Blechman and Stephen Kaplan, Force without War (Washington, D.C.: Brookings Institution, 1978), chap. 4.

4^0 Joseph S. Nye Jr., Bound to Lead: The Changing Nature of American Power (New York: Basic Books, 1991), p. 31.

4^1 Paul Kennedy, “The Greatest Superpower Ever”, New Perspectives Quarterly, Vol. 19, No 2 (Spring 2002), pp. 8–18.

4^2 Kennedy, The Rise and Fall of the Great Powers.

4^3 Wohlforth, “The Stability of a Unipolar World”, p. 18. См. также Brooks and Wohlforth, World Out of Balance, chap. 2.

4^4 По оценкам Бенджамена Дж. Коуэна, только один сеньораж ежегодно приносит Соединенным Штатам 20 млрд долл. См. Cohen, Global Monetary Governance (New York: Routledge, 2008), p. 258.

4^5 О выгодах статуса резервной валюты см. David P. Calleo “Twenty-First Century Geopolitics and the Erosion of the Dollar Order”, in Eric Helleiner and Jonathan Kirshner, eds., The Future of the Dollar (Ithaca, N.Y.: Cornell University Press, 2009), chap. 8.

4^6 Jonathan Kirshner, Currency and Coercion: The Political Economy of International Monetary Power(Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1995), pp. 117–119. См. также Strange, States and Markets, chap. 5.

4^7 Daniel W. Drezner, “Bad Debts: Assessing China’s Financial Inєuence in Great Power Politics”, International Security, Vol. 34, No 2 (Fall 2009), pp. 7–45; Joseph S. Nye Jr., “American and Chinese Power after the Financial Crisis”, Washington Quarterly, Vol. 33, No 4 (October 2010), pp. 146–149; Brooks and Wohlforth, World Out of Balance, pp. 121–129; and Norrlof, America’s Global Advantage.

48 Jagdish Bhagwati and Hugh T. Patrick, eds., Aggressive Unilateralism: America’s 301 Trade Policyand the World Trading System (Ann Arbor: University of Michigan Press, 1990); Nye, Bound to Lead, pp. 90–95; Lutao Ning, China’s Rise in the World Information and Communication Technology Industry (New York: Routledge, 2009), chaps. 5, 8; Michael Mastanduno, “Preserving the Unipolar Moment: Realist Theories and U.S. Grand Strategy after the Cold War”, International Security, Vol. 21, No 4 (Spring 1997), pp. 49–88; и Brooks and Wohlforth, World Out of Balance, chap. 4. Об этом аргументе применительно к оборонной промышленности см.: Jonathan D. Caverley, “United States Hegemony and the New Economics of Defense”, Security Studies, Vol. 16, No 4 (October/December 2007), pp. 598–614; aи Ethan B. Kapstein, “America’s Arms-Trade Monopoly: Lagging Sales Will Starve Lesser Suppliers”, Foreign Affairs, Vol. 73, No 3 (May/June 1994), pp. 13–20.

49 По этому вопросу см. John Stremlau, “Clinton’s Dollar Diplomacy”, Foreign Policy, No 97 (Winter 1994/95), pp. 18–35.

5^0 Michael Mastanduno, “System Maker, Privilege Taker”, p. 126.

5^1 Albert O. Hirschman, The Strategy of Economic Development (New Haven, Conn.: Yale University Press, 1958), pp. 187–192.

5^2 Pape, “Empire Falls”, p. 26.

5^3 Fareed Zakaria, The Post-American World (New York: W.W. Norton, 2008), p. 43.

5^4 Linsu Kim, Imitation to Innovation: The Dynamics of Korea’s Technological Learning (Boston: Harvard Business School, 1997), pp. 88–93, 193–194; Ronald Findlay, “Relative Backwardness, Direct Foreign Investment, and the Transfer of Technology: A Simple Dynamic Model”, Quarterly Journal of Economics, Vol. 92, No 1 (February 1978), pp. 1–16; Sanghamitra Das, “Externalities and Technology Transfer through Multinational Corporations”, Journal of International Economics, Vol. 22, Nos. 1–2 (February 1987), pp. 171–182; и Richard A. Bitzinger, “The Globalization of the Arms Industry: The Next Proliferation Challenge”, International Security, Vol. 19, No 2 (Autumn 1994), pp. 170–198. Об этом аргументе применительно к Китаю см.: Adam Segal, “The Global Diffusion of S&T and the Rise of China”, in Titus Galama and James Hosek, eds., Perspectives on U.S. Competitiveness in Science and Technology (Santa Monica, Calif.: RAND, 2007), pp. 29–36; и Loren Brandt and Eric Thun, “The Fight for the Middle: Upgrading, Competition, and Industrial Development in China”, World Development, Vol. 38, No 11 (November 2010), pp. 1555–1574.

5^5 Gerschenkron, Economic Backwardness in Historical Perspective, chap. 1.

5^6 Ming Zeng and Peter J. Williamson, Dragons at Your Door: How Chinese Cost Innovation Is Disrupting Global Competition (Boston: Harvard Business School Press, 2007); и Orit Gadiesh, Philip Leung, and Till Vestring, “The Battle for China’s Good-Enough Market”, Harvard Business Review, September 2007, pp. 80–89.

5^7 Robert D. Atkinson, “The Globalization of R&D and Innovation: How Do Companies Choose Where to Build R&D Facilities?” testimony given to the Subcommittee on Technology and Innovation, U.S. House of Representatives, October 4, 2007; и Richard Freeman, “Does Globalization of the Scientific/Engineering Workforce Threaten U.S. Economic Leadership?” Working Paper, No 11457 (Cambridge, Mass.: National Bureau of Economic Research [NBER], July 2005).

5^8 Gilpin, War and Change in World Politics, p. 179. См. также Bitzinger “The Globalization of the Arms Industry”; и Sacha et al., “Economic Reform and the Process of Global Integration”.

5^9 James R. Tybout, “Plant- and Firm-Level Evidence on ‘New’ Trade Theories”, in James Harrigan and Kwan Choi, eds., Handbook of International Trade (New York: Blackwell, 2003), pp. 388–415; RomainWacziarg and Karen HornWelch, “Trade Liberalization and Growth: New Evidence”, World Bank Economic Review, Vol. 22, No 2 (June 2008), pp. 187–231; и Ataman Aksoy and Gonzalo Salinas, “Growth before and after Trade Liberalization”, Policy Research Working Paper, No 4062 (Washington, D.C.: World Bank, November 2006).

6^0 Anne O. Krueger, “East Asian Experience and Endogenous Growth Theory”, in Ito Takatoshi and Krueger, eds., Growth Theories in Light of the East Asian Experience (Chicago: University of Chicago Press, 1995), chap. 1; Jeffrey A. Frankel, David Romer, and Teresa L. Cyrus, “Trade and Growth in East Asian Countries: Cause and Effect?” Working Paper, No 5732 (Cambridge, Mass.: NBER, August 1996); и World Bank, The East Asian Miracle (Washington, D.C.: World Bank, 1993), chaps. 3, 6.

6^1 Alice H. Amsden, The Rise of the Rest (New York: Oxford University Press, 2001), pp. 171, 185–188; and Ha-Joon Chang, The East Asian Development Experience (New York: Zed, 2006), pp. 31–45, 51–52, 65, 113.

6^2 Edward S. Steinfeld, “China’s Shallow Integration: Networked Production and the New Challenges for Late Industrialization”, World Development, Vol. 32, No 11 (April 2004), p. 1981.

6^3 Ning, China’s Rise, p. 154. См. также Robert Wade, Governing the Market: Economic Theory and the Role of Government in East Asian Industrialization (Princeton, N.J.: Princeton University Press, 2003), pp. xv–xlviii, 84, 112.

6^4 Joanne Gowa and Soo Yeon Kim, “An Exclusive Country Club: The Effects of the GATT on Trade, 1950–1994”, World Politics, Vol. 57, No 4 (July 2005), pp. 453–478; Marc L. Busch and Eric Reinhardt, “Developing Countries and GATT/WTO Dispute Settlement”, Journal of World Trade, Vol. 37, No 4 (August 2003), pp. 719–735; Gregory Shaffer, “Developing Country Use of the WTO Dispute Settlement System”, in James Hartigan, ed., Trade Disputes and the Dispute Settlement Understanding of the WTO (Bingley, U.K.: Emerald Group, 2009), chap. 7; Christina L. Davis and Sarah Blodgett, “Who Files? Developing Country Participation in GATT/WTO Adjudication”, Journal of Politics, Vol. 71, No 3 (July 2009), pp. 1033–1049; и Marc L. Busch, Eric Reinhardt, and Gregory Shaffer, Does Legal Capacity Matter?: Explaining Dispute Initiation and Antidumping Actions in the WTO, Issue Paper, No 4 (Geneva: International Center for Trade and Sustainable Development, 2008).

6^5 Paul Krugman, “Growing World Trade: Causes and Consequences”, Brookings Papers on Economic Activity, Vol. 1995, No 1 (1995), p. 334.

6^6 Jonathan Eaton and Samuel Kortum, “Innovation, Diffusion, and Trade”, Working Paper, No 12385 (Cambridge, Mass.: NBER, July 2006).

6^7 Lutao Ning, “China’s Leadership in the World ICT Industry”, Pacific Affairs, Vol. 82, No 1 (Spring 2009), p. 83. См. также Carlota Perez, “Technological Change and Opportunities for Development as a Moving Target”, CEPAL Review, No 75 (December 2001), 109–130; и Mike Hobday, Andrew Davies, and Andrea Prencipe, “Systems Integration: A Core Capability of the Modern Corporation”, Industrial and Corporate Change, Vol. 14, No 5 (2005), pp. 1109–1143.

6^8 Alan M. Rugman and Joseph R. D’Cruz, Multinationals as Flagship Firms: Regional Business Networks (New York: Oxford University Press, 2000); и Dieter Ernst, “The New Mobility of Knowledge: Digital Information Systems and Global Flagship Networks”, Economics Study Area Working Papers, No 56 (Honolulu: East-West Center, 2003).

6^9 Steinfeld, “China’s Shallow Integration”, p. 1983. См. также Phillippe Aghion, Nick Bloom, Richard Blundell, and Rachel Griffith, “Competition and Innovation: An Inverted-U Relationship”, Quarterly Journal of Economics, Vol. 120, No 2 (May 2005), pp. 701–728.

7^0 Kenneth Arrow, “The Economic Implications of Learning by Doing”, Review of Economic Studies, Vol. 29, No 80 (June 1962), p. 155–173. См. также Martin Bell and Keith Pavitt, “Technological Accumulation and Industrial Growth: Contrasts between Developed and Developing Countries”, Industrial and Corporate Change, Vol. 2, No 2 (1993), pp. 157–210; Howard Pack and Larry E. Westphal, “Industrial Strategy and Technological Change: Theory versus Reality”, Journal of Development Economics, Vol. 22, No 1 (June 1986), pp. 87–128; и Robert E. Evenson and Larry E. Westphal, “Technological Change and Technology Strategy”, Jere Behrman and T.N. Srinivasan, eds., Handbook of Development Economics, Vol. 3 (Amsterdam: Elsevier Science, 1995). Об актуальности этого аргумента применительно к военным см. Eliot A. Cohen, “Distant Battles: Modern War in the Third World”, International Security, Vol. 10, No 4 (Spring 1986), pp. 164–166.

7^1 World Bank, Where Is the Wealth of Nations? Measuring Capital for the 21st Century (Washington, D.C.: World Bank, 2006), p. 4.

7^2 Arnold S. Kling and Nick Schultz, From Poverty to Prosperity: Intangible Assets, Hidden Liabilities, and the Lasting Triumph over Scarcity (New York: Encounter Books, 2009); и Eliot A. Cohen, “A Revolution in Warfare”, Foreign Affairs, Vol. 75, No 2 (March/April 1996), pp. 37–55.

7^3 Wesley M. Cohen and Daniel A. Levinthal, “Absorptive Capacity: A New Perspective on Learning and Innovation”, Administrative Science Quarterly, Vol. 35, No 1 (March 1990), pp. 128–152; Susanto Basu and David N. Weil, “Appropriate Technology and Growth”, Quarterly Journal of Economics, Vol. 113, No 4 (November 1998), pp. 1025–1054; and David E. Bloom, David Canning, and Jaypee Sevilla, “Technological Diffusion, Conditional Convergence, and Economic Growth”, Working Paper, No 8713 (Cambridge, Mass.: NBER, January 2002).

7^4 Jack Baranson, Manufacturing Problems in India: The Cummins Diesel Experience (Syracuse, N.Y.: Syracuse University Press, 1967), pp. 58–59, 80–81.

7^5 Amar Bhide, The Venturesome Economy: How Innovation Sustains Prosperity in a More Connected World (Princeton, N.J.: Princeton University Press, 2008), bk. 2; Paul M. Romer, “Increasing Returns and Long-Run Growth”, Journal of Political Economy, Vol. 94, No 5 (October 1986), pp. 1002–1037; и Thomas L. Friedman, The Lexus and the Olive Tree (New York: First Anchor, 2000), chap. 17.

7^6 О глобализации см. KOF Index of Globalization, http://globalization.kof.ethz.ch/. Что касается гегемонии, то обратите внимание, что с 1989 г. количественные показатели американских военных баз; иностранных государств, размещающих не меньше 100 американских солдат; формальных союзов, заключенных США; формального членства США в международных организациях; а также американского импорта и экспорта постоянно росли. По военным базам см. U.S. Department of Defense, Base Structure Report 2009 (Washington, D.C.: Office of the Deputy Under Secretary of Defense, 2009). По странам, размещающим американских солдат, см. Tim Kane, U.S. Troop Deployment Dataset, http://www.heritage.org/research/reports/2006/05/global-us-troop-deployment-1950-2005. По союзам см. Gibler, International Military Alliances. По импорту и экспорту см. Katherine Barbieri, Omar Keshk, and Brian Pollins, Correlates of War Project Trade Data Set Codebook, ver. 2, http://www.correlatesofwar.org/.

7^7 О критических испытаниях см. Harry Eckstein “Case Study and Theory in Political Science”, in Fred Greenstein and Nelson Polsby, eds., The Handbook of Political Science, Vol. 7: Strategies of Inquiry (Menlo Park, Calif.: Addison-Wesley, 1975), pp. 79–137.

7^8 Nye, The Future of Power, chap. 1.

7^9 Ashley J. Tellis, Janice Bially, Christopher Layne, and Melissa McPherson, Measuring National Power in the Postindustrial Age (Santa Monica, Calif.: RAND, 2000).

8^0 Robert O. Keohane and Joseph S. Nye, Power and Interdependence (Boston: Little, Brown, 1977).

8^1 Joshua S. Goldstein, Long Cycles: Prosperity and War in the Modern Age (New Haven, Conn.: Yale University Press, 1988), p. 140. См. также Nicole Bousquet, “From Hegemony to Competition: Cycles of the Core?” in Terrence K. Hopkins and Immanuel Wallerstein, eds., Processes of the World-System (Beverly Hills, Calif.: Sage, 1980); и William R. Thompson, “Long Waves, Technological Innovation, and Relative Decline”, International Organization, Vol. 44, No 2 (Spring 1990), pp. 201–233.

8^2 Там же, с. 43.

8^3 Michael Beckley, “Economic Development and Military Effectiveness”, Journal of Strategic Studies, Amos Perlmutter Prize Essay, Vol. 33, No 1 (February 2010), pp. 43–79.

8^4 По мнению ряда ученых, оценки роста ВВП через ППС преувеличивают размер будущей экономики Китая. См. Richard N. Cooper, “Whither China?” Japan Center for Economic Research Bulletin, September 2005; and Albert Keidel, China Rising: Fact and Fiction, Policy Brief, No 61 (Washington, D.C.: Carnegie Endowment for International Peace, 2008).

8^5 См., напр., Chestnut and Johnston, “Is China Rising?”; Economist Intelligence Unit, “All Country Data Set”, 2009; Robert Fogel, “$123,000,000,000,000”, Foreign Policy, No 177 (January/February 2010), pp. 71–75; и Jim O’Neil and Anna Stupnytska, The Long-Term Outlook for the BRICs and N-11, Post Crisis Global Economics Paper, No 192 (December 2009).

8^6 Исторические сведения о ВВП можно почерпнуть в Angus Maddison, Statistics on World Population, GDP, and Per Capita GDP, 1–2008AD, http://www.ggdc.net/MADDISON/oriindex.htm.

8^7 Там же.

8^8 Klaus Knorr, The War Potential of Nations (Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1956), pp. 231–239.

8^9 Congressional Budget Office (CBO), The Budget and Economic Outlook: An Update (Washington, D.C.: CBO, August 2011).

9^0 Объективная оценка такой перспективы дается в Hellener and Kirshner, The Future of the Dollar.

9^1 International Monetary Fund, World Economic Outlook Database, http://www.imf.org/external/ns/cs.aspx?id_28.

9^2 Carl E. Walter and Fraser J.T. Howie, Red Capitalism: The Fragile Foundation of China’s Extraordinary Rise (Hoboken, N.J.: John Wiley and Sons, 2011); Victor Shih, “China’s 8,000 Credit Risks”, Wall Street Journal Asia, February 9, 2010; “China’s Hidden Debt Risks 2012 Crisis, Northwestern’s Shih Says”, Bloomberg News, March 2, 2010; “Moody’s Sees Much Bigger Local Debt in China”, New York Times, July 5, 2011; и Simon Rabinovitch, “Emphasis on Explicit Debt Hides Extent of Beijing’s Local Liabilities”, Financial Times, June 28, 2011.

9^3 См. взвешенное обсуждение этой темы семью экспертами в “China’s Debt Monster”, New York Times, July 6, 2011, http://www.nytimes.com/roomfordebate/2011/07/06/chinas-debtmonster. См. также “Rogoff Says China Crisis May Trigger Regional Slump”, Bloomberg News, February 24, 2010; Geoff Dyer, “No One Home”, Financial Times, February 22, 2010; Andrew Batson, “Stimulus Dilemma for China”, Wall Street Journal, March 21, 2009; и David Barboza, “Contrarian Investor Sees Economic Crash in China”, New York Times, January 7, 2010.

9^4 О том, что Китай будет продолжать быстро расти, см. Jonathan Anderson, “Beijing’s Exceptionalism”, National Interest, No 100 (March/April 2009), pp. 19–32; Yang Yao, “Serious, but Not Devastating, ”New York Times, July 18, 2011; Shuanglin Lin, “The Investment Will Pay Off”, New York Times, July 7, 2011; и Fogel, “$123,000,000,000,000”.

9^5 Babones, “The Middling Kingdom”; Barry Naughton, “Five Reasons China Is at the Peak of Its Growth Potential”, presentation at the Summer Training Workshop on the Relationship between National Security and Technology in China, University of California, San Diego, June 25, 2010; David O. Beim, “The Future of Chinese Growth”, paper presented to the World Economic Roundtable, New America Foundation, Washington, D.C., March 1, 2011; и Michael Pettis, “Chinese Growth in 2011”, China Financial Markets, December 19, 2010. О дебатах по поводу будущего роста Китая см. Minxin Pei and Jonathan Anderson, “The Color of China”, National Interest, No 100 (March/April 2009), pp. 13–32.

9^6 Feng Wang, “China’s Population Destiny: The Looming Crisis”, Current History, September 2010, pp. 244–251.

9^7 Jonathan Anderson, “How to Think about China”, UBS Investment Research, January 2006, chap. 2.

9^8 Там же, с. 26-28

9^9 Richard N. Cooper, “Global Imbalances: Globalization, Demography, and Sustainability”, Journal of Economic Perspectives, Vol. 22, No 3 (Summer 2008), p. 111.

1^00 United Nations, World Population Prospects: The 2008 Revision Population Database (New York: United Nations, 2010), http://esa.un.org/unpp/

1^01 Mark L. Haas, “A Geriatric Peace? The Future of U.S. Power in a World of Aging Populations”, International Security, Vol. 32, No 1 (Summer 2007), pp. 138–140.

1^02 Там же, с. 113. См. также Richard Jackson, “The Aging of China”, Critical Questions (Washington, D.C.: Center for Strategic and International Studies, April 20, 2010).

1^03 Jacques, When China Rules the World, pp. 174, 206; James Kynge, China Shakes the World: A Titan’s Rise and Troubled Future—and the Challenge for America (Boston: Houghton Mifflin, 2006), pp. 108–110, 112; Oded Shenkar, The Chinese Century: The Rising Chinese Economy and Its Impact on the Global Economy, the Balance of Power, и Your Job (Upper Saddle River, N.J.: Wharton School, 2006), pp. 66–68; and Subramanian, “Inevitable Superpower”.

1^04 Статистическая база данных Всемирной торговой организации.

1^05 Elissa Braunstein and Gerald Epstein, “Bargaining Power and Foreign Direct Investment in China: Can 1.3 Billion Consumers Tame the Multinationals?” Working Paper, No 13 (New York: Center for Economic Policy Analysis, August 2002).

1^06 Yasheng Huang, FDI in China: An Asian Perspective (Singapore: Institute of Southeast Asian Studies, 1998); Edward S. Steinfeld, Playing Our Game: Why China’s Economic Rise Doesn’t Threaten the West (New York: Oxford University Press, 2010), pp. 29, 95, 122, 140; Kim, Imitation to Innovation, chap. 2; Chang, East Asian Development Experience, chap. 1; Koen de Backer and Leo Sleuwaegen, “Does Foreign Direct Investment Crowd Out Domestic Entrepreneurship?” Review of Industrial Organization, Vol. 22, No 1 (February 2003), pp. 67–84; и Manuel R. Agosin and Ricardo Mayer, “Foreign Investment in Developing Countries: Does It Crowd In Domestic Investment?” Oxford Development Studies, Vol. 33, No 2 (June 2005), pp. 149–162.

1^07 Freeman, “Does Globalization of the Scientific/Engineering Workforce Threaten U.S. Economic Leadership?” pp. 20–21. Для знакомства с последними исследованиями, в которых содержатся подобные утверждения, см. Galama and Hosek, U.S. Competitiveness in Science and Technology, chap. 1.

1^08 Я благодарен анонимному рецензенту за указание на этот факт.

1^09 Henri Hauser, Germany’s Commercial Grip on theWorld (New York: Scribner, 1917), pp. 40–41.

110 Данные по ученым и научным публикациям приводятся в National Science Board, Science and Engineering Indicators 2010 (Arlington, Va.: National Science Foundation, 2010).

1^11 Gary Gereffi and Vivek Wadhwa, “Framing the Engineering Outsourcing Debate: Placing the United States on a Level Playing Field with China and India”, December 2005, http://www.nae.edu/File.aspx?id_10287; и Carl Bialik, “Outsourcing Fears Help Inflate Some Numbers”, Wall Street Journal, August 26, 2005, http://online.wsj.com/article/1,,SB112488992778121801,00.html?mod_COLUMN.

1^12 Bruce Einhorn, “Is OECD Hyping China’s R&D Spending?” Business Week, December 7, 2007, http://www.businessweek.com/blogs/eyeonasia/archives/2006/12/is_oecd_hyping_chinas_rd_spending.html.

1^13 National Science Board, Science and Engineering Indicators 2008 (Arlington, Va.: National Science Foundation, 2008), appendix table 5-38.

1^14 State Council of the People’s Republic of China, Guojia zhongchangji kexue fazhan guihua gangyao, 2006–2020 [National medium- and long-term science and technology development program outline, 2006–2020], February 9, 2006. См. также Hao Xin and Gong Yidong, “China Bets on Big Science”, Science, March 17, 2006, pp. 1548–1549.

1^15 О критической оценке планов научно-технического развития Китая см. Sylvia Schwaag Serger and Magnus Breidne, “China’s Fifteen-Year Plan for Science and Technology: An Assessment”, Asia Policy, No 4 (July 2007), pp. 135–164.

1^16 Simon and Cao, China’s Emerging Technological Edge, chap. 4.

1^17 “Science Friction”, Business Week, May 29, 2006, http://www.businessweek.com/magazine/content/06_22/b3986077.htm. См. также “Faking It”, Economist, May 18, 2006, http://www.economist.com/node/6941786; Heping Jian, “Frequent Cases Force China to Face Up to ScientiЄc Fraud”, Nature Medicine, Vol. 12, No 8 (August 2006), p. 867; Cheol-Sung Lee and Andrew Schrank, “Incubating Innovation or Cultivating Corruption?” Social Forces, Vol. 88, No 3 (March 2010), pp. 1231–1255; Zhu Zhe, “Plagarism, Fake Research Plague Academia”, China Daily, March 15, 2006; Chinese Academia Ghost-Writing ‘Widespread,’” BBC, January 5, 2010; Rui Yang, “Corruption in China’s Higher Education: A Malignant Tumor”, International Higher Education, Spring 2005, pp. 18–20; и Paul Mooney, “Plagued by Plagarism”, Chronicle of Higher Education, May 19, 2006, pp. 45–46.

1^18 Cong Cao, Richard P. Suttmeier, and Denis Fred Simon, “China’s 15-Year Science and Technology Plan”, Physics Today, Vol. 59, No 12 (December 2006), p. 40. См. также Mu-Min Poo, “Cultural Reєections”, Nature, March 11, 2004, pp. 204–205; и Serger and Breidne, “China’s Fifteen-Year Plan”.

1^19 Приводится по “Science Friction”.

1^20 Cao, Suttmeier, and Simon, “China’s 15-Year Science and Technology Plan”.

1^21 Denis F. Simon and Cong Cao, China’s Emerging Technological Edge: Assessing the Role of High-End Talent (New York: Cambridge University Press, 2009), p. 103.

1^22 C.E. McClelland, State, Society, and University in Germany, 1700–1914 (New York: Cambridge University Press, 1980), chaps. 7–8; и Clive Trebilock, The Industrialization of the Continental Powers, 1780–1914 (New York: Longman, 1981), pp. 62–67.

1^23 International Institute of Higher Education, Open Doors: Report on International Educational Exchange, 2011, http://www.iie.org/en/Research-and-Publications/Open-Doors/Data/Fact-Sheetsby-Country.

1^24 Freeman, “Does Globalization of the Scientific Engineering Workforce Threaten U.S. Economic Leadership?” p. 25.

1^25 Данные о количестве китайских студентов приводятся в Michael G. Finn, “Stay Rates of Foreign Doctorate Recipients from U.S. Universities, 2007”, Oak Ridge Institute for Science and Education, 2010. О том, что в США приезжают учиться самые талантливые китайские студенты, см. Simon and Cao, China’s Emerging Technological Edge, chap. 6.

1^26 Richard C. Levin, “Top of the Class”, Foreign Affairs, Vol. 89, No 3 (May/June 2010), pp. 63–76.

1^27 “Times Higher Education-QS World University Rankings, 2010–2011”, http://www.timeshighereducation.co.uk.

1^28 Institute of Higher Education of Shanghai Jiao Tong University, “Academic Ranking of World Universities”, http://www.arwu.org/ARWU2010.jsp.

1^29 Tellis et al., Measuring National Power in the Postindustrial Age, p. 22.

1^30 Joel Mokyr, The Lever of Riches (New York: Oxford University Press, 1990), ch. 6. См. также Trebilock, The Industrialization of the Continental Powersё1780–1914, ch. 2; и Tom Kemp, Industrialization in Nineteenth-Century Europe (New York: Longman, 1985), ch. 4. О производстве электрических изделий и промышленных красителей см.: Kennedy, The Rise and Fall of the Great Powers, p. 211. О химической промышленности см.: L.F. Haber, The Chemical Industry during the Nineteenth Century (Oxford: Oxford University Press, 1958); Peter J. Hughill and Veit Bachmann, “The Route to the Techno-Industrial World Economy and the Transfer of German Organic Chemistry to America Before, During, and Immediately After World War I”, Comparative Technology Transfer and Society, Vol. 3, No 2 (August 2005), pp. 158–186; и Johann Peter Murmann and Ralph Landau, “On the Making of Competitive Advantage: The Development of the Chemical Industries in Britain and Germany since 1850”, in Ashish Arora, Ralph Landau, and Nathan Rosenberg, eds., Chemicals and Long-Term Economic Growth (New York: Wiley, 1998), chap. 2.

1^31 Bhide, Venturesome Economy.

1^32 Nick Bloom, Raffaella Sadun, and John Van Reenan, “Americans Do I.T. Better: U.S. Multinationals and the Productivity Miracle”, Discussion Paper, No 788 (London: Center for Economic Performance, London School of Economics, May 2007); Lan Xue, “China: The Prizes and Pitfalls of Progress”, Nature, July 2008, pp. 398–401; и Simon and Cao, China’s Emerging Technological Edge, pp. 14–15.

1^33 Ernest H. Preeg, The Emerging Chinese Advanced Technology Superstate (Arlington, Va.: Manufactures Alliance/MAPI, 2008). См. также Dani Rodrick, “What’s So Special about China’s Exports?” China and World Economy, Vol. 14, No 5 (September 2006), pp. 1–19; и Peter K. Schott, “The Relative Sophistication of China’s Exports”, Economic Policy (January 2008), pp. 5–49;

1^34 Alan L. Porter, Nils C. Newman, J. David Roessner, David M. Johnson, and Xiao-Yin Jin, “International High-Tech Competitiveness: Does China Rank #1?” Technology Analysis and Strategic Management, Vol. 21, No 2 (2009), pp. 173–193.

1^35 Daniel H. Rosen, “Low-Tech Bed, High-Tech Dreams”, China Economic Quarterly Q4 (July 2004), pp. 20–27. См. также Michael J. Ferrantino, Robert B. Koopman, Zhi Wang, and Falan Yinug, “The Nature of U.S.-China Trade in Advanced Technology Products”, Comparative Economic Studies, Vol. 52 (June 2010), pp. 207–224; Ministry of Science and Technology of the People’s Republic of China (PRC), China Science and Technology Statistics Data Book, 2009 (Beijing: Ministry of Science and Technology, PRC, 2009); Mary Amiti and Caroline Freund, “An Anatomy of China’s Export Growth”, Policy Research Working Paper, No 4628 (Washington, D.C.: World Bank, May 2008); Judith M. Dean, K.C. Fung, and Zhi Wang, “Measuring the Vertical Specialization in Chinese Trade”, Office of Economics Working Paper, No 2007-01-A (Washington, D.C.: U.S. International Trade Commission, January 2007); и Robert Koopman, Zhi Wang, Shang-Jin Wei, “How Much of Chinese Exports Is Really Made in China? Assessing Domestic Value-Added When Processing Trade Is Pervasive”, Working Paper, No 14109 (Washington, D.C.: NBER, June 2008).

1^36 George J. Gilboy, “The Myth Behind China’s Miracle”, Foreign Affairs, Vol. 83, No 4 (July/August 2004), p. 38.

1^37 Zhongguo keji tongji nianjian 2009 [China statistical yearbook on science and technology 2009] (Beijing: China Bureau of Statistics, 2010), pp. 94–95.

1^38 Gilboy, “The Myth Behind China’s Miracle”, p. 46.

1^39 Zhongguo keji tongji nianjian 2009, p. 270.

1^40 Данные по китайским фирмам см. в Zhongguo keji tongji nianjian 2009, pp. 96–97. По американским — National Science Board, Industrial Research and Development Information System, 1953–1998; и National Science Board, Science and Technology Indicators 2010.

1^41 Zhongguo keji tongji nianjian 2009, pp. 94–95.

1^42 Данные по китайским фирмам см. там же с. 94–95. Данные по корейским и японским фирмам см. в Gilboy, “The Myth Behind China’s Miracle”, p. 43.

143 Gilpin, U.S. Power and the Multinational Corporation, p. 70. См. также Clayton M. Christensen, The Innovator’s Dilemma: When New Technologies Cause Great Firms to Fail (Boston: Harvard Business School Press, 1997); и Michael Horowitz, The Diffusion of Military Power: Causes and Consequences for International Politics (Princeton, N.J.: Princeton University Press, 2010).

1^44 Zakaria, The Post-American World, p. 184; Organization for Economic Cooperation and Development (OECD), OECD Science, Technology, and Industry Scoreboard 2009 (Washington, D.C.: OECD, 2010), p. 71.

1^45 Brigitte van Beuzekom and Anthony Arundel, OECD Biotechnology Statistics 2009 (Paris: OECD, 2009), chap. 7.

1^46 OECD Science, Technology and Industry Scorecard 2009, p. 53.

1^47 National Science Board, Science and Engineering Indicators 2010, pp. 6–7.

1^48 Michael O’Hanlon, “Defense Budgets and American Power”, Policy Paper, No 24 (Washington, D.C.: Brookings Institution, December 2010).

1^49 Dan Blumenthal, Sino-U.S. Competition and U.S. Security: How Do We Assess the Military Balance? (Seattle, Wash.: National Bureau of Asian Research, December 2010).

1^50 Robert S. Ross, “China’s Naval Nationalism: Sources, Prospects, and the U.S. Response”, International Security, Vol. 34, No 2 (Fall 2009), pp. 55–58; и Andrew J. Nathan and Andrew Scobell, China’s Search for Security (New York: Columbia University Press, forthcoming), chap. 11.

1^51 Beckley, “Economic Development and Military Effectiveness”.

1^52 Carla A. Hills and Dennis C. Blair, chairs, U.S.-China Relations: An Affirmative Agenda, A Responsible Course (New York: Council on Foreign Relations, 2007), p. 54. См. также Richard Bitzinger, “Military Modernization in the Asia-Pacific: Assessing New Capabilities”, in Strategic Asia 2010–2011: Asia’s Rising Power and America’s Continued Purpose, eds., Ashley J. Tellis, Andrew Marble, and Travis Tanner (Seattle, Wash.: NBER, 2010).

1^53 Thomas J. Christensen, “Posing Problems without Catching Up: China’s Rise and Challenges for U.S. Security Policy”, International Security, Vol. 25, No 4 (Spring 2001), p. 5–40.

1^54 Andrew F. Krepinevich Jr., “The Pentagon’s Wasting Assets”, Foreign Affairs, Vol. 88, No 4 (July/August 2009), pp. 18–33; Roger Cliff, Mark Burles, Michael S. Chase, Derek Eaton, и Kevin L. Pollpeter, Entering the Dragon’s Lair: Chinese Anti-access Strategies and Their Implications for the United States (Santa Monica, Calif.: RAND, 2007); Aaron L. Friedberg and Robert S. Ross, “Here Be Dragons: Is China a Military Threat?” National Interest, Vol. 103 (September/October 2009), p. 19–25; Lyle Goldstein and William Murray, “Undersea Dragons: China’s Maturing Submarine Force”, International Security, Vol. 28, No 4 (Spring 2004), p. 161–196; и Andrew S. Erickson and David D. Yang, “On the Verge of a Game-Changer”, U.S. Naval Institute Proceedings, Vol. 135, No 3 (May 2009), p. 26–32.

1^55 По контрмерам США см. Ronald O’Rourke, “China’s Naval Modernization: Implications for U.S. Navy Capabilities—Background and Issues for Congress” (Washington, D.C.: Congressional Research Service, August 26, 2010), p. 44–51; Sam J. Tangredi, “No Game-Changer for China”, U.S. Naval Institute Proceedings, Vol. 136, No 2 (February 2010), p. 24–30; и Craig Hooper and Christopher Albon, “Get Off the Fainting Couch”, U.S. Naval Institute Proceedings, Vol. 136, No 4 (April 2010), p. 42–48. О преувеличении китайских возможностей см.: Erickson and Yang, “On the Verge of a Game-Changer”, p. 30.

1^56 Friedberg and Ross, “Here Be Dragons”, pp. 25–35.

1^57 Kenneth P. Werrell, Archie, Flak, AAA, and SAM: A Short Operational History of Ground-Based Air Defense (Maxwell Air Force Base, Ala.: Air University Press, 1988), p. 112.

1^58 Charles A. Kupchan, “Hollow Hegemony or Stable Multipolarity?” in G. John Ikenberry, ed., America Unrivaled: The Future of the Balance of Power (Ithaca, N.Y.: Cornell University Press, 2002), p. 68.

1^59 Jack S. Levy, “Declining Power and the Preventive Motive for War”, World Politics, Vol. 40, No 1 (October 1987), p. 82–107.

1^60 Gilpin, War and Change in World Politics, p. 239. См. также Dale Copeland, Origins of Major War (Ithaca, N.Y.: Cornell University Press, 2000); и Charles Doran and Wes Parsons, “War and the Cycle of Relative Power”, American Political Science Review, Vol. 74, No 4 (December 1980), pp. 947–965.

1^61 Layne, “From Preponderance to Offshore Balancing”, pp. 87, 118.

Юй Лю, Диндин Чэнь

Почему Китай станет демократическим государством********

Несмотря на внешнюю безмятежность политической стагнации в Китае, множатся признаки подспудной трансформации, происходящей в стране. Осенью 2011 г. большая группа беспартийных граждан включилась в качестве независимых кандидатов в весьма шумную избирательную кампанию за мандаты в различных местных собраниях народных представителей (совещательные органы, традиционно формируемые в Китае по методу «демократических консультаций». — Прим. пер.). Примерно в то же время группа активных пользователей Интернета направилась в маленькую деревушку в восточной провинции Шаньдун, пытаясь организовать встречу с правозащитником Чэнь Гуанчэном, который находится там под домашним арестом, — и это несмотря на неоднократные сообщения о том, что все подобные попытки заканчивались избиением визитеров. В июле 2011 г. известие о крушении поезда близ портового города Вэньчжоу в юго-восточной провинции Чжэцзян вызвало бурю критики правительства на микроблогах, число читателей которых в Китае составляет почти 200 миллионов человек (В катастрофе под Вэньчжоу погибли 40 человек, 191 человек был ранен. — Прим. пер.). Хотя речь идет всего лишь о трех событиях, они отражают процесс зарождения независимого от властей гражданского общества и свидетельствуют о том, что нынешнему китайскому политическому режиму все чаще бросают вызов.

На протяжении последнего десятилетия западные ученые обычно описывали происходящее в сфере китайской политики и верховной власти в таких терминах: «эластичность авторитаризма», «нелиберальная адаптация», «сопротивление в защиту справедливости». Таким образом, они пессимистически оценивали перспективы демократизации Китая^1. Однако реальность иногда меняется быстрее, чем в состоянии предсказать ученые. Китай все ближе к тому, чтобы стать новым подтверждением классической теории модернизации, согласно которой экономическое развитие, в конечном счете, приводит к демократизации. Мы утверждаем, что существуют весомые доводы в пользу оптимистического вывода о том, что Китай станет демократическим государством; мы прогнозируем, что Китай пойдет по пути демократизации примерно в 2020 г. Вместе с тем, в данной статье не рассматриваются вопросы о том, как именно это произойдет, сколько времени займет процесс демократизации и даже будет ли он желательным. Наш сравнительно оптимистический настрой основывается на данных четырех современных мегатрендов: экономического развития, культурологических изменений, изменений в стиле политического руководства, а также в глобальной политической окружающей среде.

Тенденции экономического развития

Для процесса демократизации наибольшее значение имеют два фактора — уровень развития экономики и показатели, характеризующие (социальное) неравенство. Если говорить о Китае, то экономика здесь развивается высокими темпами, причем ведущие специалисты считают маловероятным их снижение в прогнозируемом будущем^2. Весь вопрос в том, каковы политические последствия этого экономического роста. Здесь преобладают две точки зрения. Наиболее распространен взгляд, согласно которому позициям Компартии Китая (КПК) ничто не будет угрожать, пока экономика продолжает поступательное развитие, которое обеспечит КПК так называемую «дееспособную легитимность». Некоторые исследователи, впрочем, предсказывают, что КПК падет жертвой собственных успехов. Например, Генри Роуэн, профессор Стэнфордского университета, полагает, что Китай станет «частично свободным» к 2015 г. и «свободным» к 2025 г.3 Наше мнение также не совпадает с мнением большинства, согласно которому китайский народ в массе своей поддерживает существующий режим. Мы, со своей стороны, утверждаем, что существует ряд причин для пересмотра господствующей гипотезы насчет «дееспособной легитимности».

Гипотеза о «дееспособной легитимности»

Во-первых, против данной гипотезы свидетельствует накопленный мировой исторический опыт. Процесс демократизации имел место во многих экономически успешных странах, включая Бразилию, Чили, Грецию, Южную Корею, Испанию и Тайвань. Нации, экономика которых развивалась средними темпами, как представляется, особенно восприимчивы к демократии. В конце ХХ в., на гребне т.н. «третьей волны» демократизации, «из 31-й страны, прошедшей через либерализацию и демократизацию, 27 входили в группу государств со средними показателями душевого дохода»4. Наилучшим доказательством являются судьбы стран, которые делят с Китаем общее или сходное культурно-историческое наследие, и потому их корректно сравнивать с Китаем. Так, и Южная Корея, и Тайвань прошли путь демократизации. В 1988 г. среднедушевой показатель ВВП (с учетом паритета покупательной способности) составлял, соответственно, 6631 долл. и 7913 долл. (12 221 долл. и 14 584 долл. по средневзвешенному курсу доллара США в 2010 г.)5. В 1989 г. тот же показатель для СССР и Венгрии, которые тогда вступили на путь демократизации, составлял, соответственно, 9211 долл. и 6108 долл. (16 976 долл. и 11 527 долл. по средневзвешенному курсу доллара США в 2010 г.). Тот же показатель для Китая в 2010 г. составил 7544 долл.6

Те, кто подчеркивают «исключительность» Китая, упускают из виду тот факт, что пока еще рано утверждать, будто пример Китая подтвердил или опроверг классическую теорию модернизации. Принимая средний показатель темпов реального экономического роста Китая за 7%, можно прогнозировать, что среднедушевой показатель ВВП в 12 тыс. долл. (с учетом паритета покупательной способности) будет достигнут в 2017 г., а тот же показатель в 15 тыс. долл. — в 2030 г. (все — в долларах США по средневзвешенному курсу за 2010 г.). Только после достижения такого уровня можно будет составить обоснованное суждение о том, является ли Китай исключением из правила или, напротив, подчиняется этому правилу. Следует также отметить, что, по сравнению с другими авторитарными режимами, такие же режимы в Восточной Азии, на постсоветском пространстве и в Восточной Европе, похоже, демократизируются при достижении сравнительно более высокого уровня развития экономики. Впрочем, возможно, это не так уж и плохо. Ученые могут расходиться во мнениях относительно того, насколько переход к демократии соотносится с достигнутым уровнем экономического развития, однако, все они, в основном, согласны, что консолидация демократического режима наверняка с этим уровнем соотносится. В этом смысле «отсроченная» демократизация, возможно, благоприятствует демократической консолидации или облегчит переход к демократии, когда этот процесс действительно начнется.

Состоятельность тезиса о «дееспособной легитимности» подрывает также и увеличивающийся разрыв между ожиданиями общества и теми средствами, с помощью которых правительство стремится заручиться его поддержкой. Действительно, китайское государство все еще очень сильно, оно располагает огромной фискальной мощью, репрессивным аппаратом и соответствующей действенной нормативной базой. Однако демократические экспектации простых китайцев растут быстрее, чем способность государства их удовлетворить. По мере того, как бледнеет историческая память о временах «культурной революции» (1966–1976 гг.), изменяются и оценки обществом «правильного» образа правления. Молодые китайцы все менее склонны сравнивать свой уровень жизни с уровнем жизни времен «культурной революции» и предшествовавших ей полутора десятилетий. «Открытие» Китая внешнему миру, высокие темпы урбанизации создали новую шкалу ценностей, и все больше китайцев начинают считать нынешний уровень жизни само собой разумеющимся, полагая, что доступное образование, медицинское обслуживание и достойное жилье являются неотъемлемыми составными частями их «социального пакета».

По сравнению с возросшим уровнем ожиданий представляются ограниченными возможности и средства государства. Теоретически государство может прибегнуть к трем вариантам: удовлетворить возросшие запросы общества в сфере социальных стандартов: увеличить объем денежной массы в обращении, сократить непроизводительные расходы и/или повысить налоги. Первый способ вполне реален, однако злоупотребление им порождает инфляцию, которая в последние годы и без того стала серьезной проблемой^7. В ходе онлайн-обзора мнений людей об уровне инфляции, проведенного в ноябре 2010 г., 94,93% из 3529 респондентов выбрали ответ: «Я сильно страдаю от (последствий) инфляции. Цены на все быстро растут»8. Сокращение непроизводительных расходов возможно, однако на этом пути существуют политические препятствия, поскольку такое сокращение уменьшает возможности престижного потребления элитарных кругов. В 2004 г. один исследователь утверждал, что на устраиваемые чиновниками банкеты, закупку для них автомобилей и организацию заграничных поездок тратится по 900 млрд юаней ежегодно (в 2004 г. обменный курс юаня по отношению к доллару США составлял 7728 юаня за доллар. — Прим. пер.)9. Хотя, как следует из приведенного выше примечания, чиновник министерства финансов Китая опроверг данную оценку, противопоставив ей гораздо меньшую сумму в 120 млрд юаней, путаные и явно консервативные методики вычисления последней суммы заставляют предполагать, что истина, видимо, лежит где-то посредине^10. Для справки — военные расходы Китая в 2004 г. составляли 220 млрд юаней. Что касается повышения налогов, то это средство порождает многие проблемы. В рейтинге журнала «Форбс» за 2009 г. Китай занимал второе место в мире по данному показателю^11. Хотя применяемые журналом «Форбс» методики довольно спорны^12, все же не вызывает сомнения тот факт, что темпы роста государственных доходов в Китае за последние годы были выше темпов роста ВВП. Последним по времени подтверждением этого факта является то, что в январе — сентябре 2011 г. темпы роста государственных доходов вдвое превышали показатель темпов роста ВВП за тот же срок^13. Дальнейшее увеличение налогового бремени не только нанесет ущерб окружающей бизнес-среде, но также вызовет и опасные политические последствия. Поэтому трудно представить себе, каким образом можно было бы удовлетворить растущие ожидания людей в социальной сфере, не вызвав рост инфляции или не заплатив за это определенную политическую цену.

В-третьих, «дееспособная легитимность» может оказаться под угрозой, в случае если экономический рост не будет непрерывным. Значительный экономический спад сразу вслед за периодом быстрого роста экономики или макроэкономическая нестабильность могут создать для авторитарного режима бо`льшую опасность, чем длительная стагнация, как о том свидетельствуют примеры Индонезии и Польши. В предстоящие десятилетия рост китайской экономики может замедлиться в силу различных причин, экономика может даже претерпеть ряд шоковых эффектов. Как свидетельствует мировой финансовый кризис 2008 г., глобализация сделала более уязвимыми национальные экономики. Наибольшая опасность, однако, угрожает экономикам, рост которых, в соответствии с китайской моделью, в непропорционально высокой степени зависит от государственных инвестиций. Отсюда и множество негативных последствий. Во-первых, объем подобных инвестиций в значительной степени зависит от величины банковских кредитов, а это сеет семена финансовых затруднений. Согласно данным Главного ревизионного управления Госсовета КНР, долги местных правительств (уровня провинции и ниже. — Прим. пер.) к 2010 г. достигли 10,7 трлн юаней^14, причем многие наблюдатели высказывают опасения по поводу того, что местные правительства будут не в состоянии выплатить эти долги. Кроме того, развитие, опирающееся на инвестиции, не ориентировано заметным образом на удовлетворение нужд занятых, и доходы делятся не в той пропорции, которая была бы желательна и возможна. И в конце концов нынешние темпы роста правительственных инвестиций невозможно сохранять, если расходы правительства не будут уравновешены пропорциональным ростом внутреннего потребления. При этом хорошо известно, что в ряде отраслей уже сейчас созданы значительные избыточные производственные мощности. Почти десять лет назад китайское правительство, признавая факты дисбаланса, призвало «переориентировать рост экономики с инвестиционной модели на потребительскую модель». Чудесного превращения в этой сфере пока что не произошло.

Проблемы с моделью развития существуют и в политической области. Инвестиционная модель роста, возможно, не лучшая для экономики. Однако она предоставляет возможности получения чиновниками побочных доходов и облегчает их карьерный рост. В силу этого лоббистские группы давления и бюрократические круги заинтересованы в сохранении такой модели. Макроэкономическая стабильность сама по себе является общественным благом, и местные правительства тоже могут пожинать ее плоды, однако они, возможно, не столь охотно приложили бы усилия к ее достижению. Вместе с тем китайский авторитарный режим, как правило, не благоприятствует проведению перераспределительной (редистрибутивной) политики, появлению независимых рабочих организаций, введению прогрессивного налога, — а именно это необходимо для внедрения потребительской модели экономического роста.

Неравенство и требования демократизации

Уровень неравенства в Китае также влияет на перспективы демократизации страны. Коэффициент Джини для Китая (стандартный коэффициент определения уровня неравенства: он равен нулю, если все и каждый располагают равным достатком, и единице, — если у кого-то одного сосредоточены все богатства) в 2010 г. составил 0,48, т.е. достиг одного из высших значений в мире^15. Однако и такие данные содержат элементы недооценки, поскольку не учитывают масштабы «серых доходов», как правило, порождаемых коррупцией и, естественно, не включаемых в официальные отчеты^16.

В силу двух причин усугубление неравенства в доходах на начальных этапах реформ в Китае не создавало особых политических затруднений для руководства КПК. Первая причина объяснялась природой тогдашнего неравенства. В силу воздействия различных факторов основным видом имущественного неравенства в Китае было традиционное неравенство в доходах между городом и деревней; неравенство в доходах между различными городами и деревенскими местностями было не столь значительным. В 2002 г., когда в общегосударственных масштабах коэффициент Джини достиг 0,47, среди городского населения и в деревнях он все еще равнялся 0,37^17. Вследствие этого, разрыв в уровнях благосостояния в Китае не был столь очевиден, как во многих других развивающихся странах, в которых городские трущобы соседствуют с фешенебельными особняками. Такое соседство порождает политические последствия, поскольку очевидное и демонстративное неравенство неизбежно подогревает недовольство.

Тем не менее неравенство доходов стало и в Китае важной политической проблемой. Абстрактное «неравенство» становилось реальным и осязаемым, по мере того как все больше крестьян в поисках заработка переселялись в города, где возникали роскошные торговые центры, дома с комфортабельными квартирами и дорогие рестораны, — и городские бедняки проникались осознанием того, что все эти блага не для них. Согласно данным исследования, проведенного статистическим управлением провинции Шэньси (Северо-Западный Китай), из 11 510 опрошенных жителей региона (случайная выборка) в ответ на вопрос об их главном пожелании на Новый год 38,59% сказали: «Пусть сократится разрыв в доходах»18. Намного меньшей популярностью пользовались пожелания стабилизации цен на жилье (10,27% респондентов, второе место) и «создание дополнительных возможностей для трудоустройства» (10,19%, 3-е место).

Вторая причина относительного спокойствия властей на первом этапе реформ заключалась в том, что для простых людей факт роста неравенства доходов тогда означал, что появились новые возможности вертикальной социальной мобильности. Исследование, проведенное профессором Гарвардского университета Мартином Уайтом, свидетельствует, что, по крайней мере, до 2004 г. неравенство воспринималось скорее как результат вознаграждения по заслугам (согласно критериям меритократии), чем порождение несправедливой системы^19. Между тем, согласно другому исследованию, проведенному всего двумя годами позднее, коррупция воспринималась респондентами как основная причина появления вызывающего тревогу разрыва в уровне доходов^20. Проявились очевидные признаки массового негодования по поводу неравенства, в самых разных регионах Китая фиксировались такие социальные эмоции, как «ненависть к богатым», «ненависть к кадрам» (ганьбу, чиновники. — Прим. пер.), при этом оба понятия часто совпадают. Постоянно происходят разного рода инциденты, где один из участников — богач или влиятельный чиновник, а другой — бедняк, которые неизменно вызывают вспышки возмущения по всей стране. В 2008 г. таинственная смерть девушки спровоцировала бунт в городе Вэнъань в юго-западной провинции Гуйчжоу. Волнения разразились после того, как родители девушки заявили, что их дочь была изнасилована родственниками местных чиновников. В октябре 2010 г. бегство водителя, сбившего пешехода в северной провинции Хэбэй, вызвало буквально бурю гнева, когда выяснилось, что водитель, сын местного влиятельного чиновника, заявил задержавшим его полицейским: «Мой отец — Ли Ган!».

Быстрый рост неравенства привносит политическое отчуждение в китайское общество, включая средний класс, трудящихся города и деревни и предпринимателей. Выражение «ицзу» (буквально «муравьиное племя») широко распространилось в Китае в 2008 г. Имеется в виду лишенный всяких иллюзий новый средний класс, борющийся за существование, — выпускники вузов, которые не могут ни вернуться в родные города, где для них нет работы, ни устроиться в мегаполисах из-за того, что жилье им не по средствам; в результате они вынуждены влачить жалкое существование на окраинах и в пригородных поселках.

Рядом с разочарованными членами «муравьиного племени» трудится рабочий класс, лишенный всякого общественно-политического значения. Свидетельством беспросветности их существования стали в начале 2010 г. серийные самоубийства рабочих завода корпорации Foxconn, изготовлявших компьютеры и другую электронную продукцию для корпораций Apple, Dell и Hewlett-Packard^21. Как и члены «муравьиного племени», большинство рабочих не видят для себя будущего ни в городах, ни в деревнях Китая. Перед ними — закрытое общество, двери в которое распахнуты только для богатых, высокообразованных, для людей со связями. Что же касается крестьян, то профессор Массачусетского технологического института Яшэн Хуан считает, что они в значительной степени вытеснены с приоритетных мест в государственной политике начиная с середины 1990-х годов, когда правительство сосредоточилось на стимулировании роста городской экономики^22. Популярные программы развития деревни, выдвинутые Председателем Ху Цзиньтао и премьером Госсовета Вэнь Цзябао, например, план совершенствования системы здравоохранения, могли бы до некоторой степени снизить политическую напряженность, однако реальные выгоды для крестьян и в этом случае были бы весьма ограничены. Между тем в 2008 г. соотношение доходов горожан и крестьян самым обескураживающим образом выросло до 3,33 : 1 по сравнению с 3,1 : 1 в 2002 г.23

Даже среди предпринимателей нарастает отчуждение от политического руководства. Профессор Университета Джорджа Вашингтона Брюс Диксон утверждает, что китайские капиталисты — «красные» потому, что режим успешно привлек их на свою сторону, «завербовал»24. Сторонники такого рода доводов не только недооценивают хрупкость подобной коалиции^25, но и игнорируют другую сторону медали: в течение более чем трех десятилетий КПК систематически дискриминировала частных предпринимателей, неизменно отдавая предпочтение крупным компаниям, а также иностранным корпорациям, как это убедительно доказывает Яшэн Хуан. Естественно потому подозревать, что подобная дискриминация породила скрытое недовольство у невольных партнеров власти.

Некоторые меры, принятые руководством Ху Цзиньтао — Вэнь Цзябао, также способствовали отчуждению китайских частных компаний. Например, такой эффект произвел закон 2007 г. о трудовых контрактах, который ограничил право предпринимателей беспрепятственно нанимать и увольнять рабочих. Считалось, что этот закон делает излишний крен в сторону рабочих. Кроме того, когда в середине 2000-х годов приоритет был вновь отдан крупным государственным корпорациям, фактическим монополистам в ряде ключевых отраслей, это привело к банкротству многих частных компаний. Помимо этого, государственные субсидии на 4 трлн юаней для преодоления финансового кризиса были предназначены почти исключительно предприятиям государственного сектора. Раздающаяся после 2008 г. яростная критика в СМИ правительственного курса под лозунгом «го цзинь — минь туй» («Государство выдвигают, общество — задвигают»; иероглиф min в большинстве случаев следует интерпретировать не как «общество», а как «народ». — Прим. пер.) знаменует появление абсолютно нового подхода к формулированию проблем. В 1990-х годах споры велись вокруг вопроса о том, можно ли терпеть существование частного сектора. В настоящее время проблема рассматривается под совсем другим углом зрения: следует ли государству относиться к частному бизнесу точно так же, как к крупным государственным корпорациям; имеют ли право и те и другие на равных условиях получать банковские кредиты, налоговые льготы, земельные участки на производственные нужды.

Суммируя все изложенное выше, мы не утверждаем, что большинство простых китайцев стремится к демократии и активно выступает за нее. Вместе с тем мы полагаем, что господствующие политические и экономические тенденции способствуют «нейтрализации», отчуждению от власти важных социальных страт, создавая тем самым своеобразный резервуар общественных сил, которые могут быть политически мобилизованы (против власти). Мы считаем, что дальнейший рост китайской экономики является движущей силой демократизации, а углубление неравенства доходов скорее облегчит процесс демократизации, нежели затруднит его.

Изменения в политической культуре

Широко распространено мнение, будто уникальная (традиционная) культура Китая делает переход к демократии чрезвычайно трудным, если не вовсе нежелательным. Такого рода аргументы опираются на исторический опыт, однако и в этом отношении проблема сложнее, чем это представляется на первый взгляд. Признавая, что традиционная культура Китая действительно испытывает некоторый дефицит демократических идей и принципов, мы утверждаем, что по мере экономического и технологического развития страны постепенно изменяется и культурная ориентация нации.

Различные исследования свидетельствуют, что КПК, несмотря на авторитарную природу, пользуется весьма высокой степенью политического доверия. Покойный профессор Университета Дьюка Тяньцзянь Ши, например, считал, что правительству доверяют 92% китайцев^26. Исследователи также отмечают, что драматическое нарастание числа протестных акций в Китае не угрожает сколько-нибудь серьезным образом легитимности режима, поскольку протестующие, как правило, сосредоточивают внимание на социально-экономических, а не политических проблемах, а также с подчеркнутой тщательностью проводят грань между центральным правительством и местными властями^27. Так препятствует ли традиционная китайская культура процессу демократизации в Китае?

Действительно, для начала протестующие в Китае выдвигают, в основном, требования практического характера, имеющие отношение к сугубо местным вопросам. Однако неясно, идет ли в данном случае речь о влиянии культурной традиции или о продиктованном рациональными соображениями выборе лозунгов на ближайшую перспективу. Представляется, что участники протестных акций вполне в состоянии в нужный момент изменить свою риторику, реагируя тем самым на перемены в политической окружающей среде. Например, многие из тех, кто протестовали против незаконного сноса домов (для расчистки площадей под промышленное строительство), весьма оперативно перешли к дискуссии о правах собственности после вступления в силу в 2007 г. Закона о правах собственности. Когда же в 2008 г. вступило в силу Положение об открытом информировании о правительственной деятельности, в суды было подано несколько исков, инициаторы которых ссылались на свое «право на информацию». Разумно поэтому было бы предположить, что институциональная среда, а не культурная традиция оказала решающее воздействие на риторику и действия протестующих.

Рассуждая в более широком контексте, допустимо полагать, что некоторые консервативные социальные установки китайцев в большей мере являются плодом многолетней (коммунистической) индоктринации, нежели традиционной культурной ориентации. Разумеется, демократия в Китае — это до сих пор «демократия с китайскими особенностями». Например, 62,9% респондентов в ходе опроса, проведенного в 2005 г. Asian Barometer Survey, полагали, что Китай уже является более или менее демократической страной^28. Однако, вполне возможно, что такие мнения довольно быстро изменятся вслед за переменами в окружающей среде. Неудивительно, что ныне китайцы ценят стабильность больше, чем демократию, поскольку всепроникающая пропаганда постоянно противопоставляет друг другу эти понятия. Вполне естественно, что люди понимают демократию как некую разновидность опеки, раз руководителей государства официальные СМИ представляют в роли милосердных опекунов. Удивляет скорее тот факт, что, несмотря на все усилия пропаганды, значительное число китайцев все же придерживается либеральных воззрений на сущность демократии, как об этом свидетельствует Тяньцзянь Ши^29.

Между тем культурные традиции претерпевают изменения как в Китае, так и на Западе. Ван Чжэнсюй из Ноттингемского университета отмечает явный сдвиг настроений со сменой поколений в Китае. Согласно его наблюдениям, для китайцев, родившихся после 1980 г., характерен значительно более низкий уровень доверия правительству, нежели для поколения их отцов^30. Точно так же и Тяньцзянь Ши считает, что «молодые люди более склонны трактовать понятие “демократия”, следуя либерально-демократической традиции»31. Официальная статистика также до некоторой степени отражает активизацию гражданского общества. Число «коллективных акций» подскочило с 8700 в 1993 г. до 90 тыс. в 2006 г., затем оно удвоилось, составив в 2010 г. 180 тыс.32 Число неправительственных организаций возросло с 6 тыс. в начале 1980-х годов до 360 тыс. в 2006 г., хотя на самом деле их в Китае может насчитываться до 3 млн^33. Такие явления вряд ли характерны для общества, в котором господствует культурный застой.

Любопытно, что наиболее убедительным свидетельством роста протестных настроений в китайском обществе является увеличение правительственных расходов на «поддержание стабильности»34. По подсчетам Юй Цзяньжуна из Академии общественных наук КНР в дни проведения в Пекине XVII съезда КПК в 2007 г. для «поддержания стабильности» в столицу различными местными правительствами было командировано около 100 тыс. человек, в задачу которых входило задержание петиционеров с мест^35.

Тот факт, что многие китайские интеллектуалы занимают продемократические позиции, также размывает основы тезиса о том, что китайская культура — это препятствие на пути демократизации. Значительное число китайцев, возможно, большинство из них, в настоящее время настроено консервативно или вообще не интересуется политикой, однако для придания динамики процессу демократизации политическая позиция интеллектуалов, студентов и представителей нарождающегося среднего класса, вероятно, имеет гораздо большее значение, чем принципы прочих граждан. Об этом свидетельствует и опыт других стран, и собственная история Китая в ХХ в.36 В последние годы в Китае сложилась группа лидеров либерального общественного мнения, которые влияют на взгляды все большего числа образованных молодых людей. Один из них — Хань Хань, молодой писатель и автогонщик, является неофициальным представителем упомянутой группы. В своем блоге он выступает против политической цензуры и несправедливости. Хань Хань настолько популярен, что у его блога к лету 2011 г. насчитывалось более 500 млн читателей — это самая большая инернет-аудитория в Китае^37. Многие знаменитости, принадлежащие к мейнстриму, в последние годы стали также весьма разговорчивыми. Это обстоятельство беспокоит КПК, поскольку политический либерализм все более ассоциируется в общественном мнении с персонажами со страниц глянцевых журналов, а не с маргинализованными политическими ссыльными и изгнанниками или с членами секты «Фалуньгун».

Голоса либералов все слышнее в Китае. К концу 2010 г. Sina.com (вероятно, самый посещаемый сайт в Китае) назвал десять китайских бестселлеров — шесть посвящены политическим проблемам, причем пять из них проникнуты симпатиями к либерализму. Оголтело националистическая книга China Is Not Happy получила от примерно 4 тыс. посетителей сайта Douban.com (крупнейший в стране ресурс, помещающий обозрения книжных новинок) средний балл 5,2 из 10 возможных. Между тем вышедшая в том же году книга Common Sense, по-видимому, пропагандирующая либеральные взгляды, как на то намекает ее заглавие, навеянное мотивами одноименного памфлета Томаса Пейна, получила от ее 13 тыс. читателей средний балл 8,2 из 10 возможных.

Наконец, трансформация даже традиционных СМИ вносит свой вклад в дело демократизации. В 1990-х годах еженедельник «Наньфан синцимо» («Южный уикенд») был символом либеральной журналистики в Китае. Сегодня — это лишь одна из многих газет такого направления. Несмотря на возросшую строгость цензуры, все больше газет и журналов демонстрируют свои либеральные наклонности: «Наньфан шоуду» («Южная столица»), «Наньфэн чуанбао» («Окно для южного ветра»), «Ляован» («Обозрение», давно издающийся «либеральный» официоз, аналогичный «ЛГ» советских времен. — Прим. пер.), «Синь шицзи» («Новый век»), «Цайцзин» («Экономика и финансы») и «Сяосян чэньбао» («Сяосянская утренняя газета»).

Наиболее революционные изменения произошли в интернете и через интернет. Согласно оценкам, численность пользователей интернета в Китае к июню 2011 г. достигла феноменальных 485 млн человек^38. Разумеется, для изменения культурологических стереотипов необходимо время, однако все больше и больше пользователей интернета дистанцируются от авторитарного режима. Среди индикаторов такого дистанцирования — растущий политический цинизм. Компендиум моральных ценностей правительства Ху Цзиньтао — Вэнь Цзябао, «багуан — бачоу», («восемь “славных” — восемь “позорных”») стал источником шуток и издевательств, а не объектом почитания. В англоязычном китайском интернете появились такие издевательские «синонимы», как democrazy, freedamn, fewman rights, harmoney, которые выставляют в карикатурном виде политические реалии Китая и клише официальной пропаганды. Хотя следует признать, что китайское правительство смогло подавить свободу слова в Интернете, приведя в действие механизмы многоступенчатой цензуры, все же, к настоящему времени ему не удалось поставить под контроль деятельность пользователей сети, по крайней мере, в четырех отношениях.

Во-первых, власти не в состоянии полностью блокировать потоки информации, так как многие научились «перелезать через Великую Огненную Стену» с помощью специального программного обеспечения. Интересная история произошла с неким Фэн Чжэнху. Городское правительство Шанхая, считая его возмутителем политического спокойствия, запретило Фэн Чжэнху возвращаться в Китай из Японии. С ноября 2009-го по февраль 2010 г. он жил в японском международном аэропорте Нарита, протестуя против мер, которые принимали против него китайские власти. В «доинтернетную» эпоху его борьба привлекла бы мало внимания. Однако Фэн Чжэнху описывал свою повседневную жизнь в аэропорте в твиттере. И хотя китайское твиттер-сообщество из-за ограничительных мер очень мало, оно достаточно велико, чтобы эта история ежедневно обсуждалась в сети. В конце концов городское правительство Шанхая, оказавшись в затруднительном положении, разрешило Фэн Чжэнху вернуться.

Во-вторых, слишком много информации доступно онлайн на «серых» в политическом отношении сайтах. За последние пять лет китайский интернет превратился в политический театр, на подмостках которого разыгрываются сенсационные драмы. В мае 2009 г. бурю негодования вызвала опубликованная в интернете трагическая история Дэн Юйцзяо, девушки из провинции Хубэй в Центральном Китае, которая убила ножом чиновника, угрожавшего изнасиловать ее. Точно такой же эмоциональный отклик в 2009 г. вызвала в интернете история о своеобразной игре в прятки с полицией в юго-западной провинции Юньнань. По данным полиции, таинственной смертью в результате такой игры погиб задержанный, однако интернет-сообщество сочло такую версию слишком нелепой, чтобы ее можно было бы счесть правдоподобной. Когда в 2010 г. семья в юго-восточной провинции Цзянси совершила коллективное самосожжение в знак протеста против сноса их дома, родственники погибших выложили в Интернете повествование об их страданиях. Подобные истории являются «серыми», потому что местные власти препятствуют их освещению, однако они не в состоянии помешать появлению информации о них в Интернете. Китайские пользователи Интернета изобрели особый «серый» язык, т.е. набор эвфемизмов, позволяющий выложить в сеть сообщения о политически значимых событиях. Например, «восьмерка бубен» означает дискуссию о проблемах «движения 4 июня» (в ночь на 4 июня 1989 г. была прекращена [противники режима формулируют: «подавлена с многочисленными жертвами»] массовая акция на пекинской площади Тяньаньмэнь. — Прим. пер.). Словосочетание «приглашен на чашку чая» означает, что автор текста недавно получил предупреждение от органов общественной безопасности. Неудивительно, что «быть гармонизированным» означает «подвергнуться репрессиям». Высшим руководителям иногда присваиваются клички, чтобы не допустить нежелательных затруднений в ходе дискуссии. Такие правила своеобразной партизанской войны позволяют обойти сетевую цензуру.

В-третьих, интернет становится средством организации политического действия. «Прогулка» по Сямэню (крупный порт в юго-восточной провинции Фуцзянь), «прогулка» по Гуанчжоу (мегаполис, столица южной провинции Гуандун), проведенные под лозунгами защиты окружающей среды, были организованы при помощи в том числе и онлайн-сообщества. В 2010 г. дело крестьянина Цянь Юньхуэя вызвало спор между властями и пользователями интернета о причинах смерти этого человека, причем власти утверждали, что он стал жертвой дорожно-транспортного происшествия, а пользователи интернета заявляли, что Цянь Юньхуэй пал жертвой политической мести, так как возглавлял борьбу односельчан в защиту их прав на землю. Дело вызвало такой резонанс, что некоторые пользователи интернета провели независимые расследования. Несомненно, таких активистов пока очень мало, потому что потоки информации находятся под контролем властей, и сами по себе такие выступления чреваты политическим риском. Вместе с тем сами сообщения о фактах согласованных действий, организуемых через интернет, не только поддерживают дух солидарности в среде активистов, но и предоставляют политическим диссидентам каналы связи с людьми на местах. Такие потенциальные коалиции весьма опасны для властей.

В-четвертых, Интернет способствует накоплению «социального капитала», для использования которого в ближайшем будущем пока не усматривается политических возможностей. Однако в долгосрочной перспективе наличие такого «социального капитала» позволяет воспитывать демократические взгляды. Несмотря на контроль правительства, в сети процветают связанные между собой группы лиц, занимающихся, в частности, чтением, путешествиями, дискуссиями, благотворительностью, спортом. Если есть элементы истины в утверждении профессора Гарвардского университета Роберта Патнэма о том, что социальные сети демократичны по своей сути^39, то происходящий в сети взрыв социального взаимодействия и единения может облегчить переход Китая к демократии.

Итак, мы утверждаем, что китайская культура не препятствует демократизации в такой степени, как это некоторые считают. Китайская культура сама по себе многолика. Многие ее консервативные тенденции поверхностны. Политическая же культура находится в процессе непрерывного изменения. Интеллектуальная элита эволюционирует в сторону либерализма, традиционные СМИ открываются для инноваций, а Интернет становится культурной ареной, которую неуклюжее и неповоротливое государство не в силах ни захватить, ни эффективно контролировать.

Преемственность власти и ее последствия

В ходе любого обсуждения проблем будущей демократизации Китая необходимо коснуться вопроса о том, как китайские элиты интерпретируют понятие «демократия», а также какого рода стимулы могли бы побудить их допустить существование демократических институтов или смириться с ним. Хотя на появление и развитие политических тенденций влияют структурные и культурологические факторы, руководство каждой страны часто играет ключевую роль в принятии решения о начале демократизации, — как о том свидетельствует «фактор Горбачева» в процессе демократизации в Советском Союзе и в странах Восточной Европы или роль Цзян Цзинго на Тайване (Сын Чан Кайши, президент Тайваня [Китайской республики] в 1975–1988 гг. — Прим. пер.). Если бы Константин Черненко прожил на 20 лет больше, а Дэн Сяопин — на 10 лет меньше, процессы демократизации в соответствующих государствах протекали бы иначе и завершились бы по-другому.

Здесь следует рассмотреть три вопроса. Во-первых, включают ли китайские руководители слово «демократия» в свои дискусии? Во-вторых, в какой мере они прибегают к демократическим методам на практике и проводят ли они реформы, характеризуемые демократическими чертами? В-третьих, как влияют межфракционные отношения на перспективы демократизации и, в особенности, какое влияние на реформы в следующие десятилетия окажет предстоящий в сентябре 2012 г. XVIII съезд КПК?

Демократический дискурс

Несмотря на поистине выдающиеся успехи Китая в области экономического развития за последние 30 лет, китайские граждане проявляют все большее недовольство моделью развития, в рамках которой приоритет безраздельно отдается экономическому росту. Они требуют большей социальной справедливости и равенства^40. Руководство КПК это понимает, и его дискурс на темы демократии за последние годы несколько изменился.

Вероятно, премьер Госсовета Вэнь Цзябао — именно тот лидер, на которого в последнее время возлагали наибольшие надежды как на реформатора. Например, в 2006 г. он заявил в беседе с делегацией американского Института Брукингса: «Мы должны продвигаться к демократии,…мы знаем направление, в котором идем». Вэнь Цзябао упомянул три основные характеристики демократии: выборы, независимый суд и взаимный контроль, основанный на системе сдержек и противовесов^41. Хотя он не уточнил, каким образом намерен вводить демократию, его замечания знаменуют постепенный отход от старого дискурса «социалистической демократии». Начиная с июля 2010 г. Вэнь Цзябао высказывался по поводу демократии более чем в семи случаях, в том числе в интервью CNN, в котором были затронуты некоторые болезненные вопросы, имеющие отношение к реформам в Китае^42. В сентябре 2001 г. на встрече с бизнесменами — участниками Всемирного экономического форума в Даляне, Вэнь Цзябао вновь подчеркнул важность принципов верховенства права, социального равенства, независимости суда, соблюдения демократических прав людей, а также борьбы с коррупцией^43.

Хотя высказывания Вэнь Цзябао можно интерпретировать по-разному, другие деятели внутри и вне КПК также призывают к ускоренному проведению более глубоких реформ. Самый видный теоретик КПК, глава Канцелярии компиляций и переводов при ЦК КПК Юй Кэпин, выдвинул концепцию «прирастающей демократии» (incremental democracy), которая предусматривает постепенное расширение участия граждан в политической деятельности. Его статья «Демократия — вещь хорошая», опубликованная в 2006 г., вызвала в КПК широкую дискуссию о достоинствах демократии^44.

Несмотря на наличие этих позитивных тенденций, вполне уместно поинтересоваться, оказывают ли разговоры о демократии сколько-нибудь реальное влияние на политическое развитие Китая. Мы утверждаем, что оказывают — и по ряду причин. Во-первых, даже если демократический дискурс остается для лидеров простым сотрясением воздуха, все же он дает гражданскому обществу оружие, облегчающее его мобилизацию и позволяющее призвать КПК к ответу. Любопытно, что участники уличной акции протеста против преследований трех пользователей интернета за их оппозиционные заявления в сети несли плакат с цитатой Вэнь Цзябао: «Справедливость сияет ярче солнца!». Акция проводилась у здания суда в провинции Фуцзянь. Во-вторых, есть основания полагать, что некоторые члены руководства КПК искренне заинтересованы в установлении демократии в Китае. Они понимают, что легитимность партийного правления невозможно основывать лишь на успехах в области экономики, ее должны подпитывать и соответствующие меры в области политики^45. Кроме того, они, вероятно, осознают, что КПК имеет больше шансов удержаться у власти и защитить свои интересы, если сама начнет политические реформы и сформирует конституционный контекст, а не будет в момент обострения кризиса устранена другими силами. Разумеется, нереалистично полагать, будто упоминания демократии китайскими руководителями позволяют надеяться на демократизацию, даже если некоторые власти действительно заинтересованы в проведении политических реформ. Ведь внутри КПК наверняка существует сильная оппозиция демократическим реформам. Следовательно, необходимо с осторожностью воспринимать даже активно пропагандируемое предложение демократизировать саму КПК.

Не менее, а, может быть, более важно то, что включение демократической риторики в партийный дискурс фактически свидетельствует о неспособности КПК выдвинуть хотя бы в теории собственную связную альтернативу либеральной демократии. Попыткой сделать что-то в этом направлении является выдвинутая Председателем Ху Цзиньтао концепция «научного развития». Однако эта концепция означает столь многое, что практически значит очень мало^46. Возведение памятника Конфуцию на центральной пекинской площади Тяньаньмэнь в январе 2011 г. породило подозрения, что КПК намеревается ввести в свой официальный дискурс конфуцианские формулировки, однако таинственное и не вызвавшее никаких последствий исчезновение этой статуи в августе 2011 г. говорит о том, что КПК хорошо понимает, насколько сложно перейти от коммунизма к конфуцианству. Бо Силай, секретарь комитета КПК юго-западного мегаполиса Чунцина, одного из четырех городов центрального подчинения в Китае (Другие три — Пекин, Тяньцзинь, Шанхай. — Прим. пер.), привлек к себе внимание организацией кампании «поем красные [песни] — наносим удар по черному [преступность]» («гэхун — дахэй»), однако из адской смеси полумаоистской пропаганды и рыночной экономики невозможно создать сколько-нибудь связную идеологию. Нынешний идейный разброд может в какой-то момент побудить политические элиты обратиться к либеральной демократии.

Подлинные реформы?

В настоящее время нет убедительных свидетельств того, что КПК намерена начать значимые реформы, хотя в некоторых областях ситуация несколько улучшилась. Так, среди основных тем официальной пропаганды — создание механизмов обеспечения внутрипартийной демократии, предполагающей проведение выборов, контроль над секретарями парторганизаций, оценку деятельности и продвижение низовых партийных руководителей.

Так, в решениях четвертого пленума ЦК КПК 17-го созыва в сентябре 2009 г. была подчеркнута необходимость реформирования ныне действующей системы внутрипартийных выборов. В ряде регионов в организациях КПК в спокойной обстановке вводится система «публичных рекомендаций и прямых выборов» партийных секретарей. В 2009 г. впервые в истории КПК (основана в 1921 г.) в одном из городских районов Нанкина (столица восточной провинции Цзянсу) были проведены выборы секретаря парткома и его заместителя. В июне 2010 г. Нанкин стал первым китайским городом, в котором была повсеместно внедрена система «публичных рекомендаций и прямых выборов» секретарей и других руководителей низовых партийных организаций^47. Подобные эксперименты были проведены и в других городах, в том числе в Шанхае, Ханчжоу (столица восточной провинции Чжэцзян) и Чэнду (столица юго-западной провинции Сычуань).

Как проводятся такие выборы? Сначала кандидаты представляются на собраниях членам парторганизации. Затем они излагают свои предложения перед голосованием и отвечают на вопросы членов партии. Некоторые партийные теоретики считают распространение прямых внутрипартийных выборов необратимой тенденцией, и их вводят во все новых городах и регионах. Хотя нет признаков того, что данный процесс в обозримом будущем затронет и высших руководителей КПК, все же он свидетельствует о том, что партия постепенно продвигается именно к такой конечной цели.

Впрочем, во многих других сферах реформы не продвигаются вперед, они в какой-то степени даже откатываются назад. Журналисты жалуются, что в последние годы цензура не ослабла, а, скорее, стала более строгой. Многих активистов-правозащитников и диссидентов нередко запугивают, а порой арестовывают^48. Что же касается независимых кандидатов на выборах в местные собрания народных представителей в 2011 г., то КПК приняла все мыслимые меры, для того чтобы предотвратить их избрание^49. Тем не менее мы утверждаем, что обостряющаяся паранойя КПК и все более частое использование правящей партией грубой силы являются признаком отчаяния, а не уверенности в своих силах. Все это свидетельствует о том, что у государства остается все меньше возможностей убеждения и привлечения на свою сторону. Введение более строгой цензуры и репрессии могут еще дальше оттолкнуть от партии общество, а это в свою очередь станет для государства дополнительным стимулом к реформам.

Межфракционные отношения: «Друг демократии»

Следует иметь в виду, что китайские правящие элиты и прежде всего КПК далеки от монолитного единства. При определенных обстоятельствах вполне возможен раскол правящих элит на многочисленные фракции. Подобный раскол может способствовать демократизации. Политологи Гильермо О`Доннелл и Филипп Шмиттер утверждают, что борьба между сторонниками твердой и мягкой линий обычно оказывает как прямое, так и косвенное воздействие на процесс перехода к демократии^50. Согласно этой логике, авторитарные элиты могут расколоться на фракции, соперничающие в борьбе за власть и легитимность, в тех случаях, когда чрезвычайно затруднено достижение консенсуса по важнейшим социальным и экономическим проблемам. В таких ситуациях могут быть приняты некоторые либеральные меры, причем более либерально настроенные лидеры могут искать поддержки со стороны гражданского общества, чтобы уравновесить влияние консерваторов. Хотя демократия, возможно, не является целью ни одной из фракций, все же процесс демократизации может начаться на скользком склоне, по которому он скатится к непредвиденному финалу.

В китайском случае влияние фракций было продемонстрировано в 1980-х годах. События на столичной площади Тяньаньмэнь весной 1989 г. были схваткой между консерваторами и либералами внутри партии. Консерваторы во главе с Дэн Сяопином победили либералов, которых возглавляли Ху Яобан и Чжао Цзыян (Оба — генеральные секретари ЦК КПК, Ху Яобан умер в отставке в 1989 г., Чжао Цзыян — в 2005 г. — Прим. ред.), которые выступали за более глубокие политические реформы. Результаты схватки были трагичными, однако они показывают, каким образом фракционная борьба может служить делу политических и социальных реформ. Сегодня главный вопрос состоит в сроках нового раскола КПК на фракции. Для ответа на этот вопрос следует проанализировать взаимоотношения внутри нового поколения китайских лидеров.

Китаем более не правят люди «сильной руки». Ни один сегодняшний руководитель не обладает и тенью того авторитета и той легитимности, которыми обладали Мао Цзэдун и Дэн Сяопин^51. Новые лидеры, Си Цзиньпин и Ли Кэцян, столкнутся с серьезнейшими вызовами их власти, как минимум, по двум причинам. Во-первых, на протяжении двух последних десятилетий господствующая тенденция в китайских верхах состояла в том, чтобы воспрепятствовать высшим лидерам сконцентрировать в своих руках слишком много власти. Это означает, что и у Си Цзиньпина, и у Ли Кэцяна будет меньше власти, чем у их предшественников. Во-вторых, усиливающийся застой в структурах КПК еще больше ослабит власть новых руководителей.

Со времени прихода к власти в 2002 г. тандема «Ху Цзиньтао — Вэнь Цзябао» основное направление социально-экономической политики более или менее сместилось влево^52. По-видимому, лозунг «гармоничное общество» представляет собой шаг в сторону от лозунга «экономический рост любой ценой» времен Цзян Цзэминя. К тому же каждое новое руководство, согласно складывающейся ныне в Китае традиции, должно «отметиться» новым политическим курсом и новым политическим лозунгом. Не станет, видимо, исключением и новая администрация Си Цзиньпина — Ли Кэцяна. Какую привлекательную формулировку выдвинут они вместо «гармоничного общества» Ху Цзиньтао? Китайскому руководству все труднее обновлять свои установки, не затрагивая проблем политической реформы.

Уже сейчас есть очевидные свидетельства того, что некоторые честолюбивые лидеры бросают вызов будущему правящему тандему Си Цзиньпина — Ли Кэцяна. О многих членах нового руководства Китая неизвестно ничего, кроме сверхлаконичных текстов кратких биографий, у них нет ни бесспорного авторитета, ни прочной базы влияния. Средством расширения этой базы могла бы стать поддержка некоторыми из них курса на политические реформы. Упомянутый выше секретарь парткома Чунцина Бо Силай возродил некоторые элементы маоистской политической практики, и когда по итогам XVIII съезда КПК (сентябрь 2012 г.) он вернется в Пекин, он получит возможность пропагандировать свою чунцинскую модель в масштабах всего Китая. Другие члены руководства в ответ на действия Бо Силая, возможно, выдвинут свою версию политического обновления; в противном случае их влияние и репутация будут существенно ниже, чем у чунцинского лидера.

Действительно, появляются признаки того, что активизируются и другие члены нового поколения руководителей Китая. Ван Ян, секретарь парткома южной провинции Гуандун, недавно выступил с высказываниями по поводу одной из пропагандистских кампаний — «раскрепощения мышления», — а также по поводу политических реформ. Ходят слухи, что он хочет ослабить цензуру в Гуандуне. Многие наблюдатели полагают, что Бо Силай и Ван Ян борются за посты в Постоянном комитете Политбюро ЦК КПК 18-го созыва. Трудно с полной уверенностью сказать, что это именно так, однако ясно одно: между честолюбивыми деятелями идет яростная борьба за власть и влияние, и для достижения своих целей соперники могут прибегнуть к различным политическим экспериментам.

Хотя сейчас и невозможно предсказать исход будущих схваток в борьбе за власть, можно выделить некоторые общие тенденции. Очевидно, что внутрипартийная конкуренция обострится по сравнению с прежними временами, поскольку ни один из участников борьбы не обладает бесспорным авторитетом. Таким образом, партийное руководство будет менее стабильным, особенно ввиду того, что борьба за власть приобретает более публичный характер. Последнее обстоятельство будет неизбежно побуждать честолюбивых политиков в поисках массовой поддержки в большей степени опираться на общественное мнение. Пример тому — деятельность Бо Силая в Чунцине. Подобная конкуренция вероятно создаст новые возможности для политических экспериментов.

Наконец, последнее по порядку, но не по значению. Мы подчеркиваем, что давление со стороны нарождающегося гражданского общества, о котором говорилось выше, ощутят также и элитарные группировки. КПК действует не в безвоздушном пространстве. Появление все более требовательного гражданского общества повысит политическую цену репрессий, если авторитарные правители Китая к ним прибегнут. А когда цена репрессий слишком высока, утверждает профессор Дарон Аджемоглу, позволяющие избежать революции демократические реформы, вероятно, становятся разумным выбором для элит^53.

Помимо этого, в правящие страты может «просочиться» и влияние постепенного изменения системы ценностей в китайском обществе. Профессор Мичиганского университета Роналд Инглхарт отмечает, что элиты становятся более образованными, уровень же образования находится в прямо пропорциональной взаимосвязи с либеральными политическими взглядами, а это в свою очередь означает, что элиты также находятся под влиянием либеральных взглядов^54. Их социальные интересы диктуют им консервативные решения, однако осознанное противоречие между материальными интересами и усвоенными культурными ценностями может достичь точки разрыва. Именно в данное время давление со стороны общества в Китае недостаточно сильно, чтобы изменились мотивы действия элит, а процесс культурологических изменений еще не достиг высшей точки. Однако, как мы утверждали выше, есть основания полагать, что темпы изменений будут нарастать, и элиты могут оказаться вынуждены проводить реформы, даже если они этого не желают.

В целом, хотя пока мало признаков того, что КПК в данный момент стремится активно проводить реформы, именно политические элиты могут оказаться вынуждены сыграть свою роль в процессе демократизации. Неспособность КПК к политическим инновациям делает выбор в пользу либерализма все более и более вероятным. Вполне возможная фракционная борьба за власть между лидерами нового поколения, вероятно, приведет к тому, что некоторые претенденты на власть могут принять на вооружение стратегию либеральных реформ. Даже если изменение взглядов политических элит будет сравнительно длительным процессом, растущее и все более влиятельное гражданское общество станет оказывать на государство все более сильное давление, заставляя режим дать ответ народу, который требует участия в политической жизни.

Эффекты глобализации

Большинство нынешних трудов о демократизации в Китае обращают внимание исключительно на внутренние факторы развития, трактуя внешние факторы и их влияние на политические перемены в Китае как нечто второстепенное и даже маргинальное. Такой вывод, на первый взгляд, представляется самоочевидным, учитывая те огромные возможности, которыми располагает китайское правительство для сопротивления вмешательству извне во внутренние дела Китая. Однако роль внешних факторов все же нельзя исключать, поскольку налицо широкий круг доказательств того, что они реально влияют на перспективы демократизации страны.

Ряд исследователей выявили несколько причинно-следственных механизмов, лежащих в сфере международных отношений и объясняющих, каким образом и почему недемократические страны усвоили демократические нормы и признали ценность прав человека. Внешние силы и акторы обычно воздействуют на процесс демократизации определенной страны, применяя методы как давления, так и убеждения. Например, в одном недавнем труде исследовались методы, применяя которые США сыграли значительную роль в процессе диффузии демократических норм и институтов в Европе^55. В китайском случае на процесс демократизации могут повлиять три соображения, связанные с внешними факторами: «эффект домино», все более широкое распространение либеральных норм и реальная выгода.

Влияние «эффекта домино» убедительно продемонстрировано недавними демократическими восстаниями в странах Северной Африки и Ближнего Востока. В мировом масштабе демократические формы правления возобладали, и в 2009 г. уже 116 стран отвечают характеристикам представительных демократий. Согласно докладу Freedom House, в 2010 г. из всех 194 государств мира 89 являются полностью свободными, а 58 — частично свободными^56. Что касается регионального аспекта, то в последние десятилетия многие азиатские страны завершили процесс демократизации, в том числе Индонезия, Тайвань, Южная Корея, а такие страны, как Таиланд и Вьетнам, продвигаются по этому пути. Индию часто критиковали за то, что недостаточная эффективность ее экономики является результатом демократического образа правления, однако в последние годы индийская экономика развивается высокими темпами; таким образом, существенно уменьшилась убедительность аргумента, согласно которому демократизация снизит темпы экономического роста Китая. В Мьянме, где сохраняется недемократический режим, 7 ноября 2010 г. были проведены первые за 20 лет парламентские выборы, а неделю спустя из-под домашнего ареста была освобождена Аун Сан Су Чжи, долгие годы выступавшая за установление демократии в Мьянме. С тех пор правительство Мьянмы предприняло ряд других либеральных шагов, и это позволяет предположить, что Мьянма, наконец, продвигается, хотя и медленно, к установлению более демократического режима^57.

Ряд исследователей утверждают, что автократии легче переходят к демократическому правлению в тех случаях, когда такой переход совершают и соседние с ними государства^58. Хотя и маловероятно, чтобы Китай последовал примеру перечисленных выше азиатских стран, их выбор вселяет еще большую уверенность в демократизации Китая отчасти потому, что все они в разной степени принадлежат к азиатскому или китайскому типу культуры. К тому же демократизация не остановила экономического роста ни Южной Кореи, ни Индонезии.

Помимо этого, глобализация облегчает распространение либеральных норм как благодаря структурным факторам (например, торговле, инвестициям, информационным технологиям), так и направленным усилиям глобальных акторов (например, ТНК, НПО и международных организаций, а также отдельных лиц). Торговля и инвестиции способствуют распространению демократизации в силу разных причин. Например, либерализация торговли первоначально способствует росту неравенства доходов, что, в свою очередь, облегчает демократизацию, поскольку усиливает социальное недовольство^59. У элит также есть стимулы для того, чтобы следовать курсом демократизации. Для авторитарных правителей, заинтересованных в получении доступа на международные фондовые рынки, действенным стимулом для проведения многопартийных выборов является то обстоятельство, что доноры щедро вознаграждают диктаторов, проводящих такие выборы^60. Хотя Китай и не испытывает сейчас отчаянной нужды в иностранных кредитах, он столкнется с более враждебной, чем ныне, глобальной бизнес-средой в том случае, если и далее будет сохранять свой авторитарный режим; об этом говорит все более резкая критика роли Китая в Африке. Ради удобства ведения собственного бизнеса в Китае и с Китаем многие страны предпочли бы, чтобы процесс принятия решений в КНР стал бы более либеральным и прозрачным. Свободное перемещение капиталов, кроме того, означает, что китайские богачи смогут свободно переводить ликвидные средства в иностранные государства, благодаря этому не опасаясь более последствий политики перераспределений богатств, которая может стать одним из результатов демократизации^61.

Целенаправленные усилия основных действующих лиц на мировой арене также оказывают воздействие на продвижение процесса демократизации. Профессор Чикагского университета Джон Пивхаус убедительно свидетельствует о том, что международные организации содействовали демократизации различных государств^62. Хотя для иностранной державы прямое навязывание демократизации (другой державе) почти невозможно, вовлечение во взаимодействие в контексте международных отношений — это мощный механизм, содействующий изменению поведения Китая. Опросы показывают, что основной причиной отрицательного отношения к Китаю во многих странах является существующий там авторитарный режим^63. Китайские лидеры придают большое значение тому, как к ним относятся в мировом сообществе, и работают над тем, чтобы изменить сложившееся в этой сфере неблагоприятное для них положение.

Ученые также пришли к выводу, что переходу к демократии благоприятствует мирная ситуация в соответствующем регионе^64. В то время как много было сказано и написано о том, как региональное окружение способствовало экономическому росту Китая, мало внимания обращается на то, каким образом эта среда может повлиять на процесс демократизации в Китае. Эта региональная окружающая среда может способствовать повышению уровня экономических, общественных, политических и культурных обменов между Китаем и внешним миром, что в свою очередь облегчило бы распространение демократических норм и ценностей. Демократизация в странах, составляющих непосредственное окружение Китая, также уменьшила бы страхи Пекина по поводу хаоса и нестабильности в стране, так как в этом случае демократизацию было бы труднее интерпретировать как результат заговора враждебных сил на Западе.

Наконец, демократизация принесла бы осязаемые выгоды Китаю в сфере международных отношений. Проведенные недавно полевые исследования демонстрируют, что демократизация способствовала развитию торговли и либерализации финансов в мировом масштабе^65. Согласно этой логике, у тех сил внутри Китая, которые пожали после 1978 г. (На 3-м пленуме ЦК КПК 11-го созыва в декабре 1978 г. было решено начать глубокие реформы. — Прим. ред.) плоды реформ, есть стимулы добиваться демократизации, поскольку она приведет к дальнейшей либерализации. Помимо этого, маловероятно, чтобы Тайвань согласился на объединение с континентальным Китаем, если последний останется авторитарным государством. В интервью в октябре 2010 г. президент Тайваня Ма Инцзю заявил, что (для начала) любых переговоров о политическом союзе с континентальным Китаем необходимо, чтобы Китай стал демократическим государством^66.

Тенденции очевидны, исход неясен

Сто лет назад династия Цин была свергнута Синьхайской революцией 1911–1912 гг. Сто лет спустя Китай вновь стоит на перепутье. Перемены в Китае с помощью кровопролития мало вероятны и нежелательны. Однако произойдет «революция» нового типа.

Хотя мегатренды, проанализированные в нашей статье, указывают на очевидный исход процесса — демократизацию Китая, — мы полагаем, что этот процесс не будет ни прямолинейным, ни предопределенным. Наш прогноз является лишь вероятностным, но вероятность такого исхода высока. Вместе с тем, помимо четырех перечисленных нами причин, другие разнонаправленные факторы также влияют на формирование демократического режима в Китае. Более того, путь Китая к демократии будет нелегким, поскольку мощные силы заинтересованы в удержании власти в своих руках. Чрезвычайные события могут отсрочить демократизацию или даже обратить вспять этот процесс. Тем не менее есть очевидные свидетельства того, что демократизация в Китае ускорится в не столь отдаленном будущем.

Неясно, какую форму примет демократический режим в Китае. Есть достаточные основания полагать, что китайский народ, по причинам исторического, культурного и социального характера, не примет американскую модель демократии. Лицам, формулирующим политику в Вашингтоне, следует проявлять осторожность и не навязывать китайцам свои собственные взгляды и ценности, поскольку такой их образ действий вызвал бы в Китае крайне неблагоприятную реакцию и мог бы, в конечном счете, затормозить и даже вовсе сорвать процесс демократизации. В целом, демократизирующийся Китай будет вести себя мягче, дружелюбнее, более миролюбиво, внушающим доверие образом как во внутренних, так и в международных делах. Это хорошая новость и для Китая, и для остального мира, поскольку большой массив эмпирических данных доказывает, что демократические государства редко воюют друг с другом, — если вообще такое когда-либо происходит^67. Ввиду этого, общим интересам и всего мира, и Китая отвечает перспектива вступления Китая на путь демократизации и продвижение его по этому пути в течение предстоящих двух десятилетий.

Примечания

1 Термин «эластичность авторитаризма» [authoritarian resilience] изобрел профессор Колумбийского университета Эндрю Натан, описывая реалии Китая «последэнсяопиновской эпохи»; он считает, что партийное государство обладает достаточной эластичностью для приспособления к меняющимся обстоятельствам. Профессор Клермонтского колледжа Маккенна Пэй Миньсинь применяет термин «нелиберальная адаптация», описывая сходные явления. Профессор Калифорнийского университета Кевин О`Брайен и профессор Гонконгского университета Ли Ляньцзян используют термин «сопротивление в защиту справедливости», описывая массовые протесты, участники которых, выступая за свои права, присваивают официальную терминологию.

2 См., например: Dwight Perkins and Thomas Rawski, «Forecasting China`s Economic Growth» in China`s Great Economic Transformation [Cambridge University Press, 2008].

3 См.: Henry Rowen, “Why Will the Chinese People Be Free?” Journal of Democracy 18, no. 3 [July 2007], p. 39.

4 См.: Samuel Huntington, The Third Wave [University of Oklahoma Press, 1991], p. 63. Вместе с тем определение показателей душевого дохода в странах «средней группы» требует дополнительного изучения.

5 U.S. Central Intelligence Agency, The 1990 CIA World Facebook, 1990.

6 International Monetary Fund, World Economic Outlook Database, September 2011.

7 Официальные китайские данные об уровне инфляции в значительной мере не заслуживают доверия, поскольку порочна формула, по которой они вычисляются. Тем не менее, даже официальные данные впечатляют. Индекс потребительских цен рос в 2010 г. и в октябре составил 4,4% — наивысшего значения за два года. По оценкам экспертов, данный показатель по итогам 2011 г. составит 5%. См.: Liu Weihui: «Weiyou cipo zichan paomo caineng gengshi tongzhang» [Liu Weihui: Only piercing the bubble of assets can cure the inflation], http://finance.ifeng.com/news/special/shuruxingtongzhang/20101130/297668.shtml.

8 См. веб-сайт «field of finance», http://survey.jrj.com.cn/result/vote_result.jsp/questionnaireld = 819.

9 См.: Ministry of Finance, «Woguo meinian gongkuan xiaofei jin 9000 yi de shuofa bushi», http//news.qq.com/f/20060419/001054.htm.

10 Ibid.

11 См.: Jack Anderson, «2009 Tax & Reform Index», Forbes, April 13, 2009.

12 См.: «Zhongguo shuifu shijie di`er shuofa bushi» [The statement that China tax burden ranks second in the world is not true], People`s Daily. http://news.xinhuanet.com/fortune/2011-09/19/c_122051304.htm.

13 См.: «Ministry of Finance, “Qian jiugeyue quanguo wancheng fangchanshui 798,59 yiyuan” [79, 859 billion RMB property tax was raised nationally in the first nine months], http://finance.sina.com.cn/roll/20111020/103910656733.htm.

14 См.: Wang Changyong, «10,7 wanyi difang zhengfu zhaiwu shigao shidi» [10.7 trillion local government debt: is it high or low]. http://www.caijing.com/2011-06-27/100273555.html.

15 Такова оценка Джастина Линя, ведущего эксперта Всемирного банка, http://en.ccer.edu.cn/readNews.asp?NewsID = 6791.

16 См.: Wang Xiolu, «Zaisuan Huise Shouru» [Recalculating the gray income], http://magazine caijing.com/2010-07-18/100161844.html. Согласно исследованию Ван Сяолу, объем «серых доходов» в Китае в 2008 г. достиг 5,4 трлн юаней, причем 10% самых богатых семей получают доход, который в 65 раз превышает доход 10% самых бедных семей. Согласно же официальным данным, самые богатые получают в 23 раза больше самых бедных.

17 См.: Yang Yao, «A Chinese Way of Democratization?», http://ideas.repec.org/c/eab/develo/2039.html.

18 См.: «Shan`xi jumin shida yuanwang zuori gongbu» [Ten top wishes of the Shan`xi residents]. http://news.cnwest.com/content/2010-03/31/content_2915240.htm.

19 См.: Martin Whyte, Myth of the Social Volcano [Stanford University Press, 2010].

20 См.: He Ruili, «Zhongguo pinfu chaju wenti shehui diaocha fenxi baogao» [An investigative report on the wealth gap in China), http://www.chinavalue,net/Finance/Article/2006-10-11/45553.html.]

21 См.: Joel Johnson, «1 Million Workers, 90 Million iPhones, 17 Suicides: Who is to Blame?» Wired, February 28, 2011, http://www.wired.com/magazine/201102/ff-joelinchina/.

22 См.: Yasheng Huang, Capitalism with Chinese Characteristics [Cambridge University Press, 2008].

23 См.: «Jinnian chengxiang shouru chaju yuji kuoda» (The income gap between urban and rural residents is expected to grow this year); http://business.sohu.com/20100421/n271642438.shtml.

24 См.: Bruce Dickson. Red Capitalists in China [Cambridge University Press, 2003].

25 См.: Eva Bellin, «Contingent Democrats: Industrialists, Labor, and Democratization in Late-Developing Countries», World Politics 52, no. 2 [January 2000].

26 См.: Yun-Han Chu, How Eart Asians View Democracy [Columbia University Press, 2008, p. 229].

27 Как говорилось выше, Кевин О`Брайен и Ли Ляньцзян отмечали, что протестующие в Китае нередко выступают в роли союзников центрального правительства в борьбе против местных правительств. См.: Kevin O`Brien and Li Lianjiang, Rightful Resistance in Rural China (Cambridge University Press, 2006).

28 См.: Yun-Hai Chu, How East Asians View Democracy, p. 219.

29 Tianjiang Shi and Jie Lu, «Different Understandings of Democracy: Liberal Democracy and an Alternative» [неопубликованная рукопись].

30 См.: Zhengxu Wang, «Generational Shift and Its Impacts on Regime Legitimacy in China», The University of Nottingham — China Policy Institute, June 2010, http://www.nottingham.ac.uk/cpi/documents/discussion-paper-64-regime-legitimacy.pdf.

31 См.: T.Shi and Jie Lu, Ibid.

32 См.: «China`s Spending on Internal Policing Outstrips Defense Budget», Bloomberg Businessweek, March 6, 2011.

33 См.: Gao Bingzhong, Zhongguo Gongmin Shehui Fazhan Lanpishu [The Bluebook on the Development of Civil Society in China] [Beijing University Press, 2008], p. 11. Большие расхождения между официальными данными о числе неправительственных организаций в Китае и их реальным числом во многом объясняются сложной системой их регистрации.

34 Сведения почерпнуты из доклада Отделения социологии Университета Цинхуа «Yi liyi biaoda zhidu shixian changzhijiu`an» [To achieve sustainable stability through institutions of interests expression], http://www.aisixiang.com/data/33573.html.

35 См.: Yu Jianrong, «Yali Weiwen de zhengzhixue fenxi» [Political analysis of maintaining stability through pressure], Zhenlue yu Guanli [Strategy and Management], no. 7/8, 2010.

36 См.: Jinhan Lee, «Primary Causes of Asian Democratization: Dispelling Conventional Myths», Asian Survey 42, no. 6 [November/December 2002].

37 См. блог Хань Ханя: http://blog.sina.com.cn/twocold.

38 См.: «Zhongguo wangmin shuliang da 4,85 yi» [The number of China`s netizens has reached 485 million], http://news.youth.cn/rd/201107/t20110719_1668071.htm.

39 См.: Robert D. Putnam, Making Democracy Work (Princeton University Press, 1994.

40 См.: Zheng Gongcheng, «Zhongguo shehui gongping zhuankuai fenxi» [An Analysis of Social Equity in China], Journal of renmin University of China, no. 2 [2009], pp. 2–11.

41 См.: John K. Thornton, «Long Time Coming: The Prospects of Democracy in China», Foreign Affairs 87, no. 1 [January/February 2008], p. 4.

42 См.: http://news.ifeng.com/mainland/detail/_2010_10/05/2704767_0.shtml.

43 См.: http://politics.caijing.comcn/2011-09-14/110859487.html.

44 См.: Andrew Jacobs, «A Chinese Official Praises a Taboo: Democracy», New York Times, July 23, 2010, http://www.nytimes.com/2010/07/24/world/asia/24beijing.html. См. также: http://www.chinaelections.org/NewsInfo.asp?NewsID = 110108.

45 Одним из твердых сторонников демократизации является Ван Чанцзян, профессор пекинской Центральной партийной школы. См.: http://news.xinhuanet.com/politics/2008-06/24/content_8428025.htm.

46 Официальная трактовка термина «научное развитие» чрезвычайно широка, она включает развитие и экономической, и политической, и культурной сфер. Она также предполагает гармонизацию общественных отношений, поддержание устойчивых темпов экономического роста, соблюдение социального равенства и проведение институциональных реформ. Такая интерпретация столь широка, что она лишает всякого смысла данную концепцию.

47 См.: http://cpc.people.com.cn/GB/64093/95111/13161148.html.

48 В последние годы гонениям подверглись правозащитники и их адвокаты, такие как Сюй Чжиюн, Тэн Бяо, Жань Юньфэй, Чэнь Гуанчэн, Ху Цзя, Ай Вэйвэй и Тань Цзожэнь.

49 Различные местные правительства использовали неодинаковые методы недопущения к выборам независимых кандидатов. Некоторые такие меры относительно «цивильные», например, уничтожение предвыборных плакатов независимых кандидатов или их дисквалификация после введения дополнительных «законных» требований к ним. Впрочем, в ряде мест власти прибегали к угрозам и даже избиениям.

50 См.: Guillermo O`Donnell and Philippe C. Schmitter, Transitions From Authoritarian rule: Tentative Conclusions about Uncertain Democracies [Johns Hopkins University Press, 1986].

51 См.: Cheng Li, «China in the Year 2020: Three Political Scenarios», Asia Policy, no. 4 [July 2007], pp. 17–29.

52 См.: Barry Naughton, «Сhina`s Left Tilt: Pendulum Swing or Midcourse Correction?» in: China`s Changing Political Landscape: Prospects for Democracy in China, ed. Cheng Li [Brookings Institution Press, 2008], pp. 142–160.

53 См.: Daron Acemoglu and James Robinson, Economic Origins of Dictatorship and Democracy [Cambridge University Press, 2006].

54 См.: Ronald Inglehart and Christian Welzel, Modernization, Cultural Change and Democracy, Ch. 9 [Cambridge University Press, 2005].

55 См.: Leonardo Morlino and Wojciech Sadurski, Democratization and the European Union: Comparing Central and Eastern European Post-Communist Countries [Routledge, 2010].

56 См.: Arch Puddington, «Freedom in the World 2010: Erosion of Freedom Intensifies», Freedom House, http://www.freedomhouse.org/uploads/fiw10/FIW_2010_Overview_Essay.pdf. Согласно проекту Polity IV, в рамках которого применяются другие методики, в 2009 году демократическими можно было считать 92 государства. См.: Monty G. Marshall and Benjamin R. Cole, «Global Report 2009: Conflict, Governance, and State Fragility», Center for Systemic Peace, December 7, 2009, p. 11. http://www.systemicpeace.org/Global%20Report%202009.pdf.

57 См.: Steven Lee Myers and Thomas Fuller, «Detecting a Thaw in Myanmar, U.S. Aims to Encourage Change», New York Times, October 6, 2011.

58 См.: Kristian Skrede Gleditch and Michael D. Ward, «Diffusion and International Context of Democratization», International Organizations 60 [2006], pp. 911–933; Daniel Brinks and Michael Coppedge, «Diffusion is no Illusion: Neighbour Emulation in the Third Wave of Democracy», Comparative Political Studies 39, no. 4 [2006], pp. 463–489.

59 См.: Yang Yao, «The End of the Beijing Consensus», Foreign Affairs, February 2, 2010, http://www.foreignaffairs.com/articles/65947.

60 См.: Ruth Kricheli, «Rewarding Illiberal Elections? Electoral Autocracies and the International Community», Working Paper, Department of Political Science, Stanford University [2009].

61 Подробности о механизмах свободного перемещения капиталов после демократизации см.: Carles Boix, Democracy and Redistribution [Cambridge University Press, 2003].

62 См.: Jon Pevehouse, «Democracy from the Outside — In? International Organizations and Democratization», International Organizations 56, no. 2 [Summer 2002]: pp. 515–549.

63 См.: «Global View of United States Improve While Other Countries Decline», BBC World Service Poll, April 18. 2010, http://news.bbc.co.uk/2/shared/bsp/hi/pdfs/170610_bbcpoll.pdf.

64 См.: Gleditsch and Ward, «Diffusion and the International Context of Democratization».

65 См.: Helen V. Milner and Bumba Mukherjee, «Democratization and Economic Globalization», Annual Review of Political Science 12 [2000]: pp. 163–181.

66 См.: «Transcript of President Ma`s Associated Press Interview», October 19, 2010, http://english.president.gov.tw/Default.aspx/tabid = 491&rmid — 2355.

67 См.: Michael W. Doyle, «Liberalism and World Politics», American Political Science Review 80, no. 4 [December 1986], pp. 1151 — 1169; James Lee Ray, «Does Democracy Cause Peace?», Annual Review of Political Science 1 [1998], pp. 27 — 46; Bruce M. Russet, «Grasping the Democratic Peace: Principles for a Post-Cold War World» [Princeton University Press, 1993].

Индия

Рахул Сагар

Настрой на будущее, или Какого рода державой станет Индия?********

По мере роста своего экономического могущества, военной мощи и культурного влияния Индия все более приближается к привилегированному положению одного из ведущих игроков на мировой политической арене^1. Между тем сравнительно мало известно о восприятии индийцами природы международных отношений и их мнении о том, каким образом следует использовать возможности влияния вне границ Индии. Ответ на данный вопрос формулируется под влиянием четырех не совпадающих и соперничающих между собой видений места Индии в системе международных отношений. Моралисты хотели бы, чтобы Индия служила примером страны, всегда выступающей с принципиальных и высокоморальных позиций. Хинду-националисты (сторонники данного социально-политического направления стремятся к повсеместному распространению и преобладанию норм индуистского коммунализма и максимально санскритизированного варианта языка хинди. — Прим. пер.) желают, чтобы Индия была готова силой защищать индуистскую цивилизацию. Геостратеги выступают за укрепление государственной власти, повышение ее способности действовать ради достижения стратегических целей. Либералы стремятся к торжеству идеалов процветания и мира на путях развития международной торговли и взаимозависимости государств.

Эти течения индийской политической мысли лучше характеризует слово «ви`дения», чем термин «школа», потому что описываемые ими цели нередко выражены образами или довольно расплывчатыми идеалами, а не строго определенными выводами из логически связных рассуждений о природе международных отношений. Результатом довольно рудиментарного, не вполне логичного изложения взглядов представителей данных течений являются неожиданные точки совпадения и даже совмещения мнений. Два мыслителя порой соглашаются между собой по отдельным вопросам в силу совершенно различных причин. Порой также у одного и того же мыслителя можно встретить отголоски неоднородных мнений, причем противоречия между ними тем самым отнюдь не устраняются. Несмотря на это, перечисленные выше различия заслуживают серьезного анализа, поскольку довольно четко выделяются идеи именно этих четырех противостоящих друг другу мыслительных комплексов, которые акцентируют соответственно моральную исключительность, бьющую через край воинствующую энергетику, государственную мощь и богатство.

Возможно, полезность изучения этих расплывчатых категорий индийского политического гения не всегда очевидна, поскольку такие категории могут представляться лишь местными интерпретациями самых общих идей, хорошо известных на других примерах. Скажем, концепции индийских либералов и экспертов по геостратегии могут показаться зеркальными отражениями современных глобальных теорий неолиберализма и неореализма. Однако абстрактные концепции этих теорий слишком далеки от индийской действительности, и на их основе трудно объяснить особенности и причины выбора индийской элитой той или иной политики. Ввиду этого полезно изучать местные воплощения общих идей, поскольку уяснение ситуации, в контексте которой такие идеи интерпретируются, позволяет понять, каким именно образом эти интерпретации влияют на реальную политику.

Впрочем, маловероятно, чтобы любое из этих четырех течений обрело в XXI в. монопольную власть над миропониманием индийцев, так как они воплощают такие представления о политике, которые с течением времени и в зависимости от конкретных обстоятельств то теряют, то вновь обретают более четкие контуры и яркость. Имеет значение лишь сравнительная влиятельность того или иного течения в каждый данный период. В этом смысле условия игры далеко не равные. В Индии формируется консенсус по поводу того, что погоня за моральным престижем на мировой арене — дело бесплодное и неблагодарное. Амбициозные представления националистов пользуются в Индии ограниченной поддержкой, и индийская политическая элита демонстрирует несклонность следовать жестким политическим курсом, за который выступает национальное сообщество экспертов по геостратегии. Представляется все более вероятным, что Индия — пусть даже и за неимением лучшего — будет следовать курсом процветания и мира, поскольку именно такая стратегия сулит ей трансформацию в великую торговую державу. Подобное развитие событий было бы благоприятно и для Индии, и для всего мирового сообщества. Такая политика соответствовала бы стремлению Индии на основе взаимовыгодных торговли и инвестиций создать новые зоны мира и стабильности в Азии и за ее пределами. Впрочем, если препятствием на пути к такой цели станут угрозы извне, вполне вероятно, что скрытая энергетика Индии изыщет для себя иные пути, по мере того как призывы к наращиванию военной мощи Индии будут звучать все громче, а их аудитория станет все более и более многолюдной.

Моралисты

Мнение, согласно которому Индия должна быть примером морального поведения на внешнеполитической арене, отчасти обусловлено революционным характером индийского движения за независимость. Его участники считали свое дело вдвойне моральным, так как они не просто боролись за восстановление попранных свобод и человеческого достоинства, но добивались этого столь же моральными методами. Когда участники этого движения, мужчины и женщины, размышляли о том, какую роль их страна будет играть на мировой арене после достижения независимости, они в первую очередь желали остаться верными тем идеалам, которые их воодушевляли в годы борьбы за свободу. Самым далеко идущим проявлением такого настроения была попытка Махатмы Ганди распространить сферу действия принципа ненасилия также и на внешнюю политику^2. Хотя и не вселяло оптимизма допущение Махатмы Ганди по поводу того, что ему самому не совсем ясно, как воплотить этот принцип во внешней политике Индии^3, он все же потребовал от Индийского национального конгресса сделать заявление о том, что независимая Индия противопоставит агрессии извне только ненасильственные действия. Неудивительно, что ИНК отверг это требование, отметив, что партия — «это не институция, призванная установить мир во всем мире»4. Если не считать этого мало кем замеченного реалистического примечания, то следует сказать, что поколение отцов-основателей независимой Индии весьма положительно относилось к задаче достижения идеальных целей. Неоднократно в самых возвышенных выражениях подчеркивалось, что Индия должна быть моральным противовесом Запада на мировой арене. Соответственно акцентировались те аспекты религиозного и культурного наследия Индии, которые позволяли поставить на первое место мирное сосуществование и дружественное восприятие внешних культурных влияний. Как отмечал нобелевский лауреат, писатель Рабиндранат Тагор в письме его японскому корреспонденту Йонэ Ногути (Yone Noguchi), «Азия намерена противопоставить свое великое наследие культуры и дружелюбия хищному империализму, который культивируют европейские нации»5.

Первый премьер-министр независимой Индии, Джавахарлал Неру, внес в область реальной политики это стремление придерживаться принципа индийской моральной исключительности. Неру глубоко верил, что Индия должна показать пример всему миру, однако он не считал, что для этого необходимо взять на вооружение принцип ненасилия. «Ни одно правительство ни одного государства не смеет оставить свою страну беззащитной в случае возникновения непредвиденных обстоятельств», — утверждал он^6. Однако, по мнению Неру, Индия должна оставить свой след, введя в практику реальной политики высокий стандарт миролюбивого поведения, направленного на установление отношений сотрудничества. Для него это означало, что Индии следует отказаться от традиционных методов политики — балансирования между источниками силы как внутри страны, так и на международной арене. Его убеждения покоились на двух основных принципах. Поскольку, во-первых, самоопределение было целью движения за свободу, отмечал Неру, Индия не должна жертвовать свободой действий, особенно возможностью говорить правду в лицо сильным; в силу этого, во-вторых, Индия не должна заключать союзы, которые принудили бы ее проводить политику, сформулированную другими. Неру также подчеркивал, что свобода действий Индии была бы жестко ограничена, если бы в рамках таких союзов страна не выполняла бы всех требований развитых государств. Однако внешняя политика, свободная от неравных союзов, требовала проведения и соответствующей внутренней политики, далекой от надежд на выигрыш от игры на соперничестве сильных держав, от политики балансирования между ними. Ввиду этого Неру сформулировал принципы политики неприсоединения, которая позволила бы Индии максимально повысить уровень самостоятельности на международной арене, избегая союзов как с Западом, так и с советским блоком. «Это означает, что в некоторых случаях нам неизбежно придется в одиночку обрабатывать наше поле, — говорил Неру о политике неприсоединения. — И все же это единственная почетная и справедливая позиция, которую нам следует занять»7. «Нет ничего более оскорбительного для нас, чем стать членами одного из лагерей в надежде, что с их стола нам перепадут какие-нибудь крошки», — указывал Неру^8.

Необычность такой позиции Неру подчеркивалась также его нежеланием быстро развивать военный потенциал Индии. Такое отношение к военной сфере оправдывалось опасением Неру по поводу того, что мир приходится поддерживать военными средствами. «Истиной является тот факт, что никто не будет слушать вас, если вы слабы, — говорил Неру. — Однако если вы, ведя переговоры, полагаетесь на наращивание своей мощи, другая сторона, к сожалению, будет делать то же самое»9. Неру указывал, что мирное изгнание англичан из Индии открывает альтернативу такому развитию событий, демонстрируя, что «физическая сила не обязательно является решающим фактором в судьбе человека»10. Пример победоносного движения за независимость заменил в данном рассуждении рациональные доводы при решении политических споров. «Если вы ведете дела с иностранным государством в атмосфере доброй воли и великодушия, — утверждал Неру, — вам отплатят той же монетой, а возможно, и более щедро»11. Такая ситуация, по словам Неру, особенно характерна для послевоенного периода, поскольку деколонизация заложила основы процесса постепенного сдвига в балансе сил в пользу Азии, которую не терзают «демоны ненависти», господствовавшие в Европе в прошлые эпохи^12.

Неру красноречиво оспаривал мнение, будто подобные идеи были обусловлены его собственным добродушием, благожелательностью к людям. «В конечном счете, — говорил он, — правительство работает на благо людей, которыми оно управляет, и ни одно правительство не смеет совершить нечто такое, что в краткосрочной или долгосрочной перспективе явно противоречит интересам страны»13. В других случаях, однако, Неру не столь четко определял, что именно необходимо делать правительству. Он подчеркивал, что проводимая им политика отвечает долгосрочным интересам Индии, даже если в краткосрочной перспективе это связано с некоторыми расходами^14. По мнению Неру, «в долгосрочной перспективе собственные интересы Индии требуют проведения политики сотрудничества с другими нациями, проявления доброй воли по отношению к другим нациям»15.

Последовательное проведение подобной принципиальной политики имело три важных последствия для будущего поведения Индии на мировой арене. Во-первых, Индия и впредь будет скептически относиться к союзам, ограничивающим ее свободу действий и мешающим ей высказываться так, как она желает. Вслед за Неру индийцы зададутся вопросом: «Разве моя страна так мала и незначительна, настолько лишена любых достоинств и всякой силы, что не может сказать то, что она хочет, и вынуждена каждому поддакивать?»16. Одним из недавних примеров дипломатических последствий такого независимого поведения стал конфликт между Индией и США по поводу Ирана. Хотя Индия и разделяет озабоченности США в связи с усилиями Ирана в области создания собственного ядерного оружия и дважды голосовала вместе с США в МАГАТЭ за то, чтобы упомянуть об Иране в резолюции Совета Безопасности ООН, все же Индия неоднократно подтверждала намерение проводить независимую политику по отношению к Ирану, подразумевающую осуществление ряда важных энергетических проектов в этой стране^17. Утверждая, что подобная гибкость отвечает подлинным интересам национальной безопасности, Индия на самом деле существенно ограничивает связи с Ираном, испытывая сомнения в надежности Ирана в качестве поставщика энергоносителей^18. Между тем Индия весьма резко отвечает на критику со стороны США в связи с ее отношениями с Ираном; пресс-секретарь индийского правительства подчеркнул, что Индия не нуждается в каких-либо указаниях Вашингтона по вопросу о том, как ей вести дела с Ираном^19. Необходимость в обнародовании такого заявления примечательна; вполне очевидно, что лица, принимающие решения, считают нужным продемонстрировать обществу, что внешняя политика Индии формулируется независимо от внешнего давления.

Другим последствием морализма Неру является желание действовать в подчеркнутом соответствии с ранее сформулированными принципами, причем такое поведение на мировой арене призвано обеспечить Индии лидерство в тех международных объединениях, которые стремятся устранить возможность ущерба интересам развивающихся стран из-за особенностей существующего порядка международных отношений. Заметная роль Индии в обсуждении вопроса о распределении расходов и ответственности в связи с попытками уменьшить ущерб, наносимый окружающей среде, является примером того, чего именно следует ожидать от Индии при обсуждении других проблем развития человечества. В случае с проблемами окружающей среды Индия заявляла, что все меры, принимаемые в связи с данным вопросом, должны основываться на принципе «общей, но дифференцированной ответственности». А это означает, что развитые страны, которые в историческом плане извлекали выгоды из эксплуатации окружающей среды, должны нести непропорционально большую долю расходов на уменьшение масштабов деградации окружающей среды, оставляя тем самым развивающимся странам «пространство для развития»20. Разумеется, Индия характеризует как проявление «зеленого империализма» предложения западных стран о введении в мировых масштабах принудительных ограничений на выброс в атмосферу парниковых газов. Согласно индийской аргументации, подобные ограничения сохраняют нынешнее неравенство в абсолютных объемах выбросов и в то же время закрывают перед развивающимися странами тот путь индустриализации и роста потребления, которым сами развитые страны шли в ходе исторического процесса модернизации^21. Это не означает, что Индия желает сохранить свободу рук. Скорее она дала понять, что в долгосрочной перспективе готова согласиться только с теми ограничениями, которые основаны на принципе равенства, причем единственной справедливой целью установления международного режима охраны окружающей среды с течением времени может быть лишь уравнение душевого объема выбросов парниковых газов^22. Индия подтвердила такую свою позицию и в вопросе о разработке возобновляемых источников энергии, подчеркивая, что если только развитые страны не снизят абсолютный объем потребления энергии, развивающиеся страны, отстающие от развитых в душевом энергопотреблении, будут не в состоянии повысить уровень потребления, не прибегая к повышению цен. Недавнее повышение мировых цен на продовольственные товары доказало достаточную обоснованность таких опасений, чтобы повременить с изысканием и разработкой возобновляемых источников энергии^23.

Склонность выступать с принципиальных позиций на мировой арене приводит также к тому, что Индия использует невоенные средства противостояния тому, что она считает дискриминационными чертами мирового порядка. Другими словами, лейтмотивом индийского поведения в международных делах остается «дипломатия убеждения». Такой метод имеет свои преимущества, поскольку убеждает остальных в том, что неподчинение Индии этому порядку будет скорее громогласным, нежели насильственным. Данный тип поведения, впрочем, означает также и то, что в случае, если затронуты принципы и жизненные интересы Индии, — а это будет случаться все чаще по мере роста могущества этого государства — Индия будет готова идти до конца, кого бы это ни касалось^24. Индию все чаще будут обвинять в том, что она взывает к соображениям высокой морали в тех случаях, когда это диктуется ее интересами, и манипулирует принципом равенства, когда на деле она добивается исключений для себя, а принципом пропорциональности — когда добивается сохранения своих привилегий. Позиция Индии по вопросу о нераспространении ядерного оружия представляет собой подходящий пример для иллюстрации этой дилеммы. Выступая по данной проблеме, Индия, с одной стороны, неоднократно заявляла о том, что существующий режим нераспространения ядерного оружия представляет собой «ядерный апартеид», и поэтому Индия будет продолжать работать над своей ядерной программой, невзирая на положения Договора о нераспространении ядерного оружия, — к большому сожалению ядерных держав^25. С другой стороны, Индия практически не скрывает беспокойства в связи с попытками таких стран, как Иран, Сирия и Северная Корея, бросить вызов дискриминационным принципам Договора о нераспространении ядерного оружия. Причина в том, что Индия стремится предотвратить распространение ядерного оружия в сравнительно близком соседстве с ее границами. Такое очевидное «лицемерие» ошибочно объясняется желанием Индии снискать благоволение США^26. На самом же деле такое поведение полностью соответствует обыкновению Индии оправдывать любую свою акцию залпами громогласных заявлений о принципах, ссылками на то, что и история, и вновь возникшие обстоятельства полностью оправдывают ее действия.

В настоящее время все менее ясно, будет ли внешняя политика Индии формулироваться в соответствии с представлениями Неру. Хотя его горделивые заявления о праве Индии на самостоятельную внешнюю политику все еще ублажают слух индийцев, его реальная политика вызывает все больше критических высказываний со стороны тех, кто считает, что Индия должна занимать на мировой арене позиции, соответствующие ее культурному, военному и экономическому потенциалу^27. Такого рода критики (их взгляды изложены ниже) уже начали оказывать влияние на политику Индии, и это влияние предвещает новые сдвиги, соответствующие новым представлениям Индии о подобающей роли в международных делах.

Хинду-националисты

Самыми давними и наиболее резкими критиками присущего Неру ви`дения мира были хинду-националисты, которые вплоть до конца 1980-х годов считались маргиналами индийской внутренней политики, однако с тех пор их влияние возросло, и они возглавили одну из двух важнейших всеиндийских коалиций — Национально-демократический альянс (National Democratic Alliance; основой коалиции является БДП/BJP — Bharatiya Janata Party; Индийская народная партия. — Прим. пер.). Основными импульсами действий националистов являются конфликтующие между собой мотивы гордости и стыда. Они горды за то, что рассматривают как самоочевидные признаки величия индийской цивилизации, а испытывают стыд в связи с многовековым господством британских и мусульманских захватчиков, а также в связи со все еще вялой реакцией Индии на вызовы ее безопасности. Такой сильнодействующий коктейль порождает пламенное желание возродить славу Индии, предотвратить возврат к столетиям унижения. Согласно логике националистов, единственный способ достижения такой цели — превратить Индию в один из полюсов силы в многополюсном мире^28. Хотя такая перспектива может показаться сходной с той, к достижению которой стремился Неру, ее фундаментальное отличие состоит в ответе на вопрос о средствах достижения цели. Вместо расплывчатого идеала неприсоединения националисты выдвигают концепцию «независимой внешней политики», которая предполагает активное взаимодействие с любым государством, которому близки интересы Индии^29. Отсюда не следует, что националисты просто принимают концепцию внешней политики, основанную на равновесии сил держав. Наоборот, их цель состоит в том, чтобы в конечном счете Индия была в состоянии прекратить участие в поддержании упомянутого равновесия, создав условия, при которых Индия могла бы дать отпор любому противнику, не нуждаясь для этого ни в чьей помощи^30. Неудивительно, что столь далеко идущие амбиции предполагают самую искреннюю оппозицию политике Неру, который акцентировал мирное разрешение возникающих конфликтов. Как считают националисты, всеобъемлющую и истинную независимость можно обрести, лишь наращивая мощь государства, «которая внушит ужас агрессивным державам и побудит другие государства стремиться к дружбе с нами»31. Националисты принимают во внимание тот факт, что для достижения желаемой степени мощи необходимо уделять внимание развитию материального базиса государства, его экономическому росту и наращиванию военного потенциала. Однако они подчеркивают, что важнейшим фактором является достижение единства нации и повышение уровня ее «мускульной энергии», над чем националисты, по их словам, и намерены работать в первую очередь^32.

Знаменитый идеолог индуистского реформизма Винаяк Дамодар Саваркар (Vinayak Damodar Sawarkar) в 1923 г. утверждал, что именно единство нации является ключевым элементом, так как его отсутствие в историческом прошлом открывало путь к порабощению Индии пришельцами. Ввиду этого, подчеркивал он, «единственным спасением» в будущем станут «мужество и сила, которые произведет на свет только национальное самосознание»33. С этой целью он предложил развивать и насаждать националистическую идеологию Hindutva, которая, по словам Винаяка Дамодара Саваркара, является общим наследием всех поколений аборигенов Индостанского субконтинента, за исключением тех, которые исповедуют верность «святым землям» за пределами Индостана. Хотя определение Индии как индуистской нации остается спорным, сам он подчеркивал сугубо инструментальную природу данного определения. Он считал необходимым многое исключить из «общего наследия», предназначенного для создания мощной системы самообороны личности, «потому что все, что есть у нас общего с нашими врагами, уменьшает нашу способность противостоять им. Врагу, у которого с нами нет ничего общего, мы будем сопротивляться наиболее ожесточенно», — писал Саваркар^34.

Саваркар также яростно осуждал некоторые стороны индийского культурного наследия, которые, по его словам, духовно оскопляли индуистское общество. Излюбленной мишенью для гневных нападок Саваркара были идеалы буддизма, которые «оказались столь гибельными для мужественной стороны нашей цивилизации и даже угрожали выживанию самой нашей нации»35. Его гнев был направлен прежде всего против «сладкоречивых заповедей ахимсы (непричинение зла живым существам; исконный индуистский принцип, адаптированный и акцентированный буддизмом. — Прим. пер.) и духовного братства», которые сделали индуистское общество уязвимым для вторжений кочевников из Центральной Азии, начавшихся примерно в V в. н.э. и положивших конец так называемому золотому веку индуизма^36. «Буддизм вправе заявлять о совершенных им завоеваниях, — не без едкой иронии комментировал Саваркар, — однако эти завоевания были сделаны в мире ином, далеко отстоящем от реального мира, в котором быстро рушатся идолы на глиняных ногах и так высоко ценят остро отточенную сталь»37.

Саваркару вторил другой ведущий идеолог индуистского реформизма Мадхав Садашив Голвалкар, второй исторический лидер боевой организации Rashtriya swayamsevak Sangh; RSS/РСС — Общество самообороны страны, националистической коммуналистской организации, которая явилась прародительницей БДП. По мнению Голвалкара, приговор истории совершенно ясен: «Именно отсутствие национального самосознания погубило жизненные силы нации. Наши враги — не мусульмане и не англичане, а мы сами»38. Вследствие этого, писал Голвалкар, если Индия хочет, чтобы ее уважали так, как она того заслуживает, индийцы «должны признать ту истину, что к обретению подлинной национальной чести и мира нет другого пути, кроме того, который ведет к цели через наращивание непобедимой национальной мощи», потому что «внешний мир не будет прислушиваться к философствованию слабых, сколь бы возвышенна ни была их философия»39. Ввиду этого, продолжал Голвалкар, индийцам следует позаботиться о том, «чтобы наша философия учила человека быть смиренным только в том случае, если он способен сделать смиренными других»40.

Чтобы достичь такого положения, утверждал Голвалкар, индийское общество следует реформировать в двух отношениях. Во-первых, индийцы должны признать, что конфликтность имманентно присуща международным отношениям, поскольку «стремление к мировому господству неискоренимо, пока человечество разделено на нации»41. Поэтому индийцы должны осознать, что «независимо от провозглашаемой стратегии фундаментальным законом отношений между нациями является закон джунглей — сильный пожирает слабого и от этого становится еще сильнее»42. Во-вторых, чтобы подготовиться к существованию в подобном окружении, индийцы должны привнести черты силы в свой национальный характер, так как дисциплинированную и сплоченную нацию можно создать, только вдохнув в простой народ Индии «дух героизма, мужественности, возродив другие его благородные добродетели». Такова, согласно Голвалкару, ближайшая задача движения хинду-национализма.

Хотя и не следует недооценивать организационную мощь и изощренность тактики хинду-националистов, их мировоззрение в настоящее время оказывает ограниченное влияние на состояние «индийской души». Это обстоятельство отчасти объясняется воздействием синкретических индийских традиций, а также глубоко укорененной в индийской цивилизации склонности улаживать конфликты путем приспособления конфликтующих сторон к возникшей конфликтной ситуации. Значительную роль в этом играют и конкретные политические препятствия. Гетерогенность индийского общества и порожденная ею крайняя дробность партийно-политического поля страны, а также федеративный характер политической структуры индийского государства способствуют снижению привлекательности политической программы националистов для электората. До сих пор БДП не удавалось получить больше четверти всех голосов на всеобщих парламентских выборах. Поэтому БДП вынуждена, по крайней мере в предвидимом будущем, сотрудничать с рядом партнеров по коалициям, которые зачастую не разделяют принципы ее идеологии. И будущее не сулит националистическому движению ничего хорошего. Его лидеры признали, что Индия не сможет сравняться с Западом в материальном отношении, если не включится в процессы либерализации и глобализации. Между тем эти процессы неизбежно порождают материализм и индивидуализм, которые сами по себе являются вызовом коммуналистской этике самопожертвования, которую проповедуют хинду-националисты. Тем самым они препятствуют и усилиям националистов, стремящихся создать «добродетельное» неоиндуистское общество. Не «вестернизация», а стремление к спокойной жизни, порожденное экономическим процветанием, не позволяет «мягкому шовинизму» обычного индуиста переродиться в воинственное ощущение собственной мощи. Разумеется, и теперь индийский средний класс, всегда считавшийся естественным электоратом БДП, все чаще демонстрирует националистические чувства. Однако эти чувства преходящи и имеют чисто символический характер, они бессодержательны и недолговечны. Эти чувства и ощущения находят выражение в джингоистских, ультрапатриотических лозунгах, а не в подлинном самопожертвовании.

Даже если националисты сумеют улучшить свои электоральные результаты и вернутся к власти в предстоящие годы, вряд ли им удастся создать «мускулистую Индию». Вот две причины этого. Одна из них коренится во внутренней природе хинду-националистического движения. Поскольку лидеры движения добивались поддержки электората, акцентируя символы, а не материальные интересы, оказавшись у власти, они стремились и далее сосредоточиваться на символических целях, а не на том, что требовалось от власти, действительно стремящейся наращивать национальную мощь. Одни поступали так по привычке, другие руководствовались желанием сохранить поддержку своих избирателей. Соответственно очень мало было сделано для продвижения к тем целям, достижение которых БДП провозглашала жизненно важным предварительным условием для проведения «мускулистой» внешней политики. Например, проведя поистине эйфорическое празднование испытаний ядерного оружия в 1998 г. — очевидного символического воплощения национальной мощи, — БДП затем сделала очень мало для наращивания индийского термоядерного арсенала, особенно для развития систем доставки ядерного оружия. Неудивительно, что до сих пор есть основания сомневаться в убедительности средств сдерживания, которыми Индия располагает^43. Точно так же в соответствии с давними обещаниями правительство БДП учредило Совет национальной безопасности и Управление советников по национальной безопасности (National Security Advisory Board), которым вменялось в обязанность снабжать стратегически важной информацией лиц, принимающих решения. На практике, однако, эти учреждения резко критикуются за неэффективную работу, нерациональную структуру, плохую подготовку персонала; в итоге оба совета исключены из процесса принятия решений^44.

Более того, если даже БДП удастся преодолеть свою привязанность к символам и взвалить на себя тяжкое бремя повседневного управления, она и в этом случае окажется перед вызовом со стороны быстро слабеющего аппарата индийского государства. Причины возникновения такой тенденции различны. Среди них и скверно задуманная структура государственных институтов, и устаревшая кадровая политика, и неадекватность механизмов отчета и контроля, и быстрая фрагментация политической власти, из-за которой в политической системе возросло число инстанций, обладающих правом вето^45. Самыми непосредственными результатами такого развития событий являются инерция и коррупция государственной власти, которые стали ее постоянными характеристиками^46. На практике это означает, что даже в случае наличия политической воли политика правительства, особенно в регионах, проводится в жизнь от случая к случаю. Примером такой неэффективности является неспособность Индии остановить поток нелегальной иммиграции из Бангладеш. Согласно различным оценкам, в Индии проживает до 16 млн нелегальных иммигрантов из Бангладеш, в основном в штатах Ассам, Западная Бенгалия и Трипура. Такое развитие событий привело к изменению демографической ситуации в ряде пограничных с Бангладеш городов, что чревато конфессиональными и этническими конфликтами. Не так давно стало известно, что среди таких нелегальных иммигрантов есть экстремистски настроенные исламисты, которые были причастны к организации ряда терактов в Индии. Придя к власти в 1999 г., БДП, которая давно требовала принятия энергичных мер против нелегальной иммиграции, быстро завершила давно откладывавшееся строительство жизненно важных заградительных сооружений вдоль границы с Бангладеш^47. Характер местности исключал полное пресечение нелегальной иммиграции и позволял после ввода в строй заграждений только снизить ее размах. Однако достижению даже такой цели серьезно препятствовала продажность местных чиновников и политиков, которые, паразитируя на прогрессирующем развале индийского государственного аппарата, выдавали иммигрантам индийские паспорта, что существенно затрудняло их обнаружение и депортацию в Бангладеш^48.

Геостратеги

Красноречивыми критиками идеалистской внешней политики Неру («политики, основанной на возвышенных принципах») стали также эксперты быстро растущего индийского сообщества аналитиков-геостратегов. Во многом подобно хинду-националистам, эти аналитики считают, что в сфере международных отношений именно сила в конечном счете решает судьбы наций. Однако они существенно расходятся с националистами в определении содержания самого понятия «сила». В отличие от националистов, которые акцентируют решающий вклад единого и «мускулистого» гражданского общества в наращивание национальной мощи, геостратеги подчеркивают первостепенное значение военно-экономических аспектов усиления государственной власти. Разумеется, геостратеги считают раздражающим фактором само присутствие хинду-национализма в политической жизни Индии, так как погромы, организуемые воинствующими хинду-коммуналистами, заставляют государственную власть сосредоточиваться не столько на внешних, сколько на внутренних угрозах безопасности и порядку^49. Далее, поскольку, по мнению геостратегов, особенно важна прямо пропорциональная взаимосвязь экономической и военной мощи, они выступают за ускоренную модернизацию, в отличие от хинду-националистов, которые с подозрением относятся ко всему «современному».

Индийское геостратегическое сообщество сходится во мнениях относительно двух важных положений. Во-первых, геостратеги единодушны в том, что Индия нуждается в таком искусстве управления государством, которое «чуждо всяких сантиментов, предполагает проведение внешней и военной политики, быстро реагирующей на изменения внешней среды, позволяющей использовать все открывающиеся перед страной возможности и изыскивать возможности получения государством ощутимого, а не абстрактного выигрыша»50. Такой взгляд порожден той двусмысленной пока что реакцией Индии на своеобразный экзистенциальный кризис, вызванный политикой и мнениями Неру. А именно — речь идет о том, следует ли Индии действовать на мировой арене, исходя из моральных принципов или из геостратегических установок. Для геостратегов ответ ясен, однако индийцы, сетуют эти аналитики, неспособны пока осознать, что «надо делать выбор между высокоморальным идеализмом и гранитом национальных интересов, потому что в столкновении между ними вдребезги разлетятся именно принципы морали»51. Тот факт, что геостратегическое сообщество рассматривает силу как решающий фактор международных отношений, также побуждает его всячески содействовать развитию экономической и военной мощи Индии (особенно не вызывающей сомнений у противника способности страны нанести второй ядерный удар); больше внимания, по их мнению, следует уделять и развитию широкого набора конвенциональных вооружений, в частности, создавать вооруженные силы, способные действовать за пределами Индостанского субконтинента^52. Необходимо уточнить, что внутри геостратегического сообщества существуют различия во мнениях относительно того, какие угрозы представляют наибольшую опасность и каким именно образом на них было бы целесообразно реагировать. Однако подобные разногласия не разрушают консенсуса по основной проблеме: именно военная мощь является самой надежной гарантией мира и безопасности Индии^53.

Самая сложная для геостратегического сообщества задача — это пропаганда своих взглядов на международные отношения в среде индийской политической элиты, поскольку ее отличительным и хорошо известным признаком является полное отсутствие интереса к стратегическим проблемам вообще^54. Автор одной широко цитируемой статьи объясняет эту черту индийской политической элиты влиянием (хотя бы частичным и опосредованным) фаталистического характера традиционного индуистского склада мышления. «Рациональный анализ, столь обычный в западных обществах, — пишет этот автор, — не оказывает такого же влияния на индийское общество, в котором распространено мнение о невозможности манипулировать событиями. И такое мнение препятствует своевременной подготовке к будущим переменам в любой сфере жизни, в том числе и в области стратегии»55. Между тем такой взгляд входит в противоречие не только с теми сторонами индийского культурного наследия, которые свидетельствуют о том, что в историческом прошлом высоко ценили стратегические концепции, но и с самим фактом существования в современной Индии сообщества аналитиков-геостратегов, которые регулярно используют стратегические концепции и аксиомы. Видимо, ближе к истине другое мнение на этот счет, сторонники которого призывают принимать во внимание специфические именно для Индии исторические и политические факторы. Хотя британский колониализм фактически способствовал мощному подъему современного индийского национализма, а также передал в наследство независимой Индии неплохо функционирующий современный государственный аппарат, все же индийцы были отстранены от обсуждения всех стратегических проблем Британской Индии, не говоря уже об управлении ими. Кроме того, ненасильственный характер движения за независимость привел к тому, что его участники имели мало опыта планирования в области стратегии развития будущей независимой Индии; они также придавали мало значения этой проблематике^56.

Но если дело обстояло именно таким образом, почему же индийский политический класс не постарался как можно быстрее обрести необходимые ему качества? Большую часть вины за это обычно возлагают на Джавахарлала Неру, который предпочитал лично разрабатывать политические концепции, либо обсуждал их в ходе неофициальных консультаций с ближайшими советниками, игнорируя официальные каналы существующих политических институций. Созданному им прецеденту с полной готовностью последовали преемники Неру. Одним из самых вопиющих примеров такого поведения стало нежелание ряда следовавших друг за другом премьер-министров реформировать индийское разведывательное сообщество, которое страдает от вмешательства политиков в его профессиональную деятельность, от плохого управления, от отсутствия координации с другими ведомствами и от постоянного, вредного для дела соперничества с ними^57. Ни одна из этих проблем не эндемична для Индии, нет и недостатка в трудах, в которых подробно рассматриваются все необходимые для такого реформирования шаги^58. И тем не менее следовавшие друг за другом премьер-министры уклонялись от ответственности, не желали проявить политическую волю, необходимую для проведения реформ. Вместо этого они предпочитали лично или через доверенных назначенцев руководить разведывательными операциями, а то и вовсе оставляли разведывательное сообщество наедине с его проблемами. В такой ситуации нисколько не удивляет тот факт, что даже если на руководящие посты в разведывательном ведомстве назначали способных и благонамеренных офицеров, им не удавалось предотвратить серьезные провалы в этой области.

Все изложенное выше вовсе не означает, что в Индии не существует стратегического планирования. Элементы такого планирования появились в связи с развитием ядерных и в особенности ракетных технологий^59. И  тем не менее не лишен смысла тот факт, что оперативное мышление в Индии в целом соответствует тому его типу, который на хиндустани (разговорный вариант языка хинди, много заимствующий из других языков Индии. — Прим. пер.) именуется «jugaad», что весьма приблизительно можно перевести как «быстро наложить заплатку» или «найти обходные пути». Соответствующая таким выражениям ментальность отражает сложности, возникшие при столкновении Индии с современностью. Институты и их внешние формы импортированы или привиты, однако дух современности, врожденное уважение к рациональному типу мышления так и  не пустили корни^60. В моменты, когда они особенно великодушны, индийцы приписывают отсутствие данной черты в индийском менталитете позднему знакомству Индии с тем, что принято именовать «современностью». Однако возникновение духа современности не связано только с временны`м фактором. Только практика и многократное повторение соответствующих мыслительных операций способствуют внутреннему усвоению мотивации к рациональному мышлению, а на первых этапах данного процесса для ее усвоения необходимы меры принуждения и в определенной степени манипуляции. Индийским государственным деятелям следует прибегать к последнему средству, иначе суровая необходимость заставит прибегнуть к первому. К несчастью для геостратегов, крайняя степень фракционности индийской политической системы не способствует появлению подлинно государственных деятелей. Кроме того, индийская политическая элита в целом не ощущает необходимости действовать рационально, поскольку члены этой элиты полагают, что Индия и так достаточно сильна для того, чтобы в предвидимом будущем предотвратить реализацию худшего сценария развития событий, т.е. вторжения извне и завоевания. Соответственно члены политической элиты неизменно восхищаются рассчитанными на отдаленное будущее системами регулирования и планирования, основанными на принципах рационального мышления; на практике же они проявляют привычную лень и уклоняются от внедрения тех самых рациональных норм мышления и поведения, на которых основаны те самые горячо одобряемые ими системы. В этом отношении они действуют точно так же, как и простые индийцы, которые стенают по поводу хаотичного уличного движения, хотя сами постоянно нарушают все его правила. Они не думают, что их собственное поведение подрывает порядок уличного движения, поскольку считают свои неправомерные поступки лишь «временными исключениями» из правил, которые они поддерживают и восхваляют во всех случаях, когда эти правила не касаются их самих.

Подобный стиль безответственного поведения, по-видимому, надолго останется неизменным, поскольку все более заметный в индийской политической жизни переход от однопартийного правления к правлению коалиционных блоков требует принятия таких программ и выдвижения таких лозунгов, которые помогают привлечь наибольшее число голосов на выборах. Такой стиль будут вынуждены изменить только под воздействием неких событий, которые могут повлечь страдания многомиллионных масс и способствовать образованию весомого всеиндийского электората, настроенного в пользу стратегического мышления. В достаточной мере отражает сегодняшнюю ситуацию высказывание Неру по поводу японского вторжения в Британскую Индию во время Второй мировой войны (в нынешние северо-восточные штаты Нагаленд, Манипур и Ассам летом 1942 г. и в 1943 г. — Прим. пер.). «Насколько я ненавидел войну, — писал позднее Неру, — настолько же меня и притягивала предстоявшая война. Я хотел грандиозного потрясения, чего-то такого, что поставило бы индийцев лицом к лицу с реалиями сегодняшнего дня и пересилило бы прошлое, которое цепко и упорно удерживает нас в своей власти. Очень многие должны были умереть в ходе такой войны, однако эти жертвы были необходимы». В подтверждение своих тезисов Неру привел цитату из трудов германского философа Фридриха Ницше: «Воскресшие восстают только из могил»61.

Либералы

Третий и самый поздний по времени вызов присущему Неру ви`дению мира бросили либералы, разочарованные ситуацией, сложившейся в Индии. Они подчеркивали, что к началу 1990-х годов стало ясно: Индия не в состоянии ни получить достаточную поддержку извне, ни в должной мере использовать внутренние ресурсы для того, чтобы проводить «принципиальную внешнюю политику» в духе Неру. Как считают либералы, недостаточность внутренних ресурсов Индии обусловлена ее экономической политикой, которая не стимулирует торговлю, удушает частные предприятия и направляет государственные средства на финансирование не приносящего доход государственного сектора^62. Вследствие этого Индия не только не являет собой пример моральной политики, но, напротив, с конца 1980-х годов находится в глубокой экономической стагнации, которая делает невозможным развитие человеческих ресурсов, способствует разбазариванию государственных финансовых средств и подпитывает настроения политического протеста. Индия не в состоянии ни решать эти проблемы в обстановке мира и спокойствия, ни привлечь для этого иностранную помощь, поскольку акцент на «высокоморальную принципиальную политику» помешал ей развивать дипломатические и экономические отношения с другими странами на основе концепции общности интересов. Согласно мнению либералов, главную роль в таком развитии событий сыграло стремление к внешнеполитической автономии через участие в Движении неприсоединения. Политика неприсоединения способствовала отчуждению от других стран, поскольку считалось, что соглашения о сотрудничестве зачастую представляют собой потенциальную угрозу суверенитету Индии. В усилиях Индии в области пропаганды принципа «солидарности стран третьего мира» либеральные критики также усматривают проявление особой задиристости, наследия колониальных времен. Такая политика, по их словам, принесла мало материальных выгод, однако привела к конфронтации с Западом. Оба аспекта «высокоморальной принципиальной политики», ставшей внешним выражением чрезмерной озабоченности собственной безопасностью, стали причиной утраты возможностей для выгодного международного сотрудничества^63.

Либералы утверждают, что разочаровывающие прецеденты заставляют Индию усвоить два урока. Первый состоит в том, что именно сила, а не моральный престиж должна стать главной целью государственной политики, так как именно «аргументы силы», а не «сила аргументов» единственно убедительны в сфере международных отношений^64. Однако государству не следует сосредоточивать все свои усилия на наращивании военной мощи. Такая политика не только неуместна в свете острых экономических проблем Индии, но и бесполезна, так как взаимозависимость государств, возрастающая в процессе глобализации, благоприятствует росту именно экономической мощи и вместе с тем делает невыгодными военные конфликты^65. Второй урок, который Индии следует извлечь, состоит в том, что ее политика должна основываться на прагматизме, а не на абстрактных моральных принципах. Поскольку идеальные условия, как правило, недостижимы, сотрудничество между сторонами следует строить на компромиссах, так как осязаемые результаты договоренностей гораздо важнее, чем непоколебимая верность принципам.

Либералы могли бы также утверждать, что данные уроки усвоены, выводы сделаны и реализуются на практике. Особо значимым примером этого являются усилия Индии по открытию своей быстро растущей экономики для инвестиций из других стран Азии. Намерение это обусловлено не только желанием повысить уровень благосостояния народа в результате увеличения объема торговли^66, но также и стремлением создать неофициальную коалицию азиатских государств, заинтересованных в укреплении атмосферы стабильности и процветания в регионе, а также в создании противовеса влиянию Китая в данном регионе^67. С этой целью Индия за последние годы подписала соглашения о свободной торговле с Сингапуром, Таиландом и Шри-Ланкой, а также активно ведет переговоры о подписании подобных соглашений с Японией и странами АСЕАН. Кроме того, Индия ведет переговоры о подписании соглашений о свободной торговле с членами Южно-Азиатской ассоциации регионального сотрудничества (South Asian Association for Regional Cooperation, SAARC) и с членами Инициативы за многосекторное технико-экономическое сотрудничество стран Бенгальского залива (Bay of Bengal Initiative for Multi-Sectoral Technical and Economic Cooperation, BIMSTEC). Такие инициативы не всегда бывают плодотворными. Например, провалились планы подписания, по предложению SAARC, Соглашения о зоне свободной торговли в Южной Азии, так как Пакистан отказывается предоставить Индии статус наиболее благоприятствуемой нации до урегулирования конфликта вокруг Кашмира^68. Тем не менее быстрым продвижением вперед в ходе переговоров с АСЕАН и BIMSTEC (в эти объединения Пакистан не входит) Индия дала сигнал своим партнерам о том, что привлекательность ее рынков во все большей степени будет позволять им игнорировать непримиримую позицию Пакистана и тем самым драматически повысить цену, которую Пакистану придется платить за отказ нормализовать торгово-экономические отношения с Индией. По мере того, как это обстоятельство становится все более очевидным для Пакистана, отмечают либералы, растущая экономическая мощь Индии предоставит ей возможность нормализовать отношения со своим соседом, сойдя с почвы территориального конфликта и приступив к взаимовыгодному сотрудничеству, сулящему обеим странам экономический рост и разностороннее развитие.

Либералы разрабатывают еще более амбициозную программу развития отношений между Индией и Китаем, которые прежде характеризовали как «отношения затянувшегося конфликта»69. В настоящее время содержание двусторонних отношений составляют настойчивые дипломатические усилия, направленные на то, чтобы развитие экономических отношений больше не было заложником близоруких политических расчетов, чтобы взаимозависимость «стала основным фактором, влияющим в долгосрочной перспективе на поведение Китая и на его планы»70. В сфере торговли результаты улучшения отношений поражают. Тогда как совокупный индийско-китайский товарооборот в 1994–1995 финансовом году составил всего 1 млрд долл., в 2007–2008 гг. он возрос до 34 млрд долл., а к 2010 г. прогнозируется его увеличение до 40 млрд долл. В результате Китай уже сейчас является ведущим внешнеторговым партнером Индии, а Индия вошла в десятку крупнейших внешнеторговых партнеров Китая, причем на фоне соответствующих результатов других членов этой лидирующей десятки китайско-индийский товарооборот растет наиболее высокими темпами^71. Впрочем, скептики отмечают, что, поскольку и третьи страны могут торговать с Индией и Китаем одними и теми же товарами, «положительный эффект с точки зрения безопасности» на самом деле стал бы результатом не столько развития торговли, сколько роста взаимных инвестиций^72.

К сожалению, в сфере инвестиций прогресс не столь заметен. Взаимные инвестиции обоих государств в 1996–2006 гг. составляли менее 500 млн долл.73 Индия посылает противоречивые сигналы относительно того, какие лимиты китайских инвестиций для нее приемлемы. Особенно чувствительной сферой для Индии является сектор коммуникаций и инфраструктуры^74. Фактор, порождающий беспокойство, — давние подозрения Индии относительно конечных целей Китая в свете дислокации китайских войск на границе между двумя странами и, как считается, очевидного стремления Китая окружить Индию в военном отношении^75. Учитывая серьезность и глубину этих опасений, не удивляет тот факт, что частные инвесторы заняли выжидательную позицию. Тем не менее, по мнению либералов, «экономическая дипломатия» может еще увенчаться успехом. Прежде всего доверие между Индией и Китаем могло бы возрасти просто в ходе совместного участия в тендерах и затем в ходе совместной работы над инвестиционными проектами в разных регионах мира; не так давно обе страны пытались договориться о сотрудничестве в рамках такого проекта в сфере разработки природных ресурсов^76. Индия и Китай могли бы также договориться о создании двусторонней или региональной зоны свободной торговли. Некоторые эксперты утверждают, что реализация такого проекта принесла бы не только экономические, но и стратегические выгоды, включая учреждение так называемого «азиатского торгового блока», что в свою очередь побудило бы развитые страны мира более внимательно прислушиваться к требованиям Индии и Китая в рамках ВТО^77. Посмотрим, будут ли реализованы эти инициативы^78.

Если взгляды либералов возобладают, то в течение ближайших десятилетий Индия вновь может стать великой торговой державой — сверхдержавой-банья (bania — так называли членов подкасты в рамках традиционной индийской общины, которые занимались торговлей). Соответственно внешняя политика страны будет тогда нацелена в первую очередь на обеспечение доступа к природным ресурсам и рынкам. Накопленный Индией опыт созидательной деятельности и в особенности ее крепнущие социальные связи с Западом приведут к тому, что она не будет склонна применять силу для достижения своих целей, — в отличие от великих торговых держав прошлого. Отказавшись от применения силы, Индия будет активно выступать за развитие многосторонних режимов регулирования мировой торговли и торговой политики, предусматривающих создание хорошо работающих механизмов беспристрастного разрешения споров^79. Популистский характер индийской демократии и политической системы в целом, а также гигантские задачи экономического развития делают более вероятным инвестирование сумм внешнеторгового профицита скорее в социальные, нежели в военные программы^80. В данном отношении процветающая Индия будет напоминать скорее послевоенную Европу, чем сегодняшние Америку или Китай. Она будет мало склонна к географической экспансии, и оказываемое ею влияние будет скорее торгово-экономическим и культурным.

Однако возобладают ли взгляды либералов? Поскольку значительное большинство индийцев разделяет присущее либералам чувство насмешливого пренебрежения прошлыми экономическими достижениями Индии, в принципе программе глубоких реформ обеспечена широкая, но плохо организованная и структурированная поддержка. Начатый в 1991 г. постепенный переход к рыночной экономике на нынешнем этапе обещает превратить Индию в одну из трех самых масштабных экономик мира. Однако спокойная поверхность экономического подъема Индии таит в глубине устрашающие опасности. Долгое время не удовлетворявшиеся нужды и желания, преломлявшиеся сквозь призму политики самоидентификации, породили демократическое политическое течение, исполненное нетерпения и вынашивающее все более хищные устремления. Новый политический класс, выросший на этой хорошо удобренной почве, наливается новыми жизненными силами благодаря электоральному популизму, смертельному для бюджета, и все большей политизации социальных институтов, смертельной для конституционного строя. По природе своей этот политический класс все более криминализуется, и ныне примерно четверть избранных (депутаты от племен и низших каст назначаются по квоте. — Прим. пер.) членов индийского парламента состоит под следствием по весьма серьезным уголовным делам^81. Ближайшим следствием такой тенденции является быстрый подрыв режима верховенства права, который в конечном счете угрожает экономической стабильности.

Помимо всего сказанного, хотя экономический подъем Индии обусловлен прежде всего внутренними, а не внешними факторами, было бы наивно воображать, будто данный процесс не вызовет ревности у нынешних и будущих — тоже, как и Индия, растущих — великих держав. Соответственно многое зависит от того, отнесутся ли сочувственно к этому подъему существующие великие державы — США и в особенности Китай. Их попытки сдержать рост Индии имели бы значительные интеллектуальные и культурные последствия. Согласно концепциям либералов, компромисс обычно более предпочтителен, чем конфликт, и в индийском случае действенность этого принципа подтверждается уходящей корнями вглубь индийской цивилизации склонностью Индии к мирному разрешению конфликтов. Но если индийцам станет ясно, что компромиссы лишь маскируют угрозу применения силы и усугубляют неравенство, следствием этого будет глубокое разочарование в компромиссах вообще^82. Подобное разочарование, образно говоря, может оказаться той самой соломинкой, которая сломала хребет слону. До сих пор Индия с поразительным чувством собственного достоинства переносила все превратности истории^83. Попав под колониальное господство, Индия освободилась от него в 1947 г., но с тех пор лишь еще больше отстала от Запада. Индийский колосс благодаря стечению счастливых обстоятельств и собственной силе предвидения нашел выход из лабиринта истории и в состоянии ныне покончить с плачевными последствиями своего прошлого. Тот, кто попытается это сегодня отрицать, спровоцирует очередной приступ апатии, который в конечном итоге приведет радикалов в ярость. В сущности, и хинду-националисты, и геостратеги буквально жаждут убедить индийцев в том, что конечной целью государства, стремящегося к величию, является господство, а не сотрудничество. Ввиду этого, если возобладает либеральное ви`дение мира, сегодняшним великим державам следовало бы протянуть Индии руку помощи, чтобы не допустить повторения рутинных ошибок прошлого.

Примечания

1 См., например: Stephen P. Cohen, India: emerging power (Washington, DC: Brookings Institution Press, 2001); Baldev Baj Navar and T.V. Paul, India in the world order: searching for major power status (Cambridge: Cambridge University Press. 20002); C. Raja Mohan, India and the balance of power, Foreign Affairs 85: 4, 2006.

2 См. письмо Махатмы Ганди китайскому лидеру Чан Кайши [Chiang Kai-shek, Jiang Jieshi] в: Shriman Narayan,The selected works of Mahatma Gandhi, vol.5 (Ahmedabad: Navajivan, 1968, p. 236).

3 Mahatma Gandhi, Young India, 17 Nov.1921, h. 367.

4 Maulana Abul Kalam Azad, Congress Bulletin, 7 Sept.1940, p. 2.

5 См. письмо Рабиндраната Тагора Йонэ Ногути от 1 сентября 1938 года в книге Кришны Датта (Krishna Dutt) и Эндрю Робинсона (Andrew Robinson) Rabindranath Tagor: anthology (New York: St Martin`s, 1997). См. также T. E. Keenleyside: Diplomatic apprenticeship: pre-independence origins of Indian diplomacy and its relevance for the post-independence foreign policy, в: Virender Grover: International relations and foreign policy of India (New Delhi, Deep & Deep, 1992, p. 57–60).

6 См. Mishrul Hassan, Nehru`s India: selected speeches (New York: Oxford University Press, 2007, p. 82.

7 Javaharlal Nehru: India`s foreign policy: selected speeches (New Delhi: Government of India, 1961, pp. 26–27.

8 Javaharlal Nehru, India`s foreign policy, pp. 31 — 32. См. также: Кanti Bajpai: Indian strategic culture (Stanford, Ca, Asia-Pacific Center, Stanford University, 2001, pp. 26–27).

9 См.: Nehru, India`s foreign policy, pp. 68, 76. См. также: Nayar and Paul, India in the world order, p. 253. По поводу практических шагов, предпринимавшихся Неру (а не только его заявлений) см. K. Subramanyam, Nehru`s concept of Indian defence, in: N.S. Sisodia and Surjit Dutta, India and the world (New Delhi, Bibliophile, 2005, pp. 41–61).

10 Hasan, Nehru`s India, p. 112.

11 Hasan, Nehru`s India, p. 76.

12 Hasan, Nehru`s India, p.84.

13 Nehru, India`s foreign policy, p. 28.

14 Nehru, India`s foreign policy, p.51.

15 Nehru, India`s foreign policy, p. 28.

16 Nehru, India`s foreign policy, p. 90.

17 См.: Sadanand Dhume, India`s tough choice on Iran, Washington Post, 11 Aug. 2007.

18 См.: Harsh V. Pant, A fine balance, India walks a tightrope between Iran and the United States, Orbis, 51: 3, 2007, pp. 504, 506–507.

19 См.: Madhur Singh, India and Iran: getting friendly? Time, 24 April 2008; India rejects US advice on Iran, BBC, News online, 23 April 2008, http://news.bbc.co.ul/2/hi/south_asia/7362177.stm.

20 О распространенном в развивающемся мире мнении по данному вопросу см.: Anil Agarwal, Climate change: a challenge to India`s economy (New Delhi: Center for Science and Environment, 2000). См. также: Susanne Jakobsen, India`s position on climate change from Rio to Kyoto: a policy analysis, Center for Development Research, Copenhagen working paper. Nov. 1998; Mukund G. Rajan, Global environment politics: India and North — South politics of global environmental issues (New Delhi: Oxford University Press, 1997, pp. 25–42).

21 См. статью: Peer Foster, India snubs West on climate change, Daily Telegraph, 12 June 2007.

22 См.: R. K. Pachauri, Global climate change: Indian perspective revisited and restated, in Michael Toman, Ujjayant Chakravorty and Shreekant Gupta, India and global climate change: perspectives on economics and policy from a developing country (New Delhi: Oxford University Press, 2004. pp. 341–384); India sticks to its position on climate change, Times of India, 3 July 2008.

23 См.: Heather Timmons, Indians bristle at U.S. criticism on food prices, International Herald Tribune, 13 May 2008.

24 Ряд примеров в пользу такого мнения см. в: J. N. Dixit, Across borders: fifty years of India`s foreign policy (New Delhi: Picus, 1998).

25 См.: Jaswant Singh, Against nuclear apartheid, Foreign Affairs 77:5, 1998. pp. 41–52.

26 См., например: Praful Bidwai, India diminished itself, News International, 1 Oct. 2005.

27 Обзор затрагиваемых нами тем см.: Kanti Bajpai, Indian conceptions of order and justice: Nehruvian, Gandhian, Hindutva and neo-liberal, in: Rosemary Foot, John Gaddis and Andrew Hurrell.

28 См., например: Bharatiya Janata Party, Foreign policy resolutions and statements 1980–1999 (New Delhi: BJP, 1999. pp. 2–4, 60–63).

29 См.: Balraj Madhok, India`s foreign policy: the Jana Sangh view, in Grover, International relations and foreign policy of India, p.164.

30 См.: Madhav Sadashiv Golwalkar, Bunch of thoughts (Bangalore: Vikrama Prakashan 1966, pp. 261–283).

31 См.: Golwalkar, Bunch of thoughts, p. 262.

32 См.: Golwalkar, Bunch of thoughts, p. 277.

33 См.: Vinayak Damodar Savarkar, Hindutva (New Delhi: Hindu Sahitya Sadan, 2003, p. 25).

34 См.: Savarkar, Hindutva, p. 24.

35 См.: Savarkar, Hindutva, p. 18.

36 См.: Savarkar, Hindutva, p. 19.

37 Savarkar, Hindutva, pp. 20–21.

38 См.: Golwalkar, Bunch of thoughts, p. 213.

39 См.: Golwalkar, Bunch of thoughts, p. 270.

40 См.: Golwalkar, Bunch of thoughts, p. 273.

41 См.: Golwalkar, Bunch of thoughts, p. 257.

42 См.: Golwalkar, Bunch of thoughts, p. 270.

43 Апурба Кунду (Apurba Kundu) отмечает, что правительство БДП тратило на оборону не больше, чем предшествующие правительства: «India`s national security under BJP: strong at home, engaged abroad». Briefing paper 04:02. (Brussels: European Institute for Asian Studies, 2004, p. 26). Критический взгляд на оперативную готовность индийских ядерных программ изложен в: Brahma Chellaney, Up, up and frittered away, Hindustan Times, 8 May 2008.

44 «Our nation security election manifesto» 1998 (New Delhi: BJP, 1998, ch. 8).

45 Обзор трудов по этой проблеме см.: Pratap B. Mehta and Devesh Kapur, Introduction в Public institutions in India: performance and design (New Delhi: Oxford University Press, 2005, pp. 1–23); Bimal Jalan, Crisis of governance в: The future of India (New Delhi: Viking, 2005, pp. 92–117).

46 Поистине пугающий анализ этих явлений см. в: Arun Shourie, Government and the sclerosis that has set in (New Delhi: Rupa, 2004).

47 См.: Jehangir Pocha, India erecting a barrier along Bangladesh border, Boston Globe, 30 May 2004.

48 См.: Shourie, Governance/ pp. 209–229: Bangladesh migrants pose threat to internal security: report, Rediff, 18 April 2008, http://rediff.co.in/news/2008/apr/18bdesh.htm.

49 Nayar and Pail, India in world order, p. 263.

50 См.: Bharat Karnad, India`s weak geopolitics and what to do about it, in Bharat Karnad, future imperiled: India`s security in the 1990s and beyond (New Delhi: Viking. 1994, p. 67).

51 См.: Jaswant Singh, Defending India (New York: St Martin`s, 1999, pp. 42–43).

52 Известным пропагандистом этой идеи является Бхарат Карнад. См.: Bharat Karnad, Nuclear weapons and Indian security: the realist foundations of strategy (New Delhi: Macmillan, 2006).

53 См., например: Amitabh Mattoo, India`s nuclear deterrent: Pokhran II and beyond (New Delhi, Har Anand, 1999).

54 См.: Subrahmanyam, Foreword in Sanjaya Baru, The strategic consequences of India`s economic performance (New Delhi, Routledge, 2007, p. 15).

55 См.: George Tanham, Indian strategic thought: an interpretive essay, in Kanti Bajpai and Amitabh Mattoo, Securing India: strategic thought and practice (New Delhi, Manohar, 1996, p. 43); Singh, Defending India, pp. 5–9.

56 См.: Subrahmanyam, Introduction in Singh, Defending India p. XVII.

57 См., например: From surprise to reckoning: the Kargil Review Committee report (New Delhi, Sage, 2000, pp. 255–256); D. Shyam Babu, Natioonal Security Council: yet another ad hoc move? in P.R. Kumaraswamy, Security beyond survival (New Delhi, Sage, 2004, pp. 83–102); B. Raman, National security mechanism, New Delhi: South Asia Analysis Group, 2005, http://www.southasiaanalists.org/papers13/papers 1228.html.

58 См., например: Reforming the national security system: recommendation of the group of ministers (New Delhi: Ministry of Defence, Government of India, June 2001). См. также: Praveen Swami, Pointless exercises, Frontline, 9 June 2001.

59 Дискуссию по этому вопросу см.: Waheguru Pal Singh Sidhu, Of Oral traditions and ethnocentric judgements in: Bajpai and Mattoo, Securing India Romila Thapar, India, another millennium? (New Delhi: Viking, 2000. pp. 85–107).

60 Данную проблему в другом контексте рассматривал Дипанкар Гупта: Dipankar Gupta, India`s unmodern modernity in Romila Thapar, India: another millennium? (New Delhi: Viking, 2000, pp. 85–107); Pratap Mehta, Burden of democracy (New Delhi, Penguin India, 2003).

61 Jawaharlal Nehru: The discovery of India (London, Meridian, 1956. p. 476).

62 См.: Jagdish Bhagwati, India in transition: freeing the economy (New York: Clarendon, 1993).

63 См.: Jairam Ramesh, Yankee go home, but take me with you (New York: Asia Society, 1999).

64 См.: C. Raja Mohan, Crossing the Rubicon: the shaping of India`s new foreign policy (New Delhi, Penguin, 2003, p. XXII).

65 См.: Bajpai, Indian strategic culture, p. 2.

66 См.: Baru, Strategic consequences, pp. 124–128.

67 См.: Raja Mohan, Crossing the Rubicon, p. 282.

68 Вдумчивый анализ данной проблематики см. в: Devesh Kapur and Kavita Iyengar, The limits of integration in improving South Asian security, in Ashley Tellis and Michael Wills, Strategic Asia 2006—2007: trade, interdependence and security (Washington: NBR, 2007, pp. 252–257); Dushni Weerakoon, Regional economic cooperation under SAARC: possibilities and constraints, in: Anjum Siddiqui, India and South Asia: economic development in the age of globalization (New York: M. E. Sharpe, 2007. pp. 234–251).

69 См.: John W. Garver, Protracted conflict: Sino-Indian rivalry in the twentieth century (Seattle, University of Washington Press, 2001, p. 6).

70 C. Raja Mohan and Parag Khanna, ‘Getting India right’, Policy Review, Feb.—March 2006, p. 52.

71 См.: Anil Gupta, The future of India — China trade, Economic Times, 14 Jan. 2008.

72 См.: Kapur and Iyengar, The limits of integration, pp. 257–260.

73 См.: India and China: the ties that bind, Business week, 8 June 2007.

74 См.: Kandula Subramaniam, Passage to India, Business World,24 July 2008.

75 См.: Sumit Ganguly, India and China: border issues, domestic integration and international security, in: Francine R. Frankel and Harry Harding, The India — China relationship: what the United States needs to know (New York, Columbia University Press, 2004, pp. 124–127).

76 См.: Kapur and Iyengar, The limits of integration, p. 261.

77 См.: Arvind Panagariya, India and China: trade and foreign investment, paper presented at the Stanford Pan-Asia Conference, Stanford University, Ca, 1–3 June 2006, pp. 47–48.

78 См.: Rupesh Janve and Rituparna Bhuyan, Commerce Ministry opposes China FTA, Business Standard, 9 Feb. 2008.

79 См.: Bajpai, Indian conceptions of order and justice, p. 256.

80 См.: Jairam Ramesh, Kautilya today, (New Delhi: India Research Press, 2002, p. 348).

81 См.: Amelia Gentleman, A cancerous growth in India`s body politic, International Herald Tribune, 26 April 2007.

82 Обсуждение подобных опасностей см.: David P. Rapkin and William R, Thompson, Will economic interdependence encourage China`s and India`s ascent, in: Tellis and Wills, Strategic Asia, pp. 342–351.

83 Nehru, The discovery of India, pp. 41–44.

Эндрю Кеннеди********

Атомная одиссея Индии: негласная защита, провалы дипломатов и атомная бомба********

Путь Индии к обеспечению безопасности в ядерную эпоху был непростым — по количеству выпавших на долю страны невзгод и успехов его можно сравнить разве что с легендарным путешествием Одиссея. Неудивительно, что индийская эпопея оказалась в центре внимания ученых. В 1970—1980-х годах много говорилось о ядерном «варианте» развития Индии и о том, попытается ли Нью-Дели его реализовать^1. После 1990 г. все заговорили о создаваемом (правда, пока тайно) ядерном арсенале страны^2. С 1998 г., когда Индия приняла решение открыто заявить о своем статусе ядерной державы, ученые вновь заинтересовались историей освоения ядерных технологий в Индии и достигнутым стремительным прорывом^3. Кроме того, в научном сообществе сейчас обсуждается вопрос о том, как появление ядерного оружия в Индии и Пакистане повлияло на стабильность в Южной Азии^4.

Несмотря на повышенное внимание к Индии, пока никто не нашел объяснения тому факту, что в 1960–1970-е годах она просто «заигрывала» с ядерным оружием, а ядерной державой стала лишь в 1990-е годы. Это случилось не только в ответ на растущую ядерную угрозу со стороны Китая и Пакистана. Как говорится далее, индийские власти были обеспокоены реализацией ядерной программы Китая еще в 1960 г., а к середине 1960-х Индия уже активно размышляла над тем, что` она может противопоставить зарождающемуся ядерному потенциалу соседа. Такую сдержанность Индии нельзя объяснить и просто отставанием в развитии технологической базы: индийские ядерщики торопили политических лидеров страны, желая быстрее двигаться к созданию атомной бомбы. Решение Индии также шло вразрез с ужесточением международных норм, регулирующих распространение ядерного оружия, в период 1960—1990 гг.

Прочие объяснения столь длительной сдержанности и последующего прорыва ближе к истине, но и они не дают полного представления о причинах этого явления. Некоторые ученые особо отмечают произошедшие в стране политические перемены, в частности упадок в конце 1990-х годов некогда доминировавшей партии «Индийский национальный конгресс» и подъем «Бхаратия Джаната Парти» (BJP), члены которой выступали за создание бомбы^5. Безусловно, это изменение способствовало принятию решения об открытой разработке ядерного арсенала в 1998 г., однако оно никак не помогает понять, почему де-факто Индия стала ядерной державой в 1990 г., задолго до прихода к власти BJP, или почему испытания атомной бомбы готовились еще в середине 1990-х годов. Другие утверждали, что лидеры государства опасались экономических последствий, тем более что Индия — относительно бедная страна, и ее руководству приходится считаться с мерой терпения избирателей^6. Экономические соображения действительно повлияли на расчеты правительства, но и это объяснение не позволяет найти ответ на ряд важных вопросов. Прежде всего, неясно, на каком этапе от небогатого государства, каковым по-прежнему является Индия, можно было ожидать инвестиций в создание ядерного арсенала^7. Правда, благодаря либерализации экономики в 1990-е годы страна стала более благополучной и почувствовала себя увереннее, но это привело и к большей интеграции Индии в мировую экономику, что, как правило, сдерживает реализацию ядерных программ^8. В целом ни одно из вышеприведенных объяснений не проливает свет на подоплеку мер, которые Индия предпринимала с целью укрепления безопасности до 1990-х годов.

В данной статье приводится иное объяснение перемен в политике Индии по отношению к ядерному оружию. Цель настоящей работы состоит не в том, чтобы отрицать роль экономических трудностей или политических сдвигов внутри страны, а в том, чтобы выявить стратегические соображения, которые были обойдены вниманием, и таким образом дополнить картину событий. Для начала сформулируем простой тезис: перед лицом противника, обладающего ядерным оружием, политикам приходится не просто решать вопрос о том, разрабатывать или не разрабатывать такое оружие самим. Им необходимо понять, как защитить государство от угрозы применения против него ядерного оружия и от реального нанесения ядерного удара. Создание собственного ядерного потенциала — это лишь одно из средств достижения этой цели. Однако это не единственный способ: государства могут решать эту задачу и невоенными методами.

В случае Индии особенно актуальны два метода, не относящиеся к военным. Первый предполагает поиск укрытия под «ядерным зонтиком» одной из существующих ядерных держав. Такая защита позволяет выиграть время для создания собственного ядерного потенциала и в течение длительного времени способна заменять собой атомную бомбу. Недавние исследования подтверждают справедливость этого замечания: было установлено, что в государствах, заключивших договор о взаимной обороне с одной из ядерных держав, снижается вероятность разработки собственного ядерного оружия^9. Правда, неясно, насколько результаты этих исследований применимы к Индии, поскольку эта страна не заключала ни с какой ядерной державой договора о взаимной обороне в явной форме^10. Однако «ядерные зонтики» бывают и скрытыми. В разгар холодной войны Томас Шеллинг даже писал о том, что «некоторые из наиболее твердых обязательств [Соединенных Штатов] могут быть совершенно неявными»11. Как поясняет Шеллинг, дело не в том, было ли обязательство о защите другой стороны сформулировано официально, а в том, убеждены ли лидеры соответствующих стран в его существовании. Опираясь на это утверждение, другие ученые отмечают несколько случаев, когда главы государств исходили из наличия системы расширенного ядерного сдерживания, которая не была закреплена в явной форме, и чувствовали себя в безопасности^12. В настоящей статье продемонстрировано, что Индия также искала защиты под скрытыми «ядерными зонтиками».

Вторая актуальная в данном контексте мера невоенного характера связана с дипломатией, точнее, с дипломатическими попытками ограничить наращивание потенциала соперников через международные институты. Государства часто стремятся сдержать своих реальных или потенциальных противников с помощью международных институтов, и ядерный потенциал исторически является одним из основных объектов такого сдерживания^13. Так, государства в двустороннем и многостороннем порядке принимали меры с целью остановить горизонтальное распространение (приобретение ядерного оружия все новыми и новыми странами) и вертикальное распространение (наращивание боевой мощи существующими ядерными державами). Более того, государства пытались сократить или уничтожить арсенал своих противников, обладающих ядерным оружием, с помощью дипломатии разоружения. В частности, Индия с самого начала холодной войны весьма активно выступала за введение ограничений на распространение ядерного оружия, что иногда относят на счет ее идеалистических воззрений в духе Ганди или желания продемонстрировать нравственное превосходство над западными державами^14. В настоящей статье продемонстрировано, что даже безуспешные попытки Индии внести свою лепту в контроль ядерных вооружений и процесс разоружения часто были продиктованы в том числе соображениями государственной безопасности.

«Ядерные зонтики» и международные институты, как и прочие внешнеполитические варианты решения проблемы безопасности, разумеется, имеют свои недостатки, особенно ввиду того, что предполагают сотрудничество с другими государствами. Как подчеркивают другие ученые, государства, рассчитывающие на защиту со стороны союзников, рискуют либо остаться без поддержки в самый трудный час, либо быть втянутыми в конфликты, которых иначе им удалось бы избежать^15. В свою очередь тем, кто полагается на помощь международных институтов, грозит опасность предательства других сторон и их отказа от исполнения своих обязательств^16. Однако разработка ядерного оружия сама по себе также сопряжена с высоким риском и издержками. Программы ядерных вооружений могут быть экономически затратными и технологически сложными, а их реализация может быть расценена международным сообществом как провокация^17. Поэтому столкнувшись с одной или несколькими из этих проблем, правительства, скорее всего, будут стремиться по возможности обеспечить безопасность за счет совокупности альянсов и международных институтов. Действительно, даже такие технологически продвинутые и экономически благополучные страны, как Германия и Япония, заменили разработку атомной бомбы подобными методами невоенного характера^18.

В остальной части статьи исследуется вопрос о том, как предположение о применении Индией невоенных мер укрепления безопасности позволяет объяснить и длительное воздержание от разработки собственного ядерного оружия, и принятое в итоге решение стать ядерной державой. Статья состоит из двух разделов. В первом говорится о сдержанном подходе Индии к ядерным вооружениям в 1960–1970 гг. Признавая, что такая сдержанность связана с целым рядом факторов, мы уделяем особое внимание попыткам Индии укрепить свою безопасность за счет мер невоенного характера, которые оказались достаточно успешными, чтобы вопрос приобретения атомной бомбы утратил свою остроту. В статье отмечается склонность Индии полагаться на сверхдержавы, в частности приводятся новые данные, взятые из индийских архивов и рассекреченных материалов США и свидетельствующие о том, что в этот период Нью-Дели обращался за скрытой защитой и к Вашингтону, и к Москве и получал эту защиту. Во втором разделе речь идет о том, почему в конце холодной войны Индия все-таки решила разрабатывать собственное ядерное оружие. В этой части статьи проанализирована политика Индии как до начала тайного вооружения в конце 1980-х годов, так и во время открытого прорыва в области освоения ядерных технологий в 1990-е годы. Опираясь на материалы интервью с бывшими государственными чиновниками Индии и на другие источники, автор отмечает сокращение возможностей для обеспечения безопасности невоенными средствами и показывает, как этот фактор повлиял на решение Индии о вхождении в число ядерных держав. В заключение статьи резюмируются результаты исследования и рассматриваются выводы в более широком плане, а также будущее направление развития Индии в сфере ядерных вооружений.

Ответ Индии на китайскую бомбу

16 октября 1964 г. Китай впервые провел испытания атомной бомбы на полигоне Лоп-Нор в Синьцзяне. Этих испытаний в Индии уже ждали. Еще в 1960 г. индийские дипломаты выражали обеспокоенность тем, что в ближайшие годы Китай может испытать атомную бомбу^19. Тем не менее прогремевший взрыв произвел на Индию глубоко тревожное впечатление. На тот момент страна еще не оправилась от окончательного поражения в китайско-индийской войне, нанесенного ей всего двумя годами ранее, и вкладывала огромные средства в наращивание арсенала новых неядерных (обычных) вооружений, чтобы не допустить повторения фиаско. В таких условиях руководство страны и поручило военному ведомству оценить, какие последствия для Индии будут иметь испытания атомной бомбы в Китае. По данным американской разведки, в отчете индийских военных был сделан вывод о том, что в ближайшее время дальнобойность китайского оружия будет ограничена городами на севере Индии, такими как Калькутта, и что основной целью будет являться наведение паники. В отчете также отмечалось, что испытания ядерного оружия дадут Китаю «явное политическое и психологическое преимущество» в афро-азиатском мире^20. Как явствует из более открытых источников, некоторые индийские деятели беспокоились о том, что с приобретением нового оружия Пекин почувствует себя более уверенно и будет использовать его для устрашения Индии^21.

Несмотря на эти опасения и на успехи в освоении ядерных технологий, в течение двух десятилетий после первых испытаний атомной бомбы в Китае правительство Индии шло к разработке ядерного оружия очень медленно и осторожно. Правда, вскоре после китайских испытаний индийское правительство инициировало реализацию Программы подземных ядерных взрывов, в результате которой в 1974 г. был произведен «мирный» ядерный взрыв. Однако экспериментальное взрывное устройство, которое было использовано в ходе испытаний, было очень громоздким, его технические характеристики не соответствовали военным стандартам, и доставлять его до цели было бы затруднительно^22. Понимая, что это устройство слишком велико, чтобы служить в качестве оружия, в начале 1980-х годов индийские ядерщики, которым не терпелось опробовать более компактную бомбу (и более мощный заряд расщепляющегося материала), предприняли ряд неудачных попыток добиться проведения дополнительных испытаний^23. Кроме того, в этот период Индии не удалось получить средство доставки для нанесения ядерных ударов по Китаю. Возможности военно-воздушных сил Индии по доставке ядерных зарядов в китайские города были ограниченными, а Комплексная программа разработки управляемых ракет была инициирована только в 1983 г.24 Последующие заявления о наличии у Индии ядерных средств сдерживания относились к арсеналу, который начал появляться в конце 1980-х годов, и касались сдерживания Пакистана, а не Китая^25. Иными словами, по крайней мере до 1990 г. Индия мало что могла противопоставить ядерному потенциалу Китая^26.

Заметная (если не абсолютная) сдержанность Индии указывает на ряд препятствий, с которыми ей пришлось столкнуться при реализации ядерной программы. После проведенных в Китае испытаний постоянно поднимался вопрос о том, насколько затратным будет создание ядерного арсенала, и это умерило пыл индийских лидеров по поводу перспективы разработки атомной бомбы^27. Кроме того, на Индию оказывалось сильное давление из-за рубежа, чтобы помешать ей пойти по пути Китая, особенно после 1974 г.28 Ученые также ссылаются на возражения нравственного характера, звучавшие со стороны лидеров партии «Индийский национальный конгресс»29. Однако если при изучении этого периода уделять внимание исключительно ядерной программе Индии, можно упустить из виду другие важные аспекты. После 1964 г. перед лидерами государства стоял не просто вопрос о том, разрабатывать ли ядерное оружие, — им предстояло решить задачу укрепления государственной безопасности перед лицом такого противника, как Китай, который обладал ядерным оружием. С учетом этого важно понять, как Индия использовала невоенные методы противодействия Китаю в 1960–1970-х годах. Как показано далее, эти усилия увенчались достаточным успехом, чтобы уменьшить давление на Индию и позволить ей более активно заняться разработкой собственного ядерного арсенала.

Институциональное решение

Для начала рассмотрим попытки Индии обеспечить сдерживание Китая с помощью международных институтов. В 1950-е годы премьер-министр Индии Джавахарлал Неру лично принял активное участие в пропаганде разоружения: в 1954 г. он первым из глав государств предложил запретить испытания ядерного оружия и впоследствии неоднократно призывал к принятию дальнейших мер с целью уменьшения риска атомной войны. Дипломатические старания Неру отражали ощущение, что Индия пользовалась определенным нравственным авторитетом в международном сообществе, особенно на заре ее ненасильственной борьбы за независимость, и выступала ни больше ни меньше как за снижение темпов гонки ядерных вооружений между сверхдержавами. Однако в начале 1960-х годов наращивание Китаем ядерного потенциала стало все больше беспокоить Неру, хотя он и продолжал искать универсальное решение проблемы гонки вооружений. В такой обстановке Неру и пришлось праздновать победу — заключение в 1963 г. Договора о частичном запрещении ядерных испытаний, в соответствии с которым ядерные взрывы разрешалось производить исключительно под землей. Однако Китай не подписал договор и провел свои первые ядерные испытания в атмосфере через пять месяцев после смерти Неру^30.

В начале этих испытаний индийские дипломаты пытались изыскать возможности сдержать реализацию ядерной программы Китая — это было очевидно, поскольку Индия присоединилась к переговорам по разоружению, завершившимся подписанием Договора о нераспространении ядерного оружия (ДНЯО). Летом 1965 г. представитель Индии в переговорном процессе Вишну Триведи подчеркнул, что камнем преткновения в решении проблемы распространения ядерного оружия является поведение существующих ядерных держав, а не тех, которые еще не обладают ядерным оружием. Он предложил заключить двухэтапный договор, в соответствии с которым существующие ядерные державы обязались бы сначала полностью прекратить производство ядерного оружия и средств его доставки, а затем сократить имеющийся арсенал. И только на втором этапе государства, не обладающие ядерным оружием, приняли бы на себя обязательство отказаться от его приобретения^31. Хотя этот план предполагал ограничение потенциала всех ядерных держав, для Индии особое значение имело условие о немедленном прекращении производства вооружений, так как это могло помешать Китаю превратить свои технологические достижения в реальный ядерный арсенал^32. Впоследствии при обсуждении вопроса об обмене ядерными технологиями Индия подчеркивала необходимость предотвратить передачу военных технологий между ядерными державами — очевидно, что таким образом она пыталась добиться изоляции китайской программы^33. Однако в итоге, когда стало ясно, что готовящийся договор не предусматривает существенного ограничения мощи ядерных держав и что Китай в любом случае не станет в нем участвовать, в ходе переговоров Индия вновь попыталась заручиться гарантиями защиты от сверхдержав. Когда выяснилось, что и этот подход не увенчается успехом, руководство страны приняло предварительное решение не подписывать договор^34.

Исход переговоров по ДНЯО обернулся для Индии сокрушительным провалом. Вместо того чтобы ограничить наращивание боевой мощи ядерных держав, ДНЯО сдерживал государства, не обладающие ядерным оружием. Вместо того чтобы принудить Китай к разоружению, ДНЯО признавал Китай — но не Индию — ядерной державой. По-видимому, сразу после такого обескураживающего поражения руководство страны стало гораздо меньше полагаться на дипломатические методы ядерного сдерживания. В итоге руководящая роль и активная деятельность Индии в этой сфере сошла на нет, и Нью-Дели занял, по сути, оборонительную позицию^35. Хотя позднее, в начале 1980-х годов, Индира Ганди поддержала инициативу разоружения шести стран на пяти континентах, она, очевидно, не питала больших надежд на то, что эта инициатива как-то повлияет на ядерные державы^36.

В целом, можно сказать, что изначально индийские дипломаты ставили перед собой цель обуздать гонку вооружений между ядерными державами, а к началу 1960-х годов Индия уже следила и за китайской ядерной программой. Однако к концу десятилетия стало ясно, что дипломатические усилия Индии в сфере ядерных вооружений не принесли желаемых плодов, и интерес к этой теме угас. В то же время попытки Индии заручиться поддержкой внешних сил в своем противостоянии с Китаем в итоге оказались более успешными.

Поиск поддержки извне

После войны с Китаем в 1962 г. Индия стала налаживать отношения с США в оборонной сфере, в результате чего в июле 1963 г. был заключен договор о продаже вооружений и о развертывании средств ПВО. Договор предусматривал проведение совместных учений с участием вооруженных сил США, Великобритании и Индии на индийской территории и возможность «консультаций» США с Индией в случае нападения со стороны Китая^37. На этом фоне и прозвучала реакция США и Индии на первые ядерные испытания, проведенные Китаем в октябре 1964 г. 16 октября, в день испытаний, президент США Линдон Джонсон заявил, что США «подтверждают свои оборонные обязательства в Азии» и добавил, что создаваемый Китаем ядерный арсенал «никак не повлияет на готовность США отозваться на просьбу азиатских стран о помощи в случае проявления агрессии со стороны коммунистического Китая»38. 18 октября Джонсон сделал еще одно заявление, чтобы успокоить страны, не обладающие ядерным оружием, в частности по поводу китайского «ядерного шантажа». Как он выразился, «страны, которые не стремятся приобрести собственное ядерное оружие, могут быть уверены в том, что если им потребуется наша мощная поддержка перед лицом угрозы ядерного шантажа, они ее получат»39. Администрация президента не стала пояснять мировому сообществу, относится ли это заявление к Индии, и молчание по этому поводу было намеренным. Министр обороны США Роберт Макнамара и Объединенный комитет начальников штабов опасались, как бы более четкое выражение обязательств по отношению к Индии не настроило против США Пакистан, а чиновники Госдепа беспокоились о том, что, предложив в явной форме защиту неприсоединившейся стране, США будут обязаны распространить эту защиту на всех своих союзников^40. Однако в феврале 1965 г. госсекретарь США Дин Раск в частном порядке постарался заверить Нью-Дели в том, что заявления Джонсона касаются и Индии, напомнив в подтверждение своих слов о той поддержке, которую США оказывали ей в прошлом в ходе ее противостояния с Китаем^41.

Высшее руководство Индии приняло неявные заверения Джонсона всерьез. И премьер-министр Лал Бахадур Шастри, и министр обороны Я. Б. Чаван в октябре и ноябре 1964 г. выступили с заявлениями о том, что если Китай будет угрожать Индии применением ядерного оружия, это вызовет реакцию со стороны сверхдержав. Как писал несколькими годами позже индийский ученый А. Г. Ноорани, по-видимому, они рассчитывали на «негласную гарантию территориальной целостности Индии в случае ядерного удара со стороны Китая»42. Более того, разведслужба США доложила, что индийское руководство «полагается на заверения президента Джонсона в оказании помощи любому государству, которому будет угрожать Китай»43. Их уверенность в неявной поддержке со стороны США подкреплялась докладом индийских военных, представленным после ядерных испытаний в Китае. В доклад, судя по всему, вошли донесения всех трех разведок. В нем утверждалось, что в случае нападения Китая на Индию с применением ядерного оружия можно полагаться на нанесение ответного удара со стороны США, Великобритании и, возможно, Советского Союза^44. Хотя к январю 1965 г. не все индийские политики были убеждены, что Индия может или должна полагаться на внешнюю поддержку в своем противостоянии с Китаем, корреспондент газеты The Hindu обобщил взгляды руководства страны следующим образом: «Правительство считает, что создавать в Индии собственные средства ядерного сдерживания неразумно. В официальных кругах вообще заявляют, что атомная бомба Индии вовсе не требуется. Чиновники исходят из того, что Китай никогда не осмелится атаковать Индию с применением ядерного оружия. Очевидно, они полагают, что в случае нападения со стороны Китая остальные ядерные державы обязательно поспешат на помощь Индии, даже если она не будет об этом просить»45. Хотя в этом отрывке, возможно, есть доля журналистского преувеличения, поразительно описанное в нем бытовавшее мнение, будто США и другие ядерные державы настолько заинтересованы в сдерживании Китая, что будут готовы нанести по нему ответный удар в случае его нападения на Индию даже в отсутствие просьб о помощи с ее стороны.

Высшие должностные лица из Министерства иностранных дел Индии также серьезно отнеслись к неявным заверениям США, однако были обеспокоены тем, что для сохранения поддержки США Нью-Дели придется проявлять осторожность. В начале 1965 г. этот вопрос поднимался внутри министерства в ходе обсуждения позиции Индии по поводу англо-американского плана создания военной базы в Индийском океане. В докладной записке, датированной 20 января, с пометой «Секретно», заместитель руководителя Департамента по вопросам разоружения А. С. Гонсалвес резюмировал итоги обсуждения^46. Описывая совещание в аппарате руководителя дипломатической службы Министерства иностранных дел, проведенное двумя днями ранее, Гонсалвес отметил, что преобладало мнение о необходимости твердо выступить против создания базы по следующим причинам: «1) мы всегда противились созданию любых иностранных военных баз; 2) база не имеет для нас стратегического значения с точки зрения ядерной угрозы со стороны Китая, поскольку американские базы в Тихом океане вполне подходят для нанесения ядерных ударов по целям на территории Китая; [и] 3) афро-азиатские страны будут возмущены созданием такой базы, и отсутствие возражений с нашей стороны будет встречено всеобщим непониманием»47. Второе соображение, очевидно, имеет ключевое значение для целей данной статьи. Предположение о том, что способность США наносить ядерные удары по Китаю имеет «стратегическое значение» для Индии, воспринималось в ходе этого обсуждения как нечто само собой разумеющееся. Те, кто считал, что Индия должна выступить против создания базы в Индийском океане, исходили из того, что такая база будет бесполезна для целей нанесения таких ударов. Далее Гонсалвес отмечает, что в ходе обсуждения были выражены опасения по поводу критики в адрес англо-американской базы, даже если она не требуется для ядерных ударов по Китаю. Как он пишет, «[общий секретарь по делам ООН] выразил мнение о том, что чересчур жесткая позиция в отношении данной базы может быть не в наших интересах, поскольку нам следует избегать охлаждения в отношениях с западными державами, от которых в итоге будет зависеть защита нашей страны от Китая»48. Гонсалвес ясно дает понять, что он разделяет эту точку зрения. Судя по всему, его докладная записка была передана министру иностранных дел Сварану Сингху 6 февраля руководителем дипломатической службы МИД Е. Д. Гундевиа, который приложил к ней краткую записку от себя^49. Гундевиа поддержал позицию Гонсалвеса и заявил, что Индии «следует избегать громких заявлений по поводу предлагаемого размещения западной базы в Индийском океане»50. Другие страны, возможно, будут возражать более решительно, но «если наши друзья хотят, чтобы мы присоединились к возгласам протеста против создания баз в Индийском океане, нам следует ожидать, что и они не будут отмалчиваться по поводу ядерных баз Китая, которые находятся гораздо ближе к нам»51. Сторонники этой позиции в итоге победили. Реакция Индии на план создания англо-американской базы была «спокойной и сдержанной» как в 1965 г., так и в течение нескольких последующих лет^52. И только в 1970 г., когда Нью-Дели стал укреплять отношения с Москвой, Индия стала более решительно возражать против размещения западных баз в Индийском океане^53.

Другие ученые приводят свидетельства того, что Индия пыталась получить более явную гарантию защиты от китайской ядерной угрозы, появившейся в конце 1964 г.54 В частности, в ходе своего визита в Лондон в начале декабря премьер-министр Шастри, выступая на пресс-конференции, предложил ядерным державам предоставить «некую гарантию, в которой нуждалась не только Индия, но и все страны, не обладающие ядерным оружием»55. Вскоре стало ясно, что Шастри стремился получить не более явную защиту от США, а многостороннее обязательство, сформулированное при посредстве ООН, поскольку это больше соответствовало бы политике Индии по неприсоединению. Возможно, действия Шастри объяснялись желанием обрести более надежную внешнюю поддержку в противостоянии с Китаем. В конце концов, заверения президента Джонсона были лишь подразумеваемыми. Не исключено также, что стремление Шастри заручиться более явной поддержкой извне было связано с тем, что на родине его вынуждали вкладывать средства в программу разработки ядерного оружия^56. В любом случае, важно здесь то, что Шастри не пытался создать новые обязательства на пустом месте, но опирался на существующие, по мнению индийского руководства, обязательства, принятые на себя США в неявной форме.

К лету 1965 г. стало очевидно, что попытки Шастри получить более официальные многосторонние гарантии ядерного сдерживания приносят мало проку^57. Возможно, эта неудача вкупе с другими событиями, происходившими в то время в отношениях Индии и США, начала подрывать уверенность Индии в намерении США оказать ей поддержку. Нью-Дели был особенно разочарован реакцией Вашингтона на разжигание Пакистаном военного конфликта с Индией в том же году^58. Обещания не давать Пакистану использовать американское оружие против Индии оказались пустым звуком, и США просто прекратили оказывать экономическую и военную помощь обеим странам, хотя конфликт был инициирован Пакистаном. С другой стороны, индийские чиновники, предположительно, понимали, что в случае войны между Китаем и Индией США повели бы себя иначе, чем в ходе конфликта между Индией и Пакистаном. И США, и СССР действительно предостерегали Китай от вмешательства в конфликт, а 20 сентября обе сверхдержавы приняли резолюцию Совета Безопасности ООН с призывом к третьим странам «воздерживаться от каких-либо действий, которые могли бы усугубить положение»59. Вскоре после этого постоянный представитель США при ООН Артур Голдберг публично повторил заверения президента Джонсона о китайском «ядерном шантаже», высказанные годом ранее, в октябре^60. Но и эти действия не развеяли опасения Индии в полной мере: в беседе с послом США Честером Боулсом осенью 1965 г. высокопоставленные индийские чиновники выражали сомнения в том, что США окажут Индии поддержку в случае ядерной угрозы со стороны Китая, особенно если на стороне последнего выступит Советский Союз^61.

После прихода к власти Индиры Ганди Индия продолжала полагаться на заверения Джонсона. В ходе государственного визита нового премьер-министра в Вашингтон в марте 1966 г. индийская делегация обратилась к госсекретарю США Раску с вопросом об укреплении безопасности государств, не обладающих ядерным оружием. В ответ Раск заявил, что это «сложный вопрос», и стал винить Москву в недостаточной активности на пути к выработке совместных гарантий от сверхдержав^62. Впоследствии правительство Индии приняло решение более плотно проработать этот вопрос в рамках переговоров по ДНЯО весной 1967 г. С этой целью премьер-министр направила своего главного секретаря и выдающегося государственного деятеля Л. К. Джха в Вашингтон, Москву, Лондон и Париж для обсуждения возможности принятия совместной гарантии от ядерных держав. Незадолго до поездки Джха министр иностранных дел Индии М. С. Чагла, выступая в парламенте, заявил: «Мы не пользуемся ничьим “ядерным зонтиком”», — и другие индийские чиновники в беседах с американскими журналистами и гостями страны выражали сомнения по поводу неявной гарантии ядерного сдерживания со стороны США^63. Однако сам Джха высказал более оптимистичную точку зрения в двух совершенно секретных докладных записках, составленных им по возвращении^64. В первой записке, датированной 2 мая, Джха ясно дал понять, что, по его мнению, обе сверхдержавы готовы защитить Индию в случае давления или нападения со стороны Китая с применением ядерного оружия. Как пояснил Джха, трудность состояла в том, чтобы превратить эту готовность в выражение более общих намерений. «Если бы речь шла лишь о реакции на возможное нападение Китая на Индию в ближайшем будущем, — пишет он, — и США, и СССР, несомненно, приняли бы самые серьезные меры, независимо от наличия гарантий (такого же мнения придерживалась и французская сторона). Однако обязательство помочь отдельно взятой стране в любое время, независимо от обстоятельств, формулировалось бы в гораздо менее решительных выражениях»65.

Во второй докладной записке, датированной 3 мая и написанной специально для премьер-министра, содержались более подробные сведения о характере угрозы со стороны Китая, о поддержке Индии за рубежом и об индийской политике в отношении ядерных вооружений. Джха полагал, что Китай может начать подрывную деятельность и партизанскую войну против Индии, но что полноценная война с Китаем маловероятна, и что даже в случае такой войны Китай вряд ли будет применять ядерное оружие. Джха был убежден, что Китай проявит сдержанность, поскольку Пекин знает о негласной поддержке Индии в Вашингтоне и Москве: «Одна из причин [низкой вероятности ядерного удара со стороны Китая] состоит в том, что они понимают: в таком случае ни США, ни СССР не останутся сторонними наблюдателями… Ядерный арсенал Китая, который позволяет ему подчинить себе Индию, представляет для обеих этих держав слишком серьезную опасность»66. Позднее Джха повторил, что сверхдержавы не потерпят господства Китая над Индией, и заключил: «Пока эта позиция пользуется поддержкой, независимо от формулировок в Декларации, мы можем рассчитывать на принятие мер со стороны этих двух держав»67. Таким образом, главный секретарь советовал пока не реализовывать программу разработки собственного ядерного оружия. По его мнению, создание такого арсенала было бы чересчур затратным и при этом необязательным, учитывая поддержку Индии за рубежом. Он также предположил, что приобретение ядерного оружия может не способствовать укреплению безопасности в Индии, поскольку Индия все равно будет отставать от Китая в своих разработках и поскольку такие меры «ослабят для США и СССР политическую целесообразность оказания нам помощи» в случае нападения со стороны Китая^68.

Если Джха действительно верил в поддержку сверхдержав в случае конфликта с Китаем, почему он придавал в то время такое значение советско-американской декларации? Он не думал, что сверхдержавы готовы дать юридически обязывающие гарантии сверх своих обязательств в соответствии с Уставом ООН. И даже если бы они были к этому готовы, как он заметил, «стороны, дающие гарантии, при желании всегда могут обойти даже официальный договор, не говоря уже [sic] об односторонней Декларации»69. Джха также не считал необходимым поставить Китай в известность по поводу намерений США и СССР; он полагал, что Пекин уже в курсе ситуации. Но он был убежден, что совместная декларация сверхдержав послужит трем целям: позволит обеим сверхдержавам действовать без опасений в том, что другая будет принимать обратные меры; еще больше укрепит факторы сдерживания Китая и станет еще одним шагом на пути к запрету применения ядерного оружия против стран, не имеющих подобных вооружений. Опираясь на результаты проведенных переговоров, Джха полагал, что некая «политическая гарантия», которая позволила бы достичь этих целей, была «возможна»70. В итоге, разумеется, оказалось, что оптимизм Джха был напрасен: никакой подобной гарантии предоставлено не было^71. Тем не менее из его докладных записок было ясно: по крайней мере некоторые высокопоставленные индийские чиновники в то время были убеждены, что Индия может рассчитывать на поддержку сверхдержав в своем противостоянии с Китаем, «независимо от наличия гарантий»72.

В конце десятилетия, когда США, сформулировав «доктрину Никсона», стали уделять Азии заметно меньше внимания, Индия начала углублять стратегические отношения с Советским Союзом^73. Как отмечалось выше, индийские должностные лица выражали некоторую надежду на поддержку от СССР в случае развертывания ядерной мощи Китая еще в 1964 г., и к 1967 г. эта надежда превратилась в ожидание (по крайней мере, со стороны Л. К. Джха). В то же время в этот период отношения СССР и Индии также не были безоблачными. Нью-Дели был особенно недоволен тем, что в середине 1960-х годов Советский Союз начал укреплять отношения с Пакистаном — кульминацией этого процесса стала продажа Пакистану советских вооружений в 1968 г.74 Тем не менее с ухудшением советско-китайских отношений в 1969 г. Москва сделала ставку на восстановление тесных связей с Индией. В июне того же года генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Брежнев предложил создать «систему коллективной безопасности в Азии». Концепция системы была довольно размытой, но цель — вполне ясной: заручиться поддержкой Индии и других азиатских стран против Китая^75.

Нью-Дели не нравилась идея Брежнева. Участвуя в подобной системе, Индия изменила бы своей политике неприсоединения, испортила бы отношения с Вашингтоном и столкнулась бы с новыми препятствиями к улучшению отношений с Пекином. В конце 1960-х годов Индира Ганди пыталась наладить отношения с Китаем, чтобы уменьшить зависимость Индии от сверхдержав^76. Тем не менее Москва вскоре дала понять, что готова приостановить оказание военной помощи Пакистану только в том случае, если Индия согласится подписать договор, который станет по крайней мере первым шагом к реализации предложения Брежнева. Предварительное обсуждение советско-индийского договора состоялось в первые месяцы 1969 г., и в рассматриваемый период уже шли более детальные переговоры. К середине 1970 г. был подготовлен проект договора, который, очевидно, был идентичен подписанному в итоге документу, за исключением положения о безопасности, аналогичного статье 9 итоговой версии текста. Однако даже в таком виде Индира Ганди была не готова подписывать договор, который на тот момент, безусловно, был бы воспринят неоднозначно, тем более что она возглавляла правительство меньшинства и готовилась к выборам^77.

Индия подписала договор только в августе 1971 г. Решение о его подписании было принято, когда на горизонте замаячила война в Восточном Пакистане, а в отношениях США и Китая летом того же года наступило резкое улучшение. В начале июля советник по национальной безопасности США Генри Киссинджер перед визитом в Пекин посетил Нью-Дели и провел там совещание. Тогдашний руководитель дипломатической службы МИД Индии Т. Н. Каул позднее вспоминал, что Киссинджер успокоил индийскую сторону, сказав, что отношения между США и Китаем будут налаживаться не за счет Индии, однако не стал сообщать о своих планах посещения Пекина^78. Впрочем, после своего удачного визита в Китай Киссинджер выступил с иным заявлением. 17 июля он проинформировал Л. К. Джха, занимавшего на тот момент пост посла Индии в США, что хотя Вашингтон не будет приветствовать необоснованное нападение Китая на Индию, он не сможет оказать ей никакой помощи, если Индия вступит в военные действия против Пакистана^79.

Правительство Индии отреагировало на этот демарш оперативно. Было предпринято несколько шагов для улучшения отношений с Пекином, в том числе тайные встречи китайского посла и Д. П. Дхара, главы департамента политического планирования МИД Индии, в Москве в конце июля^80. Когда стало ясно, что этот гамбит не сработал, Индия разыграла советскую карту. Девятого августа в Нью-Дели министры иностранных дел Индии и Советского Союза подписали Договор о мире, дружбе и сотрудничестве. Как и в более ранних проектах, в нем содержались формулировки, запрещающие СССР продавать оружие Пакистану, но статья 9 была написана заново: «Каждая из Высоких Договаривающихся Сторон обязуется воздерживаться от предоставления какой-либо помощи любой третьей стороне, участвующей в вооруженном конфликте с другой Стороной. В случае, если любая из Сторон явится объектом нападения или угрозы нападения, Высокие Договаривающиеся Стороны немедленно приступят к взаимным консультациям в целях устранения такой угрозы и принятия соответствующих эффективных мер для обеспечения мира и безопасности их стран»81. Потеряв поддержку США в противостоянии с Китаем, Нью-Дели стал больше полагаться на другую сверхдержаву^82.

Бытовало мнение о том, что интересы Индии в рамках этого договора, по сути, сводились к тому, чтобы СССР более решительно выступил на стороне Индии в конфликте с Пакистаном^83. Такая поддержка облегчила бы оказание давления на Пакистан в связи с кризисом в Бенгалии, укрепила бы боевой дух индийских чиновников и придала бы обеспокоенным военным уверенности в том, что Китай вряд ли будет вмешиваться в войну с Пакистаном. В то же время вероятность того, что сближение США с Китаем будет иметь для Индии отрицательные последствия, в частности в виде возможного участия Китая в южноазиатском конфликте, «не имела большого значения» для высшего политического руководства страны^84. В соответствии с этим мнением договор был заключен именно в августе 1971 г. не потому, что индийские чиновники были обеспокоены прекращением поддержки со стороны США, а просто потому, что, по их мнению, в этих обстоятельствах градус общественного порицания в связи с отступлением от принципов неприсоединения можно будет снизить.

Хотя Индия действительно стремилась вбить клин между Москвой и Исламабадом, существуют явные подтверждения того, что руководство Индии было искренне обеспокоено сближением США с Китаем и его последствиями для защиты страны от возможной китайской агрессии. На самом деле, если бы китайский вопрос не волновал индийских лидеров, им не потребовалось бы в конце июля делать дипломатические реверансы в сторону Пекина. Более того, внутренние документы, с которыми теперь есть возможность ознакомиться, ясно свидетельствуют о том, что Индия очень тяжело переживала утрату поддержки со стороны США. Третьего августа руководитель дипломатической службы МИД Индии Т. Н. Каул составил совершенно секретную докладную записку на 13 страницах для премьер-министра Ганди и министра иностранных дел Сингха, в которой описывалось положение дел и приводились аргументы в пользу заключения договора с Москвой^85. В начале Каул отметил, что СССР уже два года проявляет интерес к более тесному сотрудничеству с Индией в оборонной сфере, но Индия «до сих пор тормозит эту идею, затягивая неформальное обсуждение между нашим послом и советским правительством по поводу того, что́ подразумевает такая договоренность или схема и каковы ее последствия»86. Затем Каул подытожил последние изменения в ситуации: «Учитывая возможную разрядку напряженности в китайско-американских отношениях и изменение позиции США по проблеме Бангладеш, наш посол в США доложил о том, что Америка с высокой степенью вероятности будет наращивать поставки оружия в Пакистан. Д-р Киссинджер по возвращении из Пекина сообщил ему, что Америка не будет вмешиваться ни в какие конфликты между Индией и Пакистаном даже в случае участия в них Китая. Это полностью меняет угол зрения, под которым следует рассматривать предложение СССР»87. Судя по всему, Каул несколько упрощает заявление Киссинджера, говоря, что США не будут вмешиваться «ни в какие конфликты» между Индией и Пакистаном, а не в конфликт, развязанный Индией. Возможно, это следует из предположения о том, что в любом возникшем в то время конфликте Вашингтон стал бы винить Индию, — и это предположение, вероятно, соответствовало действительности. Затем в докладной записке Каула приводился разбор текста последнего проекта договора, который, по его словам, был пересмотрен «в свете изменения обстоятельств»88. Он отметил, что «в статьях с 1-й по 7-ю нет ничего противоречивого, к чему можно было бы придраться»89, тогда как статьи с 8-й по 10-ю составляли «истинную суть соглашения» и были сформулированы «весьма тщательно, чтобы защитить наши государственные интересы»90. Статья 8 представляла собой «практически пакт о ненападении, не нося при этом исключительного характера»91. Статья 9 была «пожалуй, самой важной статей с нашей точки зрения»92. Она предусматривала не только «взаимные консультации», но и «соответствующие эффективные меры даже в случае угрозы нападения»93. Эта статья была бы «важна в случае конфликта с Пакистаном и/или Китаем и послужила бы инструментом сдерживания обоих этих государств»94. Статья 10 в свою очередь препятствовала Советскому Союзу «принимать на себя какие-либо обязательства по поставке вооружений или запчастей Пакистану, поскольку они, очевидно, были бы использованы против Индии»95.

Докладная записка Каула ясно свидетельствует о том, что индийские лидеры в августе 1971 г. были обеспокоены ситуацией с Китаем (и Пакистаном). В пользу этого говорит и тот факт, что, по данным американской разведки, предупреждение, высказанное Киссинджером в беседе с Джха 17 июля, вызвало «серьезное беспокойство» среди высших должностных лиц Индии, хотя они и не рассматривали его как намеренный выпад против Индии^96. В свою очередь беспокойство по поводу Китая вкупе с назревавшим кризисом обусловило необходимость заключения советско-индийского договора. Как выразился Каул: «Если разрядка в китайско-американских отношениях все-таки произойдет, у нас не остается иного пути, кроме как обрести надежного друга на крайний случай»97. Каул в тот момент не говорил конкретно об угрозе, источником которой был ядерный арсенал Китая, или о том, как заключение договора с СССР повлияет на эту угрозу. Вместо этого в его записке говорилось о том, что статья 9 позволит удержать Китай от начала любых масштабных военных действий против Индии, к каковым, разумеется, относилось бы и нападение с применением ядерного оружия. Такого оптимистичного мнения придерживался не только Каул: индийские дипломаты, несшие в то время службу в Москве, были убеждены, что статья 9 в неявной форме подразумевала поддержку со стороны Советского Союза против китайской ядерной угрозы^98. Или, как писал К. Субрахманьям, «цель подписания договора состояла в том, чтобы заручиться поддержкой СССР в качестве средства удержания Китая от любого возможного вторжения в Индию»99.

Хотя в этой статье нет возможности углубляться в разбор последовавшей за подписанием договора индо-пакистанской войны 1971 г., отметим, что, по-видимому, Советский Союз своим поведением во время конфликта укрепил свою репутацию союзника. Правда, Москва не оставляла попыток договориться о мире и более полно закрепить позицию Индии по поводу Восточного Пакистана вплоть до конца октября, когда были проведены переговоры в форме «консультаций», предусмотренных статьей 9 советско-индийского договора. Кроме того, сразу после начала войны советские чиновники стали давить на Индию с требованием завершить вторжение в ближайшее время и ясно продемонстрировали, что не намерены давать Нью-Дели карт-бланш^100. Тем не менее Советский Союз помогал Индии в ходе конфликта, блокируя инициированные США решения ООН и давая Индии политическое прикрытие, необходимое для завершения интервенции в Восточном Пакистане, который теперь стал новой страной — Бангладеш^101. Для целей настоящей статьи особенно важно то, что благодаря поддержке СССР Индия стала менее уязвимой с точки зрения угрозы применения силы или реальных военных действий со стороны Китая. Киссинджер утверждает, будто в Москве Индире Ганди сказали, что в случае вмешательства Китая Советский Союз примет против него меры^102. На самом деле, по некоторым данным, Москва стянула к советско-китайской границе дополнительные сухопутные и авиационные подразделения, и в Кремле, по-видимому, обсуждалась возможность военной операции против китайских ядерных объектов в Лоп-Норе в случае нападения Китая на Индию^103. Кроме того, советские подлодки осуществляли наблюдение за боевой группой американского судна Enterprise после его передислокации в Бенгальский залив с целью поддержки Пакистана. В связи с последним обстоятельством Индия могла столкнуться с новой, более страшной ядерной угрозой, отвратить которую Советскому Союзу было бы намного труднее. Но несмотря на то что Индию оскорбило прибытие Enterprise, она могла не бояться открытого вторжения США до тех пор, пока воздерживалась от полномасштабного нападения на Западный Пакистан^104.

Воодушевившись победой, одержанной в 1971 г., руководство страны попыталось уменьшить свою зависимость от СССР в стратегическом плане. В 1972 г. Индия начала работать над укреплением связей с Китаем, стремясь нормализовать ситуацию в Южной Азии и занять более независимую позицию по отношению к Москве^105. Решение Индии произвести мирный ядерный взрыв в 1974 г. может также рассматриваться в этом свете. Как позже заявила Индира Ганди: «Нам пришлось пойти на это, чтобы продемонстрировать свой собственный потенциал»106. Однако эти инициативы не имели далеко идущих последствий. Отношения с Китаем до конца 1970-х годов оставались натянутыми, и впоследствии между этими странами сохранялись серьезные трения. Как отмечалось выше, после проведения испытаний в 1974 г. Индира Ганди приняла решение не разрабатывать реальное ядерное оружие. В то же время отношения с Советским Союзом по-прежнему имели под собой прочную основу, несмотря на то, что Нью-Дели рассматривал и другие варианты защиты. Премьер-министр, по-видимому, была все так же уверена, что Москва и дальше будет кровно заинтересована в обеспечении безопасности Индии^107. В 1976 г. она даже сказала вновь назначенному послу в СССР, что Индия — незаменимый партнер Москвы в Азии^108. Иными словами, хотя Индии, возможно, не очень нравилась такая стратегическая зависимость от СССР, появившаяся в 1970-х годах, негласная ядерная защита со стороны Москвы оставалась единственным реальным оплотом против китайской бомбы.

Сокращение возможностей и индийская бомба

После ввода советских войск в Афганистан в 1979 г. обстановка в области безопасности Индии резко изменилась к худшему. Демарш Москвы заставил США укрепить военно-экономические связи с Пакистаном, в результате чего доминирующее положение Индии среди южноазиатских стран, не обладающих ядерным оружием, пошатнулось. Кроме того, в связи с вторжением СССР Вашингтон стал прилагать меньше усилий к сдерживанию ядерной программы Пакистана, и формирующийся ядерный потенциал этой страны стал для Нью-Дели в 1980-е годы источником серьезного беспокойства, особенно по мере ухудшения индо-пакистанских отношений в связи с разногласиями по поводу провинции Кашмир и другими проблемами, возникшими в этот период. Беспокойство было не напрасным — уже в январе 1987 г., в разгар индийских военных учений «Брасстакс», Пакистан, по-видимому, заявил о своей способности применить против Индии ядерное оружие^109. Хотя сдерживание Китая перестало быть первоочередной задачей, враждебность с китайской стороны сохранялась даже после визита в Пекин премьер-министра Раджива Ганди в 1988 г. Это было связано не только с продолжающимся спором по поводу границ, но и с тем, что Китай, как стало очевидно, помогал Пакистану реализовывать ядерную и ракетную программы^110.

Реакцией Индии на эти новые обстоятельства стала разработка собственного ядерного оружия. В конце 1980-х годов Раджив Ганди дал разрешение тайно военизировать ядерный потенциал страны. На протяжении 1990-х годов его преемники принимали дополнительные меры по укреплению боеготовности Индии — самым ярким событием в этой области стали успешные испытания, проведенные в 1998 г. Однако приобретение Индией ядерного оружия не должно рассматриваться как прямолинейный ответ на возрастание угрозы. Как показывает анализ, у Индии практически не оставалось других вариантов, кроме создания атомной бомбы, поскольку возможности решения этой проблемы невоенными методами в тот период были крайне немногочисленны. Ниже, в первом разделе, приводятся свидетельства в пользу того, что поддержка со стороны СССР начала сходить на нет еще до распада Союза в 1991 г. Во втором и третьем разделах поясняется, что решение Индии о создании собственного ядерного оружия стало реакцией не только на прекращение поддержки со стороны Советского Союза, но и на провал дипломатии разоружения. Во втором разделе показано, как неудача, которую потерпел в этой сфере Раджив Ганди, способствовала тайной военизации в 1989 г., а в третьем — как последующие поражения на этом фронте привели к началу открытого наращивания потенциала в конце 1990-х годов.

Конец негласной защиты

После убийства Индиры Ганди пост премьер-министра занял ее сын Раджив Ганди, вступивший в должность 31 октября 1984 г. Новый глава правительства был обеспокоен донесениями разведки о достигнутых Пакистаном успехах в создании атомной бомбы. В связи с этим с апреля 1985 г. начала работу созванная им «междисциплинарная группа» на высшем уровне, перед которой была поставлена задача изучить варианты развития ядерного потенциала Индии. По крайней мере некоторые члены этой группы призывали премьер-министра утвердить программу разработки ядерного оружия, но, по их собственным словам, «было очевидно, что Раджив Ганди не испытывал по этому поводу ни малейшего энтузиазма»111. Тем не менее он все-таки поручил комитету, состоявшему из высокопоставленных чиновников в военной и научной сферах, оценить возможные потребности Индии в ядерном оружии и стоимость такого арсенала. Согласно отчету комитета, поданному в октябре, для начала можно было приобрести 60 атомных бомб, которые могли бы доставляться к целям самолетами. Стоимость такого базового набора с учетом дополнительных расходов на создание системы управления и т. п. оценивалась в 7000—8000 крор рупий (в пересчете по курсу рупии на 1985 г. — 5,7–6,5 млрд долл. США). Предполагалось, что эти расходы будут растянуты на несколько лет, при этом верхняя планка стоимости собственного арсенала примерно соответствовала тогдашнему годовому оборонному бюджету Индии. В отчете также выдвигалось предположение о том, что в будущем Индия может поставить перед собой цель приобрести более 100 боеголовок, в том числе несколько единиц термоядерного оружия, а также разработать ракетные комплексы наземного и подводного базирования. Впрочем, стоимость дополнительных боеголовок и носителей в смету включена не была^112. Судя по всему, примерно в это же время премьер-министр также консультировался со своим главным советником по экономическим вопросам по поводу последствий увеличения расходов на оборону, и ответ чиновника был неутешительным^113.

Послушавшись совета, Раджив Ганди отложил принятие решения о выделении средств на создание ядерного арсенала, но в 1986 г. разрешил провести ряд мероприятий, направленных на повышение боеготовности Индии в ядерной сфере, в том числе разработать проект более компактной, безопасной и надежной бомбы. Кроме того, индийские ученые впервые стали работать в сотрудничестве с ВВС, чтобы обеспечить соответствие проектируемых бомб существующим системам доставки. Министру обороны Аруну Сингху было поручено развернуть неподалеку от Нью-Дели общенациональный командный пункт. Иными словами, Раджив Ганди создал в Индии все условия для разработки базового ядерного арсенала, не выделяя при этом средств на производство самого оружия. Решение не идти дальше было обдуманным: в 1986 г. премьер-министр был не готов финансировать создание арсенала^114.

Тем не менее события развивались таким образом, что через несколько лет премьер-министру пришлось пересмотреть свое решение. Во-первых, становилось ясно, что обещания о защите Индии, данные Советским Союзом, постепенно теряют силу. Летом 1986 г. в долине Сумдоронг Чу в восточном секторе индо-китайской границы произошло столкновение между войсками Индии и Китая. Нью-Дели немедленно обратился к СССР за поддержкой, однако Москва безмолвствовала. Это было не случайно: в конце июля советский лидер Михаил Горбачев предпринял попытку наладить отношения с Пекином и выступил с важной речью во Владивостоке. Очевидно, он не хотел идти на риск провалить эту попытку, приняв сторону Индии. В октябре лидер КНР Дэн Сяопин пригрозил, что Китаю, возможно, придется «проучить Индию», если она продолжит «отщипывать кусочки» китайской территории, — эти формулировки напоминали высказывания 1979 г., когда Китай напал на Вьетнам. В ноябре Горбачев посетил Нью-Дели и попытался заверить индийских лидеров в поддержке Москвы, но в ответ на прямые вопросы индийских журналистов отказался открыто встать на чью-либо сторону в индо-китайском споре по поводу границ. Позже некоторые индийские обозреватели даже обвинили его в том, что Горбачев неявно поддержал позицию Китая. Впоследствии, в начале 1987 г., после девятилетнего перерыва Советский Союз возобновил переговоры с Китаем по поводу границ и заявил об отзыве механизированной дивизии и других вооруженных подразделений из Монголии. Кроме того, весной, когда и Китай, и Индия стянули к границам дополнительные войска в связи со столкновениями в пограничной зоне, Москва якобы уведомила Нью-Дели о том, что приоритетом для нее является налаживание отношений с Пекином. Неудивительно, что в таких обстоятельствах индийские дипломаты в кулуарах стали говорить о возрастающей неопределенности в отношениях с Москвой^115.

Поддержка Индии в ее противостоянии с Пакистаном со стороны СССР также стала сходить на нет. С конца 1985 г. Москва стала проявлять меньше враждебности по отношению к Пакистану, начав поиск возможностей для завершения войны в Афганистане^116. Впоследствии, в ходе своего визита в Нью-Дели в ноябре 1986 г. Горбачев не смог предложить Индии безусловную поддержку в ее соперничестве с Пакистаном, что резко отличалось от заявлений Советского Союза, сделанных всего годом ранее^117. В начале 1987 г. в ходе вышеупомянутых учений «Брасстакс» Москва якобы прекратила поставлять Индии топливо для самолетов МиГ-25, что было расценено Пакистаном как попытка запугивания^118. Весной 1988 г. СССР начал вывод войск из Афганистана, что способствовало дальнейшему упрочению связей с Пакистаном. В 1990 г., когда Москва и Нью-Дели приняли решение о пролонгации советско-индийского Договора о мире, дружбе и сотрудничестве на следующий пятилетний период, СССР также сообщил о том, что более не намерен использовать свое право вето в отношении Индии в случае рассмотрения Советом Безопасности ООН резолюций по вопросу Кашмира^119.

После прекращения существования Советского Союза в 1991 г. Индия раз и навсегда лишилась возможности рассчитывать на поддержку Москвы в противостоянии с Китаем и Пакистаном. Однако хотя распад СССР стал поворотным моментом во внешней политике Индии, из вышесказанного явствует, что поддержка со стороны советского руководства заметно сократилась еще до того, как Раджив Ганди покинул свой пост в конце 1989 г. Это событие создало для Индии серьезные проблемы в отношениях с Китаем, чей ядерный арсенал был уже достаточно мощным, поскольку в течение длительного времени поддержка СССР была для Индии главным ответом на китайскую бомбу. В Пакистане же ядерный потенциал в конце 1980-х годов только начинал формироваться, и Индия вполне могла догнать его. Но даже в этих условиях, как уже говорилось выше, Раджив Ганди не хотел вкладывать средства в создание ядерного арсенала. В свете этих обстоятельств его попытки сдержать соперников Индии с помощью дипломатии приобрели особое значение.

Провал дипломатии и тайная военизация

Хотя с конца 1960-х годов Индия, по-видимому, возлагала меньше надежд на ядерную дипломатию, при Радживе Ганди этот метод защиты был возрожден. Как отмечали другие ученые, Раджив, вступая в должность, твердо помнил о том, что является внуком Неру и что Индия традиционно играет важную роль в сфере контроля ядерных вооружений и разоружения, и мечтал оставить свой след в этом процессе^120. Однако его инициативы сообразовывались и с потребностями страны в обеспечении безопасности. К примеру, памятуя о проблеме Пакистана, в начале своей деятельности на посту премьер-министра он принял скоординированные меры по сдерживанию реализации ядерной программы этого государства. В ходе своего визита в Вашингтон в июне 1985 г. он открыто и в частном порядке призывал президента США Рональда Рейгана остановить Пакистан и не дать ему приобрести ядерное оружие^121. В октябре премьер-министр вновь встретился с Рейганом в ходе визита в ООН и продолжил добиваться своего. Этот последний визит вселил в индийское правительство реальную надежду (которую, правда, разделяли не все) на то, что США усилит давление на Пакистан, чтобы помешать ему получить ядерное оружие^122. Но разумеется, в итоге попытка настроить США против Пакистана провалилась.

Кроме того, Раджив Ганди выступил с более масштабными инициативами по сдерживанию Китая и сверхдержав. В январе 1985 г. он организовал встречу в рамках инициативы по разоружению шести стран на пяти континентах, которая в качестве первого шага на пути к разоружению содержала призыв к запрещению ядерных испытаний^123. Вскоре после этого он поручил своим советникам разработать альтернативу ДНЯО, которая больше соответствовала бы интересам Индии и которую он мог бы предложить другим странам. Хотя эти первые попытки не были такими уж плодотворными, интерес премьер-министра к многосторонней ядерной дипломатии окреп под влиянием серьезного увлечения этой темой со стороны Михаила Горбачева^124. Советский лидер посетил Нью-Дели в ноябре 1986 г., сразу после советско-американского саммита в Рейкьявике, в ходе которого сверхдержавы практически договорились о значительном сокращении ядерных вооружений^125. Во время пребывания в Нью-Дели Горбачев почти десять часов беседовал в частном порядке с индийским премьер-министром, после чего главы обоих государств подписали Делийскую декларацию о принципах свободного от ядерного оружия и ненасильственного мира^126. В октябре следующего года, вскоре после того, как Москва и Вашингтон доработали текст Договора о ликвидации ракет средней и меньшей дальности, премьер-министр поручил Мучкунду Дюбею, дополнительному секретарю МИД Индии по делам международных организаций и Южной Азии, разработать план всеобщего ядерного разоружения. В сотрудничестве с учеными-ядерщиками и специалистами по стратегическому анализу Дюбей разработал для Раджива Ганди «План действий по разоружению». В плане содержался призыв к уничтожению ядерного оружия к 2010 г. в три отдельных этапа. В соответствии с интересами Индии, на двух первых этапах предусматривалось первоочередное разоружение стран, открыто объявивших себя ядерными державами, хотя предполагалось призвать и остальные государства воздержаться от приобретения ядерного оружия в ходе этого процесса^127. Позднее Дюбей вспоминал, что премьер-министр относился к этому плану с искренним энтузиазмом — как на публике, так и в частном порядке^128. Премьер-министр также советовался по поводу этого предложения с Ромешем Бхандари, который занимал пост руководителя дипломатической службы МИД в 1985–1986 гг., и, как вспоминает Бхандари, Раджив проявлял к нему серьезный интерес^129. В июне 1988 г. премьер-министр лично представил план действий в ходе своего выступления на 3-й специальной сессии Генеральной Ассамблеи ООН по разоружению^130.

В итоге план действий оказался чересчур претенциозным. Вскоре после его обнародования Раджив Ганди начал понимать, что вопреки всем надеждам его не принимают всерьез. Премьер-министр был «горько разочарован» провалом^131, и осенью 1988 г. его вера в ядерную дипломатию стала угасать. В ноябре в Индии прошла конференция, направленная на получение поддержки от общественных организаций в пользу плана действий. К этому времени премьер-министр заметно переменил свое отношение к плану — по словам бывших советников, он казался «незаинтересованным» и даже не удосужился просмотреть публикации, подготовленные его аппаратом к конференции^132.

Таким образом, к концу 1988 г. у Индии, судя по всему, практически не оставалось выбора. Полагаться на поддержку Советского Союза было уже невозможно, а дипломатические усилия Раджива Ганди зашли в тупик. В этих обстоятельствах премьер-министр Индии посмотрел на ядерную программу страны другими глазами. По словам Раджа Ченгаппы, в марте 1989 г. Раджив неохотно согласился начать финансирование разработки собственного ядерного потенциала. Как указывает Ченгаппа, решение премьер-министра стало не просто реакцией на то, что Индия к тому моменту уже производила значительные объемы оружейного плутония, или на наращивание ядерной мощи Пакистана. Оно также стало следствием беспокойства по поводу внешней поддержки и ощущения, что дипломатическая линия Индии в сфере разоружения «игнорируется»133. В результате в 1990 г. у Индии появилось необъявленное ядерное оружие, хотя бомбы выпускались в малом количестве, их сборка и развертывание осуществлялись не полностью и надежной системы доставки пока не было^134. Индия стала ядерной державой де-факто^135.

Провалы дипломатов и прорыв Индии
в ядерных технологиях

В начале 1990-х годов реализация ядерной программы Индии продолжилась. К лету 1994 г. можно было считать, что у Индии имеется достаточное количество оружейного расщепляющегося материала для производства 25 атомных бомб, часть которых можно было собрать в течение нескольких дней и доставить к цели самолетом^136. Кроме того, был успешно проведен ряд летных испытаний, в ходе которых бомбы с холостыми боеголовками сбрасывались с истребителей «Мираж-2000»137. Эксперты правительства США даже рассуждали о том, что Индия уже способна собрать термоядерное устройство, пригодное для проведения испытаний^138. Тем не менее индийское правительство еще не приняло решения о проведении нового испытания ядерного оружия, и в начале 1990-х годов премьер-министр Нарасимха Рао не считал это первоочередной задачей. Отношения между Нью-Дели и Пекином в тот период стали улучшаться: в 1993 г. Рао посетил Китай с целью подписания соглашений о сокращении воинского контингента и соблюдении линий прекращения огня вдоль спорного участка границы^139. Хотя с Пакистаном отношения складывались не так гладко, считалось, что пакистанское ядерное оружие не собрано и не развернуто, поэтому было неясно, требуется ли от Индии более активная позиция^140. Наконец, испытания ядерного оружия разгневали бы Вашингтон как раз в тот момент, когда правительство Рао нуждалось в помощи США для стабилизации экономики^141.

Более того, на тот момент в правительстве Рао не было консенсуса по поводу необходимости дальнейших испытаний для обеспечения безопасности. Это стало ясно с началом переговоров по поводу Договора о всеобъемлющем запрещении ядерных испытаний (ДВЗЯИ) в 1994 г. Министерство обороны и Организация оборонных исследований и разработок активно сопротивлялись введению запрета на испытания, усматривая в нем угрозу жизнеспособности индийских средств сдерживания^142. Что еще важнее, по мнению Нареша Чандры, занимавшего при Радживе Ганди пост министра обороны, а затем главного секретаря и старшего советника Рао, Индия не могла себе позволить подписать ДВЗЯИ до проведения дополнительных ядерных испытаний. Тем не менее, Чандра поддерживал участие Индии в переговорах, полагая, что подготовка договора займет несколько лет и что пока неизвестно, будет ли он хотя бы ратифицирован Сенатом США^143.

Дж. Н. Диксит, который занимал пост руководителя дипломатической службы МИД Индии в 1991–1994 гг., напротив, полагал, что Индия должна быть готова к подписанию ДВЗЯИ, даже если это помешает ей проводить испытания. Как позже вспоминал Диксит: «От этого [варианта] мы готовы были отказаться, поскольку базовая технология у нас была»144. Позиция Диксита была взвешенной: он помогал создавать неофициальную экспертную комиссию по вопросам ядерных технологий и был в курсе обсуждений^145. Однако его поддержка во многом зависела от содержания договора, от его всеобщего и неизбирательного характера. Конкретнее, Диксит стремился к тому, чтобы договор способствовал укреплению безопасности Индии за счет сокращения разрыва между официальными ядерными державами и остальными странами. Хотя он не был уверен в возможности заключения такого договора, его обнадежили беседы с американскими чиновниками, особенно с постоянным представителем США при ООН Мадлен Олбрайт, во время его визита в Нью-Йорк. Кроме того, к 1994 г. Вашингтон признал, что инициативы, направленные преимущественно на нераспространение ядерного оружия в Южной Азии, которые Индия считала спорными, не могут быть реализованы^146. Таким образом, Диксит дал понять американским должностным лицам, что если ДВЗЯИ будет составлен «в недискриминационных формулировках, возможно, вам удастся предотвратить открытое превращение Индии в ядерную державу»147.

Участие Индии в первых раундах переговоров по ДВЗЯИ характеризовалось позитивным и конструктивным настроем, и в 1994 г. казалось, что Нью-Дели готов подписать договор о запрещении ядерных испытаний^148. Однако события 1995 г. заставили индийское правительство увидеть переговоры по ДВЗЯИ в совершенно ином свете. В мае по итогам совещания по ДНЯО договор был продлен на неопределенный срок, а не на 25 лет, как ожидала Индия, при том что официальные ядерные державы, по сути, не приняли на себя никаких обязательств по разоружению. Ядерные испытания, проведенные в Китае и во Франции вскоре после совещания, показали, что ядерные державы находятся в привилегированном положении и твердо намерены сохранить за собой этот статус^149. Кроме того, как стало известно индийским дипломатам, представители официальных ядерных держав встречались в частном порядке на полях переговоров по ДВЗЯИ, и, как подозревалось, обсуждали способы сохранения своих ядерных арсеналов и после введения запрета на испытания^150. Эти события подорвали веру в то, что Индия сможет укрепить свою безопасность за счет участия в переговорах о запрещении ядерных испытаний. Индийские аналитики поняли, что вместо устранения привилегий официальных ядерных держав ДВЗЯИ закрепил бы двухуровневую ядерную систему, в которой Индии было отведено место на нижнем уровне. Как позднее выразился представитель Индии на переговорах по запрещению испытаний Арундхати Гхоз: «Мы убедились [ко второй половине 1995 г.], что нас используют или уже использовали, и что так дело не пойдет»151. Правительство было не одиноко в своем мнении: во второй половине 1995 г. перспектива сохранения двухуровневой системы настроила против ДВЗЯИ многие индийские СМИ^152. С исчезновением надежды на установление более справедливого порядка в сфере ядерных вооружений исчез и смысл сдерживать развитие собственных ядерных технологий. Нью-Дели сменил курс. На дипломатическом фронте правительство Рао ужесточило свою позицию в переговорах о запрещении ядерных испытаний, чтобы в формирующемся миропорядке Индия не оказалась страной второго сорта. Вскоре после продления ДНЯО Индия внесла в Комиссию ООН по разоружению предложение о возобновлении рассмотрения плана действий, сформулированного в 1988 г. и предполагавшего запрещение ядерных испытаний в контексте процесса разоружения в официальных ядерных державах^153. В сентябре 1995 г. премьер-министр созвал внутреннее совещание по вопросу переговоров о запрещении ядерных испытаний и распорядился, чтобы Индия настаивала на однозначной связи принятия ДВЗЯИ с движением в направлении разоружения^154. В октябре эту позицию озвучили министр иностранных дел Пранаб Мукерджи на совещании в ООН и сам Рао во время саммита Движения неприсоединения в Карфагене. В январе 1996 г. Индия также ужесточила свою позицию по поводу сферы применения договора, призвав к введению запрета не только на ядерные взрывы, но и на «безвзрывные» методы испытаний ядерного оружия^155. В итоге эти условия не были выполнены, и в июне 1996 г. Индия отказалась от участия в договоре^156.

В оборонной сфере Рао стал готовиться к реализации собственной ядерной программы Индии. Судя по всему, к августу 1995 г. подготовка к новым ядерным испытаниям велась полным ходом, и к концу года Индия вплотную подошла к их осуществлению, но в итоге Рао все-таки решил не проводить испытания. Премьер-министр, очевидно, был обеспокоен экономическими последствиями такого шага в то время и сомневался, стоит ли испытывать ядерное оружие за такой короткий срок до выборов^157. Последующие правительства, часто сменявшие друг друга, также руководствовались подобными косвенными соображениями и проявляли сдержанность. Когда в мае 1996 г. к власти пришла партия BJP, премьер-министр Атал Бихари Ваджпаи принял предварительное решение провести испытания, но отложить их до получения результатов вотума доверия, который его правительство в любом случае проиграло^158. Во главе страны оказался лидер коалиции «Объединенный фронт» Деве Говда. В начале июля он рассматривал возможность проведения испытаний, но в конце концов тоже отказался от этого шага — как и Рао, Говда, по-видимому, опасался экономических последствий^159. В апреле 1997 г. на посту премьер-министра от «Объединенного фронта» его сменил Индер Гуджрал. Позднее Гуджрал вспоминал, что и он думал о проведении испытаний, но его остановила мысль о «наказании», которое было бы наложено на Индию в этом случае^160. В конце концов индийское правительство приняло судьбоносное решение о ядерных испытаниях после того, как в марте 1998 г. к власти вернулся Ваджпаи и BJP^161.

Существует соблазн приписать прорыв Индии в освоении ядерных технологий в первую очередь возвращению к власти партии BJP. Как отмечали другие ученые, «оппозиционный» характер националистического настроя партии, ее многолетние призывы к созданию собственного ядерного потенциала и желание Ваджпаи закрепить свои позиции на посту премьер-министра во многом способствовали принятию решения о проведении испытаний^162. Однако при расширенном анализе становится очевидно, что неудачи Индии на дипломатическом фронте подорвали веру в эффективность политики сдерживания и среди других индийских партий. Мы не пытаемся утверждать, будто после продления ДНЯО и фиаско на переговорах по ДВЗЯИ вопрос о проведении в Индии ядерных испытаний был предрешен, — как явствует из вышесказанного, существовали экономические доводы в пользу сдерживания, которые индийские премьер-министры воспринимали всерьез. Но эти доводы не могли сдерживать Индию вечно. В конце 1995 г. Рао подошел очень близко к решению о проведении испытаний, несмотря на экономические соображения, — позднее Чандра говорил, что Индия была «на волосок» от испытаний^163. Что еще важнее, те, кто противился проведению испытаний в это время, особенно министр финансов Манмохан Сингх, судя по всему, советовали Рао отложить испытания до тех пор, пока экономика страны не выправится, но не совсем отказаться от их проведения^164. В таких условиях ядерные испытания в Индии по итогам переговоров по ДВЗЯИ не должны были стать сюрпризом для внешнего мира, даже если бы во главе страны не стояла партия BJP.

Заключение

В данной статье была сделана попытка объяснить переменчивость политики Индии в отношении ядерного оружия прежде всего через анализ изменений в спектре возможностей по обеспечению безопасности страны невоенными методами. Хотя соперники Индии стали приобретать ядерное оружие с 1964 г., руководству страны удалось организовать ее защиту на протяжении почти всей холодной войны с помощью невоенных мер (в частности, получения негласной поддержки со стороны сверхдержав), снизив тем самым актуальность разработки собственной атомной бомбы. Индийские лидеры стали выделять средства на создание военизированного ядерного потенциала только к концу «холодной войны», когда невоенные методы исчерпали себя. Сокращение поддержки со стороны Советского Союза в конце 1980-х годов вкупе с провалом дипломатических инициатив Раджива Ганди привело к формированию в Индии фактического ядерного арсенала. По окончании холодной войны было принято решение об открытой реализации ядерной программы — не только потому, что к власти пришла партия BJP, но и потому, что Индия не могла больше рассчитывать на поддержку извне, а дипломатическими методами укрепить безопасность не удалось.

Готовность Индии полагаться на негласную поддержку США и СССР на протяжении почти всей холодной войны, на самом деле, поразительна. Возможно, их неявные обязательства, несмотря на всю свою неоднозначность, представлялись индийским лидерам достойными доверия, поскольку сверхдержавы были неизмеримо сильнее Китая, особенно в сфере ядерных вооружений, и, следовательно, были относительно неуязвимы перед лицом ответных мер со стороны Пекина^165. Тем не менее это еще не все. Спокойствие индийских лидеров объяснялось и их верой в то, что сверхдержавы очень заинтересованы в удержании Китая от нападения на Индию. Как отметил в 1967 г. Л. К. Джха, ни Вашингтон, ни Москва не могли себе позволить «оставаться сторонними наблюдателями», пока Китай покорял бы Индию^166. Несмотря на последующее ослабление поддержки со стороны США, Индира Ганди оптимистично полагала, что СССР по-прежнему считает обеспечение безопасности Индии важной задачей.

То, что индийские лидеры судили о достоверности обязательств США и СССР по способности сверхдержав защитить Индию и по их заинтересованности в предоставлении ей защиты, соответствует данным последних исследований, посвященных тому, как они оценивали правдоподобность военных угроз^167. Это также соотносится с важным направлением в литературе о предоставлении средств сдерживания, а именно работ о «неотъемлемой достоверности» обязательств^168. В соответствии с этой точкой зрения, достоверность обязательств о предоставлении средств сдерживания зависит прежде всего от заинтересованности защитника в обеспечении безопасности своего подопечного — в противовес способам оповещения о принятии на себя обязательств. Конечно, обязательства, которые являются исключительно негласными, особенно ненадежны в случае возможного изменения сферы интересов защитника. Вера Индии в то, что США поддержат ее в противостоянии с Китаем, исчезла после судьбоносной встречи Киссинджера с Джха в июле 1971 г. Позднее, в 1980-х годах, Индия быстро усомнилась в надежности СССР как союзника, когда стало ясно, что Михаил Горбачев готов частично пожертвовать своей репутацией в Нью-Дели ради дружбы с Пекином и Исламабадом.

Неоднократные попытки Индии обеспечить свою безопасность через посредство международных институтов также заслуживают обсуждения. Как отмечалось выше, провал Индии на переговорах по ДНЯО обернулся для Нью-Дели серьезным поражением, что заставило лидеров государства занять оборонительную позицию и более цинично подойти к вопросу разоружения. Однако спустя 20 лет Раджив Ганди вновь с воодушевлением взялся за эту тему, и хотя его энтузиазм быстро угас, по крайней мере некоторые индийские чиновники допускали возможность заключения договора о запрещении ядерных испытаний в начале 1990-х годов. Стойкий интерес к дипломатии в сфере ядерных вооружений можно было бы приписать экономическим трудностям, ввиду которых привлекательность вложений в создание ядерного арсенала снижалась, или традиционно ведущей роли Индии в этой области. Но еще одним важным фактором, несомненно, были представления индийских лидеров о предпочтениях сверхдержав в конце холодной войны. Встречи Раджива Ганди с Михаилом Горбачевым в конце 1986 г. вкупе с признаками движения в направлении контроля вооружений в сверхдержавах стали важными стимулами к разработке индийского плана действий^169. Несколько лет спустя Дж. Н. Диксит проявил интерес к ДВЗЯИ, побеседовав с американскими чиновниками, которым не терпелось оформить запрет на ядерные испытания для того, чтобы продлить срок действия ДНЯО. Разумеется, старания дипломатов в итоге оказались напрасными, но в то время у индийских лидеров были основания полагать, что они могут принести плоды.

После переговоров по ДВЗЯИ Индия сосредоточилась на разработке собственного ядерного потенциала. Кроме того, она достигла заметных успехов в признании ее ядерной программы международным сообществом, особенно благодаря заключению исторической «ядерной сделки» с США в 2008 г. Тем не менее было бы ошибкой полагать, будто Индия совсем отказалась от невоенных методов обеспечения безопасности. Конечно, в ближайшие годы Индия вряд ли будет заинтересована в использовании чьего-либо «ядерного зонтика», даже если бы такая защита была ей предложена. Подобная договоренность привела бы к стратегическому подчинению Индии, при том что основные затраты на формирование открытого ядерного арсенала уже понесены. Но в соответствующих условиях Нью-Дели, по-видимому, готов вкладывать ресурсы в создание новых институтов в сфере ядерных вооружений. Сегодня Индию беспокоят не только ядерные державы, но и приобретение ядерного оружия террористами, и очевидно, что индийский арсенал вряд ли способен защитить страну от этой угрозы. Поэтому хотя Индия по-прежнему проявляет сдержанность в отношении ДВЗЯИ, она заинтересована в новых институтах, которые могли бы способствовать снижению вероятности попадания ядерного материала в руки террористов, например, в заключении Договора о прекращении производства расщепляющихся материалов^170. Иными словами, несмотря на приобретение Индией статуса ядерной державы, ее атомная одиссея еще не окончена, и в будущем невоенные средства обеспечения безопасности еще могут сыграть свою роль.

Примечания

1 Ashok Kapur, India’s Nuclear Option: Atomic Diplomacy and Decision Making (New York: Praeger, 1976); Shyam Bhatia, India’s Nuclear Bomb (Ghaziabad, India: Vikas, 1979); и Mitchell Reiss, Without the Bomb: The Politics of Nuclear Nonproliferation (New York: Columbia University Press, 1988), pp. 204—243.

2 Mitchell Reiss, Bridled Ambition: Why Countries Constrain Their Nuclear Capabilities (Washington, D.C.: Woodrow Wilson Center Press, 1995), pp. 183—230; и Stephen Peter Rosen, Societies and Military Power: India and Its Armies (Ithaca, N.Y.: Cornell University Press, 1996), pp. 251—253.

3 В числе прочих см. Sumit Ganguly, “India’s Pathway to Pokhran II: The Prospects and Sources of New Delhi’s Nuclear Weapons Program”, International Security, Vol. 23, No. 4 (Spring 1999), pp. 148—177; George Perkovich, India’s Nuclear Bomb: The Impact on Global Proliferation (Berkeley: University of California Press, 1999); Ashley J. Tellis, India’s Emerging Nuclear Posture: Between Recessed Deterrent and Ready Arsenal (Santa Monica, Calif.: RAND, 2001); Bharat Karnad, Nuclear Weapons and Indian Security: The Realist Foundations of Strategy (New Delhi: Macmillan India, 2002); а также Scott Sagan, “Introduction”, Kanti Bajpai, “The BJP and the Bomb”, Karthika Sasikumar and Christopher Way, “Testing Theories of Proliferation in South Asia”, Itty Abraham, “Contra-Proliferation: Interpreting the Meanings of India’s Nuclear Tests in 1974 and 1998”, и Vipin Narang, “Pride and Prejudice and Prithvis: Strategic Weapons Behavior in South Asia”, по Scott Sagan, ed., Inside Nuclear South Asia (Stanford, Calif.: Stanford University Press, 2009), pp. 1—21, 25—67, 68—105, 106—133 и 137—183, соответственно.

4 S. Paul Kapur, “Ten Years of Instability in a Nuclear South Asia, International Security, Vol. 33, No. 2 (Fall 2008), pp. 71—94; S. Paul Kapur, Dangerous Deterrent: Nuclear Weapons Proliferation and Conflict in South Asia (Stanford, Calif.: Stanford University Press, 2007); Sumit Ganguly and Devin T. Hagerty, Fearful Symmetry: India-Pakistan Crises in the Shadow of Nuclear Weapons (Seattle: University of Washington Press, 2005); и Vipin Narang, “Posturing for Peace? Pakistan’s Nuclear Postures and South Asian Stability”, International Security, Vol. 34, No. 3 (Winter 2009/10), pp. 38—78.

5 Bajpai, “The BJP and the Bomb”, pp. 25—67; и Jacques E.C. Hymans, The Psychology of Nuclear Proliferation: Identity, Emotions, and Foreign Policy (New York: Cambridge University Press, 2006), pp. 171—203. Отметим, что Hymans уделяет больше внимания лидеру BJP Аталу Бихари Ваджпаи, чем партии в целом.

6 Baldev Raj Nayar and T.V. Paul, India in the World Order: Searching for Major Power Status (Cambridge: Cambridge University Press, 2003), pp. 174, 193, 201.

7 По оценкам Всемирного банка, валовой национальный доход Индии на душу населения в 2009 г. составил 1180 долл. США (13% от среднемирового уровня). В пересчете по паритету покупательной способности этот показатель равен 3260 долл. США (31% от среднемирового уровня). См.: World Bank, World Development Indicators, 2011 (Washington, D.C.: World Bank, April 2011), http://data.worldbank.org/data-catalog/world-developmentindicators.

8 Наиболее подробно этот вопрос исследован в Etel Solingen, “The Political Economy of Nuclear Restraint”, International Security, Vol. 19, No. 2 (Fall 1994), pp. 126—169; и Etel Solingen, Nuclear Logics: Contrasting Paths in East Asia and the Middle East (Princeton, N.J.: Princeton University Press, 2007).

9 Philipp C. Bleek, “Why Do States Proliferate? Quantitative Analysis of the Exploration, Pursuit, and Acquisition of Nuclear Weapons”, по William C. Potter with Gaukhar Mukhatzhanova, eds., Forecasting Nuclear Proliferation in the 21st Century, Vol. 1: The Role of Theory (Stanford, Calif.: Stanford University Press, 2010), pp. 183—184; Michael C. Horowitz, The Diffusion of Military Power: Causes and Consequences for International Politics (Princeton, N.J.: Princeton University Press, 2010), p. 121; Matthew Kroenig, “Importing the Bomb: Sensitive Nuclear Assistance and Nuclear Proliferation”, Journal of Conflict Resolution, Vol. 53, No. 2 (April 2009), pp. 171—172; Dong-Joon Jo and Erik Gartzke, “Determinants of Nuclear Weapons Proliferation”, Journal of Conflict Resolution, Vol. 51, No. 1 (February 2007), pp. 184, 186. Отметим, что по наблюдению Bleek в государствах, находящихся под защитой «ядерного зонтика», также снижается вероятность разработки программы ядерных вооружений, а это противоречит выводам, сделанным в исследованиях Horowitz, Jo and Gartzke. Дополнительная информация по этой теме содержится в Jeffrey Knopf, “Security Assurances: Concept Clarification and Initial Hypotheses”, in Knopf, ed., “Security Assurances and Nuclear Nonproliferation”, unpublished manuscript, 2010, chap. 1.

10 В аналитической литературе договоры о взаимной обороне определяются как договоры, «обязывающие государства к военному вмешательству на стороне любого партнера по договору, на которого совершено нападение». В отличие от них договоры, обязывающие союзников только к «консультированию» или «сотрудничеству» в период кризиса или конфликта, называются «соглашениями». Советско-индийский Договор 1971 года является примером последнего. См. Douglas M. Gibler and Meredith Reid Sarkees, “Measuring Alliances: The Correlates of War Formal Interstate Alliance Dataset, 1816—2000”, Journal of Peace Research, Vol. 41, No. 2 (March 2004), p. 215.

11 Thomas C. Schelling, Arms and Influence (New Haven, Conn.: Yale University Press, 1966), p. 52.

12 В этом качестве назывались Саудовская Аравия, Швеция и Тайвань. О Саудовской Аравии см. Sonali Singh and Christopher R. Way, “The Correlates of Nuclear Proliferation: A Quantitative Test”, Journal of Conflict Resolution, Vol. 48, No. 6 (December 2004), p. 879; о Швеции см. Thomas Jonter, “The United States and Swedish Plans to Build the Bomb, 1945—1968”, по Knopf, “Security Assurances and Nuclear Nonproliferation”, chap. 11; о Тайване см. Vincent Wei-Cheng Wang, “Taiwan: Conventional Deterrence, Soft Power, and the Nuclear Option”, по Muthiah Alagappa, ed., The Long Shadow: Nuclear Weapons and Security in 21st Century Asia (Stanford, Calif.: Stanford University Press, 2008), pp. 404—428. Кроме того, утверждалось, что на решение Украины о присоединении к Договору о нераспространении ядерного оружия в качестве государства, не обладающего ядерным оружием, повлияли заверения об обеспечении безопасности со стороны США, «в результате чего у Киева появилось желание, чтобы Вашингтон принимал активное участие в решении широкого круга проблем безопасности, стоящих перед Украиной, и даже сформировались соответствующие ожидания», хотя эти заверения не являются «гарантиями», предоставляемыми союзникам по договору. См. Sherman Garnett, “Ukraine’s Decision to Join the NPT”, Arms Control Today, Vol. 25, No. 1 (January/February 1995), pp. 10, 12.

13 О попытках обеспечить безопасность путем обращения к международным институтам см. Helga Haftendorn, Robert Keohane, and Celeste Wallander, eds., Imperfect Unions: Security Institutions over Time and Space (New York: Clarendon, 1999).

14 См., например, Perkovich, India’s Nuclear Bomb, p. 6.

15 Об этих рисках см. Glenn H. Snyder, “The Security Dilemma in Alliance Politics”, World Politics, Vol. 36, No. 4 (July 1984), pp. 461—495.

16 Классические рассуждения о риске измены и проблеме международного сотрудничества в эпоху ядерного оружия приведены в Robert Jervis, “Cooperation under the Security Dilemma”, World Politics, Vol. 30, No. 2 (January 1978), pp. 211—214.

17 Jacques Hymans считает, что разработка ядерного оружия сопряжена с таким большим количеством факторов риска, что они не поддаются количественной оценке. См. Hymans, The Psychology of Nuclear Proliferation, pp. 9—11. Мы не идем так далеко в своих утверждениях и лишь отмечаем, что потенциальные издержки, связанные с приобретением ядерного оружия, часто достаточно высоки для того, чтобы рассмотреть альтернативные способы обеспечения государственной безопасности.

18 Например, о Японии см. Llewelyn Hughes, “Why Japan Will Not Go Nuclear (Yet): International and Domestic Constraints on the Nuclearization of Japan”, International Security, Vol. 31, No. 4 (Spring 2007), pp. 67—96.

19 “Possibility of China Exploding Atom Bombs”, National Archives of India (New Delhi: Ministry of External Affairs, 1960), file no. 9(1) EAD/60.

20 Department of the Air Force Staff Message Branch, “Incoming Message”, December 7, 1964. Документ был получен онлайн через справочную систему рассекреченных документов (DDRS) 14 июля 2009 г.

21 Ganguly, “India’s Pathway to Pokhran II”, p. 152.

22 Gaurav Kampani, “From Existential to Minimum Deterrence: Explaining India’s Decision to Test”, Nonproliferation Review, Vol. 6, No. 1 (Fall 1998), p. 14; Perkovich, India’s Nuclear Bomb, p. 183; и Karnad, Nuclear Weapons and Indian Security, p. 324.

23 Raj Chengappa, Weapons of Peace: The Secret Story of India’s Quest to Be a Nuclear Power (New Delhi: HarperCollins India, 2000), pp. 207, 246—248, 257—261.

24 Отметим, что Комплексная программа разработки управляемых ракет опиралась на данные более ранних исследований в сфере ракетных технологий, которые были прекращены в 1978 г. вместе с индийской программой освоения космоса, и изначально разработка средства доставки ядерных зарядов не была ее основной задачей. См. Perkovich, India’s Nuclear Bomb, pp. 244—249.

25 Devin T. Hagerty, “The Power of Suggestion: Opaque Proliferation, Existential Deterrence, and the South Asian Nuclear Arms Competition”, Security Studies, Vol. 2, Nos. 3/4 (Spring/Summer 1993), pp. 256—283. Ashley Tellis подвергает критике представление о том, что Индия опиралась на наличие ядерных средств сдерживания: «во-первых, эффективность индийского ядерного оружия — особенно того, которое участвовало в испытаниях в 1974 г., — была сомнительной, и, следовательно, Нью-Дели не мог полагаться на него настолько, чтобы принять в качестве стратегии государственной безопасности устрашение противника с помощью этого оружия». См. Tellis, India’s Emerging Nuclear Posture, p. 186.

26 Об ограниченной эффективности индийских ядерных средств сдерживания по отношению к Китаю даже после проведения испытаний в 1998 г. см. ibid., pp. 67—70.

27 О высказывавшихся в тот период опасениях см. Karnad, NuclearWeapons and Indian Security, pp. 263—280.

28 Ganguly, “India’s Pathway to Pokhran II”, pp. 160—161.

29 См., например, Perkovich, India’s Nuclear Bomb, pp. 6, 74, 77.

30 О дипломатии Неру в сфере ядерных вооружений см. Andrew B. Kennedy, The International Ambitions of Mao and Nehru: National Efficacy Beliefs and the Making of Foreign Policy (Cambridge: Cambridge University Press, forthcoming), chap. 8; и Kanti Bajpai, “Nehru and Disarmament”, in M.V. Kamath, ed., Nehru Revisited (Mumbai: Nehru Centre, 2003), pp. 353—393.

31 United States Arms Control and Disarmament Agency, Documents on Disarmament, 1965 (Washington, D.C.: U.S. Government Printing Office, 1966), p. 338.

32 Perkovich, India’s Nuclear Bomb, pp. 103—104.

33 Kapur, India’s Nuclear Option, p. 137.

34 Chetakar S. Jha утверждает, что это решение было принято еще в мае 1967 года. См. Jha, From Bandung to Tashkent: Glimpses of India’s Foreign Policy (Madras: Sangam, 1983), p. 303.

35 Об этом изменении см. Michael J. Sullivan III, “Re-Orientation of Indian Arms Control Policy, 1969—1972”, Asian Survey, Vol. 13, No. 7 (July 1973), pp. 691—702.

36 М. К. Расготра, по материалам интервью, данного автору в Нью-Дели 30 января 2004 г. При Индире Ганди Расготра занимал пост руководителя дипломатической службы МИД Индии в период с 1982 по 1985 г.

37 Содержание договора о развертывании средств ПВО см. в “Telegram from the Embassy in India to the Department of State”, July 10, 1963, in Foreign Relations of the United States [FRUS]: 1961—1963 (Washington, D.C.: U.S. Government Printing Office, 2000), Vol. 19, item 307, http://history.state.gov/historicaldocuments/frus1961-63v19/d307.

38 Public Papers of the Presidents of the United States: Lyndon B. Johnson, 1963—1964, Bk. 2: July 1—December 31, 1964 (Washington, D.C.: U.S. Government Printing Office, 1965), p. 1357.

39 Ibid., p. 1379.

40 См. “Memorandum for the Secretary of Defense: ‘The Indian Nuclear Problem: Proposed Course of Action,’” October 23, 1964, приложенный к “Letter from Robert McNamara to Dean Rusk, October 28, 1964 (SECRET)”; и “Memorandum from the State Department, Ambassador at Large: ‘New Delhi’s 1862 of December 31, 1964’, December 31, 1964 (SECRET)”, — оба документа цит. по Joyce Battle, ed., National Security Archive Electronic Briefing Book, No. 6 (Washington, D.C.: National Security Archive, George Washington University, n.d.), docs. 2 и 5 соответственно, http://www.gwu.edu/!nsarchiv/NSAEBB/NSAEBB6/index.html.

41 Раск пытался передать эту информацию через заместителя госсекретаря США по политическим вопросам Эверелла Гарримана, который находился в тот момент с официальным визитом в Азии. См. “State Department Telegram for Governor Harriman from the Secretary, February 27, 1965 (SECRET)”, ibid., doc. 7, http://www.gwu.edu/!nsarchiv/NSAEBB/NSAEBB6/index.html.

42 A.G. Noorani, “India’s Quest for a Nuclear Guarantee”, Asian Survey, Vol. 7, No. 7 (July 1967), p. 491.

43 Информационная каблограмма Центрального разведывательного управления США “Indian Government Policy on Development of Nuclear Weapon”, October 22, 1964 (документ получен онлайн через систему DDRS 17 июля 2009 г.).

44 Department of the Air Force Staff Message Branch, “Incoming Message”, December 7, 1964.

45 K. Rangaswami, “AICC May Debate Nuclear Policy”, Hindu, January 7, 1965.

46 A.S. Gonsalves, untitled memo, January 20, 1965, National Archives of India (New Delhi: Disarmament Unit, Ministry of External Affairs, 1965), file no. U.IV/125/24/1965.

47 Ibid., p. 1.

48 Ibid.

49 Ibid, pp. 4—5. Отметим, что в Министерстве иностранных дел Индии руководитель дипломатической службы является государственным чиновником высшего ранга. Министр иностранных дел в свою очередь назначается политическим руководством страны и представляет министерство в Кабинете министров.

50 Ibid., p. 5.

51 Ibid.

52 Rasul B. Rais, The Indian Ocean and the Superpowers: Economic, Political, and Strategic Perspectives (London: Croom Helm, 1986), p. 161.

53 A. Subramanyam Raju, Democracies at Loggerheads: Security Aspects of U.S.-India Relations (New Delhi: South Asian Publishers, 2001), pp. 87—88. Отметим, что Индира Ганди, тем не менее еще в 1966 г. выступала с критикой политики США по отношению к Вьетнаму. См. Dennis Kux, India and the United States: Estranged Democracies, 1941—1991 (Honolulu: University Press of the Pacific, 2002), pp. 254—255, 259.

54 Noorani, “India’s Quest for a Nuclear Guarantee”, pp. 490—502.

55 Цит. по ibid., p. 491.

56 По этому вопросу см. Itty Abraham, The Making of the Indian Atomic Bomb: Science, Secrecy, and the Postcolonial State (London: Zed, 1998), p. 125.

57 Noorani, “India’s Quest for a Nuclear Guarantee”, p. 494.

58 О войне 1965 года см. Sumit Ganguly, The Origins of War in South Asia: Indo-Pakistani Conflicts since 1947 (Boulder, Colo.: Westview, 1986), pp. 57—96; Kux, India and the United States, pp. 235—240; и Perkovich, India’s Nuclear Bomb, pp. 106—111.

59 Предостережения со стороны США и СССР в то время широко освещались в американской прессе. См. Richard Halloran, “Rusk Warns China on Kashmir”, Washington Post, September 14, 1965; и Rowland Evans and Robert Novak, “Inside Story... A Warning to China”, Washington Post, September 16, 1965. Впоследствии Индия запросила у Вашингтона более официальное одностороннее предостережение, но президент США Л. Джонсон решил сосредоточиться на работе с Совбезом ООН. См. “Telegram from the Department of State to the Embassy in India” и “Record of Meeting”, оба документа датированы 17 сентября 1965 г., FRUS, 1964—1968, Vol. 25: South Asia, items 208, 209, http://www.state.gov/www/about_state/history/vol_xxv/s.html. Текст резолюции ООН, принятой 20 сентября, см. на http://www.un.org/documents/sc/res/1965/scres65.htm.

60 Glenn T. Seaborg, Stemming the Tide: Arms Control in the Johnson Years (Lexington, Mass.: Lexington Books, 1987), p. 372.

61 “India’s Position on Developing Nuclear Weapons Discussed by Amb. Bowles”, каблограмма Госдепартамента США от 19 октября 1965 г. (документ получен онлайн через DDRS 15 июля 2009 г.).

62 “Memorandum of Conversation”, March 29, 1966, in FRUS, 1964—1968, Vol. 25, item 308, http://www.state.gov/www/about_state/history/vol_xxv/zb.html.

63 Цит. по Warren Unna, “India Rejects A-Treaty in Present Form”, Washington Post, March 28, 1967. О сомнениях, высказанных другими индийскими должностными лицами см. Warren Unna, “Uneasy India Debates Atomic Defense,”Washington Post, November 24, 1966; и Jha, From Bandung to Tashkent, p. 306.

64 L.K. Jha, Prime Minister’s Secretariat, “Nuclear Security”, May 2, 1967, и “Nuclear Policy”, May 3, 1967, in P.N. Haksar Files, installment III, subfile no. 111, Nehru Memorial Library, New Delhi, India. Благодарю Srinath Raghavan за возможность ознакомиться с двумя этими документами.

65 Jha, “Nuclear Security”, May 2, 1967, p. 6.

66 Jha, “Nuclear Policy”, May 3, 1967, pp. 2—3.

67 Ibid., p. 4.

68 Ibid., p. 3.

69 Ibid., p. 4.

70 Ibid., p. 3.

71 Отметим, что США, Советский Союз и Великобритания 17 июня 1968 г. выступали в Совете Безопасности ООН с отдельными заявлениями, в которых обещали добиваться незамедлительного принятия Совбезом мер по оказанию помощи государствам, подписавшим ДНЯО, не имеющим собственного ядерного оружия и подвергшимся агрессии или угрозам применения ядерного оружия. См. Arms Control and Disarmament Agreements (Washington, D.C.: U.S. Arms Control and Disarmament Agency, 1990), pp. 93—94. Однако ранее министр иностранных дел Индии выражал критическое отношение к обеспечению гарантий через Совет Безопасности на том основании, что он может действовать слишком медленно или не прийти к единому мнению. См. Warren Unna, “India Seeks Assurance of 2 Top Atom Powers”, Washington Post, April 12, 1967.

72 Jha, “Nuclear Security”, p. 6.

73 В доктрине Никсона, сформулированной 25 июля 1969 г., подчеркивалось, что азиатские страны должны сами нести ответственность за свою безопасность, но отмечалась готовность США исполнять свои обязательства в рамках существующих договоров и обеспечивать защиту своих союзников от ядерной угрозы. Никсон заявил, что «в отношении внутренней безопасности, а также обороны, за исключением серьезных угроз, связанных с применением ядерного оружия, [...] США будут поощрять азиатские страны к самостоятельному решению таких вопросов и к принятию на себя ответственности за них и имеют право ожидать от этих стран такой самостоятельности». См. Public Papers of the Presidents of the United States: Richard Nixon, 1969 (Washington, D.C.: U.S. Government Printing Office, 1971), p. 549.

74 В комплект вооружений должны были входить реактивные самолеты МиГ, бомбардировщики Ил-28, танки и стрелковое оружие. См. Robert C. Horn, Soviet-Indian Relations: Issues and Influence (New York: Praeger, 1982), p. 24.

75 A.G. Noorani, Brezhnev Plan for Asian Security: Russia in Asia (Mumbai: Jaico, 1975), pp. 1—23.

76 Tanvi Madan, “‘The Stakes Were Far Bigger’: U.S. Policymakers’ Responses to the 1965 and 1971 India-Pakistan Crises”; доклад представлен на конференции “India and the Cold War, 1947—1991: Archival Perspectives and Historical Revisions”, Woodrow Wilson International Center for Scholars, Washington, D.C., May 19, 2009, p. 26.

77 Richard Sisson and Leo E. Rose, War and Secession: Pakistan, India, and the Creation of Bangladesh (Berkeley: University of California Press, 1990), pp. 196—198.

78 Доклад Каула см. в T.N. Kaul, The Kissinger Years: Indo-American Relations (New Delhi: Arnold Heinemann, 1980), pp. 47—49.

79 Киссинджер и Джха пересмотрели содержание этой беседы в сентябре. См. “Memorandum of Conversation”, September 11, 1971, в FRUS, 1969—1976, Vol. 9 (Washington, D.C.: U.S. Government Printing Office, 2005), p. 408.

80 Horn, Soviet-Indian Relations, p. 63.

81 Полный текст договора см. в Noorani, Brezhnev Plan for Asian Security, pp. 405—409.

82 Предполагалось, что договор заключается на срок в 20 лет и будет автоматически продлеваться на пять лет при отсутствии возражений с обеих сторон.

83 Sisson and Rose, War and Secession, pp. 198—202.

84 Ibid., p. 199.

85 T.N. Kaul, “Points for Consideration by FM and PM”, August 3, 1971, in P.N. Haksar Files, installment II, subfile no. 49, Nehru Memorial Library, New Delhi, India.

86 Ibid., p. 1. Стоит отметить, что Каул упоминает здесь «торможение». П. Н. Дхар, бывший в то время советником Индиры Ганди, а затем ее главным секретарем, вспоминал, что она не горела желанием подписывать этот договор и сделала это только потому, что не видела иного выхода в условиях перемен, происходивших в отношениях между США и Китаем. Дхар, по материалам интервью, данного автору в Нью-Дели 31 июля 2003 г.

87 Kaul, “Points for Consideration by FM and PM”, pp. 1—2.

88 Ibid., p. 2.

89 Ibid., p. 3.

90 Ibid., p. 4.

91 Ibid.

92 Ibid.

93 Ibid., p. 5.

94 Ibid.

95 Ibid.

96 “Memorandum from Director of Central Intelligence Helms to the President’s Assistant for National Security Affairs (Kissinger)”, July 29, 1971, in FRUS, 1969—1976, Vol. 11, p. 291.

97 Kaul, “Points for Consideration by FM and PM”, p. 6.

98 Ромеш Бхандари, по материалам интервью, данного автору в Нью-Дели 19 января 2004 г. Бхандари состоял на службе в посольстве Индии в Москве в 1969—1971 гг.

99 K. Subrahmanyam, “Indian Nuclear Policy”, in Jasjit Singh, ed., Nuclear India (New Delhi: Knowledge World, 1998), p. 31. В прочих второстепенных источниках также отмечается роль СССР как неявного защитника Индии от ядерной угрозы после 1971 года. См. Stephen P. Cohen and Richard L. Park, India: Emergent Power? (New York: Crane, Russak, 1978), p. 50; John W. Garver, Protracted Contest: Sino-Indian Rivalry in the Twentieth Century (Seattle: University of Washington Press, 2001), p. 322; и Ganguly, “India’s Pathway to Pokhran II”, pp. 159, 161.

100 Madan, “‘The Stakes Were Far Bigger,’” p. 31.

101 Horn, Soviet-Indian Relations, p. 72.

102 Henry Kissinger, White House Years (Boston: Little, Brown, 1979), p. 901.

103 Jack Anderson, with George Clifford, The Anderson Papers (New York: Random House, 1973), pp. 261—262.

104 Sisson and Rose, War and Secession, pp. 216—217.

105 Horn, Soviet-Indian Relations, pp. 84—85.

106 Цит. по Rodney Jones, “India”, в Jozef Goldblat, ed., Nonproliferation: The Why and the Wherefore (London: Taylor and Francis, 1985), p. 114.

107 О сходстве взглядов СССР и Индии в этот период см. Horn, Soviet-Indian Relations, p. 112.

108 Ramesh Thakur and Carlyle A. Thayer, Soviet Relations with India and Vietnam (London: Palgrave Macmillan, 1992), p. 297.

109 From Surprise to Reckoning: The Kargil Review Committee Report (New Delhi: Sage, 1999), p. 191.

110 О помощи Китая Пакистану см. Evan S. Medeiros, Reluctant Restraint: The Evolution of China’s Nonproliferation Policies and Practices, 1980–2004 (Stanford, Calif.: Stanford University Press, 2007), pp. 39–40. О помощи в реализации ядерных программ в целом см. Matthew Kroenig, “Exporting the Bomb: Why States Provide Sensitive Nuclear Assistance”, American Political Science Review, Vol. 103, No. 1 (February 2009), pp. 113–133.

111 Subrahmanyam, “Indian Nuclear Policy”, p. 40.

112 Бывший индийский госслужащий, по материалам интервью, данного автору в Нью-Дели 11 августа 2003 г. Мой собеседник участвовал в подготовке указанного отчета и подчеркивал, что в предыдущих исследованиях размер и состав арсенала, включенного в смету, завышался.

113 Chengappa, Weapons of Peace, pp. 302–303.

114 Ibid., p. 304.

115 John W. Garver, “The Indian Factor in Recent Sino-Soviet Relations”, China Quarterly, No. 125 (March 1991), pp. 78–82; и Peter J.S. Duncan, The Soviet Union and India (New York: Council on Foreign Relations Press, 1989), pp. 35—39, 53—54. Информация о взглядах индийских дипломатов в тот период получена из личных бесед с Сумитом Гангули.

116 Ali T. Sheikh, “The New Political Thinking: Gorbachev’s Policy toward Afghanistan and Pakistan”, Asian Survey, Vol. 28, No. 11 (November 1988), pp. 1175–1179.

117 Duncan, The Soviet Union and India, p. 51.

118 Mushahid Hussain, “United Nations: Gorbachev’s Fall Expected to Dampen Peace Efforts”, Inter Press Service, August 19, 1991. Более общую информацию о кризисе вокруг учений «Брасстакс» см. в Kanti Bajpai, P.R. Chari, Pervaiz Iqbal Cheema, Stephen P. Cohen, and Sumit Ganguly, Brasstacks and Beyond: Perception and Management of Crisis in South Asia (New Delhi: Manohar, 1995).

119 Thakur and Thayer, Soviet Relations with India and Vietnam, p. 296.

120 Nayar and Paul, India in the World Order, pp. 198—199.

121 Stuart Auerbach, “Gandhi Shifts Tone over Nuclear Issue; Talks in U.S. Called Satisfactory Overall”, Washington Post, June 19, 1985.

122 Subrahmanyam, “Indian Nuclear Policy”, p. 41.

123 Текст принятой по итогам встречи декларации см. в Disarmament: India’s Initiatives (New Delhi: Indian Ministry of External Affairs, 1988), pp. 90–94.

124 Мучкунд Дюбей, по материалам интервью, данного автору в Нью-Дели 31 июля 2003 г. Его роль в разработке принципов ядерной дипломатии Раджива Ганди описана ниже.

125 Об этом саммите см. Jack F. Matlock Jr., Reagan and Gorbachev: How the Cold War Ended (New York: Random House, 2004), pp. 215–236.

126 Duncan, The Soviet Union and India, pp. 35–39.

127 Текст плана действий см. в Disarmament: India’s Initiatives, pp. 44–53.

128 Дюбей, по материалам интервью, данного автору.

129 Бхандари, по материалам интервью, данного автору.

130 Текст его выступления см. в United Nations General Assembly, “Provisional Verbatim Record of the Fourteenth Meeting”, A/S-15/PV.14 (June 15, 1988), http://www.ipfmlibrary.org/gan98.pdf.

131 Subrahmanyam, “Indian Nuclear Policy”, p. 44.

132 Бывший индийский госслужащий, по материалам интервью, данного автору в Нью-Дели в июле 2003 г.

133 Chengappa, Weapons of Peace, p. 332.

134 Subrahmanyam, “Indian Nuclear Policy”, p. 44; Perkovich, India’s Nuclear Bomb, p. 293; и Chengappa, Weapons of Peace, p. 357. В 1990 г. правительство Индии также сформировало секретный комитет по вопросам управления ядерным потенциалом, однако эта работа была завершена только после проведения испытаний в 1998 г. См. Perkovich, India’s Nuclear Bomb, pp. 313–314.

135 Об описаниях ядерного арсенала Индии в 1990–1998 гг. см. Kapur, Dangerous Deterrent, p. 5 n. 16.

136 Perkovich, India’s Nuclear Bomb, p. 340.

137 Chengappa, Weapons of Peace, pp. 382–384.

138 Perkovich, India’s Nuclear Bomb, pp. 271–272, 349.

139 Lena Sun, “China, India Sign Accord to Ease Border Dispute; Other Agreements Seen Boosting Trade”, Washington Post, September 8, 1993.

140 К примеру, в январе 1992 г. директор ЦРУ Роберт Гейтс заявил, что США не считают, будто у Индии или Пакистана имеется собранное и/или развернутое ядерное оружие, однако такое оружие «может быть быстро собрано». Цит. по Perkovich, India’s Nuclear Bomb, p. 326. Отметим, тем не менее, что надежность пакистанского оружия, по-видимому, подтвердилась по итогам испытаний, проведенных в Китае в 1990 г. См. Thomas C. Reed and Danny B. Stillman, The Nuclear Express: A Political History of the Bomb and Its Proliferation (Minneapolis, Minn.: Zenith, 2009), pp. 252–253.

141 В 1993 г. США ходатайствовали о выделении Индии займа Международного валютного фонда с условием, что Индия временно приостановит реализацию своей ядерной программы. Арундхати Гхоз, по материалам интервью, данного автору 24 января 2004 г.

142 Karnad, Nuclear Weapons and Indian Security, p. 379.

143 Нареш Чандра, по материалам интервью, данного автору в Нью-Дели 6 августа 2003 г.

144 Дж. Н. Диксит, по материалам интервью, данного автору в Нью-Дели 4 августа 2003 г.

145 Ibid.

146 Инициативы, направленные в основном на Южную Азию, была малопривлекательны для Нью-Дели, поскольку имели целью в краткосрочной перспективе ограничить, а в долгосрочной — уничтожить ядерный потенциал Индии и Пакистана при отсутствии подобных обязательств на мировом уровне. Правительство Рао не могло просто отвергнуть эти предложения, учитывая потребность в экономической помощи со стороны Вашингтона, но индийские дипломаты постарались завести эти инициативы в тупик. Ibid.

147 Ibid.

148 Dinshaw Mistry, “Domestic-International Linkages: India and the Comprehensive Test Ban Treaty”, Nonproliferation Review, Vol. 6, No. 1 (Fall 1998), pp. 27—29; и Dinshaw Mistry, “The Unrealized Promise of International Institutions: The Test Ban Treaty and India’s Nuclear Breakout”, Security Studies, Vol. 12, No. 4 (Summer 2003), pp. 129–130.

149 О продлении ДНЯО и последующих испытаниях см. Arundhati Ghose, “Negotiating the CTBT: India’s Security Concerns and Nuclear Disarmament”, Journal of International Affairs, Vol. 57, No. 1 (Summer 1997), pp. 247–249; и Mistry, “Domestic-International Linkages”, pp. 33–34.

150 Гхоз, по материалам интервью, данного автору.

151 Ibid.

152 Mistry, “The Unrealized Promise of International Institutions”, pp. 140–143.

153 Ghose, “Negotiating the CTBT”, p. 249.

154 Karnad, Nuclear Weapons and Indian Security, pp. 380–381. Карнад пишет, что Рао созывал совещание в октябре, однако Арундхати Гхоз помнит, что оно состоялось в сентябре. Гхоз, по материалам интервью, данного автору.

155 Ghose, “Negotiating the CTBT”, pp. 252–253.

156 Посол Индии Арундхати Гхоз подверг критике не только отсутствие каких-либо весомых обязательств по разоружению, но и сферу применения договора, дозволявшего проведение компьютерной имитации ядерных взрывов, и условия вступления в силу, в соответствии с которыми пороговые государства, такие как Индия, должны были ратифицировать договор до того, как он будет считаться действительным. Текст выступления Гхоза см. на сайте: http://www.fas.org/news/india/1996/ctbt_cd_june_20_96.htm.

157 Chengappa, Weapons of Peace, pp. 392–394.

158 Ibid., pp. 31–32; и Perkovich, India’s Nuclear Bomb, pp. 374–375.

159 Perkovich, India’s Nuclear Bomb, p. 376.

160 Индер Гуджрал, по материалам интервью, данного автору в Нью-Дели 25 января 2004 г.

161 Отметим, что индийские чиновники не слишком беспокоились о том, что ядерные испытания в Индии вызовут резонанс в Пакистане. Если бы Пакистан ответил на этот демарш проведением своих испытаний, это позволило бы уменьшить изоляцию Индии на мировой арене. Если бы Пакистан не стал проводить испытания, он выглядел бы относительно слабым. В целом, индийские аналитики сомневались в том, что у Пакистана достаточно оружейного расщепляющегося материала для того, чтобы соперничать с программой Индии. См. Perkovich, India’s Nuclear Bomb, p. 419.

162 Hymans, The Psychology of Nuclear Proliferation, pp. 171—203; и Bajpai, “The BJP and the Bomb”, pp. 25–67.

163 Чандра, по материалам интервью, данного автору.

164 Chengappa, Weapons of Peace, p. 393. См. также Perkovich, India’s Nuclear Bomb, p. 370.

165 О роли силового преимущества в повышении доверия к предложенной поддержке по сдерживанию см. Paul K. Huth, Extended Deterrence and the Prevention of War (New Haven, Conn.: Yale University Press, 1988), pp. 74–77.

166 Jha, “Nuclear Policy”, p. 2.

167 См. Daryl G. Press, Calculating Credibility: How Leaders Assess Military Threats (Ithaca, N.Y.: Cornell University Press, 2005).

168 Vesna Danilovic, “The Sources of Threat Credibility in Extended Deterrence”, Journal of Conflict Resolution, Vol. 45, No. 3 (June 2001), особенно pp. 347–349. См. также Paul Huth and Bruce Russett, “What Makes Deterrence Work? Cases from 1900 to 1980”, World Politics, Vol. 36, No. 4 (July 1984), pp. 496—526.

169 См. более ранние рассуждения по этому поводу. Отметим также, что в выступлении Раджива Ганди, посвященном плану действий в ООН, подчеркивались последние успехи в построении отношений между сверхдержавами. См. UN General Assembly, “Provisional Verbatim Record of the Fourteenth Meeting”, pp. 12—13.

170 По этому вопросу см. замечания Шияма Сарана, специального уполномоченного премьер-министра Индии по вопросам ядерных технологий и изменения климата, в “The U.S.-India Nuclear Agreement: Expectations and Consequences” conference, Brookings Institution, Washington, D.C., March 23, 2009, http://www.brookings.edu/events/2009/0323_india_nuclear.aspx.

Башарат Пир

Индия: невыполненные обещания:
как спотыкается «восходящая» великая держава********

Индийские политические и деловые круги давно лелеют мечту о превращении своей страны в полноценную великую державу. Они громко приветствовали заключение премьер-министром Манмоханом Сингхом ядерной сделки с Соединенными Штатами в 2008 г. Эта сделка открывает Индии доступ к американским ядерным технологиям, несмотря на отказ Дели от обязательства не создавать ядерный арсенал и подписать Договор о нераспространении ядерного оружия. Индийские элиты рассматривают данную сделку как некий акт международного признания растущего влияния и могущества Индии. Их также весьма воодушевило заявление президента Барака Обамы в ходе его визита в Индию в 2010 г. о том, что США будут поддерживать намерение Индии добиться статуса постоянного члена Совета Безопасности ООН и встать тем самым вровень со своим давним соперником — Китаем. В последние годы такие настроения распространились и в широких слоях индийского среднего класса, численность которого, согласно некоторым оценкам, в результате быстрого экономического развития Индии в минувшие два десятилетия значительно увеличилась и составляет ныне примерно 300 млн человек. Согласно опросу Pew Global Attitudes, проведенному в октябре 2010 г., почти 90% индийцев считают, что их страна уже стала или в обозримом будущем станет одним из самых могущественных государств мира.

Множество фактов свидетельствуют о недавно обретенном Индией богатстве и могуществе. Например, в 2011 г. в составленный журналом «Форбс» всемирный список миллиардеров вошли 55 индийцев по сравнению с 23 в 2006 г. В 2008 г. индийская автостроительная корпорация Tata Motors приобрела компании Jaguar и Land Rover. В 2011 г. Гарвардская школа бизнеса открыла в Индии филиал, новый научный центр в Tata Hall, что стало возможным благодаря гранту на сумму в 50 млн долл. от главы корпорации — Ратана Таты. В 2009 г. компания миллиардера Инила Амбани, олигарха индийской телекоммуникационной отрасли и Болливуда, приобрела 50% акций компании Dream Works Стивена Спилберга. В городах сегодняшней Индии множатся безвкусно разукрашенные в стиле современных Гаргантюа сетевые торговые комплексы, а на переполненных толпами улицах BMW новейших моделей конкурируют с авторикшами в староиндийском стиле. Том Круз, соблазненный перспективами необъятного индийского кинорынка, снял престарелую звезду Болливуда Анила Капура в одной из серий бесконечной Mission: Impossible и несколько дней провел в Индии, занимаясь продвижением фильма на индийские экраны. «И вот ОНИ пришли к НАМ», — злорадствовал по этому поводу один индийский таблоид.

Вместе с тем, хотя в индийских элитарных кругах доверительным тоном предсказывают неизбежный дальнейший всесторонний рост, нетрудно обнаружить явные признаки неуверенности в будущем Индии, признаки опасений, что так и не сбудутся многообещающие пророчества насчет укрепления позиций Индии на мировой арене. Это беспокойство обусловлено двойственностью облика современной Индии — влиятельного демократического государства, страны с процветающей экономикой, в которой, однако, живет больше бедняков, чем в любой другой стране мира.

Разумеется, и вопиющая нищета, и бросающееся в глаза социальное неравенство внутри страны не могут препятствовать ей попытаться обрести влияние вовне. Когда Индия в 1947 г. добилась независимости, она была гораздо беднее, чем даже сегодня. И тем не менее премьер-министр Джавахарлал Неру, отец-основатель современной Индии, стремился повысить международный престиж страны, оказывая значительную политическую поддержку борцам за независимость британских колоний в Азии и Африке, принимая активное участие в учреждении Движения неприсоединения. На протяжении всей холодной войны индийские руководители стремились использовать победу своей страны над британским колониализмом для того, чтобы вдохновить другие угнетенные народы на борьбу за самоопределение и одновременно обрести гораздо большее влияние на мировой арене, чем это было бы возможно для бедной страны в других условиях. И в этом смысле внешняя политика Индии в годы холодной войны, хотя и преследовала в первую очередь национальные интересы, все же содержала определенные элементы идеализма. Действительно, сам факт растущего международного влияния Индии в первые десятилетия независимости служил для стран «третьего мира» неким притягательным символом свободы и автономии.

Со временем, впрочем, на смену идеализму во внешней политике Индии пришел реализм, и постепенно из заявлений лидеров стали исчезать рассчитанные на публику риторические выпады против гегемонизма, а у Индии появились собственные великодержавные амбиции. И в силу этого, хотя Индия добилась несомненного и впечатляющего прогресса в различных областях, сегодня не вполне ясно, символизирует ли увеличивающееся влияние Индии в международных делах что-либо большее, нежели ее растущий национальный эгоизм. Поэтому трудно избавиться от ощущения двусмысленности при анализе перспектив дальнейшего роста международного влияния Индии, особенно если учесть масштабы бедности, коррупции и социального неравенства, характеризующие сегодняшнее состояние индийского общества. Яркие примеры всех этих социальных язв Индии приведены в недавно изданных книгах — Behind the Beautiful Forevers Кэтрин Бу (Katherine Boo) и The Beautiful and the Damned Сиддхартхи Деба (Siddhartha Deb).

Все не столь уж прекрасно

Развернувшиеся в Индии в начале 1990-х годов экономические реформы и обусловленный ими бурный экономический рост вывели более 100 млн индийцев из бедности и создали энергичный средний класс. Однако 455 млн индийцев — более трети населения страны — все еще живут менее чем на 1,25 долл. в день, а это, согласно критериям Всемирного банка, меньше минимума, необходимого для поддержания жизнеспособности организма. Фотографии нищих — это буквально визитная карточка Индии. Однако широчайшее распространение подобных картинок, по-своему живописных, фактически отвлекает внимание от того факта, что лишь немногие из них действительно воспроизводят во всей полноте неоднозначную панораму подлинной жизни многих миллионов индийских бедняков.

Упомянутая книга Кэтрин Бу является долгожданным исключением из установившегося правила. Сборник высокопрофессиональных репортажей и интервью, Behind the Beatiful Forevers представляет читателям наиболее правдивый и впечатляющий портрет индийских бедняков, излагает их чаяния, описывает их поистине нечеловеческие усилия, предпринимаемые ради того, чтобы избежать окончательной люмпенизации. Журналист издания The New Yorker, К. Бу написала немало проникнутых искренним чувством репортажей о неравных возможностях людей в Соединенных Штатах. Однако начиная с 2007 г. она несколько лет брала интервью в трущобах Аннавади, пригорода Мумбая, прилегающего к международному аэропорту. «Там встречаются новая и старая Индия — и новая Индия запаздывает», — такова формулировка автора.

В 1991 г. группу примерно из десяти тамильских мигрантов с юга Индии (штат Тамилнаду) наняли для проведения ремонтных работ на взлетной полосе мумбайского аэропорта. Закончив работу, они решили поселиться поблизости, надеясь соорудить свои жилища из, казалось бы, неисчерпаемых запасов металлолома и различного мусора со свалок аэропорта и соседних с ним многозвездочных отелей. «Зловонный болотистый участок земли прямо напротив терминала международного аэропорта, поросший колючим кустарником и кишащий змеями, показался им наилучшим из всех мыслимых наихудших мест для поселения», — пишет К. Бу. Мигранты выкорчевали кустарник, заполнили зловонную трясину принесенной из других мест землей и построили на осушенном участке свои лачуги. Число жителей этой убогой трущобы вскоре возросло до трех тысяч человек. Ныне большая часть обитателей Аннавади занята в «черном» секторе экономики, они не зарегистрированы ни в каких государственных органах, размер их заработка ничем не защищен и никак не гарантирован — впрочем, это касается примерно 85% индийских рабочих. Условия их труда опасны и антигигиеничны. Однако зарабатываемые ими жалкие гроши позволяют мигрантам удерживаться несколько выше официальной черты бедности.

В ходе обсуждения проблем бедности в Индии часто в тени остается вопрос о том, каким именно образом индийским беднякам все же удается хоть как-то улучшить условия своего существования. Концентрируя внимание на судьбах конкретных обитателей лачуг, К. Бу набрасывает впечатляющую картину их ежедневной борьбы за выживание (Следуют крайне сентиментальные зарисовки, которые здесь и далее опускаются. — Прим. пер.). За несколько лет наблюдений К. Бу над обитателями Аннавади один из них, промышляющий сбором мусора, соорудил крышу своей семейной хижины, а также сумел заплатить примерно 450 долл. за лечение отца в частной клинике от заболевания легких… Упорный труд на любом месте свидетельствует о том, что на всех уровнях индийского общества господствует стремление к вертикальной социальной мобильности. Понятно, что и в среде индийского среднего класса стремление к бо`льшему комфорту и даже роскоши столь же сильно, а может быть, еще сильнее, чем стремление обитателей лачуг обзавестись недоступным для крыс чистым уголком для кухни или окном с вентилятором.

«Позолоченный век» Индии

Как у индийских бедняков, так и у представителей среднего класса мечты о вертикальной социальной мобильности нередко разбиваются в прах при столкновении с реальностью, с растущим экономическим и социальным неравенством, которое во все большей степени характеризует сегодняшнюю Индию. Нынешняя ситуация в Индии все чаще напоминает времена «позолоченного века» в США (Период 1877—1893 гг. в США, характеризовавшийся стремительным, но порождавшим социальные конфликты экономическим ростом, имел место после завершения Реконструкции Юга и до начала второго президентского срока демократа Гровера Кливленда. — Прим. пер.). Зияющая пропасть разверзлась в Индии между богатыми и бедными, причем к числу богатых принадлежат и главы преступных группировок, и явные мошенники; все они сумели воспользоваться быстрым превращением в основном аграрного общества в страну с экономикой современного типа.

Индийский писатель Сиддхартха Деб в тщательно выписанных эссе сборника The Beautiful and the Damned с беспощадной откровенностью наметил контуры богатства и неравенства, проник в глубь тех социально-психологических проблем, которые они порождают в Индии. В книге С. Деба современную Индию олицетворяет Ариндам Чаудхури, кинопродюсер и издатель журнала; он добился положения некоего знаменитого гуру и научного консультанта, хотя сумел обзавестись всего лишь дипломом малоизвестного индийского колледжа, которым заведует его отец. Чаудхури толпами принимает молодых честолюбцев в созданный им близ Дели институт менеджмента. Восхождение Чаудхури к вершинам благосостояния омрачено обвинениями в мошенничестве. Правительственная комиссия по университетским грантам (University Grants Commission) не предоставила его институту право присваивать выпускникам степень магистра, и они работают в крупнейших ТНК, находящихся в собственности Чаудхури. Благодаря мастерски созданному имиджу успешного бизнесмена, а также его непоколебимой уверенности в себе и саморекламе Чаудхури буквально оброс толпой поклонников, по его собственному выражению, «армией “великих Гэтсби”, стремящихся не колебать устои общества, но лишь принадлежать к его высшему слою».

Однако для все большего числа индийцев достижение такой цели становится нереальной задачей. Согласно данным последнего доклада ОЭСР, за последние два десятилетия показатели социального неравенства в Индии удвоились. Если в 1990 г. 10% населения страны с наивысшими доходами получали в шесть раз больше, чем 10%, находящиеся в основании социальной пирамиды, то к настоящему времени верхние 10% в 12 раз богаче, чем нижние 10%. Масштабы потребления верхних 20% населения Индии за последнее десятилетие ежегодно увеличивались примерно на 3%. Между тем показатель ежегодного роста потребления нижних 20% не превышал 1%.

Основными факторами, способствующими усугублению социального неравенства в Индии, являются давно укоренившиеся предрассудки и коррупция. Оба эти фактора искажают меритократическую модель вертикальной мобильности, сильно тормозя и даже останавливая такую мобильность. Хотя экономическая либерализация открыла много новых возможностей для продвижения людей, успеху которых в недавнем прошлом препятствовала их принадлежность к социально приниженным слоям, все же сохраняется весьма заметная дискриминация индийских мусульман и низкокастовых индусов, в частности, так называемых далитов (Dalits), т.е. «неприкасаемых». В 2009 г. Индийский институт изучения проблем далитов провел специальное исследование, чтобы установить реальное влияние кастовой дискриминации на практику найма. Авторы исследования, отвечая на запросы как индийских компаний, так и ТНК, послали по их адресам вымышленные резюме якобы от имени мусульман, а также высококастовых и низкокастовых индусов; согласно условиям исследования, все ищущие работу имели образование и квалификацию одинакового уровня. Несмотря на это последнее обстоятельство, «шансы низкокастовых индусов получить работу примерно на треть ниже, чем у высококастовых. Шансы же мусульман на 66—67% ниже, чем у высококастовых индусов».

Сталкиваясь с коррупцией

Хотя именно у маргинальных в социальном отношении групп по-прежнему самая горькая участь, однако разочарование по поводу своих шансов на успех в жизни все шире распространяется и в других секторах индийского общества по мере того, как неугомонные и хорошо образованные молодые люди терпят крах в своих начинаниях, сталкиваясь с коррупцией, которая пронизывает все уровни власти в Индии. В августе — сентябре 2011 г. Индию накрыла волна антикоррупционных протестов, вызванных серией скандалов. Среди этих скандалов — продажа по ценам ниже рыночных влиятельным телекоммуникационным корпорациям мобильных телефонов на миллионы долларов; возмутительное по масштабам расхищение средств, ассигнованных на строительство объектов для Игр Содружества, которые состоялись в Дели в 2010 г. В этих скандалах были замешаны члены парламента, политики высокого ранга из правящей партии Индийский национальный конгресс (ИНК), олигархи индийского бизнеса. Вдохновляясь идеями духовного отца независимой Индии Махатмы Ганди, активист антикоррупционного движения Анна Хазаре (Hazare) объявил голодовку. Это его акция вывела на улицы десятки тысяч сторонников Хазаре, в основном принадлежащих к среднему классу. Демонстранты потребовали от индийского парламента создать для борьбы с коррупцией специальную комиссию с широкими полномочиями, которая была бы вправе привлекать к ответственности правительственных чиновников высокого ранга, включая премьер-министра.

Эти протесты выявили силу негодования и разочарования в связи с усугублением социального неравенства и провалами правительственной политики. Такие настроения накапливались в обществе на протяжении десятилетий. Впрочем, не вызывает удивления тот факт, что антикоррупционный закон, который лоббировали Хазаре и его команда, был провален в индийском парламенте; ведь среди тех, против кого он направлен, много парламентариев. И хотя Хазар использовал политические технологии Махатмы Ганди, сам он — отнюдь не Махатма, а просто не лишенный многих недостатков глашатай перемен, приверженец таких архаических подходов, как, например, «лечение» алкоголиков поркой или отрубание кистей рук за причастность к коррупции. Ситуацию еще больше ухудшил тот факт, что в конце 2011 г. видная деятельница возглавляемого Хазаре движения сама была уличена в финансовых злоупотреблениях. К началу 2012 г. индийские СМИ резко уменьшили освещение акций антикоррупционного движения, испарился и энтузиазм масс, резко сократилось число участников митингов, организуемых Хазаре, и в конце концов его движение сошло со сцены.

Коррупцию очень трудно искоренить, потому что она отнюдь не сводится к тому, что сильные терзают и пожирают слабых. Как свидетельствует книга К. Бу, коррупция и взяточничество — за неимением лучшего способа — нередко открывают беднякам путь в более благополучные социальные страты. Например, одной из собеседниц К. Бу в Аннавади, некоей Аше (Asha), женщине под сорок, местный политик подыскал место учительницы в государственной средней школе в квартале трущоб, хотя она окончила лишь семь классов и у нее, разумеется, не было диплома об окончании колледжа. В знак благодарности Аша в свое рабочее время организовывала в трущобах митинги в поддержку этого политика и по мере возможности решала некоторые местные проблемы. В конце концов она стала «боссом» трущоб, получила доступ к другим местным политикам, офицерам полиции и бюрократам. В этом своем новом качестве она помогла создать в трущобах некоторые коммунальные инфраструктуры, сумела изыскать источники финансирования программ социального развития квартала. Но, разумеется, ее деятельность не соответствует модели развития гражданского общества. Соблазняя офицеров полиции перспективами оказания им сексуальных услуг, Аша убеждала их поддержать ту группировку в трущобах, которая давала ей взятки. В конце концов, она сумела разбогатеть, «на паях» с местным правительственным чиновником расхищая средства, отпускаемые федеральным правительством на нужды школ для бедных.

Кражи такого сорта чреваты печальными последствиями для тех, кто и без того влачит жалкое существование. В 2010 г. правительство Индии ассигновало 28,6 млрд долл. на финансирование программ борьбы с бедностью. Однако в 2011 г., согласно докладу Всемирного банка, 59% зерна, предназначенного для распределения среди индийских бедняков, до них не дошло. Оно было расхищено посредниками и правительственными чиновниками, а затем распродано на черном рынке. Это одна из причин того, что жизнь простых людей в Индии чревата поистине зловещими рисками. Сегодня возраст 460 млн индийцев — 13—35 лет, к 2010 г. прогнозируемый средний их возраст составит 29 лет. Чисто теоретически этот так называемый дивиденд молодости должен был бы предоставить Индии долгосрочное экономическое преимущество перед Китаем, в населении которого со временем будут преобладать пожилые и старые люди из-за проводимой в Китае политики «одна семья — один ребенок». Однако великое множество индийских мальчиков и девочек, которые в предстоящие десятилетия могли бы стать частью совокупной рабочей силы в Индии, вместо этого умирают от систематического недоедания. Согласно данным ЮНИСЕФ, недоедание среди детей более характерно для Индии, чем для стран Африки южнее Сахары. Один из трех детей, ежегодно погибающих в мире от недоедания, — индиец. Более 1,1 млн индийских детей ежегодно умирают, не дожив до пяти лет; половина из них умирают, не прожив и месяца…

Демократия или псефократия********

Установившийся в Индии демократический строй является предметом гордости индийцев. Индийские националисты любят бахвалиться тем, что Индия ввела всеобщее избирательное право в момент достижения независимости в 1947 г., за долгие годы до того, как многие афроамериканцы в США получили реальную возможность свободно принимать участие в голосовании. Однако в последние месяцы разоблачения многочисленных фактов вездесущей коррупции и провалов в работе правительственных органов начали размывать эти чувства гордости и самоуважения. Премьер-министр Манмохан Сингх, не так давно пользовавшийся всеобщим уважением за широкую компетентность и личную честность, в последнее время все чаще становится мишенью насмешек, поскольку министры его кабинета и его политические союзники оказались вовлечены в наихудшие коррупционные скандалы. Всеобщие парламентские выборы состоятся в 2014 г., и давно считается само собой разумеющимся, что если правящий ИНК эти выборы выиграет, то следующим премьер-министром будет кронпринц из династии Неру — Ганди — Рахул Ганди. Будучи генеральным секретарем ИНК, 41-летний Рахул Ганди способствовал значительному увеличению доли молодежи среди членов партии. Он привлек в партию тех образованных молодых людей, у которых нет того, что, как правило, абсолютно необходимо для занятия политикой, — личного богатства и связей с влиятельными персонами.

Однако, хотя Ганди сформировался как способный и опытный политик, ему еще только предстоит сформулировать собственное ви`дение будущего Индии. Кроме того, не похоже, чтобы он был особенно заинтересован в трансформации разлаженной политической системы Индии. Скорее его относительная популярность обусловлена в основном обещаниями расширить рамки политической системы, открыть доступ к ее теплым местечкам, к системам дуальных связей по модели «патрон — клиент» людям, которых обычно не допускали в клуб патриархов, именуемый «индийская политика». Тем не менее попытки Р. Ганди расширить электоральную базу ИНК пока что не принесли ей новых голосов. В начале марта 2012 г. ИНК потерпел сокрушительное поражение на выборах в законодательное собрание штата Уттар-Прадеш на севере Индии, что посеяло сомнения во всеиндийской популярности Рахула Ганди.

Разумеется, не у одного только Р. Ганди отсутствует ясная концепция настоящего и будущего Индии. Сегодня ни один индийский политик, ни одна индийская партия не внушают народу доверия, а дело управления страной ушло на дальний план, уступив авансцену бесконечным избирательным кампаниям и махинациям с подсчетом голосов. Один из самых уважаемых в Индии интеллектуалов, проявляющих активность в общественной жизни, социолог Ашис Нанди (Nandy), не так давно жаловался в интервью на то, что индийская демократия переродилась в псефократию — систему, в рамках которой, по его словам, «абсолютно доминируют заботы о победах на выборах и сетования по поводу электоральных поражений». «Как только вы занимаете ваш пост, вы тут же начинаете думать о будущих выборах», — подчеркивает Ашис Нанди.

Обусловленный всем этим паралич государственной власти является основной причиной того, что индийские правители не способны, например, добиться прогресса в деле мирного урегулирования внутренних вооруженных конфликтов, которые стоили стране тысяч жизней и сотен миллионов долларов. Среди этих конфликтов — оккупация оспариваемого (Индией и Пакистаном) Кашмира на севере, восстания в северо-восточных штатах (этнические мятежи в штатах Нагаленд, Мизорам, Трипура на границе с Мьянмой. — Прим. пер.), маоистский мятеж в джунглях Центральной Индии. Они точно так же не способны реконструировать обветшавшую инфраструктуру, повысить производительность сельскохозяйственного производства, сделать систему здравоохранения доступной для самых обездоленных граждан, реформировать полицию, столь часто прибегающую к насилию, преобразовать систему уголовного судопроизводства.

Источником всех этих кризисов является увеличивающийся разрыв в доходах между имущими и неимущими. Между тем в наши дни даже самые развитые демократии стараются остановить рост социального неравенства, подрывающего сплоченность общества и эффективность власти. В отличие от США и европейских стран Индия все еще поддерживает высокие темпы экономического роста — 7% в 2011 г. И у Индии есть все возможности поделиться плодами этого роста, пока еще не поздно, с очень многими людьми.

В ночь на 15 августа 1947 г., когда Индия официально стала независимым государством, премьер-министр Джавахарлал Неру произнес основополагающую речь. Определяя миссию независимой Индии, он подчеркнул, что это — борьба «за свободу и равные возможности для простого человека, всех крестьян и рабочих Индии, борьба с бедностью, невежеством и болезнями, создание процветающего, демократического и прогрессивного государства, учреждение таких социальных, экономических и политических институтов, которые обеспечили бы каждому мужчине и каждой женщине правосудие и возможность пользоваться всеми жизненными благами». Экономические и политические реформы, которые помогли бы направить сегодняшнюю капиталистическую Индию на путь, ведущий к этим целям, несомненно, будут значительно отличаться от тех мер социалистического характера, которые избрал бы Неру. Однако его слова все еще служат уместным напоминанием о том, сколь много обещаний, данных Индией в свое время, все еще не выполнено.

Бразилия и Латинская Америка

Эмир Садер

Самое слабое звено?
Неолиберализм в Латинской Америке********

Новый век ознаменовал начало удивительных преобразований в странах Латинской Америки. Этот континент, который до недавнего времени был настоящей заповедной зоной и колыбелью неолиберализма, впервые примененного на практике в Чили и Боливии, стремительно превращается в регион, который не просто отвергает неолиберальные идеи, но и предлагает им альтернативы. Две стороны одной медали: ввиду того, что в свое время Латинскую Америку использовали как полигон для испытания неолиберальной политики, сегодня этим странам приходится иметь дело с ее последствиями. 1990-е и 2000-е годы — это два десятилетия, политика которых была диаметрально противоположной. В 1990-х годах неолиберальная модель в том или ином виде насаждалась практически во всех странах континента — единственным исключением стала Куба. Клинтон, не пожелавший даже пересечь Рио-Гранде ради подписания первого Североамериканского соглашения о свободной торговле (НАФТА), вскоре после этого был вынужден утвердить предоставление огромного кредита Мексике, которую накрыла первая волна кризиса, вызванного провалом новой модели. США продолжили прилагать усилия к созданию зоны свободной торговли обеих Америк (FTAA) на всем Западном полушарии, утверждая, что подобный шаг является естественным следствием непрерывного распространения принципов свободной торговли.

На Саммите Америк, который состоялся в 2000 г. в Канаде, президент Венесуэлы Уго Чавес был единственным латиноамериканским лидером, выступившим против предложения Билла Клинтона о создании FTAA, в то время как Фернанду Кардозу (Бразилия), Карлос Менем (Аргентина), Альберто Фухимори (Перу) и их коллеги предпочли безропотно подчиниться США. Чавес рассказывал, что во время первого Иберо-американского саммита, в котором ему довелось принять участие, Фидель Кастро передал ему листок бумаги, на котором было написано: «Наконец-то я тут не единственный злодей». Таким образом, Чавес, ставший президентом Венесуэлы в 1998 г., с определенным облегчением наблюдал за приходом к власти Луиса Инасиу Лулы да Силвы в Бразилии и Нестора Киршнера в Аргентине в 2003 г., за которыми последовали Табаре Васкес, избранный на пост президента Уругвая в 2004 г., Эво Моралес, пришедший к власти в Боливии в 2006 г., а также лидер Никарагуа Даниэль Ортега и новый президент Эквадора Рафаэль Корреа, избранные в 2007 г. Затем в 2008 г. главой Парагвая стал Фернандо Луго. Предложение США о создании зоны свободной торговли, почти единогласно утвержденное в 2000 г., к 2004 г. было давно забыто и похоронено. В этот период сам Чавес был переизбран на пост президента Венесуэлы, а Лула да Силва в 2006 г. снова стал президентом Бразилии. В апреле того же года Киршнер ушел в отставку с поста президента Аргентины в связи с избранием нового президента — его жены Кристины Фернандес де Киршнер. Триумф Фернандо Луго в Парагвае положил конец более чем 60-летнему правлению партии Колорадо.

Что же означает радикальная смена политического курса всего континента, которая впервые в его истории носила настолько стремительный характер и привела к появлению в Латинской Америке беспрецедентного числа прогрессивных правительств, придерживающихся левых или левоцентристских взглядов? Страны Латинской Америки действительно отличаются колоссальным разрывом в уровне доходов, который является одним из самых значительных в мире и за десять лет неолиберальной политики лишь увеличился, однако жесткое подавление прошлых народных протестов и кажущаяся надежность неолиберальной системы не предвещали столь быстрого перехода к новой политике. Далее мы предпринимаем попытку проанализировать причины, по которым Латинская Америка превратилась в самое слабое звено неолиберальной цепи.

Внедрение новой модели

Предпосылкой для проведения приватизационных программ в целом ряде стран Латинской Америки в 1980-х и 1990-х годах стало ослабление и поражение левых и профсоюзных движений в предыдущие годы. На протяжении целых десятилетий в качестве основы развития континента выступала модель импортозамещающей индустриализации. Это в первую очередь относилось к Мексике, Аргентине и Бразилии, а также, в меньшей степени, к Колумбии, Перу, Чили, Уругваю и Коста-Рике. Эти события были во многом обусловлены наличием масштабных политико-идеологических проектов, которые способствовали укреплению рабочего класса и профсоюзов при поддержке местных партий и национально-демократических блоков и в рамках националистически ориентированной идеологии и самоидентификации. В 1960-х годах, когда завершился продолжительный период экономического роста и начались конфликты по поводу прав трудящихся, вся эта накопленная энергия дала о себе знать: на политическую авансцену внезапно вышли радикальные силы. При этом существовал пример Кубы, указывавший на наличие альтернативных путей развития, которые позволили бы выйти за пределы капиталистической модели и избежать имперского господства США. В результате ответом на народные волнения стала череда военных переворотов, которые произошли сначала в Бразилии и Боливии в 1964 г., затем в Аргентине в 1966 и 1976 гг. и, наконец, в Уругвае и Чили в 1973 г.

Сочетание этих тесно связанных между собой процессов военной диктатуры и внедрения неолиберальных моделей в совокупности привело к крайне резкому ухудшению равновесия сил между социальными классами. Для организации массовой распродажи национальных промышленных ресурсов, которая приобрела чудовищные масштабы в Чили, Уругвае и Аргентине, было необходимо сначала лишить народ любой возможности защищать свои интересы. В прошлом этим трем странам удалось добиться впечатляющих результатов в формировании развитых государственных систем социальной защиты, которые выполняли регулирующие функции и играли важную роль в расширении внутреннего рынка, предоставлении социальных гарантий населению и обеспечении услуг общественного характера. Поэтому именно в этих странах начались жесточайшие репрессии, цель которых состояла в том, чтобы создать условия для внедрения неолиберальной политики, предусматривавшей приватизацию государственных функций (в Аргентине, например, практически все ресурсы, принадлежавшие государству, были переданы частному капиталу) и отмену добытых ценой больших усилий социальных прав. Иными словами, три наиболее просвещенных государства континента были полностью разрушены.

В 1990-х годах проникновение неолиберализма вглубь территории Латинской Америки обеспечивалось силами самих политиков. Первыми начали внедрять неолиберальные программы крайне правые силы, которые находились у власти в Чили в период правления Пиночета. У них нашлись другие последователи из числа правых, например Альберто Фухимори в Перу, а также силы, которые исторически причисляли себя к националистам: PRI в Мексике, движение перонизма в Аргентине во время правления Карлоса Менема, Националистическое революционное движение в Боливии (партия, возглавившая националистическую революцию 1952 г. под предводительством Виктора Пас Эстенсоро). Затем неолиберализмом заинтересовались социально-демократические силы — Чилийская социалистическая партия, Accion Democratica в Венесуэле и Бразильская социал-демократическая партия. Неолиберальная система стала доминировать на всей территории Латинской Америки.

Тем не менее неолиберальной модели не удалось обеспечить консолидацию социальных сил, необходимых для ее стабилизации, что очень быстро привело к череде кризисов, которые положили конец распространению этой модели. Сильнее всего пострадали от кризиса три крупнейшие экономики Латинской Америки: Мексика в 1994 г., Бразилия в 1999 г. и Аргентина в 2002 г. Программа неолиберализма не оправдала возложенных на нее ожиданий и потерпела неудачу. Стремительную гиперинфляцию удалось остановить, но цена, которую за это пришлось заплатить, была чудовищной. На протяжении целого десятилетия экономическое развитие было парализовано, концентрация богатств у ограниченного круга лиц достигла беспрецедентного уровня, бюджетный дефицит резко увеличивался, а значительная часть населения была лишена своих прав, особенно в сфере занятости и трудовых отношений. В довершение ко всему размер государственного долга этих стран рос в геометрической прогрессии, повышая уязвимость экономики региона, оказавшейся бессильной перед спекулянтами, чьи действия нанесли немалый ущерб трем вышеупомянутым странам.

Во многих случаях именно экономическая неэффективность неолиберализма привела к поражению правительств тех стран Латинской Америки, которые решились применить эту модель на практике. Это произошло с Альберто Фухимори в Перу, Фернанду Энрике Кардозу в Бразилии, Карлосом Менемом в Аргентине, Карлосом Андресом Пересом в Венесуэле и Гонсало Санчесом де Лосада в Боливии. Власти лишилась партия PRI в Мексике; одна из традиционных партий в Уругвае была вынуждена уступить на выборах своим главным соперникам; неудачу потерпели политики, попытавшиеся продолжить политику неолиберализма даже после ее провала, в том числе Фернандо де ла Руа в Аргентине, Лусио Гутьеррес в Эквадоре и Гонсало Санчес де Лосада в Боливии. Нельзя не отметить изоляцию, с которой столкнулись политические лидеры, стремившиеся удержаться в рамках неолиберальной модели, — Фелипе Кальдерон (Мексика), Мишель Бачелет (Чили), Алан Гарсиа (Перу), Альфонсо Урибе (Колумбия). Кстати, Урибе потерпел поражение на недавних выборах в местные органы власти вследствие проблем в области управления. Причина его популярности крылась в проведении «демократической политики безопасности», направленной на борьбу с «терроризмом» и обеспечившей ему 80% стабильной поддержки на местном уровне. Число президентов, которые были избраны или в некоторых случаях переизбраны по причине провала неолиберальной экономической модели, продолжает расти.

Политические перестановки

Начиная с того момента, когда кубинские революционеры одержали победу в 1959 г., в политике стран Латинской Америки началась череда взлетов и падений, успехов и провалов, которые следовали один за другим с ошеломительной скоростью, особенно в сравнении с Европой, где позиции левых сил изменялись относительно медленно. В результате баланс сил неоднократно менялся, что привело к длительному региональному кризису, связанному с гегемонией новой политики и разразившемуся после того, как экономическая модель импортозамещения, действовавшая в регионе с момента краха финансовых рынков в 1929 г., окончательно исчерпала себя.

Первый цикл, с 1959 по 1967 г., охарактеризовался триумфом революции на Кубе и распространением партизанского движения сельской герильи на территории Венесуэлы, Гватемалы и Перу, по примеру Колумбии и Никарагуа. В этот период в ряде стран происходила массовая мобилизация, как, например, в Бразилии во время правления Гуларта в 1961–1964 гг., когда народ восстал против диктатуры, воцарившейся в стране после военного переворота в 1964 г. Для левых сил Латинской Америки это был момент взлета, которому во многом способствовал успех Кубы, но после гибели Че Гевары в Боливии в 1967 г. все резко изменилось. Второй цикл пришелся на 1967–1973 гг., когда активность сельской герильи пошла на убыль, но при этом активизировались представители городской герильи в Уругвае, Бразилии и Аргентине. На пост президента Чили был избран Альенде (1970–1973), в этот же период в Боливии к власти пришло правительство Хуана Хосе Торреса (1971), в Перу — националистическое правительство Хуана Веласко Альварадо (1967), а в Панаме — Омар Торрихос (1968). В целом это был непростой период, ознаменовавшийся чередой военных переворотов и диктатур, а также попытками возврата к прошлому.

В период с 1973-го по 1979 г. на территории Южного конуса происходила консолидация военных диктатур. Во многих странах, начиная с Бразилии, к власти пришла хунта: в Боливии в 1971 г., в Чили и Уругвае в 1973 г., в Аргентине в 1976 г. В Перу был свергнут Веласко Альварадо. В Чили режим Пиночета приступил к внедрению неолиберальной модели. Это был период неконтролируемого спада. Полной противоположностью стало следующее десятилетие (с 1979-го по 1990 г.), когда сандинисты одержали победу в Никарагуа, в Гренаде произошла революция, а в Суринаме к власти пришло националистическое правительство. Кастро был избран президентом Движения неприсоединившихся стран, а силы герильи активизировались в Сальвадоре и Гватемале. 1980-е годы стали периодом всеобщего прогресса.

Однако затем последовала очередная смена курса: в период с 1990-го по 1998 г. сандинисты потерпели поражение, на Кубе начался так называемый особый период, а гегемония неолиберализма начала усиливать свои позиции по всему континенту при содействии партии PRI в Мексике, Менема в Аргентине, Переса в Венесуэле, Кардозу в Бразилии, Фухимори в Перу и режима Пиночета, который продолжал в Чили политику экономического неолиберализма при содействии Коалиции партий за демократию (коалиция Христианско-демократической партии и Социалистической партии Чили). Этот период можно охарактеризовать как безусловный регресс. Однако с 1998 г. ветер подул в другую сторону: сначала президентом Венесуэлы был избран Уго Чавес, затем в 2001 г. в Порту-Алегри состоялся Всемирный социальный форум, в 2002 г. в Бразилии к власти пришел Лула да Силва, левые и левоцентристские силы начали одерживать одну победу за другой в Аргентине, Уругвае, Боливии, Никарагуа, Эквадоре и, наконец, Парагвае. Участниками рынка стран Южной Америки МЕРКОСУР стали Венесуэла, Боливия и Эквадор, а Боливарианский альянс для народов Америки (сокр. ALBA, т.е. «рассвет») объединил новую группировку левых сил Андско-Карибской оси. Текущий период на настоящий момент можно охарактеризовать как относительный прогресс.

Стремительная череда взлетов и падений политических движений свидетельствует о нестабильности континента и его недостаточной способности консолидировать альтернативные программы. Однако следует признать и потрясающую способность восстанавливаться после любых поражений, какими бы сокрушительными они ни казались, — убийства Че Гевары, военного переворота в Чили, разгрома сандинистов, ужесточения неолиберальных процессов. Подавление народного движения в одной стране приводило лишь к тому, что оно, словно крот, немедленно возникало в другой. Оно распространялось с юга на север континента, переходя со стран на отдельные города; прежняя риторика левых принимала новые формы выражения позиции, партийные структуры уступали место менее контролируемым общественным движениям, которые в свою очередь становились новыми политическими и идеологическими силами. В других частях света поражения такого масштаба вели к длительным периодам забвения, как это произошло с политическими силами в Германии и Италии накануне Первой мировой войны и республиканским правительством Испании после поражения в Гражданской войне.

Удивительной является также и непродолжительность этих циклов: между гибелью Че Гевары и ослаблением партизанского движения (guerrillero) в 1967 г. и выборами Альенде в 1970 г. прошло лишь три года. Между военными переворотами в Чили и Уругвае в 1973 г., переворотом в Аргентине в 1976 г. и победой сандинистов в 1979 г. — шесть и три года соответственно. Период с момента падения социалистического мира, установления «особого периода» на Кубе, свержения правительства в Гренаде в 1989 г., падения режима сандинистов в 1990 г. и до выборов Уго Чавеса в Венесуэле длился всего восемь-девять лет. Неолиберальная модель едва начала приживаться, когда в 1994 г. в Мексике разразился первый связанный с ней кризис. Именно в том году было подписано соглашение НАФТА, произошло вооруженное восстание сапатистов и состоялся приход Кардозу к власти в Бразилии. Однако следует отметить, что в совокупности три прогрессивных цикла составляют около 29 лет и включают в себя успех революционных движений на Кубе и в Никарагуа и победу правительств Альенде, Чавеса, Моралеса и Корреа, в то время как общая продолжительность периода неудач составляет 14 лет (включая гибель Че Гевары, переворот в Чили и поражение сандинистов).

Стратегии левых сил

При более пристальном анализе этих политических циклов можно сформулировать три общие стратегии левых сил Латинской Америки. Первый цикл, который пришелся на 1940-е годы, заключался в проведении масштабных структурных реформ, совпавших с доминированием модели импортозамещения. Левые силы сделали выбор в пользу альянса с представителями национальных бизнес-элит во имя модернизации экономики, проведения аграрных реформ и предоставления определенной автономии от империализма Северной Америки. Эту стратегию проводили в жизнь такие легендарные лидеры националистических движений, как Жетулиу Варгас в Бразилии, Ласаро Карденас в Мексике и Хуан Перон в Аргентине, которые действовали в союзе с левыми или левоцентристскими партиями. В Чили классическими примерами реализации этой стратегии стали Народный фронт (1938 г.) и правительство Альенде (1970–1973 гг.). Тем не менее программа потерпела неудачу одновременно с планами индустриализации, так как, следуя процессу интернационализации экономики, корпоративные элиты предпочли заключить тесный союз с международным капиталом, создав тем самым все предпосылки для внедрения неолиберальной модели. Эти же предприниматели поддержали военные диктатуры в южной части Латинской Америки, ничуть не скрывая своей готовности уничтожить народное движение ради создания экспортоориентированной экономики, которая должна быть направлена на внутреннее потребление предметов роскоши и способствующую этому активную эксплуатацию труда.

Наиболее ярким примером попыток перейти от реформистской политики к победе социализма над капитализмом стали усилия правительства Альенде, которое при поддержке коммунистической и социалистической партий страны подготовило программу национализации 150 крупнейших корпораций Чили. Одной из многочисленных причин его поражения, несомненно, являлся тот факт, что в самом начале своего правления Альенде получил 34% голосов, а три года спустя доля голосов, принадлежавших членам его правительства, увеличилась лишь до 44%, и это стало важнейшим препятствием на пути реализации столь радикальной программы. Коалиция левых сил Unidad Popular также недооценила значимость классового разделения государства, упустив возможность создания альтернативных органов власти помимо традиционного аппарата, который в конечном итоге загнал в угол и подавил представителей исполнительной власти. В 1973 г., ознаменовавшемся военными переворотами в Чили и Уругвае, произошел нефтяной кризис, который обусловил переход от длинного экспансионистского цикла к рецессии. Это означало, что в истории Латинской Америки была окончательно перевернута очередная страница и первая стратегия латиноамериканских левых исчерпала себя.

Вторая великая стратегия возникла в период революции на Кубе. Любая победа революционного движения — особенно если это первая подобная революция во всем регионе — обладает мощной силой убеждения, о чем свидетельствует опыт революций в России и Китае в 1917 и 1949 гг. Успех кубинских революционеров совпал с завершением цикла экономического подъема, который пришелся в Латинской Америке на 1940-е и 1950-е годы — время, когда у власти в регионе находились преимущественно народные правительства и демократические режимы. Первый военный переворот в Аргентине произошел в 1955 г., второй — в 1966-м. В 1964 г. последовали перевороты в Боливии и Бразилии, а Гватемалу волна контрреволюции захлестнула уже в 1954 г. Казалось, что время демократического правления в регионе подошло к концу и одновременно начался период экономических кризисов.

Именно тогда Куба неожиданно предложила альтернативный путь выхода из тупика, в котором оказались народные движения других стран в период пребывания у власти традиционных сил. Партизанские движения в Латинской Америке были далеко не редкостью: в качестве примера можно упомянуть сельские восстания в Никарагуа и Сальвадоре в 1930-х годах, национально-освободительные революции в Мексике в 1910-х годах и в Боливии в 1952 г. Тем не менее события на Кубе сыграли особенную роль, открыв новую эпоху в истории латиноамериканских левых сил. Поскольку большинство стран региона в этот период находились приблизительно на одинаковом уровне развития, кубинская революция оказала на регион значительно более серьезное и непосредственное влияние, чем революция в России в свое время на Европу. Это отчасти было связано с тем, что ряд очевидцев, например, Режис Дебре, описывали кубинские события восторженно, хотя и не вполне достоверно, и предлагали пути для повторения революции в других странах и на других континентах. Масштабные конгрессы, которые проводились на Кубе, — Конференция трех континентов (Tricontinental, 1965 г.) и Организация солидарности Латинской Америки (OLAS, 1966 г.) — сыграли важнейшую роль в придании колоссального импульса и обеспечении мировой известности новой стратегии, популяризации которой также способствовала деятельность Че Гевары в странах Африки и Латинской Америки.

Партизанскую борьбу, развернувшуюся в последующие десятилетия, можно подразделить на три четких этапа. Первый этап — 1960-е годы — это движения сельской герильи, основными центрами которых стали Венесуэла, Гватемала и Перу. Он завершился вместе с гибелью Че Гевары в Боливии, который был убит как раз в то время, когда пытался объединить эти движения с движениями, начавшими набирать силу в Уругвае, Бразилии и Аргентине. Второй этап — это активизация городской герильи, которая действовала в этих трех странах с конца 1960-х до начала 1970-х годов. На третьем этапе основным местом событий снова стали сельские районы, где герилья, вдохновившись победой сандинистов в 1979 г., вновь вступила в борьбу, и в течение 1980-х годов движение постепенно смещалось в центр. В первую очередь это затронуло Гватемалу и Сальвадор. Поражение сандинистов на выборах 1990 г. совпало с формированием однополярного мира и гегемонией империи США, и в результате стратегии герильи утратили смысл. Невозможность добиться военной победы в других странах вынудила бунтарей Гватемалы и Сальвадора снова стать частью традиционных политических институтов: эпоха партизанских движений фактически подошла к концу.

В то же время глобальная перестановка сил, произошедшая после 1990 г., повлекла за собой серьезные последствия для традиционных левых партий, придерживавшихся как националистических, так и социально-демократических взглядов. Их приверженность неолиберальной политике и ее результаты ослабили профсоюзные движения и более широкий спектр левых сил. Падение СССР и социалистического лагеря ускорило окончательный кризис коммунистических партий по всему континенту. Несколько партий изменили свои названия и даже направленность, как это произошло с бразильской компартией; некоторые партии просто прекратили свое существование, а те, кому удалось выстоять, оказались в социальной, политической и идеологической изоляции.

Оставшиеся левые силы в той или иной степени пострадали от изменения политической конъюнктуры. Партия трудящихся Бразилии, уругвайская Frente Amplio и Frente Sandinista в Никарагуа превратились в левоцентристские партии, после своего прихода к власти одобрившие те самые экономические модели, с которыми они прежде яростно боролись в рядах оппозиции. Из всех партизанских групп выжить удалось лишь сальвадорской Frente Farabundo Marti, которая, даже сложив оружие, сохранила значительное политическое влияние. MIR в Чили, «Монтонерос» и PRT—ERP в Аргентине, ALN и VPR в Бразилии и группы герильи в Перу и Венесуэле были ликвидированы, тогда как Движение национального освобождения «Тупамарос» в Уругвае смогло возродиться в качестве политической силы, деятельность которой ничем не напоминала о ее партизанском прошлом.

Третий подход

Таким образом, доминирование неолиберальной модели привело к пересмотру всей концепции политико-идеологической борьбы в Латинской Америке. Новый мировой порядок лишь закрепил все те кардинальные изменения в расстановке сил, которые возникли в результате прихода к власти диктаторов в предшествующие десятилетия. Лишившись своих прежних союзников среди националистических и социал-демократических сил и столкнувшись с резким ухудшением социальных условий в результате действия механизмов свободного рынка, общественные движения были вынуждены выступить флагманом борьбы с неолиберализмом. Это стало третьей и последней стратегией из перечисленных выше. Сапатисты, движение безземельных крестьян (MST) в Бразилии, движения местных жителей в Боливии и Эквадоре, piqueteros, или активисты безработных граждан в Аргентине, — это лишь немногие группы, вступившие в новую борьбу. Они делали все возможное, чтобы противостоять неолиберальной политике, которая лишала государство его функций, вела к масштабной приватизации государственных предприятий и нивелировала права граждан на обеспечение занятости и получение образовательных услуг и услуг здравоохранения. С протестом против НАФТА выступила центральная группа платформы сапатистов, созданная в 1994 г. В Бразилии безземельные крестьяне начали вести борьбу с распродажами государственной собственности, а протесты против приватизации системы водоснабжения в Кочабамбе в 2000 г. стали началом нового и очень важного этапа в истории левых сил Боливии. Нечто подобное произошло и в Эквадоре, где движения местных жителей доказали двум неолиберальным администрациям (Абдала Букарам, правивший до 1997 г., и Джамиль Махуад, правивший до 2001 г.) свое право вето, вынудив обоих президентов досрочно покинуть свой пост. Последующие народные протесты, которые в этот раз проходили под предводительством городских движений, созданных для защиты прав граждан, привели к свержению третьего правительства и президента Лусио Гутьерреса в 2005 г.

Трудности, с которыми столкнулась неолиберальная модель в Мексике, Бразилии и Аргентине, и народные протесты против этой политики стали началом нового этапа, на котором лагерь левых сил предложил альтернативные пути развития экономики в связи с кризисом доминирующей модели по всему континенту. В результате возникла дилемма, которую одобрили лишь некоторые движения, в то время как многие предпочли воздержаться. Они использовали критику в адрес традиционных левых, неолиберального государства и стандартных политических методов, для того чтобы оправдать огульное отрицание партий, государства и политиков в целом, отстаивая то, что они называли «автономией общественных движений». В период, когда неолиберализм перешел в наступление, жертвуя интересами государства ради рынка, интересами политики ради экономики и интересами политических партий ради корпораций, различия между движениями, ставившими социальные задачи превыше политики, партий и государства, и неолибералами становились все более размытыми. Среди левых сил появилась новая тенденция: общее отрицание неолиберализма при помощи общественных движений и НПО, в основу которого легли доводы, касающиеся противостояния «государства и гражданского общества». Всемирный социальный форум лишь закрепил эту тенденцию, предоставив возможность участия общественным движениям и НПО, но отказав в нем политическим партиям и обосновав этот отказ тем, что данная площадка принадлежит исключительно представителям гражданского общества.

В результате подобной позиции возникают две основные проблемы: во-первых, она ведет к размыванию границ, отделяющих риторику левых сил от риторики неолибералов, поскольку, как мы уже говорили выше, последние также относятся к государству и политическим партиям как к своим главным врагам. Во-вторых, отличительной чертой неолиберализма является стремление к массовому ограничению прав граждан, и потому бороться с ним можно лишь политическими силами — путем универсализации прав на основании постановлений государственных органов власти. В противном случае борьба с неолиберализмом по-прежнему будет носить исключительно оборонительный характер, так как политические инструменты, необходимые для ведения такой борьбы, отвергаются ее участниками. Некоторые движения попали в ловушку этого парадокса: с одной стороны, они заявляли о себе как о центрах протеста, а с другой, были не в состоянии предложить новую концепцию борьбы с гегемонией неолиберализма, предусматривающую сочетание социального и политического аспектов. Их критика в адрес государства использовала терминологию и теоретический дискурс неолиберализма, который строился на противопоставлении государственного и частного. Цель этого противопоставления заключалась в очернении государства, получении контроля над частным сектором (который служит основой рыночных отношений) и ликвидации неотъемлемого элемента демократических процессов и победы над неолиберализмом — государственного сектора.

В действительности друг другу противостоят государственный сектор и рынок: неолибералы стремятся к бесконечному расширению рыночных отношений, в то время как государство является не полюсом, а скорее местом споров государственного и частного секторов за право доминирования. Разработка альтернатив неолиберализму должна начинаться с реорганизации или реформирования государства в целях укрепления государственной сферы, универсализации прав граждан, отделения государственных и общих социальных взаимоотношений от рынка. Демократизация подразумевает устранение господства рыночных отношений и восстановление гражданских прав, которые в результате прихода неолиберализма оказались отданы на откуп рынку. Действовать исключительно в «социальной сфере», отвергать политические инструменты и провозглашать принцип автономии общественных движений означает обрекать себя на бессилие и в конечном итоге на поражение. Поучительным примером такого альтернативного подхода может служить опыт Боливии, Эквадора и Аргентины.

Ла-Пас, Кито, Буэнос-Айрес

В Боливии новые левые силы выступали с критикой слепого экономизма традиционных левых, которые называли местных жителей исключительно campesinos — «крестьяне», — так как их единственным средством существования были небольшие крестьянские хозяйства. Эта политика экономизма лишила народы аймара, кечуа и гуарани права на самобытность, несмотря на их древнюю и богатую историю. Новая критика, с которой, в частности, выступил действующий вице-президент Боливии Альваро Гарсия Линера, способствовала формированию нового субъекта политики — движения индейских народов. Действуя вместе с другими общественными силами, они создали MAS — Движение к социализму, — которое позволило текущим силам объединиться и начиная с 2000 г. вести активную работу в политической сфере и противостоять гегемонии неолиберализма на национальном уровне. В частности, они выдвинули кандидатуру Эво Моралеса, который одержал победу на выборах президента страны.

В период с 2000 г. и вплоть до выборов Эво Моралеса, состоявшихся шесть лет спустя, активистам движения индейских народов удалось предотвратить приватизацию системы водоснабжения, эксплуатацией которой должна была заниматься французская компания, и добиться отставки неолиберального правительства президента Санчеса де Лосады и его вице-президента Карлоса Месы. Моралес одержал победу на выборах с политической программой, предусматривавшей национализацию природных ресурсов, проведение аграрных реформ и созыв Учредительного собрания, которое должно было вновь придать Боливии статус многонационального, полиэтнического и мультикультурного государства. Движение индейских народов, которое начинало свою деятельность с решения отдельных проблем (например, водоснабжения), выступило против национального правительства, создало партию, в состав которой вошли представители общественных движений, и, наконец, разработало для Боливии проект, представляющий собой альтернативу неолиберализму. Реализацией проекта должно заниматься государство, которое после проведения реформ обретет новый статус.

Похожие события происходили и в Эквадоре, где движения индейских народов выступили против неолиберальной политики и добились отставки двух правительств. Такие движения, как Пачакутек и CONAIE, поддержали Лусио Гутьерреса, военного, который сыграл важную роль в свержении второго правительства и принимал участие во Всемирном социальном форуме в Порту-Алегри. В его кабинет министров должны были войти несколько представителей индейских народов. Однако еще до вступления в должность Гутьеррес отправился в Вашингтон и подписал соглашения с администрацией Буша, нарушив данные во время избирательной кампании обещания касательно изменений в экономической политике и военной базы в Манте, где были размещены американские войска. Движения индейских народов заявили о прекращении поддержки Гутьерреса и вышли из состава правительства, но их мнения разошлись. Некоторые лидеры оставались верными Гутьерресу до конца, и в итоге силы, представлявшие интересы индейских народов, были настолько ослаблены, что не смогли принять сколь-нибудь значимое участие в восстании 2005 г., которое привело к свержению Гутьерреса. Главной движущей силой этого восстания стали протестующие горожане.

На президентских выборах в 2006 г. интересы левых сил представлял молодой экономист христианского вероисповедания Рафаэль Корреа, который в течение непродолжительного времени был членом правительства вице-президента Эквадора Альфредо Паласио, управлявшего страной после отрешения от должности президента страны Лусио Гутьерреса. Основные положения избирательной кампании Корреа заключались в критике неолиберализма и продолжении политики всех стихийных народных движений последних лет. Первое время движения индейских народов воздерживались от поддержки его кандидатуры, памятуя о негативном опыте своего участия в работе Учредительного собрания и правительства Гутьерреса. Когда же они наконец выдвинули собственного кандидата, предводителя движения Луиса Макаса, было уже слишком поздно: ниша лидера левых сил была прочно занята Корреа и его многочисленными сторонниками из числа горожан. Кроме того, Корреа пользовался популярностью у многих представителей индейских народов. Протестные движения в Эквадоре не смогли найти оптимальный баланс между «автономией общественных движений» и необходимостью возобновить участие в политической жизни страны и выбрать один из трех вариантов, имевшихся в их распоряжении: традиционная форма поддержки и участия в работе правительств; отказ от любого участия в деятельности политических институтов и политической борьбе; запоздалое выдвижение напористого, но не имеющего поддержки кандидата, который в итоге смог получить на выборах лишь 2% голосов. В результате движение с такой невероятной историей так не смогло перейти от стратегии бескомпромиссной борьбы к созданию альтернативных путей развития и в итоге, когда пришло время, было лишено возможности принять участие в формировании экономики постнеолиберального периода.

В Боливии же, в отличие от Эквадора, коренным жителям удалось добиться перехода к новой экономической модели. Создание партии MAS и выдвижение ее лидера Эво Моралеса в качестве кандидата на пост президента позволили общественным движениям найти новый способ участия в политической жизни страны. Продолжая руководить Федерацией производителей коки Кочабамбы, провинции, откуда он сам родом, Моралес стал ведущим кандидатом от левых сил Боливии и победил на выборах президента республики. Его победа стала поворотным этапом в истории левых сил Латинской Америки, в частности, в истории движений, боровшихся за свои права в эпоху неолиберализма и постнеолиберализма.

В качестве еще одного примера того, как новые общественные движения решали вышеупомянутую дилемму, можно привести опыт piqueteros («безработных») Аргентины, которые заявили о себе на итоговой стадии кризиса, связанного с паритетом аргентинского песо и доллара США — крайним и вопиющим проявлением финансового неолиберализма. Они проводили массовые демонстрации, перекрывали дороги и привлекали в свои ряды многочисленных жителей страны, лишившихся средств к существованию в результате привязки национальной валюты к доллару США. Помимо этого, в стране произошла череда захватов фабрик, когда рабочие с успехом восстанавливали работу предприятий, покинутых или закрытых собственниками. Первоначальный конфликт с правительством Фернандо де ла Руа, которое унаследовало политику паритета доллара и песо от администрации Менема и продолжало ее до тех пор, пока она не привела к окончательному краху, стал началом глубочайшего кризиса в истории Аргентины. В декабре 2001 г. де ла Руа, напуганный толпами разъяренных демонстрантов, требовавших отставки правительства, бежал из президентской резиденции Каса-Росада на вертолете. После его ухода в стране сменилось несколько президентов, но ни одному из них не удалось удержаться у власти надолго. Несостоятельность действующей экономической модели была очевидна, и начались открытые обсуждения избрания правительства, которое откажется от политики неолиберализма. После объявления новых президентских выборов Карлос Менем выступил с еще более радикальным предложением, которое состояло в том, чтобы провести полную долларизацию аргентинской экономики. Это означало бы, что страна будет полностью отрезана от процессов региональной интеграции, которая может не выдержать этого удара и значительно пострадать от плана Менема придать дополнительный импульс расширению зоны свободной торговли с США путем подписания двустороннего договора между двумя странами.

Кризис доминирующей экономической модели стал настолько серьезным ударом для традиционных политических партий (замешательство в лагере Partido Radical после отставки де ла Руа, резкий раскол среди перонистов), что общественные движения выступили со ставшим знаменитым лозунгом «Долой всех!». Это фактически означало отказ от участия в выборных процессах, однако при этом никто из них не выдвинул альтернативного предложения о пересмотре и реорганизации системы власти. Такой подход стал квинтэссенцией идеи «автономии общественных движений», которые с презрением относились к политике, но были не в состоянии предложить какую-либо альтернативу. Если выступать с позиции силы, то действительно можно добиться исполнения требования «Долой всех!», но без организованных политических партий этот слоган является не более чем попыткой уклониться от борьбы за создание альтернативной доминантной модели. В Аргентине подобный подход привел к тому, что Менему удалось одержать победу на президентских выборах 2002 г. в первом туре, однако во втором туре победителем стал относительно малоизвестный губернатор одной из провинций Аргентины Нестор Киршнер. Киршнер, представитель партии перонистов, стремился создать образ умеренной альтернативы Карлосу Менему и следовать примеру Лулы да Силвы в Бразилии и Табаре Васкеса в Уругвае. Это позволило преодолеть кризис гегемонии неолиберализма. Киршнер использовал уличные протесты и ненависть граждан к правительствам Карлоса Менема и де ла Руа в своих интересах. Выступая с левоцентристских позиций, он начал восполнять ущерб, нанесенный легитимности государства, и отвоевывать многочисленные секторы экономики у piqueteros, чьи значительно более радикальные группы в итоге оказались в изоляции и утратили поддержку.

Во всех этих случаях автономия общественных движений была не столько направлена на реорганизацию масс, заинтересованных в создании новых форм политической деятельности, или на создание альтернативных форм власти, сколько представляла собой отказ от решения вопросов, связанных с властью. Наиболее четкие теоретические объяснения этих тенденций представлены в работах Тони Негри и Джона Холлоуэя. Они отстаивали необходимость отказа от власти и участия в политике, аргументируя это тем, что власть портит все, к чему прикасается, так как ее формы представления воли народа по своей природе порочны и уродливы, и единственным легитимным источником воли народа является социальная сфера. Помимо этого, Негри изображает государство как консерватора, тормозящего процессы глобализации. Тем не менее ни тот ни другой не предпринимают попыток предложить конкретные стратегии противостояния неолиберализму и их рекомендации сводятся исключительно к пассивности общественных движений. Участники Всемирного социального форума, со своей стороны, заявили, что задача регулирования потоков финансового капитала является одной из приоритетных. Однако для ее выполнения требуется участие государства (как показал пример Венесуэлы).

Другой подход к урегулированию кризиса, разразившегося в Латинской Америке, — отказ от модели неолиберализма с сохранением политики свободной торговли — был предложен сапатистами. Это движение возникло в результате недовольства индейских народов мексиканского штата Чьяпас действиями властей и на протяжении определенного периода пользовалось популярностью во всей стране. Однако сапатисты действовали исключительно на юго-востоке Мексики, а их требования ограничивались интересами одного-единственного сектора. Вместо того чтобы попытаться извлечь выгоду из кризиса PRI, сапатисты предпочли осудить политическую борьбу и отказаться от участия в ней, и в результате освободившуюся нишу заняла партия PAN, принадлежащая к числу правых сил. Они также не стали принимать участие в президентских выборах 2006 г. и вместо этого провели одновременно с официальной предвыборной гонкой так называемую Другую кампанию, в ходе которой их критика была адресована преимущественно основному кандидату от левых сил, представителю PRD Андресу Мануэлю Лопесу Обрадору, а не его соперникам. В итоге, несмотря на звучавшие в ее адрес обоснованные обвинения в мошенничестве, на выборах вновь победила партия PAN, хотя и с очень небольшим отрывом. Фелипе Кальдерон продолжил неолиберальную политику, начатую его предшественниками. Он также выступил с проектом, создающим все предпосылки для приватизации государственной нефтегазовой компании Pemex и отказа от государственной монополии на добычу и продажу нефти, при этом ужесточив подавление народных протестов.

Изменения в политике левоцентристских сил

Еще один подход к урегулированию кризиса неолиберальной модели был предложен традиционными левыми силами, наиболее яркими представителями которых являются правительства Лулы да Сильвы, де Киршнер, Васкеса и Ортеги, пользующиеся значительной поддержкой общественных движений своих стран — профсоюзов, сельских регионов, государственных служащих в сфере образования и здравоохранения. Сохраняя неолиберальную модель, эти правительства предпринимают попытки выработать более гибкую социальную политику (в первую очередь в Бразилии, а также в Аргентине, Уругвае и Никарагуа), что отличает их от традиционных администраций, придерживающихся принципов неолиберализма. Более того, в своей внешней политике эти страны держат четкий курс на региональную интеграцию, в рамках которой особое внимание уделяется организациям МЕРКОСУР и недавно созданной УНАСУР, а не соглашениям о свободной торговле с США. Это фундаментальный вопрос, который сегодня служит своего рода разделительной чертой между странами Латинской Америки. По одну сторону этой черты находятся Чили, Мексика, Перу и Коста-Рика, подписавшие соглашения о свободной торговле с США, а по другую — Аргентина, Бразилия, Уругвай, Парагвай, Венесуэла, Боливия, Эквадор, Никарагуа и Куба, в большей степени заинтересованные в региональной интеграции. Это принципиально иной подход к разграничению «хороших», или умеренных, левоцентристских сил и «плохих» левых радикалов, какими их изображают западные СМИ и деятели вроде представителя латиноамериканских правых сил Хорхе Кастанеды в своих попытках разделить левые силы, сотрудничая с их умеренными представителями и изолируя радикалов. Этот подход в очередной раз описывается в книге Forgotten Continent (2007) («Забытый континент»), автор которой, редактор по странам Латинской Америки журнала Economist Майкл Рейд, яростно критикует любые попытки левых предложить свои альтернативы неолиберализму.

В то же время правительства четырех стран Латинской Америки приняли важнейшее решение пойти по пути дальнейшего укрепления интеграции, чтобы получить возможность отказаться от доминирующей модели и приступить к строительству так называемой альтернативной платформы постнеолиберального периода. Венесуэла, Боливия, Эквадор и Куба (на настоящий момент позиция Эквадора остается неофициальной) взяли на себя обязательство создать Боливарианскую альтернативу для Америк (ALBA), предусматривающую значительно более масштабные интеграционные процессы. На сегодняшний день в ее состав также входят Гаити, Никарагуа и Гондурас. ALBA представляет собой попытку противостоять неолиберальной модели путем формирования «демеркантилизованных» зон и обеспечения «справедливой торговли» в понимании участников Всемирного социального форума, т.е. системы, в рамках которой обмен товарами и услугами не регулируется рыночными ставками и нормами свободной торговли ВТО. Это уникальный эксперимент по использованию альтернативных инструментов торгового обмена, способный стать прообразом возможного «нового мира». В рамках этой системы каждая страна предоставляет те товары и услуги, которыми она располагает, а в обмен получает то, в чем испытывает потребность. Таким образом, например, сотрудничают страны — организаторы ALBA Венесуэла и Куба: первая предоставляет нефть в обмен на опыт и знания кубинцев в области образования, здравоохранения и спорта — все это реализуется в соответствии с нуждами и возможностями обеих стран. Благодаря этому обмену Венесуэла стала второй страной Латинской Америки, которой удалось завоевать статус «территории, свободной от неграмотности» в соответствии с критериями ООН. Этих результатов ей удалось добиться не в рыночных условиях и не в рамках бюджетов, выделяемых на образование традиционными правительствами (даже если сравнивать с такими относительно более развитыми странами, как Аргентина, Мексика или Бразилия), а внутри «демеркантилизованного» пространства, регулируемого государством. И этот успех не является результатом комплексной государственной программы борьбы с неграмотностью, подобно той, которую использовал Паулу Фрейре в Бразилии.

Боливия объявила, что к концу 2008 г. она планирует, подобно Венесуэле и Кубе, стать еще одной территорией, свободной от неграмотности, благодаря непосредственной поддержке кубинских специалистов. В числе других достижений следует упомянуть программу Operation Miracle («Чудесное исцеление»), благодаря которой на Кубе, в Венесуэле и в Боливии сотням тысяч жителей Латинской и даже Северной Америки были сделаны бесплатные операции по восстановлению зрения. В Боливии, например, участниками этой бесплатной программы стали тысячи аргентинцев. В Латиноамериканской школе медицины в настоящее время проходит подготовку первое поколение студентов — выходцев из беднейших семей (в том числе жителей стран Северной Америки), которые получат медицинское образование на безвозмездной основе. Венесуэла использует свои нефтяные доходы для создания пространства солидарности и сотрудничества — Petrocaribe, — которое предусматривает предоставление финансовой помощи беднейшим секторам в США, равно как ALBA проводит программы солидарности в Гаити, Боливии, Никарагуа и других странах континента. Проекты региональной интеграции, такие как план Banco del Sur, строительство трансконтинентального газопровода, общая латиноамериканская телевизионная сеть Telesur, представляют собой различные попытки изменить связь региона с мировым рынком за счет использования финансовых ресурсов и товаров для реализации собственных целей стран Латинской Америки.

Государства-флагманы

Почему же до сих пор никто не бросил настоящий вызов капитализму? Вероятно, причина кроется в глобальной расстановке сил, сложившейся в мире после победы Запада в холодной войне. Последовавшие масштабные процессы дерегулирования и расширения рынка не стали провозвестниками новой эры устойчивого экономического роста. Напротив, значительная доля производственных капиталовложений переместилась в спекулятивный финансовый сектор. Усилились процессы концентрации богатства по социальному и географическому признаку. Ограничения и противоречия капиталистической системы стали как никогда очевидны. Тем не менее эти же самые процессы нивелировали субъективные факторы — формы коллективной организации, сознания, политики и государственности, — необходимые для формирования альтернативных систем. Наступление частного капитала, заинтересованного исключительно в получении прибыли, при поддержке международных организаций, безжалостно проповедующих свободу торговли, привело к значительному сокращению сфер деятельности и возможностей государства. С идеологической точки зрения победа либерализма стала причиной того, что его сторонники решили, будто являются монополистами и весь мир отныне их вотчина: единственно возможной формой демократии назначается представительный парламентаризм, экономика может быть исключительно рыночной, клиенты и потребители — это только граждане страны и трудящееся население, конкуренция заменяет права, а государственные секторы работают по законам рынка.

Именно поэтому череда кризисов, возникших в результате использования неолиберальной экономической модели, не привела к возникновению открытых протестов против капитализма как такового. В Латинской Америке успешнее всего противостоят неолиберализму именно те страны, в которых его присутствие было наименьшим. В Венесуэле распространению политики свободного рынка помешал провал администраций Карлоса Андреса Переса и Рафаэля Кальдеры, в Эквадоре — неудачи трех правительств подряд. В Боливии индейским общинам удалось сохранить свою самобытность и права не только в сельских регионах, но и в тех городах, где их концентрация является наиболее высокой — например, в Ла-Пасе, Эль-Альто и Кочабамбе. С идеологической точки зрения неолиберализм пустил значительно более глубокие корни в относительно более развитых странах, например в Мексике, Бразилии, Чили и Аргентине. В Бразилии на протяжении десятилетия у власти находились исключительно неолиберальные правительства, в Аргентине десять лет президентом оставался Карлос Менем, а в Мексике традиционные принципы неолиберализма исповедовали как PRI, так и PAN. В Бразилии и Аргентине неолиберальная модель пока сохраняет свое преимущество, несмотря на то что в ряде сфер правительство пошло на уступки.

Правительства, которые по аналогии с посткапитализмом могут быть признаны «постнеолиберальными», появились не в тех странах, которые считаются традиционным оплотом латиноамериканских левых сил, — Бразилии, Чили, Аргентине и Уругвае, а в Венесуэле, Эквадоре и Боливии. Они не возникли в тех странах, где рабочий класс и движения трудящихся добились наибольших успехов благодаря процессам индустриализации и историческому опыту политики левых партий. Они стали новыми субъектами современной истории, чья воля закалялась в борьбе с приватизацией и народными протестами против негативного воздействия неолиберализма на социальную сферу. В Боливии в качестве такого субъекта выступило движение индейских народов, которое пришло на смену движению шахтеров. В Венесуэле им стало антиимпериалистическое националистическое движение военного происхождения. В Эквадоре действующей силой выступила группа нескольких движений, возникших в результате стихийной и масштабной мобилизации народных масс — от представителей коренных народов до городских активистов-демократов, профсоюзов, студентов и ключевых представителей местной интеллигенции.

Все эти общественные силы носили антинеолиберальный характер, но при этом их борьба не всегда была нацелена против капиталистической системы. Их антикапиталистический настрой зависел от способности социального и политического руководства направить борьбу именно в это русло и усилить антинеолиберальный альянс за счет протестов против капитализма. Проект социализма XXI в., начатый Уго Чавесом и привлекший многие другие силы, принявшие участие в его развитии, представляет собой беспрецедентную с исторической точки зрения инициативу, ориентированную на объединение борьбы с неолиберализмом и борьбы с капитализмом. Наиболее прогрессивные политические процессы в Латинской Америке — в действительности эти процессы наблюдаются во всем мире, но именно в странах Латинской Америки они выражены особенно ярко — направлены на создание политических проектов, которые можно охарактеризовать как постнеолиберальные. Мы используем этот термин для описания подходов, которые в совокупности призваны обеспечить восстановление нескольких государственных функций: возможность отстаивать при помощи нормативно-правовых инструментов суверенное право государства распоряжаться природными ресурсами, способность проводить общедоступные социальные программы, право выступать в качестве представителя интересов широких масс трудящихся, возможность создавать новые механизмы политического участия и пересмотр связей между социальной и политической сферами. В таких странах обновленному государству отводится доминирующая роль, но при этом в стране действует огромный частный сектор и существуют различные формы социализированной собственности — кооперативы, небольшие семейные предприятия и т.п. Цель состоит в том, чтобы создать новую модель социализации за счет восстановления роли государства в социальной сфере, руководствуясь идеей о том, что социализм XXI в. предполагает восстановление сфер деятельности государства, универсализацию прав и повсеместную демаркетизацию. Успех этой инициативы в конечном счете будет зависеть от того, насколько масштабными станут процессы демаркетизации в рамках постнеолиберальной модели.

Вызовы

Общая эйфория стихает, и сегодня уже можно различить первые признаки приближения нового и неизбежного этапа борьбы, к которой следует готовиться латиноамериканским правительствам. Победа Фернандо Луго в Парагвае после десятилетий диктатуры партийно-государственного режима означала дальнейшее распространение правительств нового типа в регионе. Тот факт, что Луго получил не только помощь со стороны неоднородного альянса партий, но и широкую народную поддержку, особенно в сельских районах, подтвердил широту и легитимность его полномочий в решении таких сложных проблем, как аграрная реформа, коррупция, налоговая реформа, проведение новых переговоров по договорам о гидроэлектроэнергии с Бразилией (ГЭС «Итайпу») и Аргентиной (ГЭС «Ясирета»). В Сальвадоре наиболее вероятным победителем президентских выборов в марте 2009 г. является Мауриси Фунес, представляющий Фронт национального освобождения имени Фарабундо Марти. Однако одновременно со всеми этими изменениями возникают и новые препятствия. Поражение Уго Чавеса на референдуме в ноябре 2007 г. и те трудности, с которыми он неизбежно столкнется на муниципальных выборах в ноябре 2008 г., где его соперниками будут представители объединенной оппозиции, указывают на то, что правящая партия, члены которой до недавнего времени занимали ключевые посты практически во всех местных муниципалитетах (пусть даже в некоторых муниципалитетах им удалось этого добиться благодаря бойкоту оппозиции), утратит многие позиции. Несмотря на победу Моралеса в референдуме по вопросу доверия президенту страны, состоявшемся в августе 2008 г. (при явке 84% в его пользу было отдано 68% голосов), проблемы, стоящие перед правительством Боливии, никуда не исчезли: необходимо возобновить переговоры для решения непростых вопросов, связанных с новой конституцией. Тем не менее эти правительства пользуются значительно более широкой народной поддержкой, чем утверждают СМИ. Так, например, в ходе недавнего референдума Моралес получил на 14% голосов больше, чем на президентских выборах 2006 г.

Луле да Силве удалось победить во втором туре президентских выборов и сохранить рейтинг поддержки на уровне 70%, несмотря на то что кризис, возникший в результате обвинений в коррупции, еще не закончился. Его популярность — это результат относительно стабильного экономического развития и, что особенно важно, эффективности правительственных социальных программ, и это дает все основания полагать, что выбрать кандидата, который выступит в качестве преемника действующего президента на выборах 2010 г., будет непросто. В отличие от Лулы да Силвы Табаре Васкесу будет значительно проще выбрать преемника, несмотря на то что мнения в его партии Frente Amplio («Широкий фронт») в настоящее время разделились: часть поддерживает Данило Астори, министра финансов страны и сторонника умеренного подхода (левые подозревают его в неолиберализме, но сам Табаре Васкес высоко оценивает его заслуги по обеспечению экономической стабильности в стране), в то время как ряд других членов партии склоняется в пользу кандидата от левых сил Хосе Мухика, который ранее был членом партизанского движения «Тупамарос».

Подобно Моралесу и Чавесу, Кристина Фернандес де Киршнер подвергается яростным нападкам со стороны правых. Ее попытка повысить экспортные пошлины на сельскохозяйственные товары, которые являются основной статьей зарубежной торговли Аргентины, в первую очередь на все виды генетически модифицированных соевых бобов, вызвала бурные протесты со стороны аграриев страны (малого, среднего и крупного бизнеса). Авторы налогового законопроекта допустили колоссальную ошибку, не проведя различий между производителями сельскохозяйственной продукции с учетом размера их бизнеса. Популярность Кристины де Киршнер, в апреле 2008 г. сменившей на президентском посту своего супруга Нестора Киршнера, резко упала в первые месяцы ее правления, так как традиционная оппозиция, состоящая из представителей городского среднего класса и сосредоточенная в Буэнос-Айресе (почти единственная группа избирателей, голосовавших против ее кандидатуры) объединилась с производителями мяса и зерна для проведения протестной кампании, участники которой блокировали транспортную инфраструктуру страны и устраивали локауты.

Куба постепенно начинает смягчать жесткую политику, которую она была вынуждена ввести после начала «особого периода». Эти реформы не столько связаны с уходом с руководящего поста Фиделя Кастро, сколько служат отражением чаяний народа, которые кубинцы были вынуждены подавлять с того момента, как рухнули социалистический лагерь и система коллективного долгосрочного планирования экономики и всей Кубе пришлось затянуть пояса. Первые перестановки в правительстве не привели к появлению в эшелонах власти молодых политиков, а напротив, лишь укрепили позиции старой гвардии. Это должно было послужить сигналом того, что реформы в стране могут быть проведены лишь в рамках революционной идеологии. Тем не менее Партийный конгресс, назначенный на 2009 г., должен создать условия для обновления состава руководства страны и заложить основы для формирования новой Кубы — Кубы без Фиделя — спустя пятьдесят лет после победы революции 1959 г., навеки изменившей историю левых сил Латинской Америки.

Право на доминирование

Как приход новых прогрессивных правительств отразится на будущем облике Латинской Америки? Насколько устойчивыми станут их реформы? Каковы риски регресса в случае неспособности нынешних властей удержать и продолжить начатые политические процессы? Реализация антинеолиберальных стратегий в той единственной форме, которая возможна с учетом существующего баланса сил на глобальном, региональном и национальном уровнях, подразумевает ведение продолжительных споров по поводу права на доминирование. Речь не идет ни о заключении неравного союза с доминирующими буржуазными секторами (реформистская стратегия), ни об уничтожении врага (предпосылки для вооруженной борьбы). Напротив, эти стратегии предполагают продолжение спора по поводу доминирования с позиции завоевания власти, включая принятие законов о демаркетизации и предоставлении общественным субъектам права на «самостоятельную» реорганизацию. Помимо этого, на следующем этапе предполагается создание нового государства, способного отразить новое соотношение сил между ключевыми социальными блоками.

В Боливии, например, левым силам удалось прийти к власти в результате победы на выборах сразу же после одной из наиболее серьезных попыток уничтожения государственных секторов в истории Латинской Америки. Апогеем этих мер, которые начались с ликвидации рудников по добыче олова, стала приватизация, или, как ее называли боливийские неолибералы, «капитализация» ключевых государственных компаний, ведущая к упразднению государственного контроля над природными ресурсами страны и лишению правительства права на любое регулирование в этой сфере. Получив такое «наследство» от своих предшественников, правительство Эво Моралеса незамедлительно приступило к реализации собственной стратегической платформы, которая включала в себя национализацию природных ресурсов (в первую очередь газа), созыв Учредительного собрания и первые шаги по направлению к аграрной реформе. План национализации не предусматривал полного отказа от сотрудничества с иностранными компаниями, так как государство не могло нести бремя инвестиций в одиночку, а газовая компания Боливии испытывала острый дефицит опыта и знаний в технической и управленческой сфере. Наиболее кардинальная мера, на которую могло пойти правительство, заключалась в повышении налогов на экспорт газа с 18 до 84%, что позволило бы создать значительные резервы для финансирования государственных социальных программ, в первую очередь направленных на поддержку детей и граждан преклонного возраста.

Что касается созыва Учредительного собрания, то правительство первоначально планировало обеспечить прямое представительство коренных народов и общественных движений без участия политических партий, что гарантировало бы сокрушительную победу над оппозицией. Однако Боливия — не Венесуэла с ее мощной государственностью (которая лишь укрепилась в результате ренационализации государственной нефтяной компании) и относительно слабым частным сектором, и потому все попытки властей Боливии организовать политический бойкот не увенчались успехом и не возымели почти никакого экономического эффекта, кроме частичного снижения дефицита и инфляции. В Боливии основные экономические рычаги находятся в руках частных предпринимателей и сосредоточены преимущественно в восточных провинциях, которые традиционно являются вотчиной правых сил. Таким образом, у властей были все основания опасаться того, что оппозиция, столкнувшись с угрозой полного поражения, может начать подрывную деятельность в форме экономического бойкота, повышающего риски раскола страны. В результате в состав Учредительного собрания вошли преимущественно члены действующих политических партий страны, и несмотря на то что партия власти получила абсолютное большинство, ей не удалось набрать две трети голосов, необходимых для утверждения ее конституционного проекта. Оппозиция выступила единым фронтом в надежде блокировать работу Учредительного собрания. После целого ряда тупиковых ситуаций оппозиционерам в итоге удалось спровоцировать институциональный кризис, которым они попытались воспользоваться, чтобы провести референдум по поводу права на автономию — не для индейских народов, как планировала MAS, а для правительств провинций. Это позволило бы им остановить проведение аграрной реформы в своих провинциях и оставлять себе значительную долю доходов, полученных от экспорта газа. По их трактовке, понятие «автономия» распространяется исключительно на провинциальные органы власти, которые впервые в истории Боливии были не назначены президентом, как это происходило до 2007 г., а избраны на свои посты в ходе прямых выборов местными жителями.

Используя стратегию сплочения сил путем социальной мобилизации с целью изменения политического равновесия и установления новой доминирующей модели экономики, правительство прилагало все усилия для того, чтобы избежать серьезных конфликтов и вооруженных восстаний, которые были бы выгодны правым силам, располагающим поддержкой полиции и военных внутри страны и поддержкой США — за ее пределами. Таким образом, власти страны избрали тактику привлечения членов оппозиции для участия в работе Учредительного собрания и использования этого института с целью консолидации новой доминирующей модели. Обнаружив, что их интересы подвергаются серьезной угрозе, правые силы бросились в атаку. Однако несмотря на спровоцированные ими попытки сепаратизма, насилие и вспышки расистских настроений, ситуация складывалась не в их пользу, так как большинство жителей страны поддерживали новую экономическую модель, предусматривавшую снижение роли экспорта (особенно экспорта генетически модифицированных соевых бобов, которые приносят баснословные прибыли богатым аграриям Санта-Крус-де-ла-Сьерры).

Ситуация в Боливии может служить примером различных маневров в продолжительной войне, предполагающей неизменность позиций участников. Это война, в которой левые Латинской Америки выступают на уровне правительства, пользуются широкой народной поддержкой и обладают колоссальными возможностями для выдвижения инициатив, несмотря на экономические и медийные возможности оппозиции. Любой успех может обернуться поражением. Тем не менее неудачи, которые терпят правые силы, равно как изоляция и падение большинства традиционных неолиберальных правительств, дают все основания утверждать, что даже если правым удастся вернуться к власти, сместив представителей левых и левоцентристских партий, то они будут вынуждены сохранить ряд социальных программ, введенных действующими правительствами, или предложить собственные варианты таких программ. Раньше подобное казалось совершенно невозможным. Разумеется, не приходится сомневаться в том, что результатом возвращения правых к власти станет возобновление программы приватизации, прекращение процессов региональной интеграции и сближение с США и Северной Америкой в целом. Единственными соперниками прогрессивных правительств, которые сегодня находятся у власти (включая самые умеренные партии), являются правые: левые оппозиционные силы в их нынешнем виде не располагают достаточным уровнем мощи и поддержки и четкими альтернативными предложениями.

Существует ряд региональных проектов, начатых действующими правительствами, которые на данном этапе будет уже очень тяжело отменить. Это касается, например, континентального газопровода или латиноамериканского кредитного фонда Banco del Sur. Число стран Латинской Америки, в которых левые пользуются широкой народной поддержкой, достигло рекордных значений, и этот результат является следствием социальной политики, которая резко контрастирует с политикой неолиберальных правительств. Эта поддержка перевешивает все возможности элит воздействовать на экономику и СМИ, о чем свидетельствуют результаты выборов по всему региону. И левые радикалы вроде Чавеса, Корреа и Моралеса, и такие умеренные левые политики, как Лула да Силва, Васкес, Нестор и Кристина Киршнеры, Ортега, Луго и Лопес Обрадор, столкнулись с противостоянием неолиберального блока, опиравшегося на мощную монополию частных СМИ. Эти монополисты «фабрикуют консенсус», постоянно воздействуя на общественное мнение и определяя наиболее острые темы для обсуждения. И тем не менее избиратели Венесуэлы, Аргентины, Боливии, Бразилии, Эквадора и Уругвая сделали свой выбор не в их пользу.

Отголоски

Какое влияние события в Латинской Америке могут оказать на остальной мир? Для ответа на этот вопрос необходимо проанализировать три ключевых столпа, на которых зиждется сегодняшняя власть: сила оружия, сила денег и сила слова. Безусловно, Латинская Америка не может значительно повлиять на экономическую ситуацию в мире: ее единственный инструмент воздействия — это заключение альянсов с Индией, Китаем, Россией и ЮАР, где основным представителем региона выступает Бразилия. Рост сотрудничества Юг—Юг в результате расширения регионального взаимодействия — в первую очередь с Китаем и Индией, а также с Ираном — это шаг по направлению к созданию нового режима международных торговых взаимоотношений, в которых доля США будет сокращаться (исключение составляют лишь страны, подписавшие с США соглашения о свободной торговле). Что касается вопроса военного сотрудничества и вооружений, то здесь Латинской Америке также отводится преимущественно роль пассивного сопротивления планам американской военной экспансии. Так, страны региона отказались поддержать США, которым не удалось добиться от Латинской Америки ни одного голоса в пользу вторжения в Ирак во время голосования в Совете Безопасности ООН. Их не поддержали даже ближайшие экономические союзники — Мексика и Чили. Изоляция Колумбии, которая является средоточием американского влияния в регионе, стала особенно очевидна после ее вторжения на территорию Эквадора, когда действия колумбийских властей осудили все без исключения страны Латинской Америки и Организация американских государств. Проекты региональной интеграции в Латинской Америке формируют условия для обеспечения относительной независимости от США и предлагают альтернативу соглашениям о свободной торговле, настойчиво продвигаемым Вашингтоном. Именно в Латинской Америке находятся те очень немногие государства, которые осмелились бросить открытый вызов гегемонии североамериканской империи, — Куба, Венесуэла, Боливия, Эквадор.

Всего этого, безусловно, недостаточно для создания политического и военного противовеса США. Континент выступает в лучшем случае с оборонительных позиций и работает над собственными формами интеграции в регионе, экономические возможности которого были значительно подорваны в результате деиндустриализации и политики экономической открытости, навязанной неолибералами. Создание в мае 2008 г. организации УНАСУР, которая представляет собой проект интеграции всех стран Южной Америки, и предложение об учреждении Совета обороны Южной Америки (ни один из этих проектов не предполагает участия США) означают становление нового пространства и новой модели континентальной интеграции. Тем не менее эту задачу осложняет формальное участие Колумбии, на территории которой, по решению президента Альваро Урибе, будет размещена военная база США.

Значимость региона в целом определяется его энергетическими ресурсами (к которым в первую очередь относится нефть) и экспортом сельскохозяйственных культур, особенно сои. Однако по мере роста потребительской способности населения стран Латинской Америки возрастает и привлекательность их внутренних рынков, а процессы региональной интеграции повышают их политический потенциал при проведении переговоров, как уже показывает опыт участия в «Группе двадцати» и ВТО. Отказ от неолиберальной модели и создание альтернативного пространства для ведения торговли (например, ALBA) придают странам континента значительный вес и авторитет при ведении любых обсуждений по поводу поиска альтернатив неолиберализму. Отчасти именно по этой причине приходу к власти Уго Чавеса рукоплескали не только в Латинской Америке. Тем не менее одним из наиболее уязвимых мест постнеолиберальной политики является ее глобальная изоляция. В отсутствие других союзников Венесуэла вынуждена строить партнерские отношения со всеми странами, которые конфликтуют с США, — Россией, Ираном, Беларусью и Китаем. Кроме того, те страны Латинской Америки, которые уже начали принимать конкретные меры для отказа от неолиберализма, не относятся к числу наиболее развитых, и их главным экономическим активом является зависимость от венесуэльской нефти.

С идеологической точки зрения Латинская Америка располагает всеми возможностями для вынесения на обсуждение таких актуальных вопросов, как формирование многонационального и полиэтнического государства, понятие социализма XXI в., альтернативные модели региональной интеграции (например, ALBA). Однако сегодня существует слишком мало платформ для распространения новых идей, их противопоставления однополярному мышлению (pensée unique) и теориям, которые постоянно продвигаются в СМИ. Критическое мышление Латинской Америки традиционно отличалось прозорливостью и новизной теоретических подходов, и сегодня его представители сталкиваются с новыми вызовами, связанными с такими проблемами, как новый национализм, интересы коренных индейских народов, новая модель аккумуляции ресурсов, процессы социализации и демаркетизации, а также историческое и политическое будущее континента. В некоторых странах (в первую очередь в Боливии) проведение такого рода экспериментов сопровождается глубинным анализом и теоретическими разработками. В других же, напротив, наблюдается значительное размежевание, если не конфликт, между значительной частью интеллигенции и остальным населением по поводу начатых процессов. Наиболее ярким примером такого расхождения может служить Венесуэла. В странах, где присутствует сильная интеллигенция и многие граждане имеют высшее образование (например, в Бразилии, Аргентине и Мексике), значительная доля образованной элиты не готова принимать активное участие в основных сферах социальной и политической борьбы, даже несмотря на сохранение высоких стандартов интеллектуального анализа. Существующий потенциал теоретических знаний мог бы сыграть важную роль в строительстве постнеолиберальных моделей.

Ситуация в мире

Оглядываясь назад, можно сделать вывод о том, что международный подъем, консолидация и ослабление неолиберализма подразделяются на три четких этапа. Первый этап — это время пребывания у власти тандема Тэтчер и Рейгана, охарактеризовавшееся наиболее жесткой и открыто реакционной идеологией. В Латинской Америке наиболее последовательными проводниками их политики были Аугусто Пиночет в Чили и Джефри Сакс в Боливии. Второй этап — это время правления последователей так называемого «третьего пути», наиболее яркими представителями которых были Билл Клинтон и Тони Блэр, предпочитавшие относительно мягкую версию этой модели и принимавшие меры по ее консолидации. Такой подход был логичен, если учесть, что наиболее тяжелые задачи — приватизация, неограниченное доминирование рынка, открытие экономики — уже были реализованы ранее. Создавалось впечатление, что всем правительствам Латинской Америки, придерживавшимся подобной политики — социал-демократам и националистам, — был дан зеленый свет: Вашингтонский консенсус побеждал повсюду, от Буэнос-Айреса до Мехико. Третий этап начался с кризиса песо и первых признаков спада мировой экономики. При этом Белый дом в лице Джорджа Буша и Дика Чейни выступал со все более резкой и консервативной политикой, которая стала следствием теракта 2001 г. Главными факторами изменений были агрессивная политика Вашингтона и стагнация в экономике.

Все эти события послужили предпосылками для крушения целой череды неолиберальных правительств в странах Латинской Америки в конце 1990-х и начале 2000-х годов. Новые лидеры воспользовались относительным ослаблением политики и экономики США, для того чтобы нивелировать зоны свободной торговли обеих Америк (FTAA) и приступить к разработке альтернативной политики региональной интеграции. На этом этапе также наблюдались снижение международного доминирования экономики США и рост спроса на мировых рынках за счет Китая и Индии, причем Китай активно наращивал масштабную прямую торговлю со многими странами в регионе.

Что может ожидать нас на четвертом этапе? Несмотря на сложности, с которыми в последнее время столкнулись некоторые правительства региона (в частности, Венесуэла, Боливия и Аргентина), события в мире указывают на то, что эти изменения будут продолжаться. Рост цен на сырьевые товары и влияние рецессии в США на мировую экономическую конъюнктуру благотворно отражаются на экспорте латиноамериканского сырья, в котором значительная доля по-прежнему приходится на сельскохозяйственную продукцию. Вполне возможно, что после прихода к власти в США демократов в 2009 г. американское руководство попытается изменить традиционную риторику и положить конец беспрецедентной изоляции Вашингтона в Латинской Америке. Это может создать новые проблемы для процессов региональной интеграции и формирования постнеолиберальной модели. Вполне возможно, что в результате начнут звучать новые призывы к сотрудничеству с США, которые будут исходить в первую очередь от их традиционных союзников — Колумбии и Мексики, а также от Перу, где Алан Гарсия недавно подписал соглашение о свободной торговле с США. Белый дом будет также предпринимать попытки убедить левоцентристские правительства Бразилии, Аргентины и, возможно, Уругвая отказаться от участия в блоке региональной интеграции, чтобы тем самым изолировать Венесуэлу, Боливию, Эквадор и Кубу.

Тем не менее реализация всех остальных инициатив, к которым относятся такие проекты, как МЕРКОСУР, ALBA, УНАСУР, Banco del Sur и континентальный газопровод, может быть продолжена, так как рецессия в США способствует диверсификации региональной торговли, в том числе с Китаем, и создает условия для консолидации этих правительств и их интеграционных проектов. В настоящее время трудно предсказать, как будут развиваться события на фоне экономической рецессии и прихода демократов к власти в США. Политическая ситуация в регионе будет во многом зависеть от событий в Венесуэле и Боливии, которые являются ключевыми игроками интеграционного блока, а также от Эквадора, который активно занимается строительством новых конституционных институтов, и действий нового правительства Парагвая. Однако основное влияние на судьбу континента будут оказывать Мексика, Аргентина и Бразилия. Если правительству Кристины де Киршнер удастся преодолеть текущий кризис, а Луле да Силве выбрать своего преемника, который сможет взять на себя бразды правления в 2010 г., исключив тем самым вероятность перехода Бразилии в лагерь противников интеграции и сторонников зоны свободной торговли с США, то Латинскую Америку ждет второе десятилетие правления новых приверженцев регионализма.

Хорхе Баттаглино********

Трансформационные процессы
в сфере международной безопасности
после окончания холодной войны:
их влияние на Южную Америку********

1. Региональная безопасность
как исключительно сложное явление

В статье анализируются изменения, произошедшие в сфере международной безопасности в период после окончания холодной войны, и степень их воздействия на три составляющие южноамериканской безопасности, а именно: архитектуру институтов власти, задачи вооруженных сил и подходы к самой концепции безопасности. Взаимодействие международного и регионального уровней безопасности не получило должного освещения в исследованиях по вопросам безопасности применительно к Южной Америке. В имеющихся работах на данную тему чаще анализируется каждый из уровней отдельно, либо связь между уровнями трактуется как нечто само собой разумеющееся, без учета их природы или динамики развития. В связи с этим наш обзор региональной безопасности основывается на процессах взаимодействия международного и национального уровней безопасности.

Учреждения, цели и идеи, связанные с обороной и безопасностью в Южной Америке, представляют собой пеструю картину межрегиональной неоднородности. Весьма разнится отношение южноамериканцев к различным международным и региональным организациям. Вооруженные силы выполняют различные миссии, специализируясь на чем-то конкретном, например, на операции по поддержанию мира (Уругвай), задаче по поддержанию общественного порядка (Колумбия) или стратегии, имеющей асимметричную природу (Венесуэла). Кроме того, далеко не во всем совпадают мнения относительно значения и объема самой концепции безопасности.

Это разнообразие является результатом адаптации стран, имеющих различные интересы, ценности, традиции и проблемы, к трансформационным процессам в сфере международной безопасности в период после холодной войны. Это неоднородное восприятие порождает фрагментарность процесса региональной безопасности, характеризующегося наличием отдельных общих тенденций, таких, например, как всеобщее восприятие концепции безопасности как многомерного явления. Эти тенденции сосуществуют с национальными особенностями в каждой из трех упомянутых составляющих.

Процесс региональной безопасности содержит элементы как преемственности, так и нововведений, как традиционные, так и новаторские аспекты^1. В институционально-правовой сфере с начала 1990-х годов в мире наблюдается впечатляющий рост числа договоров, соглашений и международных конвенций (Held, 1999). Регион не остался в стороне от этого процесса, присоединившись к большому числу международных организаций и одновременно демонстрируя готовность к налаживанию институционального и регионального сотрудничества в сферах безопасности и обороны. Наблюдаются различия по числу принятых инициатив как между странами Южного конуса и Андского региона, если их рассматривать в качестве самостоятельных объединений, так и между государствами, входящими в эти объединения. Несмотря на это, в Южной Америке превалирует тенденция разработки институциональных инициатив, ориентированных на более тесное сотрудничество в ущерб интеграционным процессам (Flemes, 2004).

Растущая институционализация межгосударственных отношений не является чем-то новым в регионе. Напротив, она основана на исторической и культурной преемственности в том, что касается посреднических усилий в мирном разрешении конфликтов. Консолидация уже укоренившегося нормативного консенсуса по мирному разрешению международных споров является институциональным принципом, характеризующим историю Южной Америки (Dominguez y otros; Kacowicz, 1998). Преобразования, произошедшие в период после холодной войны, создали благоприятные условия для упрочения этой тенденции, современное проявление которой и заключается в консолидации регионального сотрудничества.

С другой стороны, увеличивающееся число соглашений и региональных инициатив по взаимодействию может быть истолковано и как определенный ответ региона на единоличное лидерство и однополярность, проявившиеся в международной системе в начале 1990-х годов. Государства начали воспринимать международные и региональные организации как возможность ослабить свою зависимость от наиболее могущественных сил и отстоять свои интересы (Nolte, 2006).

Задачи вооруженных сил стран региона существенно расширились в силу переплетения изменений в международных отношениях и сохранения национальных традиций. Первым проявлением этого явилось изменение природы конфликтов: внутригосударственные противостояния существенно превысили число межгосударственных. Следствием этой новой модели конфликтных противостояний стало размывание принципа суверенитета и существенное увеличение операций по поддержанию мира (ОПМ). Участие в ОПМ становится все более значимой функцией южноамериканских вооруженных сил.

Следует добавить, что и иные факторы, такие как военное превосходство США, развитие и эффективное применение доктрины превентивного удара и постоянное давление, связанное с необходимостью гарантированного выполнения целого ряда задач (Hirst, 2004), также привели к расширению поля деятельности южноамериканских военнослужащих.

Миссии вооруженных сил приумножились в ответ на эти изменения. Они предусматривают возможность участия в конфликте (в традиционном его понимании, т.е. против соседнего государства либо любой иностранной державы), участие в ОПМ, борьбу против организованной преступности и незаконного оборота наркотиков, а также сотрудничество с другими вооруженными силами в регионе.

Надо сказать, что южноамериканские вооруженные силы не впервые участвуют в одновременном решении нескольких военных задач. Напротив, сокращение/увеличение задач является в регионе своеобразной исторической константой, связанной с представлениями о внутренней и внешней угрозе и со способностью вооруженных сил оказывать давление на политическую власть. В период холодной войны доктрина национальной безопасности преследовала цель повышения роли военных во внутренней политике государства (Stepan, 1973). Кроме того, изменения в мире после холодной войны создали условия, благоприятствующие выполнению военными их традиционных задач, либо способствовали наделению их новыми функциональными обязанностями. Иными словами, изменения в вопросах международной безопасности могут стать стимулом для консолидации и укрепления организационных интересов вооруженных сил.

В том, что касается концепции самой безопасности, регион не обошла стороной международная тенденция по расширительному толкованию этого явления (Terrif и другие, 1999 : 29–64). Расширение понятия безопасности (т.е. рост числа тех, кто нуждается в защите), увеличение числа угроз и способов ответа на них стали основными вопросами нескончаемых споров и дискуссий в различных академических и правительственных кругах как в самом Южном полушарии, так и на региональном уровне. Южноамериканцам стала близка идея многомерности угроз, а также человека как объекта защиты в сфере безопасности (Организация американских государств, 2002; Radseck, Michael, 2004). Несмотря на это, страны региона сохраняют различные взгляды в отношении того, что является основным объектом защиты, каковы главные угрозы и какими должны быть ответы на них. Именно эти различия препятствуют формированию региональной концепции безопасности.

Как и в случае задач, развитие новой концептуальной картины безопасности, в основе которой лежит многомерность угроз, является востребованным для придания легитимности сферам полномочий или действиям вооруженных сил, которые на практике осуществляются военными в данном регионе.

В итоге период, открывшийся по окончании холодной войны, дает возможность вновь оценить взаимодействие между региональной подсистемой безопасности в Южной Америке и международной системой и обнаружить различия, по выражению Бузана, «автономной динамики региона от влияния внешних сил» (Buzan и Weaver, 2002). Основная идея данной работы заключается в том, что изменения в сфере международной безопасности после холодной войны стали причиной значительных трансформаций, свидетельствующих о возросшем уровне активности и вовлеченности в эти процессы южноамериканских региональных игроков. Изменения на мировой арене создали функциональную среду, способствующую единению институциональной практики с глубокими историческими корнями в странах региона, легитимации прежней и новой роли вооруженных сил и укреплению существующих концепций обороны и безопасности.

В последующих разделах данной статьи проводится анализ трех основных трансформационных процессов в системе международной безопасности в период после окончания холодной войны, равно как их воздействие на регион.

2. Институты: все большее участие в международных органах и региональное сотрудничество без интеграции

Окончание холодной войны положило начало становлению этапа однополярной конфигурации в системе международных отношений с растущей тенденцией односторонних действий и систематических попыток установления единоличного лидерства со стороны США. В то же время растет число международных соглашений в сфере наращивания, развертывания и использования военной силы. Большинство стран присоединилось или ратифицировало договоры, которые подразумевают отказ от создания или приобретения широкого разнообразия обычных вооружений и оружия массового уничтожения (Held, 1999).

Согласно Бузану, оба процесса — однополярность-лидерство и расширение международных институтов — тесно взаимосвязаны. США и ведущие западные державы имеют все более «монолитное» доминирование, что позволяет сделать их влияние эффективным в том, что касается присоединения какого-либо государства к международным организациям (Buzan и Weaver, 2002). Причина такой тенденции заключается в том, что в структурированных международных политических системах институты становятся ключевой сферой оказания влияния на выработку международных правил и норм, которые в ином случае вышли бы из-под контроля основных держав^2.

Для стран же Южной Америки, наоборот, участие в международных организациях не является простым следствием внешнего навязывания или давления. Государства присоединяются к этим институтам по различным причинам. В том, что касается стран региона, растущее участие в международных организациях является ответом на однополярность и стремление к мировому лидерству со стороны США. Институты устанавливают параметры правовой ответственности при отсутствии мирового правительства, предоставляют относительно сбалансированную информацию и сами решают вопрос о стоимости переговоров (Keohane, 1993).

В регионе растет понимание того, что здесь происходит ускоренный процесс централизации власти, во главе которого находятся США. Из этого следует, что общей чертой внешней политики стран региона является такой выбор принимаемых мер, какой способствовал бы децентрализации власти. Рассел и Токатлиан полагают, что стратегический выбор, принятый южноамериканскими странами, можно охарактеризовать как «связывающая многосторонность», при которой международные институты используются в качестве инструмента сокращения своевластия наиболее сильных и продвижения взглядов и интересов наименее властных.

В целом участие в международных организациях и союзах рассматривается как приемлемая «площадка» для регулирования споров и дискуссий, которые в противном случае просто навязывались бы ведущими державами. Эти «площадки» дают возможность совместно противостоять основным проблемам, имеющим глобальный характер, и побуждать к исполнению действующих норм и правил, а также участвовать в создании новых. Различные страны региона открыто высказывались в том смысле, что «верховенство многосторонности и укрепление принципов, закрепленных в международном праве, таких как суверенитет, невмешательство и равенство всех государств, являются движущей силой более стабильного мира, ориентированного на развитие и рост благосостояния человечества» (Республика Бразилия, 2005).

Как в силу трансформаций в международной системе, так и по причинам, имеющим внутренний характер, Южная Америка оказалась вовлеченной в крепнущий процесс институционализации отношений в сфере безопасности. Главным образом такая вовлеченность отражает процесс адаптации, поиска баланса между присоединением к новой международной системе и поддержанием или укреплением самостоятельности в тех областях, которые политическими игроками и элитами воспринимаются как ключевые.

Внутренняя политика играет главенствующую роль в определении скорости, с какой осуществляется это присоединение. Когда последствия трансформаций — в данном случае речь идет об увеличивающемся давлении системы для присоединения к международным институтам — совпадают в том, что касается приоритетов во внешней и внутренней политике, процесс адаптации к новым условиям протекает быстрее и менее конфликтно. В противном случае наблюдается повышенная конфликтогенность и адаптация идет постепенно. Далеко не полный перечень внутренних факторов, влияющих на этот процесс, выглядит следующим образом: региональные традиции мирного разрешения споров, формирование и присоединение к международно-правовым нормам, политическое влияние на вооруженные силы, использование элитами вооруженных сил для поддержания внутренней безопасности, важность соблюдения принципа невмешательства во внутренние дела государства и степень восприятия внутренней уязвимости (Putnam, 1976).

Регион, согласно давней традиции, стремится к присоединению к региональным и международным институтам в сфере безопасности. Эта характерная черта привела многих авторов к концептуальному восприятию Южной Америки в качестве «сообщества государств». То есть речь идет о сообществе, основывающемся на общих интересах, на правилах, а также институтах, деятельность которых направлена на облегчение сосуществования и в определенной степени взаимодействия (Kacowicz, 1998). Южная Америка имеет также давнюю традицию мирного урегулирования споров внутри каждой из ее стран и ограничения межгосударственного конфликта. В настоящее время эта тенденция подтверждается наличием большого количества ратифицированных договоров, юридических актов, международных и региональных конвенций (табл. 1).

Окончание холодной войны повлияло на начало ускоренного процесса вступления государств региона в различные организации, подписания соглашений в области международной безопасности, а также укрепления регионального сотрудничества в сфере обороны и безопасности. Существуют четыре уровня, на примере которых можно проанализировать данный процесс. Первым является ратификация документов международных институтов. Последние могут классифицироваться как те, в компетенцию которых входит контроль за нераспространением оружия массового уничтожения (ОМУ) и обычных вооружений, так и группы поставщиков и органов, связанных с противодействием терроризму и транснациональной преступности.

Второй уровень относится к Западному полушарию и всему региону. Здесь основными соглашениями являются Пакт Рио, Организация американских государств (ОАГ) и Договор Тлателолко. Была предпринята попытка обновить многие из этих институтов и соглашений, результатом которой стало начало широкого процесса сотрудничества в сфере обороны и безопасности, который включает меры общего доверия, встречи министров обороны или конференции начальников генеральных штабов. Третий уровень — субрегиональный — например, аспекты безопасности южноамериканского общего рынка (МЕРКОСУР) или Андская хартия за мир и безопасность. Четвертый уровень — двусторонний, его составляют встречи на уровне министров или сотрудников министерств обороны и иностранных дел различных стран региона.

Как указано в табл. 1, применительно к двум первым уровням в целом страны региона ратифицировали в среднем 63,5% из 33 основных международных и региональных соглашений в сфере безопасности. Это достаточно высокий процент, если его сравнить с такими странами, как США (31%), Индия (33%) или Китай (43%). Ни одна из стран Южной Америки не имеет такого низкого процента ратификации. Что касается субрегиональной статистики, то Андская группа стран уступает по количеству ратификаций (56%) Южному конусу (76%). Следует отметить существенные межрегиональные различия. Аргентина имеет самый высокий процент (94%), за ней следуют Бразилия (73%), Уругвай (70%) и Чили (67%). Самый низкий процентный уровень у Колумбии (45%), Боливии и Венесуэлы (по 51%) (см. табл. 1).

Соглашения о терроризме находятся на самом высоком уровне по процентному соотношению среди региональных ратификаций (в среднем 85%), за ними следуют международные договоры, относящиеся к ОМУ и обычным вооружениям (71%), к транснациональной преступности (70%) и замыкают перечень соглашения и договоренности в области экспортного контроля (лишь 16%).

Процент присоединения к договоренностям о режимах экспортного контроля вооружений является самым низким по региону. Аргентина, Бразилия и Уругвай — единственные три страны региона, которые присоединились к данным соглашениям, однако с довольно существенным различием по объему участия. Аргентина — член семи основных ассоциаций по экспорту, Бразилия — трех, а Уругвай — одной. Учитывая, что присоединение к этим ассоциациям является непременным требованием для допуска к участию в важных международных торгах, высокий процент присоединений Аргентины к данным соглашениям объясняется существованием ядерной и космической промышленности в этой стране, а также ее ярко выраженной экспортной направленностью. В силу того, что Аргентина является членом нескольких ассоциаций, она смогла принять участие в тендере на строительство ядерного реактора в Австралии. Бразилия в свою очередь присоединилась к ассоциациям, которые позволили ей продолжать разработку ключевых технологических проектов. К примеру, ее присоединение к Группе ядерных поставщиков было необходимым условием для того, чтобы она смогла продолжать открыто получать на мировых рынках оборудование для своей ядерной программы и для строительства атомной подлодки. А присоединение к Режиму контроля за ракетной технологией было неизбежно для продолжения разработки ракеты-носителя космических аппаратов (Zaborsky, 2003).

2.1. Субрегиональное и двустороннее сотрудничество
в сфере обороны и безопасности

Процесс присоединения региона к значительному числу организаций и международных соглашений сопровождался существенным укреплением регионального сотрудничества в области обороны и безопасности. Этот процесс начался с Генеральной Ассамблеи ОАГ 1991 г., где был принят документ «Обязательства Сантьяго», отразивший волю американских государств двигаться в сторону поиска превентивных возможностей и механизмов сотрудничества, коллективного поддержания стабильности демократических институтов, осуществления гражданского контроля над вооруженными силами и достижения транспарентности в оборонной политике, а также отказа от идей конфронтации.

С того времени ОАГ и ее Комиссия по безопасности Западного полушария работали над повесткой, согласованной с «Обязательствами Сантьяго». Следует отметить в этой связи подписание различных конвенций, таких как, например, Межамериканская конвенция против терроризма; Межамериканская конвенция против незаконного производства и торговли огнестрельным оружием, боеприпасами, взрывчатыми веществами и прочими материалами; Межамериканская конвенция о транспарентности приобретений обычных вооружений и Декларация Америк о создании зоны, свободной от противопехотных мин.

Важный аспект процесса становления безопасности региона проистекал из договоренностей, принятых на саммитах Америк. В рамках этих встреч было принято решение созвать две региональные конференции о мерах доверия и безопасности — одну в Чили (1995), а другую в Сальвадоре (1998), а также семь конференций министров обороны Америк. Эти встречи благоприятно сказались на улучшении отношений среди членов вооруженных сил и служащих министерств обороны стран региона, особенно Южного конуса (Rojas Aravena, 2003). В то же время девять стран региона в настоящее время издают «Белые книги по обороне», которые содержат информацию о военных силах, их развертывании, о расходах на военные нужны и их представление о военных угрозах^3. В прошлом недостаток информации о военной мощи государств в регионе приводил к тому, что некоторые страны зачастую завышали возможности своих потенциальных противников. Это подстегивало гонку вооружений и увеличивало возможность возникновения конфликтов. Публикация «Белых книг» способствовала формированию более прозрачной и предсказуемой региональной атмосферы.

К этим инициативам следует добавить декларации, принятые на различных южноамериканских саммитах, двумя основными из которых являются Декларация гражданской безопасности в Южной Америке (2005 г.) и Декларация о зоне мира в Южной Америке (2002 г.).

Этот комплекс мер показывает, что южноамериканские страны перестали воспринимать безопасность исключительно с точки зрения военных или государственных понятий. Государства региона считают, что межгосударственное сотрудничество и многосторонность являются необходимыми механизмами для упрочения мира и поиска должного ответа в условиях усложнения в сфере безопасности. Для Аргентины «безопасность полушария не зиждется лишь на схеме военных отношений, а базируется на отношениях сотрудничества, прозрачности, взаимного доверия и защиты совместных ценностей». В документе о «Ревизии обороны» от 2001 г. утверждается, что фундаментальное изменение, которое на сегодняшний день пережил мир в области стратегии, заключается в том, что наблюдается все большая взаимозависимость в сфере безопасности. В «Ревизии обороны» говорится, что «на смену прошлым отношениям напряженности, доминировавшим на Южном конусе Американского континента между Аргентиной, Чили и Бразилией, пришел отказ от идей противостояния, главным образом благодаря весьма значительному процессу интеграции» (Республика Аргентина, 2001 г.). Бразилия утверждает, что борьбе против новых угроз способствует «взаимообмен информации и сотрудничества между государствами в сфере безопасности». Чили считает, что «сотрудничество между государствами повышает уровень доверия и транспарентности между ними» (ОАГ, 2002 г.).

Эта тенденция взаимодействия также проявляется на субрегиональном уровне. «Декларация Ушуайи» 1998 г. закрепляет, что МЕРКОСУР, Боливия и Чили являются «зоной мира». Также она зафиксировала ряд мер, которые постепенно имплементируются по настоящее время. Среди данных мер — необходимость укрепления механизмов консультаций и взаимодействия по вопросам обороны и безопасности; провозглашение МЕРКОСУР, а также Боливии и Чили зоной, свободной от противопехотных мин; увеличение и систематизация информации в Регистре обычных вооружений ООН.

Андский регион также оказался в процессе институционализации отношений в области обороны и безопасности посредством подписания Андской хартии за мир и безопасность, проведения конференции министров иностранных дел и обороны и членов Андского сообщества и разработки политики общей безопасности Андского региона. Андская хартия закрепляет схожие положения с «Декларацией Ушуайи», хотя и дополняет их обязательствами в борьбе против терроризма и сокращения бюджетных ассигнований на оборону.

Процесс институционализации безопасности в Андском регионе имеет два ключевых отличия от аналогичного процесса в Южном конусе. Прежде всего уровень разнородности андских государств больше в том, что касается восприятия угроз и ответа на них. В странах региона, за исключением Венесуэлы и Боливии, существует тенденция следования программам США и их использования в борьбе против терроризма и наркобизнеса, которые рассматриваются в качестве приоритетов в сфере безопасности, а также придание законности использованию вооруженных сил для борьбы с этими угрозами (Рамирес, 2004). В Южном конусе терроризм и наркобизнес не являются приоритетами в программах по обеспечению безопасности, а использование вооруженных сил для противостояния этим проблемам ограничено. Второе различие заключается в том, что в Южном конусе уровень военного сотрудничества гораздо выше, чем в Андском регионе, где не было возможности достичь целей сотрудничества, определенных на различных субрегиональных саммитах и встречах. Не были разработаны эффективные механизмы взаимного доверия, а военное сотрудничество между странами ограничивается главным образом обменом информацией разведывательных служб (Бонилья, 2003).

На субрегиональном уровне можно выделить действия стран МЕРКОСУР в качестве базового процесса сотрудничества в сфере сдерживания нетрадиционных и транснациональных угроз безопасности. Взаимодействие реализовывалось на трех основных направлениях: организованная торговля наркотиками, международный терроризм и отмывание денег. Среди принятых мер следует выделить установление трехстороннего командования «тройственной границы» в 1996 г. и Конференцию министров внутренних дел. Что касается борьбы против наркобизнеса, регулярно проводятся специализированные встречи властей в сфере борьбы против незаконного оборота наркотиков (RED). Кроме того, были созданы специализированные рабочие группы по терроризму (GTE), по отмыванию денег, а также Группа разработки финансовых мер борьбы с отмыванием денег в Южной Америке (GAFISUD).

Был также разработан механизм многостороннего сотрудничества посредством встречи заместителей министров иностранных дел и обороны стран Латинской Америки в рамках МООНСГ (в формате 2 × 7 и 2 × 9)4, а также встречи заместителей министров иностранных дел и обороны Аргентины, Бразилии, Чили и Уругвая по поводу Гаити (2 × 4)5.

В двустороннем плане существует «Механизм двусторонних встреч» между министрами обороны и иностранных дел Чили и Перу (2 + 2). Представители Чили и Аргентины организуют встречи в рамках Постоянного комитета по безопасности (COMPERSEG) c 1995 г. Другой сферой двустороннего сотрудничества в области обороны является аргентино-бразильский «Механизм сотрудничества в сфере обороны и безопасности», являющийся форумом политической координации в области безопасности. Этот форум схож с проводящимся в Чили «Механизмом стратегического анализа», в соответствии с которым представляются и обсуждаются национальные программы международной безопасности. Наконец, с 2000 г. Министерство обороны Бразилии создало Группы двусторонней работы в сфере обороны (GTBD) с несколькими странами региона, являющиеся межправительственными форумами, на которых обсуждаются общие проблемы обороны (Flemes, 2006).

Все более активное присоединение государств к международным институтам, а также различные уровни институционализации отношений в сфере региональной обороны и безопасности являются двумя основными характеристиками нынешнего процесса обеспечения региональной безопасности в институциональном плане. Несмотря на наблюдающуюся политическую интенсивность, еще сохраняются важные различия в восприятии угроз и в том, как им противостоять. В то же время южноамериканские страны продолжают считать, что поддержание принципов суверенитета и невмешательства является основой для сохранения самостоятельности и национальной независимости. Эти факторы способствуют тому, что процесс институционализации отношений в сфере обороны и безопасности проявляется лишь в плане укрепления механизмов сотрудничества, но без существенного продвижения в сфере интеграции.

3. Военные миссии: внутренние конфликты,
примат военной силы и новые задачи вооруженных сил

Изменения, произошедшие в области международной безопасности в период после холодной войны, благоприятно сказались на развитии вооруженных сил в Южной Америке. Функции, которые выполняли военные, были необычайно расширены. Наряду с традиционными представлениями о возможности конфликтов с соседними странами проявился обновленный интерес к задачам внутренней безопасности, участию в операциях по поддержанию мира и принятию доктрины асимметричной войны. Эта множественность задач соотносится с двумя изменениями в международной системе безопасности: с одной стороны, доминирование внутригосударственных конфликтов и последующая релятивизация принципа национального суверенитета, с другой — примат военной силы и доктрина США о допустимости превентивного удара.

Преобладание внутренних конфликтов и потенциальное исчезновение межгосударственных войн является одной из тенденций, которая проявилась особенно четко в начале 1990-х годов. Рост числа внутригосударственных конфликтов объясняется последствиями окончания периода биполярности в государственных структурах (Cramer, 2006 : 49–86). Одна из основных характеристик холодной войны заключается в том, что разделение мира на блоки пробуждало больший интерес обеих сверхдержав к поддержанию собственных сфер влияния и ослаблению этих сфер у своего противника. Предоставление экономической помощи, усиление аппарата принуждения, дипломатическая поддержка или политическое покровительство США или СССР среди прочих форм вмешательства, были нацелены на придание легитимности государственным и негосударственным группам, задействованным в конфликте (Duffield, 2001). Обе державы пытались воспользоваться динамикой внутренних конфликтов для своих собственных стратегических целей. Окончание холодной войны дало толчок процессу делегитимации правительств и лидеров периферийных стран по мере того, как внутренние конфликты перестали приносить политическую выгоду силам, одержавшим победу. Правительства и лидеры периферийных стран становятся нелегитимными, а конфликты — проблемными моментами (Duffield и Waddell, 2004). Государства, находящиеся в орбите Советского Союза, перестали получать средства, а США потеряли стратегический интерес ко многим субъектам, находившимся в сфере их влияния.

Эта делегитимация правительств и периферийных участников усиливается из-за двух факторов, которые проявляются и временно сохраняются в начале 1990-х годов: новой динамики международного капитализма и идеологической гегемонии неолиберализма. Окончание холодной войны совпадает с появлением новой логики функционирования мирового капитализма, который перестает действовать экспансивно, т.е. посредством вовлечения новых регионов. Период, который начинается после «окончания золотой эры мирового капитализма», характеризуется все большим исключением стран Юга. Это способствует обострению распределительных конфликтов, повторению экономических кризисов и росту политической нестабильности (Castells, 1996). Наконец, отказ от перераспределительных и государственных стратегий в различных странах на периферии и их замена неолиберальными рецептами способствовали еще большему ослаблению уже и так хрупких государств многих регионов, что создало серьезные социальные и политические проблемы (Duffield, 2001).

Делегитимация и ослабление государства вызвали процессы децентрализации власти, характеризующиеся появлением многочисленных авторитарных областей с несанкционированными границами на фоне слабой центральной власти (Duffield, 2001 : 167). Эндемический беспорядок становится обычным состоянием этих обществ, с правительствами, не способными противостоять насилию, но в которых система не разрушается до конца. Государство перестает контролировать важные сегменты своей территории, которые подвержены оккупации группами различного происхождения и идеологий и чья деятельность, в большей степени преступная, начинает выходить за пределы государственных границ. Это происходит в силу интернационализации мировых потоков информации, товаров и мигрантов, которые способствуют их распространению (Keohane, 2002).

Границы перестали быть сдерживающим фактором для внутренних конфликтов (Zelikow, 2003). В связи с этим появляется новое толкование понятия безопасности, основа которого состоит в новом восприятии географии, исходящем из предположения, что происходящее в любой точке Земли может повлиять на всеобщую безопасность. В этом смысле основными причинами глобальной уязвимости являются отсутствие порядка и периферийная нестабильность. Из этого обоснования естественным образом вытекает идея о том, что государство уже не является гарантом безопасности: напротив, во многих случаях оно становится главным виновником распространения нестабильности в мировом масштабе.

Этот вид конфликтов поставил перед международным сообществом иную задачу. В 1945 г., когда была принят Устав ООН, главную озабоченность вызывала необходимость урегулировать или избежать применения силы в межгосударственных конфликтах. Система ООН основана на сохранении прав и основных государственных атрибутов: территориального суверенитета, права на самоопределение и право стран на законную защиту своих интересов.

Однако преобладание внутренних конфликтов в 1990-е годы наряду со слабостью государств в отношении их сдерживания, а также восприятие периферии в качестве источника угрозы стали факторами, способствовавшими релятивизации принципа национального суверенитета. Эти факторы также внесли свой вклад в возросшее число международных вмешательств во внутренние дела государств. Такому увеличению вмешательств со стороны международного сообщества предшествовало включение человека в качестве основного объекта безопасности (Croft и Terriff, 1999). Самые последние версии трактовки человеческой безопасности гласят, что государство «ответственно за защиту своих граждан» и что если оно не способно их защитить, «ответственность перекладывается на международное сообщество» (Duffield и Waddel, 2004).

Преобладание внутренних конфликтов и релятивизация принципа суверенитета развиваются в контексте военного превосходства и легитимации доктрины превентивного удара со стороны США (Ikenberry, 2002). В 2006 г. военные расходы этой страны представляли 46% мировых расходов на военные нужды, с увеличением до 53% в реальные сроки с 2001 по 2006 г. (SIRPI, 2007). США больше тратят на оборону (46%), чем в совокупности 10 стран, которые следуют за ними по списку (34% мировых расходов). К этому следует добавить тот факт, что США обладают вооружениями, которые позволяют им сломить сопротивление любого условного противника и установить полное господство над так называемыми общими сферами: водное и воздушное пространства, космос (Posen, 2003). Этот военный комплекс поддерживается современной промышленной структурой и технологическим развитием. В итоге США не имеют потенциальных противников, которые смогли бы победить их в симметричном конфликте.

3.1. Внутренние конфликты, военное господство
и задачи вооруженных сил Южной Америки

Преобладание внутренних конфликтов, «размывание» принципа национального суверенитета наряду с военным превосходством и доктриной превентивного удара США способствовали созданию новых и консолидации прежних традиционных задач, стоящих перед южноамериканскими военными. Среди новых задач следует выделить участие в международных операциях и развитие стратегии асимметричной обороны. Среди традиционных задач сохраняется тенденция военного участия в поддержании внутреннего порядка, особенно в видах деятельности, которые влияют на общественную безопасность, таких как борьба с организованной преступностью и незаконным оборотом наркотиков.

Умножение внутренних конфликтов повысило спрос на операции по поддержанию мира (ОПМ). В 2006 г. было 60 таких миссий, 20 из которых возглавлялись ООН, 33 — региональными органами и объединениями и 7 — специальными коалициями. За исключением многонациональных сил в Ираке, на сегодняшний день численность участвующих в 59 ОПМ составляет 167 700 гражданских и военных служащих, что на 28% больше по сравнению с 2005 г. Речь идет о самом высоком числе как ОПМ, так и участвующих в них лиц за всю историю (SIPRI, 2007).

Значительное число военнослужащих стран Южной Америки, за исключением Колумбии и Венесуэлы, участвует на регулярной основе в подобных операциях. Аргентина и Уругвай были главными поставщиками личного состава региона с начала 1990-х годов. Если к этому добавить Чили и Бразилию, то Южный конус привнес 95% общего числа южноамериканских военных в составе ОПМ (RESDAL, 2007). Участие региона сократилось к концу 1990-х вместе с глобальным сокращением числа военных, но вновь увеличилось с 2002 г. С того времени государства региона неуклонно увеличивали число военнослужащих в ОПМ, а именно от 742 в 2000 г. до 6300 в 2006 г. (RESDAL, 2007), что составляет приблизительно 10% общего состава, участвующего в миссиях ООН. Уругвай — страна региона, предоставляющая наибольшее число служащих, занимает в этом отношении 9-е место, в то время как Бразилия — 14-е, Аргентина — 16-е и Чили — 22-е. Если рассматривать участие в соотношении с количеством населения, то Уругвай является главным государством — поставщиком военнослужащих в мире. Одновременно это страна, участвующая в наибольшем числе ОПМ в таких отдаленных странах, как Афганистан или Грузия, предоставляющая 45% общего числа служащих ООН, участвующих в ОПМ в регионе. Аргентина участвует в 8 миссиях с 1006 служащими, в то время как Бразилия — в 6 с 1367. В шести странах региона (Аргентина, Бразилия, Чили, Эквадор, Парагвай и Перу) существуют центры подготовки для ОПМ.

Общее участие южноамериканских военных в ОПМ породило дискуссию, имеющую различные последствия для каждой из стран, о том, какой должна быть основная задача военнослужащих. В Аргентине, Чили, Уругвае дискуссия еще продолжается, в то время как в других странах региона ОПМ рассматриваются как дополнительные функции вооруженных сил.

Самая недавняя функциональная задача, которую взяли на себя южноамериканские военные, касается асимметрии. Страной, которая в большем объеме институционализировала эту задачу, стала Венесуэла, хотя Бразилия, Аргентина, Боливия и Уругвай также рассматривают эту функцию в своем военном планировании (El Pais, 2007). Эти страны по-разному относятся к пониманию того, что релятивность принципа национального суверенитета, примат военной силы и доктрина превентивного удара США совместно с предложенным ведущими державами определением об изменении климата или конкуренции за природные ресурсы в качестве основных угроз международной безопасности ХХI в. увеличивают возможность возникновения на региональном уровне масштабного военного столкновения (Abbot, Rogers и Sloboda, 2006). В данном контексте рассматривается логика асимметрии в качестве единственной реальной формы сопротивления для государств региона.

Оборонная политика Бразилии, к примеру, основывается на следующем постулате: «Вопрос охраны окружающей среды продолжает быть основной проблемой человечества. Государства, обладающие большим биоразнообразием, огромными запасами природных ресурсов и необозримыми территориями, которые могут быть вовлечены в производственные процессы, могут оказаться объектами международного внимания» (Республика Бразилия, 2005). Относительность принципа национального суверенитета и возможное вмешательство или так называемая «балканизация» бассейна реки Амазонки вызывают резкую критику со стороны бразильской элиты с начала 1990-х годов (Marques, 2004). В недавнем докладе, опубликованном Бразильским разведывательным управлением (ABIN), отмечается, что военное присутствие США в регионе представляет собой угрозу стране (Journal do Brasil, 2007). Бразильские вооруженные силы выдвинули гипотезу зарождения конфликта, считая возможным сценарий, при котором возникает вмешательство США в отношении вопроса о реке Амазонке и необходимость асимметричного противостояния вторжению (Marques, 2004).

В Венесуэле постулируется возможное военное вторжение со стороны США в качестве основной угрозы безопасности государства (Jacome, 2006). С начала 2005 г. в военных академиях страны стали заниматься изучением опыта ведения асимметричных войн во Вьетнаме, в Корее и Ираке. Доктрина была разделена на несколько официальных документов, в которых устанавливалось, что «слабая сторона может противостоять самому могущественному врагу, ставя перед собой задачу ослабления последнего с использованием природных богатств, чтобы получить преимущества перед противником» (Jacome, 2006).

В Аргентине военные начали рассматривать вопрос защиты природных ресурсов в случае агрессии со стороны иностранной державы. Военными было опубликовано исследование «План 2025», в котором допускалась такая возможность. Стержнем новой доктрины является «защита перед внешним государственным врагом» (Clarín, 2007). В работе утверждается, что для противостояния такой возможности необходимо расформировать три основных рода войск и заменить их тремя дивизиями, каждой из которых была бы подконтрольна определенная географическая среда, и она дислоцировалась бы в районах концентрации основных природных ресурсов страны. Например, в недавней учебной военной операции под названием «Братство» основная задача заключалась в обороне от наступающих сил некоего государства, не имеющего своих углеводородных запасов и обладающего загрязненными запасами пресной воды на своей территории. В учениях приняли участие представители Аргентины, Боливии, Бразилии, Венесуэлы и Уругвая.

Традиционные задачи, такие как поддержание внутреннего порядка, получили новые возможности главным образом в силу увеличивающегося давления США с целью вовлечения южноамериканских военных в борьбу против организованной преступности, незаконной продажи наркотиков или терроризма. Использование военных для решения внутренних задач имеет давнюю традицию в Латинской Америке, так как почти все государства региона закрепляют в своих конституциях подобную роль вооруженных сил. Новым в современных условиях представляется тот факт, что эти задачи получили новый внешний импульс в ответ на проблемы общественной безопасности. Происходит увеличение числа военных, задействованных главным образом против организованной преступности и незаконного оборота наркотиков, в Боливии, Бразилии, Эквадоре, Мексике, Перу, Венесуэле, а также Колумбии как, наверное, самой парадигматической стране в этом списке. Аргентина, Чили и Уругвай в свою очередь исключают использование вооруженных сил в миссиях по поддержанию внутреннего порядка.

Учитывая, что история Южной Америки насчитывала многочисленные государственные перевороты и десятилетия военных режимов, распространение и легитимация новых военных задач по поддержанию внутреннего порядка представляют собой большую опасность для демократизации в регионе. Несмотря на то что прямые военные вмешательства маловероятны на современном этапе, легитимация — как внутренняя, так и внешняя — вооруженных сил в качестве гаранта внутреннего порядка может содействовать росту влияния военных, которые в свою очередь окажут соответствующее влияние на демократичность принятия решений. В странах региона еще нет полного отказа от милитаризма, и расширение функциональных задач военных не будет способствовать его окончательному искоренению.

4. Идеи: расширенное толкование концепции безопасности

Потенциальное исчезновение межгосударственных войн и тот факт, что западным государствам уже не угрожает другое государство, послужили основой для дискуссии о том, должна ли военная сила государства оставаться основой безопасности. Главным вопросом является уже не использование или отказ от использования конфликтов со стороны государства с целью обеспечения собственной безопасности, а скорее то, какие темы являются значимыми для безопасности государства. Нетрадиционные вызовы, такие как ухудшение окружающей среды, экономическое благосостояние, миграция, транснациональная преступность, помимо других вопросов, были включены в расширенную концепцию безопасности (Buzan, Weaver и Wilde, 1998).

Концепция безопасности расширилась по трем направлениям: в том, что касается вопросов безопасности (какие существуют угрозы), в отношении ориентиров и объектов безопасности (кого следует защищать) и относительно участников (от кого исходит угроза). Саму угрозу перестали определять исключительно военной терминологией и включили в нее социальные, экономические, экологические, политические и военные аспекты. В то же время хотя государства продолжают оставаться главными ориентирами, все больший акцент делается на человека. Также произошли изменения в понимании участников, учитывая, что государство уже не представляет собой основную угрозу. В свою очередь основные державы рассматривают действие негосударственных участников в качестве главного источника международной нестабильности.

Расширение толкования концепции безопасности произошло еще до окончания холодной войны. ООН распространила в начале 1980-х годов такие понятия, как comprehensive security (всеобъемлющая безопасность), стремившееся инкорпорировать новые темы в программу безопасности, а также common security (всеобщая безопасность), расширяющее объекты-ориентиры в попытке объединить этим определением всю международную систему безопасности, а не только государственную. Этим исследованиям предшествовал доклад Комиссии Брандта ООН от 1980 г., который «настаивал на формулировке новой концепции безопасности, которая выходила бы за рамки узкого представления о ней как о военной обороне». Доклад 1994 г. «Программы развития ООН (ПРООН)» расширил эту концепцию, хотя в обратном направлении, нежели исследование о common security, т.е. скорее всего он стал более приближенным к человеку, чем к международной системе безопасности.

Академические круги также присоединились к критике традиционных подходов к концепции безопасности. Двумя основными работами в этой области стали Redefining Security («Заново определяя понятие безопасности», Ulman, 1983) и People, States and Fear («Люди, государства и страх», Buzan, 1983). Оба автора придерживаются мнения, что концепция безопасности должна не ограничиваться военной сферой, а включать другие «области», такие как экономическая, социальная, экологическая и политическая. Понятие объектов защиты должно быть расширено применительно к человеку и к международной системе безопасности в целом.

Итак, новая концепция безопасности имеет пять основных черт. Во-первых, она не сконцентрирована исключительно на государстве и включает также под- и межгосударственные факторы и участников. Во-вторых, вызовы и риски безопасности не имеют конкретного географического расположения. В-третьих, невозможно противостоять угрозе посредством политики традиционной обороны. Военная оборона может сыграть определенную роль, особенно при насильственном конфликте, но для эффективности политики следует обращаться к широкому спектру невоенных мер. В-четвертых, новое понимание безопасности не исключает возможности того, что основная угроза жизни и другим важнейшим человеческим ценностям может исходить от самого государства, в котором этот человек находится. В итоге объектами защиты становятся международная система и физические лица, помимо самих государств.

Расширение концепции безопасности неизбежно встретило критику, основные идеи которой можно разделить на две группы: концептуального и нормативного характера.

Что касается критики концептуального характера, считалось, что включение таких тем, как охрана окружающей среды, бедность, миграция и экономическое благосостояние, в сферу безопасности является фундаментальным для получения большего политического внимания и необходимых ресурсов^6. Несмотря на это, указывалось, что такое расширенное толкование концепции могло повлиять на степень ее точности. Проблема заключается в определении границ понятия, или, иными словами, в том, как избежать его совпадения с тем, что считается политически желательным или полезным (Weaver, 1995). Различные авторы предложили некоторые методологические критерии для такого ограничения (Caldwell и Williams, 2006). Одним из них, широко признанным, хотя и довольно расширительным, является критерий намерения лица. То есть для включения какой-либо области в сферу безопасности необходимым условием является намерение при формировании угрозы. С этой точки зрения природные катаклизмы не являются угрозой, в то время как окружающая среда таковой является при условии, что ее ухудшение было вызвано человеческим фактором. Главным следствием такого представления является то, что политика безопасности не должна включать угрозы, от которых невозможно предоставить защиту.

Вторая проблема расширения концепции безопасности, на этот раз имеющей нормативный характер, заключается в том, что это может привести к созданию «обезопасивания» (seguritización) и милитаризации в ответ на проблемы, которые не всегда нуждаются в использовании военной силы.

Обращение любой темы в вопрос безопасности, т.е. ее излишнее «обезопасивание», будет иметь незамедлительные последствия. Заявления о вопросах безопасности сразу вызывают большой общественный резонанс, дают «зеленый свет» к действию и применению чрезвычайных мер. Те, кто возводят проблему в ранг угрозы безопасности, пытаются привлечь такое же политическое внимание и получить такие же ресурсы для решения проблемы, как и в случае поднятия традиционных тем, касающихся вооруженных сил. Таким образом, «обезопасивание» является еще более сильным средством воздействия, чем политизация (Weaver, 1995).

Таким образом, может так случиться, что процесс «обезопасивания» даст искаженное представление в момент поиска должного ответа на определенную угрозу. Включение определенной проблемы в сферу безопасности может легко вызвать ощущение угрозы стране, что не всегда способствует разрешению первой. Следовательно, такие вопросы, как угроза охране окружающей среды или миграция, могут получить военный отпор вместо использования иных, более подходящих, учитывая природу данных явлений, мер, например, экономических или социальных. Иными словами, отнесение таких проблем, как охрана окружающей среды, к сфере безопасности может привести к риску чрезмерной милитаризации. Политики или общество могут воспринять эти проблемы как угрозу национальной безопасности и потребовать в силу этого принятия ответных мер аналогичной природы. Так, Бузан и Вивер утверждают, что «обезопасивания» можно иногда избежать, хотя в некоторых случаях оно может использоваться и в качестве необходимого политического инструмента. Однако последнее возможно лишь при его разумном использовании, без необходимости применения военной силы.

4.1. Продвижение безопасности в Южной Америке:
риск или шанс?

Спор по поводу расширения концепции безопасности довольно рано проник в южноамериканские страны. Соглашение «Обязательства Сантьяго», принятое в 1991 г., положило начало процессу размышлений о понятии безопасности, достигшем своего апогея на втором Совещании Америк в 1998 г., когда Комиссии по безопасности полушария (CSH) было поручено провести «анализ о значении, масштабе и проекции концепции безопасности в Западном полушарии».

В рамках Комиссии прошел интенсивный обмен мнениями о национальной обороне и безопасности, завершившийся принятием многоплановой концепции, получившей официальное наименование «Декларация Бриджтаун». Она была ратифицирована позднее, на специальной Межамериканской конференции по безопасности в Мехико в 2003 г. В Декларации отмечается, что на безопасность Западного полушария могут повлиять факторы политические, экономические, экологические и связанные с охраной здоровья и что страны данного региона также противостоят «традиционным угрозам, которые продолжают быть чрезвычайно значимыми». Кроме того, в ней говорится, что в регионе появляются «новые угрозы, озабоченности и другие вызовы». Последние можно разделить на семь групп:

1) терроризм, транснациональная организованная преступность, проб-
лема наркотиков в мировом масштабе, коррупция, отмывание денег, нелегальная торговля оружием;

2) чрезвычайная бедность, социальное исключение;

3) природные и антропогенные катастрофы, ВИЧ/СПИД и другие заболевания и риски для здоровья;

4) торговля людьми;

5) кибератаки;

6) возможный ущерб в случае аварии при морской транспортировке потенциально опасного груза;

7) потенциальный доступ, овладение и использование террористами ОМУ и средств его доставки.

Документ констатирует, что «специализированным межамериканским и международным форумам и совещаниям ОАГ предстоит выработать способы сотрудничества для противостояния этим новым угрозам, озабоченностям и вызовам, основываясь на применимых инструментах и механизмах» (Radseck, 2004).

Декларация в то же время отражает достигнутый прогресс и сложности в процессе определения новой концепции безопасности для региона. С одной стороны, удалось согласовать различные национальные программы безопасности относительно их многоплановости. Это немалый успех, особенно учитывая предшествующие споры по вопросам о масштабах безопасности, которые должны были быть либо приняты, либо отвергнуты. С другой стороны, принятие концепции безопасности в качестве многомерной, включающей соответствующее разнообразие рисков и угроз, отражает национальные различия при определении последних. Это препятствует в вопросе выработки общего и более ограниченного понятия безопасности, который позволил бы расширить сотрудничество и двигаться на пути интеграции (Chillier и Freeman, 2005).

Два фактора послужили принятию многомерной концепции безопасности.

Во-первых, для южноамериканских правительств эта многоплановость дает возможность включить в область безопасности полушария такие темы, как социальное исключение, чрезвычайная бедность или заболевания. Таким образом, они в состоянии объединяться и противостоять идее общественной безопасности, основанной на военных угрозах, к которой призывают США. При возведении упомянутых тем в ранг вопросов государственной безопасности происходит попытка привлечь к этому внимание международного сообщества и, в частности, потребовать применения срочных мер правительствами или международными организациями. Это ви`дение совпадает с объяснениями Бузана о том, что южноамериканские страны рассматривают свою государственную уязвимость в качестве необходимого фактора при определении угрозы (Buzan и Weaver, 2002 : 174).

Компромисс, достигнутый по вопросу многоплановости угроз, также служит средством придания легитимности роли военных в различных странах региона. Включение таких тем, как организованная преступность или незаконный оборот наркотиков, в повестку, касающуюся безопасности, также является внешней формой легитимации военного участия в вопросах общественной безопасности.

Хотя возврат к суммирующей или многоплановой концепции безопасности, при которой нет четкого различия между проблемами внешней обороны и общественной безопасности, может иметь определенные преимущества для внутренней политики, в то же время он может привести к рискам для демократической институционализации в стране. В частности, Комиссия по безопасности Западного полушария не смогла продвинуться вперед при определении многоплановой системы в ответ на идентифицированные угрозы. Отсутствие такой системы в странах с давней традицией военного вмешательства во внутренние дела государства влечет риск принятия одномерных решений, которые дадут преимущество использованию военной силы, к примеру, для противостояния проблемам общественной безопасности.

Существуют субрегиональные различия, связанные с ощущением угроз и ответной на них реакцией. Страны Южной Америки определили факторы, которые составляют основу так называемых «новых угроз»: терроризм, незаконный оборот наркотиков и организованная преступность. Все страны региона соглашаются с тем, что эти факторы представляют собой угрозы, хотя существуют серьезные разногласия в том, какая из них имеет больший приоритет. Основное субрегиональное различие коренится в том, как им противостоять. Страны Южного конуса, в частности Аргентина, Чили и Уругвай, не используют свои вооруженные силы при борьбе с наркобизнесом или организованной преступностью. В общем, субрегион относит «новые угрозы» к сфере внутренней безопасности, где основными борцами против них выступают полиция и судебная система. В свою очередь в Андском регионе, а именно в Эквадоре, Колумбии и Перу, вооруженные силы участвуют в борьбе против повстанцев и незаконной торговли наркотиками.

Таким образом, тенденция обращения к военной силе для противостояния угрозам, не имеющим военного характера, подкрепляется следующими факторами: 1) исторической традицией вооруженных сил региона брать ответственность за порядок внутри страны; 2) пропагандой со стороны США необходимости большего участия военных в борьбе с наркобизнесом и терроризмом (Isacson y otros, 2004) и 3) кризисом систем общественной безопасности в большинстве стран.

Такое принятие всеобъемлющей концепции угроз безопасности является не чем иным, как воспроизведением давней традиции латиноамериканских стран не проводить различие между понятиями «оборона» и «безопасность». Примером тому является сама Декларация специальной Межамериканской конференции о безопасности в Мехико, где идет возврат к классическому соотношению «безопасность—развитие», в силу чего безопасность вновь смешивается с понятием основной политической линии США» (Ugarte, 2003).

В исследованиях о гражданско-военных взаимоотношениях было доказано, что расширение функций вооруженных сил во внутренних государственных делах приводит к политизации и утрате профессионализма в военной структуре. Мартин Шоу указал, что «расширение объема понятия безопасности необязательно приводит к созданию ее новой концепции, а скорее может быть формой применения традиционного военного мышления к таким сферам, как экономика или охрана окружающей среды» (Shaw, 1995).

5. Заключительные комментарии

Трансформационные процессы, происходящие в международной безопасности после холодной войны, не прошли незаметно в Южной Америке. Наоборот, они модифицировали архитектуру институтов власти, расширили функции военных и ускорили принятие новых концепций безопасности. Эти изменения были истолкованы в данной работе как «открывающиеся возможности», которые позволяют осуществлять государственным игрокам различные задачи.

Во-первых, они позволяют укрепить традиции или практику, имеющую глубокие исторические корни, например, такую, как ратификация международных договоров, как форма подтверждения и консолидации мирной природы межгосударственных отношений в регионе. Работа международных организаций при вступлении в них государств региона может ускориться или, наоборот, разладиться, как и привести к обособлению отдельных единиц, учитывая разнообразный состав и идеологию сложившихся внутренних объединений. Сравнение процессов ратификации Договора о нераспространении ядерного оружия Аргентиной и Бразилией или конфликт между последней и Международным агентством по атомной энергии (МАГАТЭ) по вопросу о заводе в городе Резенде в 2005 г. свидетельствуют о том, что необходимо принимать во внимание такие факторы, как уровень влияния военных или поддержка элитой классического понимания вопросов суверенитета. Эти аспекты являются неотъемлемыми, для того чтобы объяснить различный процент ратификации соглашений государствами региона и разные степени конфликтности по этим вопросам.

Во-вторых, изменения в системе международной безопасности предоставляют возможности для расширения полномочий военнослужащих, особенно при совпадении изменений и устремлений военных или когда они направлены на консолидацию организационных интересов вооруженных сил. Первые европейские военные миссии прибыли в Южную Америку для обучения вооруженных сил «новых государств» в конце XIX века. Эти миссии не только давали возможность осваивать традиционные военные тактики, но и часто внушали служащим свое неприятие либеральных правительств эпохи, что укрепило представление превосходства военных над политиками и политикой в целом. Холодная война также способствовала расширению функций военных. США считали, что вооруженные силы стран Южной Америки должны ориентироваться на противоповстанческие миссии и контролировать население. Принятие таких задач послужило дополнением к представлению о необходимости сохранять конфликты с соседними государствами, чему следовали все страны региона. Период после окончания холодной войны представил новый путь расширения военных миссий, но на этот раз в различных направлениях: как внутри самого государства, так и по отношению к другим странам, а также в международном плане. В целом трансформационные процессы прошлого века были благотворными для укрепления организационных полномочий военнослужащих.

В итоге распространение понятия безопасности способствовало легитимации различных национальных концепций угроз и ответа на них. Страны Южной Америки выработали определение понятия многомерности угроз, которое является чрезмерно общим и расширенным; в целом оно включает такое большое количество возможных угроз, что не позволяет охватить их с региональной точки зрения. С другой стороны, оно также отражает отсутствие общего восприятия и соблюдение политического требования уважать различные приоритеты, которые каждая страна имеет в области обороны и безопасности.

США являются решительным игроком в вопросе безопасности региона. Основным направлением их политики в сфере безопасности по отношению к Южной Америке является противодействие терроризму и иным угрозам, борьбу с которыми США считают необходимым для дальнейшего развития региона. К таким угрозам относятся коррупция, слабость институтов власти, демагогия, организованная преступность. Таким же образом США побуждают вооруженные силы региона участвовать в борьбе против незаконной продажи наркотиков и терроризма. Такая политика не только способствует легитимации государственной роли военных, она также — и это главное — уделяет очень мало внимания политическим, социальным и экономическим условиям, порождающим явления, последствия которых пытаются искоренить главным образом военными методами. Иными словами, это стратегия борьбы с последствиями проблемы, а не с причинами, ее породившими.

Примечания

1 Этот фактор был определен Давидом Гельдом (David Held) в качестве распространения и нарастающей интенсивности глобального территориального управления (Held y otros, 1999).

2 Структурированными международными политическими системами являются те, в которых материальная или военная мощь государств не рассматривается в качестве решающего фактора для получения преимуществ в процессе переговоров.

3 Аргентина, Боливия, Бразилия, Чили, Колумбия, Эквадор, Парагвай, Перу и Уругвай.

4 Миссия ООН по стабилизации в Гаити. Участниками были: Аргентина, Бразилия, Чили, Эквадор, Гватемала, Перу и Уругвай. Сантьяго-де-Чили, 19 августа 2005 г. Ко встрече в формате 2 х 9 присоединились Парагвай и заместитель министра иностранных дел, а также правительство и Минюст Панамы, государства, являющегося членом Совета Безопасности ООН. Встреча состоялась в Лиме 12 февраля 2007 г.

5 Буэнос-Айрес, 13 мая 2005 г.

6 В конце 1970-х годов такие темы, как ухудшение окружающей среды, только начинали появляться в политических программах. Несмотря на это, не было концептуальных рамок, в которых мог быть сформирован последовательный политический ответ. Расширение значения безопасности означало разрешение проблемы, так как становясь вопросом безопасности, эти аспекты сразу попадали в поле внимания со стороны правительства.

Литература

Abbot, Chris, Paul Rogers y John Sloboda (2006), «Respuestas globales a amenazas globales: seguridad sostenible para el siglo XXI», Documento de Trabajo 27 FRIDE.

Baldioin, David A., «The concept of security», Review of International Studies 23 (1997), p. 5–26.

Bonilla, Adrián (2003), «Una agenda de seguridad andina», en Rosas, María Cristina (coord.), Seguridad hemisférica: un largo y sinuoso camino, México, Unam/CEDH.

Buzan, Barry (1983), People, States and Fear, Brighton, Harvester.

Buzan, Barry, Ole Waever y Jaap De Wilde, (1998), Security: a New Framework For Analysis, Londres, Lynne Rienner Publisher.

Buzan, Barry y Ole Weaver (2002), Regions and Power: The Structure of International Security, Cambridge, Cambridge University Press.

Caldwell, Dan y Robert Williams, (2006), Seeking Security in an Insecure World, Nueva York, Rowman & Littlefield Publishers.

Castells, Manuel (1996), The Rise of the Network Society, Vol. 1, Oxford, Oxford University Press.

Chillier, Gastón y Laurie Freeman, (2005), El nuevo concepto de seguridad hemisférica de la OEA: Una amenaza en potencia, Washington, WOLA.

Clarín (2007), 25 de Febrero.

Cramer, Christopher (2006), Civil War is not a Stupid Thing, Londres, Hurst & Company.

Croft, Stuart y Terry Terrif (2000), Critical Reflections on Security and Change, Londres, Frank Cass.

Domínguez, Jorge I. y otros, «Boundary Disputes in Latin America», Peace Works 50, United States, Institute for Peace.

Duffield, Mark (2001), Global Governance and the New Wars, Londres, Zed Books.

Duffield, Mark y Nicholas Waddell (2004): Human Security and global danger. Exploring a governmental assemblage (http://www.bond.org.uk/pubs/gsd/duffield.pdf).

El País (2007), «El Frente propone una defensa conjunta de los intereses naturales»,
19 de marzo.

Flemes, Daniel (2004), «Institutional Building in Mercosur’s Defence and Security Sector. The Common Containment of Transnational Threats», IKK Working Papers N. 22.

Flemes, Daniel (2006), «Respuestas del MERCOSUR a las amenazas transnacionales», Revista Fuerzas Armadas y Sociedad 20:1.

Gaspar, Gabriel (2003), «Desafíos y dilemas de la seguridad en América Latina en la posguerra fría», en Rojas Aravena, Francisco y Paz Milet, (eds.), Seguridad y defensa en las Américas: La búsqueda de nuevos consensos, Santiago de Chile, FLACSO.

Held, David (y otros), (1999), Global Transformations: Politics, Economics and Culture, Stanford, Stanford University Press.

Hirst, Mónica (2004), «La fragmentada agenda de la (in) seguridad regional», en Mónica Hirst, (y otros), Imperio, estados e instituciones. La política internacional en los comienzos del siglo XXI, Buenos Aires, Altamira.

Ikenberry, John (2002), «La Ambición Imperial de los Estados Unidos», Foreign Affairs en español, Otoño-invierno.

Isacson, Adam, Joy Olson y Lisa Haugaard, (2004), Blurring the Lines. Trends in U.S. military Programs with Latin America, WOLA/Lawgef/CIP.

Jacome, Francine (2006), «Venezuela frente al contexto andino y hemisférico ¿Cambios en la doctrina de seguridad? (1999–2005)», Instituto Latinoamericano de Investigaciones Sociales (Ildis).

Journal Do Brasil (2007), 29 de enero.

Kacowicz, Arie (1998), Zones of Peace in the Third World: South America and West Africa in Comparative Perspective, Albany, State of New York Press.

Keohane, Robert (1993), Instituciones Internacionales y Poder Estatal, Buenos Aires, GEL.

Keohane, Robert (2002), «The Globalization of Informal Violence, Theories of World Politics, and the Liberalism of Fear» en Calhoun, Craig, Paul Price, y Ashley Timmer (eds,), Understanding September 11, Nueva York, The New York Press.

Marques, Adriana (2004), «A estrategia amazonica do Exercito brasileiro e o surgimento de uma comunidade de seguranca no Sul da América Latina», Documento de Trabajo IIK 21.

Nolte, Detlef (2006), «Potencias regionales en la política internacional: conceptos y enfoques de análisis», GICA Working Paper 30.

Organización de los Estados Americanos (2002), Comisión de Seguridad Hemisférica. «Compendio de Respuestas de los Estados Miembros al Cuestionario sobre nuevos enfoques de la seguridad hemisférica». CP/CSH-430/2 rev.1.

Posen, Barry (2003), «Command of the Commons: The Military Foundation of U.S. Hegemony», International Security 28: 1.

Radseck, Michael (2004), «El sistema interamericano de seguridad ¿quo vadis?, Posiciones del Cono Sur a la luz de la Conferencia Especial sobre Seguridad Hemisférica, México.

Putnam, Robert D., «Diplomacia y política nacional: la lógica de los juegos de doble nivel», Zona abierta 74, (1976).

Ramírez, Socorro (2004), «Tres reuniones andino-brasileñas: síntesis de acuerdos y desacuerdos», en Cepik, Marco y Socorro Ramírez, Agenda de seguridad andino-brasileña: primeras aproximaciones, Bogotá, Fescol/Iepri/Universidade Federal Do Rio Grande Do Sul.

República Argentina (2001), Libro de Defensa Nacional 2001, <http://www.recdal.org/archivo>.33 Jorge Battaglino Transformaciones en la seguridad internacional... República de Brasil (2005), Decreto No 5.484 «Política de Defesa del Nacional».

Resdal (2007), Atlas Comparativo de la Defensa en América Latina, Buenos Aires, Resdal.

Rojas Aravena, Francisco (ed.) (1996), Balance Estratégico y Medidas de Confianza Mutua, Santiago de Chile, FLACSO.

Shaw, Martin (1995), «The development of ‘common risk’ society: a theoretical overview», trabajo presentado en el seminario sobre ‘Common risk society’, Garmisch-Partenkirchen.

SIPRI Yearbook (2007), Instituto de Investigaciones Internacionales de Paz de Estocolmo.

Stepan, Alfred (1973), «The New Professionalism of Internal Warfare and Military Role Expansion», en Alfred Stepan [ed]. Authoritarian Brazil. Origins. Policies. and Future, New Haven, Yale University Press, p. 47–65.

Terrif, Terry, Stuart Croft, Lucy James y Patrick Morgan, (1999), Security Studies Today, Londres, Polity Press.

Ugarte, José Manuel (2003), Los conceptos jurídicos y políticos de la seguridad y la defensa, Buenos Aires, Editorial Plus Ultra.

Ullman, Richard (1983), «Redefining Security», International Security 8.

Waever, Ole (1995), «Securitization and Desecuritization», en Ronnie Lipschutz (ed), On Security, Nueva York, Columbia University Press.

Zaborsky, Victor (2003), «Export Control in Brazil», Center for International Trade and Security.

Zelikow, Philip (2003), «The Transformation of National Security: Five redefinitions», The National Interest 71.

Луис Далланегра Педраса

Политика латиноамериканских стран.
Ее место в мировой политике
(в направлении реалистической, структурной,
системной и политической теории
для Латинской Америки)********

На протяжении своей истории и в настоящее время Латинская Америка представляет собой разобщенный и разбалансированный регион, развитие которого ориентируется в направлении доминантных политических факторов: будь то другие государства или транснациональные сообщества, которые действуют как извне, так и внутри региона. Латинская Америка развивает и придерживается слабых политических линий для сопротивления этому влиянию или своей автономии. По большей части такая политика не поддерживается всеми государствами региона и во многих случаях бойкотируется ими самими, что проявляется в малофункциональных подходах для защиты интересов региона и в весьма функциональном отношении к интересам зарубежья.

Введение

На протяжении своей истории и в настоящее время Латинская Америка представляет собой разобщенный и разбалансированный регион, развитие которого ориентируется в направлении доминантных политических факторов: будь то другие государства или транснациональные сообщества, которые действуют как извне, так и внутри региона. Латинская Америка развивает и придерживается слабых политических линий для сопротивления этому влиянию или достижения самостоятельности. По большей части такая политика не поддерживается всеми государствами региона и во многих случаях бойкотируется ими самими, что проявляется в малофункциональных подходах для защиты интересов региона и в функциональном отношении к интересам других регионов мира. К этому следует добавить действия субнациональных игроков, которые создают или пытаются создать трудности для региона: в одних случаях, чтобы извлечь незаконные выгоды, как, например, наркоторговля; в других — чтобы оказать влияние на статус-кво — политический, экономический, социальный и затрагивающий внешние связи, с целью изменить существующее положение вещей или же дополнительно захватить власть и устроить новый порядок с помощью экстремистских и радикальных сил, таких, как FARC или ELN в Колумбии и противостоящих им вооруженных формирований, борющихся против подобной альтернативы, таких, как «контрас» в Никарагуа, действующих при поддержке Соединенных Штатов для дестабилизации неугодного им сандинистского режима. В пример также можно привести не столь экстремистские действия, как в случае MST (Бразилия) и их противников «фазендейрос» — подобие вооруженных формирований, созданных в Колумбии; сапатизм в Мексике или Федеральное движение индейцев, ориентированное на решение проблем индейского населения в разных странах региона. Наконец, можно упомянуть такую форму сопротивления, как «пикетерос» в Аргентине. Кроме того, надо принимать во внимание действия еще одного транснационального «некоммерческого» игрока, отличающегося от транснациональных «коммерческих» компаний вроде предприятий и банков, каковыми являются НКО, т.е. гражданские организации, провозглашающие своей целью решение проблем в тех сферах социальной жизни, где они действуют: гражданские права, проблемы женщин, окружающей среды и т.д., оставленных без должного внимания или же преданных забвению правительствами.

Мы говорим об однородном регионе, как в смысле степени развития, так и в отношении его политической ориентации, поскольку правительства разных стран проводят политику, которая в подавляющем большинстве не имеет ничего общего с регионом как таковым, а служит лишь интересам правящих элит, как местных, так и иностранных, и защищает их интересы за исключением нескольких правительств, которые исторически и в настоящее время борются в одиночку и с большими трудностями за автономное политическое развитие.

Основным фактором, влияющим на действия латиноамериканской политической системы, всегда была защита внешних экономических интересов и безопасности других государств, в частности, Соединенных Штатов, впрочем, также и некоторых европейских стран и иностранных предприятий, находящихся на их территории и субсидируемых ими. Местные элиты пользовались для собственного обогащения ресурсами региона, при этом не вкладывая средств в его развитие и благосостояние. Наоборот, их доходы и прежде, и теперь вкладывались, тратились или хранились за границей, вызывая таким образом бегство капиталов и усугубляя проблему внешней задолженности, за которую почти непрерывно платило население. Следует сказать, что разнообразные формы давления на внутреннюю жизнь этих стран, вызванные незаконными последствиями наркоторговли, коррупции или неудовлетворенных требований, жалоб и идеологических разногласий, приводят порой к неразрешимым конфликтам.

Схемы, по которым проводится анализ региона

Латинская Америка всегда воспринималась включенной в сложные схемы исследований, в которых ей отводилась роль зависимого или неозависимого региона. В XIX в., после освобождения от владычества Испании, геополитические линии региона были прочерчены извне, и эта часть света попала в экономическую зависимость от Великобритании, особенно Южная Америка и англоговорящие страны Карибского бассейна. В то же время Мексика, Центральная Америка и испаноговорящие карибские страны оказались в сфере интересов Соединенных Штатов. На протяжении XX в., особенно по окончании Первой мировой войны, Соединенные Штаты приобрели роль ведущей мировой державы и гегемона в этой части мира, законодательно закрепив эту связь в 1947–1948 гг. подписанием Межамериканского договора о взаимопомощи (TIAR) и Устава Организации Американских Государств (ОЕА). Геополитические линии, намеченные США, касались в основном экономической сферы и безопасности.

Холодная война привела к тому, что Латинская Америка не имела иной возможности как оставаться в сфере безопасности Соединенных Штатов, а любая попытка вырваться из этой сферы означала санкции, например, примененные к Кубе (1959–1961 гг.), которая оказалась в изоляции в западном полушарии. Также один за другим следовали военные государственные перевороты в стиле захвата императорской власти в Древнем Риме с целью защитить экономические интересы и безопасность Соединенных Штатов, их предприятия или же их союзников в регионе^1. В 1970-е годы и отчасти в 1980-е Латинская Америка попыталась выработать собственное геополитическое направление путем создания Контадорской группы и группы Рио, однако начиная с 1990-х годов вновь потонула в геополитическом влиянии извне.

Падение Берлинской стены (1989 г.) и распад СССР (1991 г.), которые привели к концу системы биполярного мира, создали благоприятные условия для глобальной экспансии транснациональных игроков, особенно предприятий и банков, которые уже занимали значительное место в западном полушарии с 1960-х годов.

Наиболее важные схемы, в которые втиснуты латиноамериканские страны и в которых им не дано вырабатывать правила или изменять их, связываются с асимметричной и несбалансированной глобализацией. В финансово-экономической сфере влиянием пользуются мало стран и много транснациональных и глобальных игроков, а также большое количество «глобализованных» стран, среди которых находятся и страны региона с разным уровнем развития. Этот процесс глобализации вызвал к жизни всепланетную деятельность транснациональных игроков. Он также способствовал тому, что принятие решений стало происходить на транснациональном уровне. Благодаря этому усилился процесс приватизации государственных предприятий и банков. В результате плана, принятого в 1989 г., между предприятиями, правительством США, МВФ и Всемирным банком, известного как Вашингтонское соглашение (Dallanegra L. 2001, p. 83–87), (естественно, что согласия не спрашивали ни у одного из правительств), были приватизированы не только предприятия и банки, но также в значительной степени системы безопасности. Все это способствовало ускорению дезинтеграции Государства-Нации (Dallanegra, L. 2001, Cap. II y III), которое уже начало приходить в упадок в 1960-е годы, хотя это был очень медленный процесс. Транснационализация и глобализация использовались в качестве катализаторов для этого процесса распада и разложения, спланированного на последнем этапе с помощью Вашингтонского соглашения.

Рис. 1.. Факторы, вызывающие перемены в Государстве-Нации

Процесс изменения характеристик Государства-Нации, а также его трансформации в новый тип Государство-Статус не является единым для всей планеты. Дело не в том, что Государство в терминах «статус» или организованное социальное формирование исчезнет, а в том, что Государство-Нация будет претерпевать существенные изменения и вполне возможно исчезнет и будет заменено на другой тип Государство-Статус.

В постбиполярном мире Соединенные Штаты оказались лицом к лицу со странами объединенной Европы^2 и азиатского региона, прежде всего Японии и так называемых азиатских тигров, поскольку, сконцентрировав свои усилия и вложения на военно-стратегическом направлении из-за идеологической борьбы с советским коммунизмом, они ослабили внимание в экономической, финансовой и технологической сферах. В этих областях Соединенные Штаты вынуждены были соперничать с остальными развитыми странами на равных, а в некоторых случаях и на более неблагоприятных условиях. Билл Клинтон, далекий от критики своей внешней политики со стороны Джорджа Буша-отца и Рональда Рейгана за недостаточное военное присутствие в мире, осознав слабое и невыгодное экономическое положение^3 Соединенных Штатов по сравнению с остальным индустриально развитым миром, решил сосредоточить усилия на этом направлении. В любом случае, сравнительные и конкурентные, исключительные и преимущественные выгоды Соединенных Штатов всегда лежали в военно-стратегической сфере. События 11 сентября 2001 г. позволили правительству республиканца Джорджа Буша переориентировать строительство мировой системы и порядка в направлении глобальной взаимосвязанности, способствуя строительству и консолидации империи с нетипичными характеристиками (Hardt V. & Negri A. 2000)4, поскольку в отличие от Римской империи, в ней присутствует существенная транснациональная составляющая.

Факторы, влияющие на процесс глобальной экспансии и распада Государства-Нации

Вторая половина ХХ в. продемонстрировала возрастающую роль и значимость транснациональных игроков, особенно коммерческих^5, в принятии решений, по сравнению с государственными организациями. В некоторых случаях, таких как Соединенные Штаты, Япония, Германия, Франция, Великобритания, образовался исторический «стратегический альянс» между государством и частным сектором в целях взаимопомощи и извлечения прибыли. Этот альянс не существует на большой периферии, к которой относится Латинская Америка, где частный сектор, как местный, так и транснациональный, попирает интересы государства ради собственной выгоды, вызывая большие беспорядки и нестабильность в функционировании политической системы каждый раз, когда эта выгода подвергается опасности. Таким образом, процесс глобализации, начавшийся с разрушения биполярной системы мира, демонстрирует резкую экспансию транснациональных игроков, и политические системы, если хотят выжить, должны соответствовать этому феномену. В противном случае, они потеряют свою конкурентоспособность. Конкурентная способность Соединенных Штатов развивалась в военно-стратегической сфере, так как они поддерживают свои экономические интересы через контроль за энергоресурсами и военно-промышленный комплекс. Страны Западной Европы и азиатского региона не обладают такими возможностями и зависят от решений Соединенных Штатов. Китай для своего промышленного развития обладает залежами каменного угля, сырья в высшей степени экологически не безопасного, а также в поисках энергетической независимости на случай кризиса аккумулирует в подземных хранилищах нефть, получаемую по договорам с Саудовской Аравией, странами черной Африки и Венесуэлой. Одновременно он разворачивает программу по производству этанола из целлюлозной массы.

На большой периферии транснациональные игроки как «эксперты по оценке рисков» превратились в решающий фактор развития и конкурентоспособности экономики своих стран, в силу того, что именно они получают инвестиции и субсидируют предприятия. Даже получение кредитов от международных финансовых организаций зависит от оценки надежности, которую устанавливают эти транснациональные игроки.

Рис. 2. Мировая система: историческое развитие
(автор модели: Луис Далланегра Педраса)

Между тем правительства промышленно развитых стран, следуя стратегическому договору, затрагивающему экономическую, финансовую, технологическую сферы^6 и сферу безопасности^7, усилили борьбу за контроль над природными стратегическими ресурсами неоколониальными методами (в случае европейских стран) или военным путем (как Соединенные Штаты). В соответствии с данной задачей и планом были запущены процессы приватизации и занятия тех территорий, где имеются энергетические ресурсы, питьевая вода, стратегические природные ископаемые и дешевая рабочая сила. Вашингтонское соглашение, Американская континентальная зона свободной торговли (ALCA), Договор о свободной торговле (TLC), План «Засели Панаму» соответствуют этой стратегии.

Константа, присутствующая во взаимоотношениях стран
Западного полушария

Отношения Соединенных Штатов со странами Латинской Америки всегда строились по принципам Поправки Теодора Рузвельта к Доктрине Монро (1904): Соединенные Штаты не будут вмешиваться в дела региона за исключением тех случаев, когда они будут вынуждены сделать это из-за угрозы своим интересам или интересам своих граждан в сфере безопасности или экономики.

Эта Поправка действует и по сей день, только облекается в другие формы в соответствии с эпохой. Американская континентальная зона свободной торговли (ALCA), Вашингтонское соглашение, борьба с наркоторговлей или против терроризма — все это различные способы применения Поправки, с помощью которых Соединенные Штаты держат в руках регион и удерживают у власти преданные себе правительства.

Характеристики политических систем
латиноамериканских стран

Для Латинской Америки характерны постоянные смены правительств в условиях нестабильных политических систем. В целом эти политические системы подчиняются интересам правящих элит, и когда вдруг возникали правительства, проводившие более самостоятельный и социально направленный курс, их быстро дестабилизировали и свергали, заменяя военными или гражданскими правительствами, которые защищали и местные и иностранные интересы, соответствовавшие постулатам, выработанным для сфер безопасности и экономики Поправкой Теодора Рузвельта к Доктрине Монро.

Действительно, существует «географическое» образование, называемое Латинской Америкой, но нет единого понятия «политическая система», которое можно было бы применить ко всему этому региону.

Основной отличительной чертой является то, что считавшееся большинством политических кругов «истинным» в Латинской Америке в 1940-х, 1950-х, 1960-х и даже 1980-х годах, после падения Берлинской стены в 1989 г. и распада СССР в 1991 г., что открыло дорогу для всемирной экспансии капитализма, стало считаться неправильным, ошибочным, ложным, и «истина» начала приобретать абсолютно противоположное значение. В Латинской Америке возникла концепция «до и после», рубеж которой пришелся на 1989 г. На протяжении десятилетий вмешательство государства, протекционизм, тенденции к национализму и национализации, крепнущее социальное и трудовое законодательство считалось правым делом, а все, что этому противостояло, рассматривалось как «предательство родины». Только либеральные круги, захватывавшие власть с помощью государственных переворотов, проводили противоположную политику, прислушиваясь к предложениям и советам, которые вырабатывали для Латинской Америки различные правительства США. Политика, основанная на государственном вмешательстве и регулировании, была неприятна частному сектору, но присущий ей патернализм препятствовал активной политической жизни, что в свою очередь явилось одной из причин слабости или полного отсутствия гражданского общества на политической арене. Лишь недавно, начиная с 1970-х годов, гражданское общество, приобретает активную политическую роль, хотя и остается слабее внутреннего и транснационального частного сектора и не может противостоять влиянию на политическую жизнь региона других государств, таких, как США, страны Евросоюза и некоторые азиатские страны. Ради включения гражданского общества в политическую жизнь и обеспечения себе народной поддержки государство проводило политику интервенционизма, которая, правда, носила скорее характер вождизма. Перонизм, варгинизм стали уже историческими моделями, а в настоящее время таким примером является Уго Чавес. Всегда наличествует вертикальный патернализм, а не образование масс для независимого участия в политической жизни и в представительной демократии, поскольку это означало бы для власти потерю лидерства. Можно сказать, что со времени принятия Вашингтонского соглашения 1989 г. наблюдается тенденция к уменьшению роли государства: приватизация и полное открытие экономик, отсутствие всякого регулирования, равно как и социального и трудового законодательства. Нельзя сказать, что Латинская Америка — регион, где не предпринимались бы попытки интеграции, до сих пор, впрочем, неудачные все до единой. Ни на одном уровне не существует хотя бы минимальной координации политики между различными государствами региона: ее нет ни в торговле, ни в обороне, ни во внешней политике, ни при решении социальных проблем и т.д. Латиноамериканского соглашения просто не существует. Те немногие договоры, которые подписываются, носят в конечном счете лишь формальный характер. Невозможно говорить о существовании какой-либо латиноамериканской политической системы, по крайне мере не существует единой и однородной системы. Одной из проблем, требующих анализа, является то, что о латиноамериканской политике нельзя говорить как о совокупности национальных политических систем, имеющих собственное содержание, поскольку в борьбу за власть втянуты не только внутренние политические силы, но и политические силы извне — другие государства или предприятия и банки со своими интересами в сфере экономики и безопасности, которые действуют внутри той или иной страны. В условиях борьбы за власть при участии национальных и иностранных игроков политика носит коалиционный характер или, так сказать, характер подчинения внутренних претендентов на власть интересам внешних властителей в надежде на приобретение выгоды. Регион сориентирован в направлении внешних векторов власти: тех, кто закладывает основы для базовых «ценностей», а также устанавливает нормы, которые будут непременно соблюдаться, и отнюдь не в направлении чаяний, выраженных посредством голосования или для удовлетворения требований нуждающихся слоев общества. Достаточно взглянуть на содержание Североамериканского договора о свободной торговле (TLCAN) или Договора о свободной торговле (TLC), подписанных такими странами, как Чили, Колумбия или центральноамериканскими государствами, и на содержание Вашингтонского соглашения, чтобы убедиться в справедливости вышесказанного: речь здесь также идет о политике подавления социальных требований. Латиноамериканская политика следует основным линиям, обозначенным векторами власти, прерываясь порой попытками к переменам, что приводит к нестабильности, непоследовательности и разладу как в политических системах, так и во всем регионе. Латиноамериканская политическая система колеблется между приверженцами статус-кво, критерием которых служит тесная привязка к традиционному пути развития либеральной и неолиберальной идеологии, и реформаторами, которые стремятся мобилизовать свои страны на осуществление перемен в рамках различных возможностей, будь то постепенные преобразования (Никарагуа при сандинистах, Венесуэла Уго Чавеса, Боливия при Эво Моралесе, Эквадор при Рафаэле Корреа) или радикальные (единственным примером на сегодняшний день является Куба). На основе этих двух направлений зародилось огромное число партий и движений, каждое со своим набором программ, полных обещаний. В своей совокупности ни в одном из случаев все эти обещания не были выполнены или не могли быть выполнены. Политические партии в Латинской Америке — в своем большинстве партии вождистского типа, поскольку именно в духе латиноамериканской культуры ждать, что лидер решит все проблемы народа. Здесь отсутствует традиция или политическая культура легитимности — законной и рациональной (в терминологии Вебера) — демократического государства, что ведет к взаимозависимости: легитимность государства зависит от его способности предложить лучшие экономические условия ряду социальных слоев, которые, в свою очередь, в большой степени зависят от государства в плане поддержки своего экономического и социального положения. Партии трансформировались в арбитров для «демократии», скорее избирательной, чем подлинной. С концом биполярной системы они стали гарантами для либеральных секторов общества, избавив его от военных переворотов, кроме редких исключений. Для одних развитие заключается в помощи извне, получаемой благодаря доходам от предприятий, технического содействия, а также кредитов и инвестиций. Эта концепция была подхвачена не только либералами: реформисты — сторонники развития, такие, как Фрондиси в Аргентине, Белаунде Терри в Перу, Куадрос в Бразилии, верили, что развитие происходит от иностранных инвестиций. Для других основой для развития была политика национализации. С падением Берлинской стены в 1989 г. стала доминировать политика приватизации предприятий и банков, а всякая «национализация» была отодвинута в сторону.

Создается впечатление, что в Латинской Америке не беспокоятся о сохранности сбережений, и нередко правительства стран этого региона «наказывают население». Это вызывает рост недоверия, при котором сбережения выводятся из финансового оборота, и приводит к бегству за границу значительных капиталов. Пример замораживания и девальвации вкладов населения в Аргентине, известный как «корралито», — достаточно показателен, хотя и не единственный.

«Интеграция» экономик латиноамериканских стран
в мировую экономику

Либеральные круги постоянно заклинают, что экономики латиноамериканских стран должны «интегрироваться» в мировую экономику, стать открытыми и конкурентоспособными, а не оставаться в изоляции из-за государственной политики вмешательства, закрытости и протекционизма, когда само государство является неэффективным предпринимателем. Следует отметить, что большая часть предприятий, возникших в Латинской Америке в 1950-е, 1960-е и 1970-е годы, существовала только благодаря поддержке государства, чтобы иметь возможность конкурировать с импортируемой продукцией, обладать монополией на внутреннем рынке и экспортировать только субсидируемую продукцию (Paramio L. 1992). В 1950-е и 1960-е годы в Латинской Америке велись дебаты относительно моделей развития, в частности, по поводу того, что может дать взлет — take-off — национальным экономикам. Вопрос стоял о том, какое производство могло позволить им «взлететь». Говорилось о необходимости выдвинуть на первый план черную металлургию и развивать сектор машиностроительной и металлообрабатывающей промышленности. В регионе было три страны, где эта отрасль была достаточно развита: Аргентина, Бразилия и Мексика. Когда был создан Андский пакт (Договор Картахены, 1969 г.), одной из основных целей стало развитие металломеханики. Это должно было означать «интеграцию» в мировую экономику, хотя бы потому, что производилось то, что составляло стержень развития в мировом контексте. Сегодня экономики латиноамериканских стран «открыты», однако они не производят того, что дает развитие и является стержневой продукцией промышленных процессов в мире: микроэлектроника, информатика, телефония, информационно-вычислительные услуги, робототехника. Латинская Америка импортирует продукцию этих отраслей и продолжает экспортировать в основном предметы потребления (cоmmodities). Экономики латиноамериканских стран так и остались «невключенными» в производственные процессы, господствующие в мире: они все же являются составной частью глобальной экономики, однако в неоколониальной форме. Их важность заключается в предоставлении благоприятных финансовых условий для инвесторов, обладании стратегическими природными ресурсами и наличии дешевой рабочей силы.

Исторические характеристики экономик
латиноамериканских стран

С наступлением промышленной революции большинство людей, работавших в сельском хозяйстве, двинулись в город в поисках новых горизонтов. Уровень сельскохозяйственного производства и животноводства упал, а потому, чтобы получать продукты питания, пришлось завозить их из отдаленных стран, где их продолжали производить. Эти страны располагались в схожих климатических зонах и развивали так называемую экономику умеренного пояса. Аргентина, Уругвай, Парагвай и юг Бразилии превратились в придаток европейской экономики, особенно английской. Рост экономик этих стран был связан с ростом промышленно развитых экономик. Каждый кризис в развитых странах неизбежно отражался на периферии. Бразилия и Колумбия, Центральная Америка и Карибский бассейн развивали то, что известно как экономика тропической зоны. В этих странах производили сахар, кофе, какао, юкку, джут, каучук и т.д.; и в действительности конкурировали только с европейскими колониями в Африке, чтобы экспортировать свои продукты в Европу. Чили, Боливия, Перу и Мексика превратились в горнодобывающие анклавы. Они не экспортировали свои продукты — золото, серебро, селитру, гуано. Зато европейские страны построили здесь собственные предприятия по производству селитры или удобрений и добывали и экспортировали продукцию. Тихоокеанская война в XIX в. между Чили, Перу и Боливией была спровоцирована этой ситуацией, а также британскими интересами. В конце XIX в. Колумбия и Венесуэла присоединились к этой группе со своей нефтью.

Во всех трех вышеназванных категориях стран инвестиции, людские поселения и развитие имели место в зонах, представляющих интерес для производственного сектора. Вот почему в Латинской Америке густонаселенные районы соседствуют с почти пустыми географическими пространствами. «Современный» сектор экономики получил развитие в урбанизированных районах. Исключением стала Влажная пампа в Аргентине, где сделаны крупные вложения в производство и экспорт сельхозпродукции и животноводства. Традиционный сектор, ареал которого приходится на менее заселенные и менее развитые районы, почти не имеет ни инвестиций, ни промышленности. Развитие политики и политических партий в Латинской Америке, а также выработка критериев социально-экономического развития обращены к этим двум секторам.

Стратегии развития

В Латинской Америке выработаны три основных политических критерия: конвенционный, или либеральный/неолиберальный, реформистский и революционный (Anderson, C. 1974). Стратегия развития предусматривает возможность найти способ разграничить, удовлетворить и найти оптимальное решение для существующих требований и ограниченных ресурсов для их удовлетворения. В политической системе все сектора выдвигают свои требования. Наемный работник беспокоится о стоимости жизни; предприниматель — о стоимости продукции, о кредитах, об улучшении таможенных пошлин; в сельском хозяйстве думают о политике капиталовложений и о большем продвижении экспорта продукции; общество в целом заботит занятость, улучшение условий труда, социальные блага и т.д. К этим требованиям следует добавить те, что выдвигаются в радикальной форме и приводят политическую систему в состояние конфликта нестабильности. В Латинской Америке в целом такая ситуация решается, хотя и не всегда удачно, с помощью репрессий. Существуют другие силы, которые также непосредственно влияют на повседневную политическую и экономическую жизнь страны. Это иностранные инвесторы или предприятия, которые хотят пустить здесь корни. У них тоже имеются свои требования к системе, и от степени удовлетворения таких требований зависит, будут ли они чувствовать себя комфортно и останутся или же решат забрать свои капиталы и перевести свое производство в другую страну, которая предоставит им большие возможности и обеспечит стабильность и политическую преемственность.

Успех общественной политики в стране связан с умением найти баланс между выдвигаемыми требованиями и ресурсами, которыми страна располагает для их удовлетворения. От того, на что направлена политика для удовлетворения тех или иных требований, зависит ее ориентация и определенный стиль политического режима. Требования могут быть или не быть связаны с теми или иными возможностями власти, и от этого в большой степени зависит стабильность правящих кругов. Какой-либо выдвигающий свои требования сектор, не обладающий властными возможностями, может быть легко контролируем, а удовлетворение его требований — отложено. В то же время, определенные национальные или иностранные круги, действующие в прямой или косвенной форме внутри какого-либо государства и обладающие значительными властными рычагами, способны оказывать достаточное давление, чтобы их требования удовлетворялись, и даже провоцировать государственные перевороты или дестабилизировать режим. Внутри этой схемы дестабилизации действуют внесистемные или антисистемные игроки, которые усложняют функционирование системы и затрудняют решения проблем, если они располагают достаточной властью для осуществления своего влияния. Всякое требование, не укладывающееся в стратегию правящего режима и исходящее от сектора, не обладающего способностью к власти, отвергается и, в основном, посредством силовых методов — репрессий. Удельный вес властных возможностей зависит от руководящей стратегии. При обычном режиме массы должны демонстрировать очень большие властные способности; при режиме реформистского плана вполне возможно, что им не придется прибегать к серьезному давлению для удовлетворения своих требований. Это происходит ввиду того что реформистские правительства, особенно, если они популистского толка, в основном опираются на массы. Всякая система имеет «предел возможностей», внутри которых доступно все, а за пределами которых система «видит», что ее существование оказывается под угрозой, и действует, чтобы воспрепятствовать любым акциям против нее. Система расширяет пределы своих возможностей, когда «считает это удобным» и идущим на пользу своей стабильности и существованию. В политических науках такое явление называется «гатопардизм»: все изменять, чтобы ничего не изменялось (Dallanegra L. Diciembre del 2003, p. 6–32). Жизнь показывает, что не имеет значения, является ли правительство демократическим или авторитарным (я говорю о периферийных странах). Действительное значение имеет лишь то, функционально ли оно действует в экономических интересах и для безопасности Соединенных Штатов — Поправка Теодора Рузвельта к доктрине Монро, а также охраняет ли субсидии иностранных предприятий и банков. Здесь и проходит граница между одним «демократическим» правительством, как, например, в Чили (напоминаю, что оно пришло к власти в результате легитимных выборов), и другим демократическим правлением, как, например, в Венесуэле Уго Чавеса, в Боливии Эво Моралеса и в Эквадоре Рафаэля Корреа.

Парадигма международных связей стран
Латинской Америки

Международные связи Латинской Америки следует анализировать в свете их взаимоотношений и вовлеченности в дела остального мира. В случае Мексики, стран Центральной Америки и испаноговорящих стран Карибского бассейна — со времени обретения ими независимости, и Южной Америки — со Второй мировой войны доминирующая роль в этих отношениях принадлежала Соединенным Штатам. Парадигма исторического развития отношений Латинской Америки с Соединенными Штатами основывалась на двух направлениях, созданных для защиты глобальных интересов США. Развитие неолиберальное; безопасность в конфликте Запад — Восток, бывшая в ходу с конца Второй мировой войны до середины 1980-х на этапе холодной войны. После саммита в Рейкьявике (1985 г.) между Рейганом и Горбачевым американское правительство выработало новую парадигму взаимоотношений: «демократия и неолиберальное развитие». «Демократия», согласно суждению США, должна быть «контролируемой».

Чтобы объяснить, как функционировала эта модель взаимоотношений, мы должны установить определенные «базовые коды» или концептуальные определения. Будем основываться на тех, которые позволяют установить правила игры для определенных режимов: «высшие распределители» — те, кто распределяют возможности (можно) и отсутствие возможностей (нельзя), т.е. те, кто играют полярную роль на мировой авансцене. В XIX в. это были крупные европейские державы. После 1945-го и до 1980-х годов — США и СССР. Кроме того, следует назвать страны ЕЭС, ныне ЕС, а также транснациональные компании и многонациональные предприятия. На сегодняшний день это США, являющиеся единственным и бесспорным военно-стратегическим стержнем; Япония в азиатском регионе; Китай в качестве растущей мировой державы; Германия на европейском континенте; частные транснациональные банки. Распределители устанавливают «высшие принципы распределения», или правила игры — режим, вырабатывают «порядок распределения» (Puig J.-C. 1974), обеспечивают исполнение режима. Они устанавливают принципы и нормы распределения в разных сферах: экономической и финансовой; стратегической и военной; политической. Они имеют возможность кооптировать — контролировать международные организации, обретая большинство голосов путем нажима, уступок и т.д. или с помощью «веских голосов» (пример — МВФ), а также путем контроля комиссий (пример — четырехсторонняя группа КУАД^8, созданная в рамках ВТО). Именно «регуляторы» следят за тем, чтобы правила, установленные для распределения, выполнялись. В финансовой сфере такими регуляторами выступают МВФ или Всемирный банк, в торговле — GATT, сегодня ВТО. В военно-стратегической сфере это НАТО, Варшавский пакт (сегодня несуществующий), TIAR/ОАГ и т.д. Аргентина, Мексика, да и все латиноамериканские страны в целом, являются членами МВФ или GATT/ВТО, или TIAR/ОАГ, но не имеют возможностей ни «распределять», ни изменять правила и должны подчиняться регуляторам, поскольку у них нет возможностей прибиться к другому полюсу.

Примером того, в какой форме осуществляется принуждение стран Латинской Америки к соответствующему поведению, является МВФ. Речь идет о регуляторе, который, однако, похож скорее на распределителя, судя по методам его действий. Аргентина при правительстве Нестора Киршнера и Бразилия в период правления Лулы да Силвы смогли решить проблему своих долгов и сегодня не следуют критериям и условиям МВФ. Аргентина отвергла претензии приватизированных фирм в сфере услуг к CIADI^9 и сохранила замораживание тарифов. Подобную позицию в отношении CIADI заняла и Венесуэла при Уго Чавесе в вопросе о компенсации ущерба за автотрассу Каракас — Ла Гуайра и пересмотра тарифов.

Рис. 3. Модель анализа латиноамериканской политической системы (от окончания Второй мировой войны до Рейкьявика)
(автор модели: Луис Далланегра Педраса)

Период от окончания Второй мировой войны
до Рейкьявика (1985 г.)

Ведущими игроками политических систем в Латинской Америке, или факторами власти, а также группами, способными оказать значительное давление, являются:

1. Вооруженные силы. С 1930-х годов стали фактором власти. Контролировали безопасность: в моменты, когда Соединенные Штаты или определенные группы местных элит считали необходимым, брали на себя правление, ликвидируя политические партии; определяли (пройдя предварительную тренировку в учебных центрах США по проблемам конфликта Запад — Восток) возможные варианты развития конфликта и искали вероятные «способы» защиты национального суверенитета своих стран. Воюя со своими соседями, создавая образ защитника отечества и расходуя огромные деньги на вооружение, вооруженные силы способствовали засилью мультинациональных предприятий и денационализации своих экономик ради того, чтобы сделать их более открытыми и интегрированными в мировую экономику. Посредством государственных переворотов (за исключением Веласко Альварадо в Перу, Овандо и Торреса в Боливии, Торрихаса в Панаме, возглавивших государственные перевороты с позиции левого национализма) вооруженные силы поддерживали неолиберальные экономические группы, стоявшие у власти, получая от них взамен различные выгоды.

2. Политические партии. Этот сектор не имеет большой власти в Латинской Америке, за исключением партий, которые осуществляли политический курс в интересах правящей элиты и с одобрения Соединенных Штатов и международных экономических и финансовых групп. Они были ограничены господствующей идеологией в рамках конфликта Запад-Восток и вооруженными силами, которые США поддерживали с помощью Пентагона, ЦРУ и военных школ вроде Вест-Пойнта и центров по борьбе с повстанцами. Ограничения исходили также от экономических групп, предприятий и банков, которые могли почувствовать себя ущемленными или понести ущерб от националистических методов правления.

3. Конфликты (но не в качестве самостоятельного фактора, а как особые ситуации, на фоне которых развивалась политическая система латиноамериканских стран). Сущность конфликтов изначально продиктовывалась США (на основе концепции холодной войны), а на региональном уровне определялась вооруженными силами. Выделяются три вида конфликтов:

а) колониального характера, вызванные Великобританией и по сей день не решенные: Гватемала и Белиз; Венесуэла и район Эсекибо в Гайане; Аргентина и Мальвинские острова;

б) пограничные, возникшие во времена провозглашения независимости в результате поспешного проведения границ. В ряде случаев эти конфликты были решены, однако оставшиеся все еще разделяют государства, вызывая междуусобные конфликты и территориальные претензии. Страны пытаются установить свой суверенитет над спорными территориями, в то время как их собственный суверенитет в духе неоколониалистской политики давно отдан мультинациональным предприятиям, транснациональным компаниям и частным банкам. Земля продана иностранцам, главным образом, родом из США, а идеология, экономика и политика манипулируются другими странами, как например Соединенными Штатами во времена холодной войны или разными политическими, экономическими и военными силами в настоящее время. Эта и была одна из основных причин для разделения государств Латинской Америки с целью воспрепятствовать проведению интеграционных процессов и не дать им возможности координировать свою внешнюю политику;

в) гегемонистского характера, вызванные способом управления Соединенными Штатами Западным полушарием в свете противостояния между Востоком и Западом. В настоящее время США используют для своей гегемонии борьбу с наркоторговлей, а также методологию «утверждаю/не утверждаю» применительно к государствам Латинской Америки. Используется также давление в рамках закона о патентах, которые предприятия запрашивают у американского правительства, борьба против терроризма и т.д. Конфликты гегемонистского характера проявили себя, в частности, в период холодной войны посредством прямого или косвенного вмешательства США, например на консультационных совещаниях министров иностранных дел в рамках ОАГ/TIAR, когда Соединенные Штаты требовали вмешательства в дела какого-либо государства или настаивали на одобрении постфактум своего одностороннего вмешательства под предлогом, что события могли каким-то образом угрожать их экономическим интересам или безопасности. Использовались также другие методологии для обоснования вмешательства США (Dallanegra L. 1994).

4. Экономические группы. Эти группы обладали властью, однако, для осуществления своих целей им требовалась поддержка вооруженных сил. В XIX в. в Латинской Америке в целом победа осталась за торговыми кругами, склонными к проведению политики открытости, выступавшими против защитников развития патронируемой государством промышленности, хотя та находилась на этапе становления.

Сторонники экономической открытости были связаны и интересами, и идеологией с Европой, главным образом, с Великобританией. Они брали верх с помощью подлогов на выборах и международной поддержки. Когда сфальсифицировать выборы не представлялось возможным и не удавалось прийти к власти выборным путем, неолиберальные группы прибегали к государственным переворотам. Экономические группы, захватив власть посредством государственного переворота (кроме вышеназванных исключений), предоставляли вооруженным силам разнообразные выгоды, такие, как большее бюджетное финансирование и даже лучшие зарплаты или места в государственной администрации или на государственных предприятиях в обмен на обеспечение своей безопасности и подавление противников. Таким был способ, позволявший проводить неолиберальную политику. Государственные перевороты происходили под предлогом борьбы с коммунизмом, повстанческими движениями или же против неспособности и коррумпированности некоторых правительств. После прихода к власти вновь назначенный министр экономики немедленно начинал проводить неолиберальную политику. Имело место разделение функций: военные занимались вопросами безопасности и подавления недовольства, а экономические группы управляли экономикой, финансами и торговлей.

После войны за Мальвинские острова (1982) Генри Киссинджер заявил, что латиноамериканским вооруженным силам нельзя особо доверять. С падением советского режима армии Латинской Америки потеряли свои прежние функции, ограничившись борьбой с партизанами, организованной преступностью и наркоторговлей.

Идея заключалась в том, чтобы держать Латинскую Америку в постоянном разобщении и не дать сформироваться в регионе какой-либо группе, способной проводить сильную политику на международном уровне. Внутренние элиты, имеющие соответствующие возможности, также приложили к этому свои силы и использовали интеграционные процессы в пользу торговли, инвесторов и транснациональных предприятий. Представители вооруженных сил говорили о защите суверенитета, но сами, при содействии неолиберальных экономических групп, способствовали тому, что экономики их стран стали контролироваться транснациональными игроками или Соединенными Штатами во всем, что касается их экономических интересов или вопросов безопасности.

Период от Рейкьявика (1985 г.) и дальше

Вслед за соглашением Рейгана — Горбачева в Рейкьявике (1985) правительство Соединенных Штатов внесло изменения в «парадигму отношений стран западного полушария», заменив понятия «безопасность и развитие» на «демократия и развитие». Стороны пришли к существенным соглашениям по разоружению и прекращению конфликтов местного характера, связанных с противостоянием по оси Восток — Запад. С этого момента заметно снизилось число международных конфликтов и начался реальный процесс переговоров по мирному урегулированию в таких точках, где ранее это представлялось невозможным, как, например, на Ближнем Востоке, где Израиль инициировал переговоры с Организацией Освобождения Палестины. Было покончено с апартеидом в Южной Африке, были созданы предпосылки к избранию правительства черного большинства во главе с Нельсоном Манделой; Куба вывела войска из Анголы; начался процесс, который привел к падению Берлинской стены (1989) и объединению двух Германий и т.д. Советский Союз, во главе с только что избранным Горбачевым, объявил в 1985 г. внутри страны политику наибольшей прозрачности и открытости, которая получила название «Гласность», и провозгласил новую политическую доктрину, названную «Перестройкой». Эти процессы вышли из-под контроля правительства и привели к распаду СССР и концу системы биполярного мира (1991). Рональд Рейган поторопился заявить, что США «выиграли» холодную войну. Действительно Советский Союз ее проиграл, но не потому, что выиграли Соединенные Штаты. На ногах остался тот, кто имел более устойчивую экономику, чтобы продолжить чудовищную гонку вооружений, и это были Соединенные Штаты Америки, которые, благодаря политике правительства Никсона, объявившего запрет на конвертацию доллара в золото и превращение его в мировую резервную валюту (1971), использовал западный мир как «подушку безопасности» в периоды экономических кризисов, чего не учел Советский Союз.

Рис. 4. Модель анализа латиноамериканской политической системы
(до и после Рекьявика)
(автор модели: Луис Далланегра Педраса)

Конец системы биполярного мира обозначил существенные изменения в мировом порядке. Изменилась роль одних игроков, исчезли другие — как СССР — и появились новые, которых или совсем не было, или они были слишком слабы, чтобы влиять на политическую систему, или «плохо воспринимались» не только системой, но и населением в целом, как, например, те, кто в 1950-е, 1960-е или 1970-е годы боролся за права человека или сохранение окружающей среды. В экономическом плане продолжает господствовать либерализм, получивший еще большее распространение и не имеющий — по крайней мере в краткосрочном или среднесрочном плане — альтернативных вариантов, способных затормозить или заменить его, как это было последние пятьдесят лет с коммунизмом и социализмом.

То, что Советский Союз и его альтернативная идеология сошли с политической арены, способствовало быстрому распространению американского рыночного капитализма и одновременно позволило другим экономикам, до этого находившимся вне мировой игры из-за разделения мира на два идеологических блока, вступить на мировую арену со своими возможностями и предложениями. Я имею в виду экономики азиатских стран, прежде всего Китая, где насчитывается около 700 млн экономически активного населения — что превосходит все население Латинской Америки, — затраты на оплату труда и социальные нужды которых к тому же значительно ниже, чем в западном мире. Дешевая рабочая сила и такая низкая себестоимость продукции, что с ней почти невозможно было конкурировать, послужили детонатором большого мирового экономического кризиса. Мировая экономика от инфляционного цикла, начавшегося после Второй мировой войны при опоре преимущественно на кейнсианскую модель экономики и продолжавшегося до конца 1980-х годов, перешла в цикл рецессии. Применение моделей конвертации валют, привязанных к доллару, как мировой резервной валюте, ослабили инфляционную, а в некоторых случаях, гиперинфляционную, спираль, сведя ее почти к нулю. Это явление носило всемирный характер. Не было никакого экономического «чуда», как приписывали себе некоторые правительства. Сменился цикл мировой экономики, и новые латиноамериканские правительства, на базе Вашингтонского соглашения 1989 г., начали развивать новую экономику, опираясь на новые роль и тип государства параллельно с «транснационализацией» мировой системы. Позднее возникали финансовые кризисы местного масштаба, получавшие, правда, мировой отклик в связи с движением валют, такие, как «текиловый» кризис в Мексике (1994) или различного масштаба азиатские кризисы в Таиланде в июле 1997 г., в Малайзии в августе 1997 г., в Сингапуре и Гонконге в октябре 1997 г. и Японии в декабре 1997 г. Это ударило рикошетом по России, Бразилии и Аргентине. Последним большим кризисом стал финансовый кризис, взорвавшийся в США в 2009 г. как следствие банковских спекуляций в сочетании с чрезмерными военными расходами правительства Джорджа Буша.

Латиноамериканский контекст после встречи в Рейкьявике

Латиноамериканские вооруженные силы утратили свое значение как политические игроки (из властной составляющей превратились в группу влияния) с уходом в прошлое конфликта Запад — Восток. Помимо этого, они могли затрагивать интересы Соединенных Штатов и крупных международных экономических групп (предприятий и банков) в силу националистических или других тенденций («карапинтадас» в Аргентине или Венесуэле) и выходить из их подчинения и контроля в регионе или провоцировать ситуации нестабильности или юридической ненадежности капиталовложений. Поэтому демократия — контролируемая или опекаемая — была лучшим выходом. Возникла новая демократическая волна, на этот раз не как переход от этапа военных правительств в типичном колебании политических систем, а как новая форма политического контроля за регионом. Политические партии, воодушевленные возвратом на избирательную арену и возможностью правления, готовы были ради национального примирения подписывать с уходящими в отставку военными «соглашения» о непривлечении их к ответственности за содеянное. В некоторых случаях эти соглашения нарушались, как в Аргентине; в других — оставались в силе, как в Бразилии и, особенно, в Чили, где была сохранена экономическая модель, установленная Пиночетом, выгодная для предпринимательского сектора и привлеченных в страну иностранных инвесторов и губительная для населения в целом, с уровнем безработицы выше 25% и огромным социальным и имущественным неравенством. Землетрясение, которое потрясло Чили в марте 2010 г., сделало очевидным это социальное неравенство (Vergara C. 2010). Некоторые гражданские правительства периода перехода к демократии издавали законы об амнистии лиц, совершивших преступления при прежнем режиме во избежание судов над военными хунтами. Для случаев привлечения к суду был издан закон об «исполнении приказа», чтобы ограничить судебное преследование лишь правящей верхушки. Другие случаи решались с помощью законов об амнистиях и помилованиях в добавление к законам о «самоамнистии», издаваемых военными перед выходом из правительства^10. Во время последовавших попыток суда над Пиночетом, задержанным в Великобритании (1998–1999 — до февраля 2000 г.) по требованию испанского судьи Бальтазара Гарсона, представлявшего родственников испанских граждан, подвергнутых пыткам и погибших в Чили, «гражданские» правительства в Аргентине, во главе с Карлосом Менемом, и в Чили, во главе с Эдуардо Фрэем-младшим, встали на защиту принципа суверенной юрисдикции (Dallanegra L. 2001, p. 83–84). Этот принцип суверенности никогда прежде не защищался ни одним латиноамериканским правительством, когда транснациональные компании, банки или другие страны, как, например, США, принимали решения, касающиеся экономики латиноамериканских стран, их природных ресурсов, предприятий, идеологии и т.д., чтобы избежать суда над ними. Этот принцип не может быть применен к преступлениям против человечности. Преследование, начатое испанской юридической системой и прекращенное по решению министра внутренних дел Великобритании Джека Стро, свидетельствует о слабости Международного уголовного суда, легитимность которого отрицается США, а также Китаем, Сирией, Францией, Индией и Израилем.

В сфере экономики правительства должны были приспособится к новым положениям, установленным Вашингтонским соглашением 1989 г. (Burki S. & Perry, G. et al., 1998). Ставилась задача приспособить политическую, экономическую и военную системы Латинской Америки к новым мировым условиям: уменьшить роль государства, сократить государственные расходы и военный бюджет и повысить бюджетные ассигнования на здравоохранение и образование. Последние, несмотря на рекомендации Соглашения, попали скорее в карманы частных лиц, чем были увеличены: в ряде случаев ассигнования были направлены на строительство школ, но не на улучшение образования. То же можно сказать о здравоохранении, которое все больше контролируется фармацевтическими лабораториями. Требовалось также приватизировать государственные предприятия, открыть рынки, изменить и сделать независимой судебную систему и т.д. (Dallanegra L. 2001, p. 148–158). На сей раз, вместо военных правительств, которые позволяли либеральным секторам строить открытую экономику, эту роль взяли на себя сами гражданские правительства, которые путем победы на выборах «узаконивают» неолиберальную политику.

Вместо того чтобы достичь «регионального соглашения» и усилить свою значимость, а также добиваться собственных целей ради общего развития и решения проблем на основе собственных интересов, латиноамериканские страны действуют разобщенно в попытках следовать положениям соглашения, навязанного Соединенными Штатами и регулируемого ВБ и МВФ, превратившегося в оценщика международных рисков, а также Межамериканским банком развития (BID). Таким образом, вооруженные силы потеряли свои властные полномочия, хотя в некоторых случаях сохраняют немалую часть этих полномочий просто для того, чтобы не подвергнуться судебному преследованию за действия, совершенные в период их фактического правления. В двойственном положении оказалось Чили после режима Пиночета. Чилийская армия продолжает контролировать судебную систему (нельзя вести борьбу за гражданские права и привлечь к суду Пиночета, уже умершего). Армия держит под контролем политические вопросы (пожизненные сенаторы), контролирует значительную долю доходов от экспорта меди для закупок вооружения и военного бюджета. Гражданское правительство ведает только внешней торговлей (кроме меди) и теми вопросами внешней политики, которые не имеют отношения к безопасности. Экс-президент Мишель Бачелет представила проект закона по отмене привязки величины военного бюджета к уровню доходов от экспорта меди, достигшего рекордной величины благодаря продажам в Китай. В Аргентине тема вооруженных сил не является такой сложной, как в Чили: законы об амнистии и об «исполнении приказа» 1986 и 1987 гг. были представлены для отмены в аргентинский парламент, что и удалось сделать в 2005 г. В Уругвае также не актуален вопрос суда над военными, по крайней мере, в краткосрочной и среднесрочной перспективе. В целом вооруженные силы представляют собой сегодня скорее группу влияния, чем фактор власти^11. Политические партии сменяют друг друга в правительстве, однако из активных игроков на политической арене они превратились в «управляющих», «проводников» чужих интересов. Они защищают частные интересы и интересы «приватизаторов», оправдывая господствующую идеологию неолиберализма, и действуют, повернувшись спиной к народу, отчасти потому, что лгут ему и отчасти потому, что живут, повернувшись спиной к реальности. На сегодняшний день какая-либо НКО или организация гражданского общества гораздо полнее удовлетворяет нужды и потребности населения, нежели государство или политические партии. В настоящее время политические партии делят политическое пространство с НКО и с общественными политическими движениями. НКО в определенной степени соответствуют критериям властных слоев, чего не скажешь об общественных и политических движениях, которые основаны и действуют по другой логике. Они способствовали приходу к власти Эво Моралеса в Боливии и Рафаэля Корреа в Эквадоре. Уго Чавес пользуется поддержкой левых групп и вооруженных сил. Сейчас деятели, участвовавшие в пакте Пунто Фихо, оказались вне политической сферы, а те, кто работают во властных структурах, во времена холодной войны считались врагами.

Конфликты в Латинской Америке продолжаются. Территориальные конфликты, несмотря на то что в некоторых случаях удалось добиться определенных решений, все равно со временем продолжают проявлять себя: между Перу и Эквадором по вопросу пограничной линии, согласованной в 1942 г., где гарантом (?) выступили Аргентина (которую, в конечном счете, обвинили в продаже оружия Эквадору), а также Бразилия, Чили и США; между Никарагуа и Гондурасом, Никарагуа и Колумбией; трения между Аргентиной и Чили и т.д. Продолжаются также конфликты колониального типа. Конфликты периода холодной войны носили гегемонистский характер, отмеченный борьбой против коммунизма, в настоящее время их сменили проблемы наркоторговли, борьбы с партизанским движением и с терроризмом, приоритетные для правительства США. Стали ощутимее и серьезнее внутрилатиноамериканские конфликты социального характера.

Продолжают действовать либеральные сектора экономики, к которым следует добавить транснациональных игроков, стремящихся увеличить свою долю при распределении богатств. Они являются фактором власти наряду с банками, пенсионными и страховыми фондами и определителями рисков, которые на сегодняшний день решают, куда должны пойти инвестиции, вращающиеся по большей части в спекулятивных, а не в производственных кругах. Сегодня именно «гражданские правительства» (за редким исключением) предоставляют полную поддержку неолиберальным кругам, как предпринимательским, так и банковским.

Представительность политических партий переживает полнейший кризис. В значительной степени это вызвано тем, что они продемонстрировали опасную тенденцию действовать в качестве независимых организаций, а не в качестве выразителей интересов своих избирателей. Они действуют как арбитры «демократии», используя выборную терминологию, но гораздо реальнее их роль в качестве гарантов для неолиберальных секторов. Неолиберальные политические режимы 1980-х и 1990-х годов прибегли к привлечению гражданского участия, главным образом, для проведения плебисцитов по поводу приватизаций. Сведя гражданское участие до размеров инструмента для «эффективного управления», они сократили возможности для подлинного участия граждан в политической жизни.

Общей чертой, свойственной политическим кризисам в регионе, стали острые социальные проблемы, неспособность правительств к их решению, эмоциональные акции протеста, не подкрепленные серьезными идеологическими лозунгами, смесь негодования и фрустрации, растущая потеря легитимности правительств и демократических организаций, которые считаются неэффективными, и отсутствие представительности у политических партий. Граждане не находят форм для эффективного и гласного участия, отличного от действий политических партий, и поэтому направляют свои взоры на так называемое гражданское общество, но оно представляется весьма туманным, и в этой расплывчатости можно встретить самые разные организации и весьма разные интересы.

Возможности переустройства политической системы латиноамериканских стран

Латиноамериканские политические системы были традиционно зависимыми. Все попытки добиться какой-либо автономии удушались: изнутри — местными элитами, исходя из «критерия договоренности» при поддержке вооруженных сил (кроме вышеупомянутых случаев), а также извне — со стороны США и частных предпринимательских и банковских групп, имеющих свои интересы в регионе. Всякое правительство, которое не служило интересам безопасности и/или экономическим интересам правящих групп, отвергалось, дестабилизировалось или свергалось под любым предлогом, который узаконивал такие действия. Весьма сложно добиться возможности, чтобы Латинская Америка выступала как единая и цельная политическая система, чтобы она сумела достичь стратегической интеграции и действовала согласованно в качестве игрока на мировой арене. Это можно видеть на рис. 4, который показывает Модель анализа политической системы Латинской Америки до и после Рейкьявика.

Когда мы говорим о Латинской Америке, следует отличать Мексику от Центральной Америки, Карибского бассейна и Южной Америки. Вероятность того, что Мексика станет часть политической системы Латинской Америки весьма мала, поскольку она входит в договор NAFTA/TLCAN (более 85% своей продукции она экспортирует в США), а также ввиду миграции ее населения в Соединенные Штаты. Вряд ли такое положение изменится в ближайшем или обозримом будущем. Практически, Мексика перестала быть «Латинской Америкой» в политическом, экономическом и торговом понимании (ее торговый оборот с латиноамериканскими странами незначителен), хотя ее культура, традиции, история, а также определенные договоры, подписанные со странами Южной Америки, и устремления, выраженные различными правительствами этой страны, говорят об обратном. Договор о стратегическом партнерстве между правительствами президента Мексики Фелипе Кальдерона и президента Аргентины Нестора Киршнера предусматривает укрепление двусторонних торговых связей и возможность вступления Мексики в MERCOSUR в качестве полноценного члена. Это отображает двойственность положения Мексики и свидетельствует также о ее политико-экономической позиции, но не позволяет квалифицировать Мексику как «страну двух регионов».

Центральная Америка и Карибский бассейн, за исключением Кубы, практически включены в сферу влияния Соединенных Штатов, посредством Договора о свободной торговле в Центральной Америке (CAFTA); Евросоюза и предприятий с интересами в этом регионе. Выросло число предприятий, особенно европейских, хотя есть и американские, имеющих инвестиции на Кубе, в основном, в сфере туризма. Под давлением народных масс парламент Коста-Рики пока еще не утвердил Договор о свободной торговле (TLC); Панама фактически имеет особые таможенные связи с США, что превращает ее в американский анклав. Никарагуа приняла Договор о свободной торговле в Центральной Америке (CAFTA) при поддержке депутатов-сандинистов еще до того, как Даниэль Ортега был избран президентом республики.

Вопрос о Южной Америке представляется исключительно сложным. Бразилия — бесспорный лидер в этом регионе и даже имеет важное присутствие в политической, торговой и экономической жизни всей Латинской Америки и стран Карибского бассейна. Однако этого лидерства недостаточно, чтобы Бразилия могла «руководить» регионом и вести его по пути развития и международного сотрудничества, что сделало бы ее роль более значительной. Аргентина питает надежды соперничать с гегемонией Бразилии, особенно в Южной Америке. Никакого успеха в этом вопросе Аргентина не добилась, а только лишь поставила преграды на пути создания стратегического альянса, который укрепил бы различные инициативы в области развития и международного сотрудничества. После эпохи перонизма конца 1940-х — начала 1950-х годов, предложившей стране проект развития и индустриализации (независимо от того, как его квалифицировать с политической и идеологической точек зрения), в Аргентине нет какой-либо политической теории для развития и вовлечения страны и всего региона в мировой контекст.

При Менеме Аргентина «разрушила» перонизм больше, чем это хотели сделать вооруженные силы со всеми своими диктатурами. В то же время не было предложено никакого альтернативного проекта, за исключением неолиберального. Правительства, сменившие Менема, продолжали его политику, внося в нее небольшие изменения. Аргентина — «приватизированная» страна: она следует по пути, который ей указывают транснациональные компании. Это пределы оперативных возможностей аргентинских правительств. В Чили «социализм» после Пиночета стал «неолиберальным», противоречивым, и страна своим поведением напоминает остров, предпочитающий иметь тесные связи с США и другими регионами мира, но не с Латинской Америкой. После Пиночета, действующая в Чили политическая теория тесно привязана к рынку, даже ее внешняя политика равняется внешней торговле.

Рис. 5. Латиноамериканская политическая система
(автор модели: Луис Далланегра Педраса)

Колумбия, выступающая как успешное государство в торгово-экономическом плане, в плане социально-политическом — разлагающееся государство. Директивы в области политики и безопасности диктуются непосредственно правительством США, которое осуществляет военную оккупацию страны в соответствии с Планом Колумбия, производным от Южного командования США (Comando Sur), действующего в южноамериканском регионе. Экономические и социальные установки продиктованы рынком. Роль правительства в этой разделенной стране сводится к выполнению получаемых директив. Надежды включиться в международную жизнь связаны здесь не с регионом, а с отношениями с Соединенными Штатами, с которыми у них подписан Договор о свободной торговле (TLC). В свою очередь у Латинской Америки нет какого-либо Плана для Колумбии, что показывает: в регионе не намерены заниматься своими проблемами.

Левые силы в Латинской Америке, которые теоретически должны были бы ориентировать ее на достижение большей самостоятельности, предположительно представлены правительствами Уго Чавеса в Венесуэле (которая оспаривает континентальное лидерство у Бразилии), Рафаэля Корреа в Эквадоре и Эво Моралеса в Боливии. У них, однако, нет какой-либо политической теории, и они находятся под воздействием общественных движений, которые продвигают их вперед и поддерживают. Однако левым силам не хватает целенаправленности, которая позволила бы им четко идти в выбранном направлении, поскольку они находятся в изоляции от остального региона и под постоянным надзором и прямым или косвенным давлением со стороны американского правительства и частных транснациональных корпораций, имеющих интересы в этих странах. Левые силы в Аргентине, Чили (с марта здесь находится у власти правительство предпринимателей правого толка) и Бразилии представляют собой скорее партии без значительной социальной базы и не имеют какой-либо политической теории относительно того, что нужно делать в регионе. Они действуют разобщенно, особенно принимая во внимание претензии бразильцев на лидерство, хотя как раз в Бразилии эти силы имеют наибольшее влияние на уровне отдельных личностей. В остальных странах левые силы раздроблены.

Говоря о целенаправленности в Латинской Америке, важно отметить, что в целом сильно упала репрезентативность политических партий. Отчасти это произошло вследствие их обветшания, отчасти — из-за коррумпированности их членов. Заинтересованным игрокам выгодно держать регион в состоянии зависимости, им выгодно, чтобы эти партии продолжали существовать и чтобы система правления была делегируемой, как записано в Межамериканской демократической хартии^12, принятой (по случайному совпадению) как раз 11 сентября 2001 г. в Лиме, Перу, в присутствии Государственного секретаря США Колина Пауэлла. США сумели навязать свою систему «представительной или делегируемой демократии» против предложения венесуэльского правительства о «демократии участия», поскольку их предложение позволяет поддерживать высокий уровень господства над политическими системами и дает возможность контролировать правительства, власть которых «узаконена» набранным большинством голосов и которые не могут подвергнуться давлению со стороны избирателей вплоть до следующих выборов. Отличие системы «участия» заключается в том, что она требует одобрения избирателями хотя бы наиболее важных решений. Таким образом, окрашиваются в «демократический» цвет политические системы, которые на деле таковыми не являются, а глобальные властные группы, имеющие свои интересы в регионе, получают возможность произвольно решать, является ли данное правительство легитимным или нет. Давление на венесуэльское правительство Уго Чавеса служит подтверждением этой мысли. То же относится к превентивной политике в отношении Эво Моралеса в Боливии или Рафаэля Корреа в Эквадоре. В целом, народ все больше чувствует, что его никто не представляет после того как он проголосовал в условиях политических систем, заявляющих о себе как о представительных. Все его проблемы, будь то нищета, безработица, гражданские права, здравоохранение, положение женщин или меньшинств берется решать не политическая система, а НКО или организации гражданского общества. Таким образом, реальное представительство осуществляется через посредство этих организаций, а формальное — остается на уровне политических партий, для которых приоритетны лишь интересы властных групп, и они служат управляющими по продвижению этих интересов, а не исполнителями воли избирателей. Наряду с названными организациями выдвигают свои радикальные требования группы противников системы, стремящиеся эту систему дестабилизировать и переориентировать. В Латинской Америке вырос протест и сопротивление радикальных сил, таких, как Вооруженные революционные силы Колумбии (FARC) или колумбийская Армия национального освобождения (ELN) и противостоящие им военизированные формирования. Противоположный пример — «контрас» в Никарагуа, поддерживаемые правительством Соединенных Штатов ради дестабилизации неугодного им режима сандинистов. Имеются и другие формы борьбы, например, деятельность средств массовой информации в Венесуэле, действия сапатистов в Мексике или Движение безземельных крестьян (MST) в Бразилии и выступающие против них fazendeiros (землевладельцы). Также можно назвать объединенные группировки индейцев на всем континенте и, наконец, такие группы, как Матери с площади Мая или piqueteros (пикетчики) в Аргентине. Одни требуют, в духе терминологии Вебера, законности и сдерживания, однако используют эти понятия для осуществления репрессий. Другие настаивают на законном праве оказывать сопротивление. Между обеими сторонами находится народ, который не получает ни удовлетворения своих самых элементарных требований, ни стабильности.

Рис. 6. Игроки, влияющие на функционирование латиноамериканской политической системы (автор модели: Луис Далланегра Педраса)

Что общего в регионе?

Поскольку возможности Зоны свободной торговли Америк (ALCA) в настоящий момент заморожены, американское правительство ищет альтернативу с помощью двусторонних договоров о свободной торговле (TLC). Эти действия США в регионе весьма хаотичны и не дают возможности подготовить какой-либо совместный проект на ближайшую и среднесрочную перспективу.

Тем не менее в Южной Америке можно увидеть некоторые попытки к сближению.

Одной из них является предложение о создании ALBA (Боливарийская альтернатива для Америк), выдвинутое президентом Венесуэлы Чавесом, который стремится путем заключения договора с другими семью странами региона представить альтернативу не только договору об Американской континентальной зоне свободной торговли (ALCA), но также и создать проект регионального развития. Основные предложения Боливарийской альтернативы для Америк (ALBA) можно резюмировать следующим образом:

1) цель этого предложения — достижение самостоятельности;

2) в отличие от Европейского союза, созданного для защиты европейских интересов на различных направлениях, ALBA представлена как эндогенная модель, реализация которой должна объединить продукцию собственного производства, чтобы покрывать внутренние потребности стран — участниц и представлять интересы Латинской Америки и Карибского бассейна;

3) проект опирается на собственные потенциальные возможности Латинской Америки и Карибского бассейна, поскольку это один из наиболее богатых природными ресурсами регионов нашей планеты;

4) план базируется на четырех принципах, подтвержденных примерами уже заключенных соглашений:

а) взаимодополняемость: на основе своих потенциалов. Примером, среди прочих, может служить договор между Аргентиной и Венесуэлой «Нефть в обмен на продовольствие»,

б) кооперация: соглашения между Бразилией и Венесуэлой по нефти. Бразилия специализируется на добыче нефти в открытом море, а Венесуэла — на суше,

в) солидарность: соглашение Петрокарибе (PetroCaribe). Страны карибской зоны получают углеводороды из Венесуэлы по разумным ценам,

г) уважение суверенитета: все без исключения соглашения реализуются на основе уважения суверенитета и права на самоопределение каждой участвующей нации;

5) речь идет не просто о правительственном проекте, а о развитии наций; таким образом, не может быть независимости без социальной справедливости;

6) проект должен стать политическим инструментом противостояния договору об Американской континентальной зоне свободной торговли (ALCA) и скрытому воздействию, которое США стремится оказать с помощью Договоров о свободной торговле (TLC). Предлагается перейти от протестов к предложениям.

С созданием Союза южноамериканских наций возникла серия стратегических инициатив:

а) начало строительства Венесуэлой и Боливией предприятия по переработке газа. Проект является результатом Соглашения по сотрудничеству в области энергетики;

б) в Йакуибе, департамент Тариха в Боливии, начато строительство предприятия по переработке газа. Речь идет о совместном предприятии PetroAndina Gas, образованном боливийской госкомпанией YPFB и венесуэльской государственной нефтяной корпорацией PDVSA (APM; Agencia Prensa Mercosur, 11–12);

в) по инициативе Венесуэлы предлагается создать предприятие PetroSur, газопровод Gasoducto del Sur, банк Banco del Sur и Латиноамериканский валютный фонд (Fondo Monetario Latinoamericano), наподобие Азиатского валютного фонда (Fondo Monetario Asiático), используя Финансовый фонд развития бассейна Ла Плата (FONPLATA), Латиноамериканский банк развития (CAF), Латиноамериканский резервный фонд (Fondo Latinoamericano de Reservas). Создание предприятия по телекоммуникационным технологиям в рамках Боливарийской альтернативы для Америк (ALBA): Альбатель (Albatel);

г) создан парламент Южноамериканского общего рынка MERCOSUR, который будет определять единые нормы, следить за поддержанием демократического порядка и подготавливать ежегодный доклад о положении дел в области прав человека;

д) создана Южноамериканская телекомпания (Televisora sudameri-cana), чтобы покончить с зависимостью от информационных систем Соединенных Штатов и Европы, планируется создание Южноамериканской радиостанции (Radio Sudamericana);

е) существует стратегическое взаимодействие между Аргентиной и Бразилией на базе соглашения по совместному рыболовству и экспорту рыбной продукции. Было предложено исключить доллар из расчетов при двусторонних торговых сделках и принять Таможенный кодекс (Código Aduanero);

ж) MERCOSUR ведет поиск путей либерализации торговли в области сельского хозяйства и агропромышленного производства в рамках Международной торговой организации (OMC) вместе с «Большой двадцаткой» (G-20);

з) создан Южноамериканский совет по обороне (Consejo de Defensa Sudamericano).

Вся эта деятельность разворачивается в региональном политическом контексте, в котором превалирует тенденция к неолиберальной политике, а не к поискам путей достижения автономии индивидуальными или совместными усилиями. Государство в Латинской Америке отделено от Нации. Пока первое растет, вторая переживает стагнацию или обнищание.

Примечания

1 Ссылка Теодора Рузвельта на доктрину Монро в 1904 г.

2 Европейский союз (ЕС), начиная с 2003 г.

3 Над письменным столом руководителя предвыборной кампании Билла Клинтона висел плакат, надпись на котором должна была постоянно напоминать ему о главной идее всех усилий. Плакат гласил: «Это все экономика, тупица».

4 В этом я не согласен с тезисом Харта и Негри в их книге «Империя».

5 Я называю коммерческими транснациональными игроками многонациональные предприятия и банковские объединения, а некоммерческими — гражданские организации, занимающиеся проблемами прав человека, окружающей среды, прав женщин и т.д.

6 Предприятия, банки, фармацевтические лаборатории и т.д.

7 Особенно «военно-промышленный комплекс» по определению бывшего президента США Дуайта Эйзенхауэра.

8 КУАД — группа в составе США, Канады, ЕС и Японии.

9 Международный центр по урегулированию разногласий в области инвестиций (CIADI), Арбитражный суд ВБ.

10 В Аргентине конгресс аннулировал законы об амнистии и об исполнении приказов после того, как они были признаны Верховным судом страны неконституционными. Недавним распоряжением Верховного суда было признано не имеющим силы президентское помилование президента Менема в отношении одного из генералов, виновного в преступлении против человечности. Верховный суд постановил также, что определенные преступления, ввиду своей тяжести, не имеют срока давности.
В Чили, Уругвае и Бразилии разные аспекты этих вопросов остаются на стадии рассмотрения.

11 Если представить себе шкалу влияния на принятие решений от большего к меньшему в свете политической теории, то в период после Второй мировой войны до конца 1980-х годов факторами власти являлись: военные; профсоюзы в некоторых странах (Аргентина); предпринимательские круги, особенно транснациональные, хотя также и отдельные национальные. Сегодня это частные транснациональные банки, крупные предприятия. На втором месте стоят группы влияния: на сегодняшний день это вооруженные силы или профсоюзы; церковь; в последнее время также организации, борющиеся за гражданские права, и экологисты. И наконец, наименьшее влияние имели группы, преследовавшие конкретные интересы в конце 1970-х — начале 1980-х годов. Например, Матери с площади Мая. Их требования принимались во внимание, но их вес был весьма незначительным. Сегодня эта группа оказывает огромное влияние.

12 Межамериканская демократическая хартия, URL: http://www.oas.org/charter/esp/charter_es.htm. Позиция Венесуэлы. URL: http://scm.oas.org/pdfs/2001/cp08695c.pdf.

Литература

Anderson, C. (1974). Cambio político y Económico en la América Latina. México: FCE.

Burki, S. & Perry, G. (et al.). (1998). Más Allá del Consenso de Washington: La Hora de la Reforma Institucional. Washington DC: Banco Mundial.

Dallanegra, L. (1994). Relaciones Políticas Estados Unidos-América Latina: ¿Predominio Monroista o Unidad Americana? Buenos Aires: Edic. del Autor.

Dallanegra, L. (2001). Tendencias del Orden Mundial: Régimen Internacional. Buenos Aires: Edic. del Autor.

Hardt, M. & Negri, A. (2000). Imperio. Cambridge, Mass.: Harvard University Press.

Puig, Juan Carlos. “Derecho de la Comunidad Internacional”, (Bs. As., Depalma, 1974), Vol. I.

Журналы

Dallanegra, L. (2003, diciembre). El Sistema Político Latinoamericano. Revista Reflexión Política, V. 10.

Документы

Paramio, L. (1992). Problemas de la Consolidación en América Latina en la Década de los 90. En el marco del Proyecto “Los Resultados de la Democracia: un Análisis Comparado”.Centro de Investigaciones Sociológicas, Instituto de Estudios Sociales Avanzados. Madrid, España.

Газеты

Vergara, C. (2010, 3 de marzo). El terremoto dejó al desnudo la deuda social de Chile. Diario de Nación. Recuperado de: http://www.lanacion.com-ar/nota.asp?nota_id=1240773.

Страницы в Интернете

Organización de Estados Americanos: http://www.oas.org/charter_es.htm.

http:///scm.oas.org/pdfs/2001/cp08695c.pdf.

Portal ALBA:

http://www.alternativaboliviana.org/modules.php?name=News&file=articule&sid=470.

APM, Agencia Prensa Mercosur. (2006, 11 de noviembre). Recuperado de http://www.prensamercosur.com.ar/apm/nota_completa.php?idnota=2607.

Феликс Пенья

Региональная интеграция и участие Латинской Америки в международном взаимодействии в условиях многообразия возможностей********

Тенденция к переосмыслению региональной интеграции в Латинской Америке

В последние годы в Латинской Америке наблюдается явная тенденция к переосмыслению концепций, целей и методик, касающихся дальнейшего хода региональной интеграции^1. В основе предлагаемого обзора лежит накопленный за 50 лет опыт различных интеграционных процессов на латиноамериканском географическом пространстве. Настоящий анализ исходит в первую очередь из необходимости адаптировать концепцию региональной интеграции к новым условиям международного взаимодействия, в которых перед всеми странами открывается многообразие возможностей, связанных со стратегиями позиционирования в мире в целом и в соответствующем регионе в частности.

Наша задача — внести вклад в необходимую работу по переосмыслению региональной интеграции в Латинской Америке, рассмотрев этот регион с точки зрения глубоких изменений, происходящих в системе международных отношений и глобальной экономической конкуренции.

Для окончательного «вызревания» этих глубоких изменений еще потребуется определенное время, причем такое «вызревание» далеко не всегда будет результатом линейных процессов. В том числе есть вероятность возникновения конфликтных ситуаций. В этой связи следует напомнить, что в ходе истории войны и глубокие изменения, влияющие на смещение центров политической власти в мире, всегда были тесно взаимосвязаны (Bobbit, p. 5–64).

В любом случае масштаб влияния этих перемен на экономическое и социальное развитие, а следовательно, и на различные процессы интеграции в странах Латинской Америки, как, впрочем, и в других регионах мира, пока сложно оценить во всей полноте. Невозможно оценить и влияние, которое новые условия окажут на межрегиональные отношения, включая отношения, установившиеся между Европой и Латинской Америкой.

В настоящей статье мы проанализируем некоторые аспекты, связанные с глубокими изменениями, происходящими на международной арене, с условиями, которые страны должны соблюдать, чтобы использовать возможности, открывающиеся перед ними в мире многочисленных альтернатив, и, наконец, с началом нового этапа региональной интеграции в Латинской Америке.

Глубокие преобразования на международной арене

Изменения в международной ситуации, в условиях которой разворачиваются действия, направленные на более значительную интеграцию между латиноамериканскими странами, нашли отражение в двух одновременных процессах, происходящих сегодня на глобальном уровне. Оба процесса влекут за собой как уже наблюдаемые, так и потенциальные последствия как для мирового товарооборота, так и для международных торговых переговоров, особенно текущего их раунда в Дохе под эгидой Всемирной торговой организации (ВТО). Эти последствия проявляются, в том числе, в непростых глобальных дискуссиях об изменении климата и, в частности, о его влиянии на мировую торговлю.

И хотя эти два процесса связаны между собой, можно предположить, что в определенных случаях они требуют дифференцированного анализа и подхода. Однако в любом случае целесообразно стремиться к их координации.

Первый процесс — глобальный финансово-экономический кризис, пик которого пришелся на начало 2008 г. Его последствия влияют, в том числе, на уровень производства и потребления, а также на международный оборот товаров и услуг. Спад экономической активности оказал воздействие на уровень занятости и психологическое состояние населения; в некоторых странах кризис затронул социальную и политическую сферу. Известно, что в зависимости от интенсивности такого воздействия международный кризис может вызвать системные проблемы, ставящие под угрозу политическую стабильность в наиболее уязвимых странах. В свою очередь это может спровоцировать цепную реакцию в других странах, особенно в том же регионе.

Этот процесс влечет за собой немедленные, очевидные последствия и требует краткосрочных ответных мер в первую очередь на национальном уровне, но вместе с тем и координации между странами на глобальном и региональном уровнях с учетом значительных потенциальных социальных и политических последствий.

Второй процесс состоит в смещении центров относительного политического влияния от одних стран к другим (Zakaria, p. 1–5), которое имеет глубокие корни и причины исторического характера. В последние 20 лет это явление набирает темп, и, весьма вероятно, оценить его последствия в полной мере возможно будет лишь в долгосрочной перспективе, причем порой они будут проявляться в малозаметных переменах. Этот процесс находит отражение в появлении новых ведущих игроков, будь то страны, компании, потребители или работники, и все они будут искать свое место в условиях глобальной экономической конкуренции и международных торговых переговоров. В связи с происходящими переменами в будущем способность воспринимать последствия культурного разнообразия и адекватно реагировать на них станет одним из основных факторов в развитии международной стратегии различных игроков (Guillebaud, p. 9–35 и 363–391; Maalouf, p. 293–314).

Феномен рассеивания мирового влияния не должен быть неожиданностью, так как ряд исторических событий предвещает его уже много лет. Одним из отдаленных во времени переломных моментов стало постепенное (начиная с 1973 г.) осознание своего относительного влияния развивающимися нефтедобывающими странами. При этом определенную тревогу вызывает тот факт, что в своем анализе и попытках найти ответ страны «старого миропорядка», в том числе США и остальные участники бывшей Группы семи, не отдают себе отчет в глубине перемен, связанных с распределением политического влияния на международной арене.

Таким образом, перед нами системный мировой кризис, отражающий классическое историческое противостояние порядка и анархии в международных отношениях (Bull, p. 3–98; Hurrell, p. 1–117). Это противостояние заметно в трудностях, испытываемых организациями, которые являются частью рушащегося порядка, при попытке найти действенное решение общих проблем, возникающих на глобальном уровне. А настоящая опасность состоит в том, что это может привести, как уже случалось в прошлом, к возникновению системных проблем в странах, выступавших и выступающих ведущими игроками в международных отношениях. Иначе говоря, речь идет о системных кризисах, вызывающих эффект домино в разных региональных пространствах и, возможно, на глобальном уровне. Так может случиться в связи с тем, что в различных странах, в том числе в самых развитых, граждане постепенно утрачивают доверие не только к рынкам, но и к возможности найти решения в рамках соответствующих демократических систем. Более ощутимой эта опасность становится для некоторых европейских стран, но не только для них. Если реализуется именно этот сценарий, мрачные прогнозы некоторых аналитиков могут оказаться бледным подобием действительности, с которой нам придется столкнуться в будущем.

После ряда встреч Группы двадцати на высшем уровне, состоявшихся за период с конца 2008 г., остается актуальным вопрос: какие именно страны, объединив свои усилия, могут образовать достаточную критическую массу, чтобы постепенно достичь договоренностей, способных составить основу нового миропорядка, приходящего на смену устаревшему. Остается открытым и вопрос о количестве стран, которые войдут в состав группы ведущих держав, призванных вести работу по формированию, пусть и неофициальному, международного политического пространства, позволяющего трансформировать коллективные решения в программу эффективных действий глобального масштаба.

Одно из текущих ограничений нынешней Группы двадцати, вероятно, именно в том, что участвующие страны обладают разной степенью реального влияния. При этом некоторые из них ясно дают понять, какова степень их относительного влияния, как это происходит с США или Китаем. Эти два государства образуют своего рода Группу двух, которая необходима, но недостаточна для выработки решений глобального масштаба, отвечающих требованиям эффективности, действенности и законности. Другие страны также могут на законных основаниях выступать от имени своего региона, будучи уверенными, что он обладает достаточным относительным влиянием. Если не брать в расчет существующие различия в интересах и концепциях, именно так обстоит дело с государствами — членами Европейского союза, такими, как Германия, Франция и Великобритания, и то же можно сказать о председателе Европейской комиссии и, после вступления в силу Лиссабонского договора, о председателе Совета ЕС. Другие страны, хотя и обладают значительным относительным влиянием, порой в большей степени потенциальным, нежели реальным, все же не могут с уверенностью заявить, что отражают мнение, превалирующее в представляемом ими географическом регионе. Именно такова ситуация с Аргентиной и Бразилией, а также с Россией, Индией и ЮАР. Они — значимые игроки в соответствующих географических регионах, но далеко не всегда способны доказать, что обладают необходимыми качествами, чтобы выступить региональными лидерами, так как остальные страны их региона не всегда разделяют их мнение.

Необходимые условия для активного участия стран
на новой международной арене

Чтобы та или иная страна могла предпринять успешную попытку найти подход к обоим указанным процессам одновременно, необходимо сочетание множества социальных, политических и экономических факторов. Иными словами, это обязательное условие, чтобы относительно успешно преодолеть текущий глобальный финансово-экономический кризис и одновременно позиционировать себя как активного игрока в создаваемом миропорядке будущего, включая мировую торговлю и международные торговые переговоры как в ВТО, так и в рамках многочисленных региональных, межрегиональных и двусторонних отношений.

Главное условие — развитие способности полноценно использовать многообразные возможности, возникающие на глобальном уровне благодаря сокращению всех, а не только физических дистанций, а также нарастающее перераспределение влияния в мире, т.е. вовлеченность в многополярную международную действительность. С исчезновением дистанций и расстояний такая многополярность ведет к развитию стратегии, направленной на использование всех возможностей, открывающихся на сегодняшний день в мире, особенно в сфере международной торговли, потенциальных источников прямых инвестиций и технического прогресса.

В ряде стран, особенно в странах с развивающейся экономикой, эта многополярная стратегия нередко страдает своеобразным «дальтонизмом». То есть она не всегда различает идеологическую или культурную «окраску», как в знаменитом девизе Дэн Сяопина «не важно, какого цвета кошка…», особенно когда речь идет об использовании многообразных возможностей, связанных с появлением новых игроков (самые яркие примеры здесь представлены Китаем и Индией) и новых ключевых проблем, встающих перед государствами, таких, как энергетика, изменение климата или новые формы международной агрессии, включая ее «приватизацию» и, в частности, новый этап развития глобального спроса на продукты питания и другие природные ресурсы, которые, если говорить об относительных величинах, в значительных количествах представлены в Латинской Америке и особенно на южноамериканском континенте.

В области международных экономических отношений применение этой стратегии могло бы упроститься, если бы завершение Дохийского раунда, помимо достижения запланированных на повестке дня результатов, позволило укрепить ВТО в качестве эффективного многостороннего мирового международного форума. В связи с этим необходимо отметить, что хотя остается неясным, сможет ли Дохийский раунд завершиться в приемлемые сроки, само по себе такое затягивание может не нести негативных последствий. И ранее случалось, что раунды переговоров в рамках ГАТТ и ВТО продолжались дольше запланированного. Однако такое затягивание может оказаться нецелесообразным, если его результатом станет ослабление системы ВТО с точки зрения правил игры, упрощающих международную торговлю на условиях равных возможностей с учетом интересов развивающихся стран и стран с эффективным производством продуктов питания и другой сельскохозяйственной продукции, таких, как участники МЕРКОСУР.

Помимо перечисленных выше есть еще три ключевых условия, которые необходимо учитывать в своей стратегии странам, стремящимся воспользоваться последствиями обоих процессов, чтобы успешно включиться в глобальную экономическую конкуренцию будущего. Первое — качественная работа государственных учреждений, агрессивная стратегия компаний, настроенных на активную деятельность на международных рынках и, наконец, координация усилий на региональном уровне с другими странами, расположенными в том же географическом пространстве.

В первую очередь, качественная работа государственных учреждений предполагает укрепление возможностей, позволяющих стабильно защищать интересы различных слоев общества, чтобы претворить поставленные задачи в жизнь за счет эффективных действий. Речь идет об обязательном условии для обеспечения гармоничного взаимодействия между частным и государственным сектором. Такое взаимодействие необходимо для определения национальных интересов в наиболее важных вопросах повестки дня, касающихся участия в международной торговле, которые затем должны найти свое воплощение в стратегиях, концепциях и деятельности государственного и негосударственных секторов, особенно предпринимательских, в многочисленных международных сферах, значимых для соответствующей страны.

В глобальной экономической конкуренции и международной торговле высокое качество работы государственных учреждений зависит от эффективности организационных технологий, применяемых на правительственном уровне для выбора и реализации государственных стратегий, решений и политики, обладающих мощным потенциалом воздействия и долговечностью, а также гибкостью, достаточной для непрерывного приспособления к динамике изменений в современном мире.

Однако для высокого качества работы государственных учреждений необходимо и высокое качество организации процессов в предпринимательской сфере, а также взаимодействие со всеми сегментами общества. Это особенно касается компаний, придерживающихся агрессивной стратегии как на внутреннем, так и на многочисленных международных рынках, особенно приоритетных с точки зрения присущих стране конкурентных преимуществ. Выявление таких интересов — решающий фактор при разработке и осуществлении стратегии включения того или иного государства в сферу международной торговли.

Второе условие состоит в том, чтобы компании страны применяли агрессивные стратегии, продиктованные стремлением активно действовать на международных рынках. Это предполагает оперативную оценку возможностей, возникающих у страны, которая способна производить товары и оказывать услуги на всевозможных международных рынках. Такая оценка должна постоянно обновляться, так как последствия текущего глобального кризиса и структурные перемены, происходящие на мировом уровне, могут стремительно менять возможности, открывающиеся перед компаниями в каждой конкретной стране, обеспечивая им бо`льшие или меньшие относительные конкурентные преимущества.

При этом стремление к выходу на международный рынок требует оптимистического подхода к возможностям страны и ее компаний на мировых рынках. Если использовать спортивную терминологию, такое стремление требует менталитета победителя. Этот культурный фактор присутствует в развивающихся странах, где в последние годы возникает все больше компаний, работающих на международном рынке. В этом отношении интересен пример Чили и многих чилийских компаний, тем более что речь идет о развивающейся экономике не самого широкого масштаба.

Наконец, третье условие заключается в координации усилий на региональном уровне со странами, принадлежащими к тому же географическому региону и имеющими сходные условия и интересы, как, например, в случае со странами — производителями продуктов питания или экспортерами электроэнергии. Для стран южноамериканского региона это означает стимулирование непрерывного процесса формирования качественных физических связей, охватывающих вопросы финансирования проектов строительства физической инфраструктуры, включая трансокеанские коридоры, или развития торговли, причем такой процесс должен быть благоприятен для расширяющейся системы общих интересов, в основе которой должны лежать разнонаправленные торговые отношения и транснациональные производственные сети. Инвестиции в производство и в необходимую для него физическую инфраструктуру могут стать для стран связующими звеньями, объединяющими пункты программы по борьбе с последствиями глобального кризиса и вопросы необходимой трансформации производства для соответствия требованиям будущего.

В остальном это должно повлечь за собой более интенсивную координацию между странами одного региона или области как в проведении соответствующей оценки в отношении обоих упомянутых выше процессов изменений на международном уровне, так и в стратегиях разработки совместных действий в ответ на проблемы, возникающие в связи с обоими процессами. Кроме того, необходимо совместно участвовать в международных торговых переговорах, особенно в рамках ВТО и с основными участниками мировой торговли. Отношения с США, странами Европейского союза и развивающимися экономиками, в частности, с Китаем и Индией, занимают в этом смысле приоритетное положение.

Тот же подход применим и к международным переговорам, связанным с адаптацией многосторонних международных организаций к новой международной действительности, особенно в рамках Группы двадцати. Эти переговоры дают участвующим латиноамериканским странам возможность действительно выражать общую точку зрения региона либо как минимум соответствующей его части по вопросам, которые ранее обсуждались на региональных форумах.

Не ставя под сомнение необходимую руководящую роль правительственных органов, отметим, что в сфере регионального взаимодействия в каждой из областей Латинской Америки открываются широкие возможности для стимулирования инициативы, возникающей в соответствующих деловых кругах. Речь идет об инициативах, направленных, в частности, на анализ использования государственных запасов, накопленного за многие годы опыта и обязательств, особенно в отношении преимущественного доступа к соответствующим рынкам, а также механизмов оплаты и финансирования торговли, инвестиций в производство и объекты физической инфраструктуры, и, наконец, конструктивных предложений о достижении масштабных, но реалистичных целей.

Подобная инициатива уже на начальном этапе могла бы исходить от коммерческих организаций в странах с наиболее тесными связями в области торговли и производства. Кроме того, именно среди них наблюдается наиболее интенсивный обмен инвестициями как в сельском хозяйстве и промышленности, так и в сфере услуг. Помимо всего прочего, в таких странах возникает все больше компаний, охватывающих несколько стран Латинской Америки. Речь идет о сотнях предприятий разного размера, на устойчивой одновременной основе представленных на разных рынках региона и даже на глобальном уровне в торговом и в производственном направлении. Именно такие компании, наряду с соответствующими коммерческими организациями, должны проявлять наибольший интерес к стимулированию мер, которые позволят наиболее полноценно использовать уже существующие преимущественные региональные договоренности и двигаться к достижению более масштабных целей.

Управление региональным пространством
и логика интеграции

Управление соответствующими региональными пространствами, обеспечивающее превалирование мира и политической стабильности, будет выступать ключевой составляющей при строительстве нового глобального миропорядка. Именно в этой плоскости следует сосредоточить усилия, которые предпринимаются и будут предприниматься в рамках всевозможных региональных и областных процессов экономической интеграции. Устойчивое управление на региональном уровне потребует в будущем достижения равновесия между всеми затронутыми национальными интересами. Для этого понадобятся способность и готовность организовывать взаимодействие как минимум между наиболее значимыми и влиятельными странами.

В этом смысле преобладание логики интеграции в латиноамериканском пространстве и каждой из его составляющих будет связано с формированием действенных и эффективных общих структур и правил, опирающихся на коллективное лидерство и одновременно стимулирующих его.

В этой связи принципиально важным представляется следующий вопрос. Возможно ли построить региональное географическое пространство, в котором преобладает логика интеграции, но при этом отсутствует минимальное взаимное доверие между соседними странами? Исходя из исторического опыта, Жан Монне, вдохновитель европейской интеграции, отвечал на этот вопрос отрицательно. Именно поэтому он предложил план, направленный на стимулирование реальной солидарности, особенно между Францией и Германией. Эта солидарность была призвана лечь в основу атмосферы доверия, которая в будущем должна была позволить сформировать путь, приведший к Европейскому союзу.

Сегодня это актуальный вопрос и для Латинской Америки, учитывая, что с момента зарождения интеграционного процесса, связанного с основанием Латиноамериканской ассоциации свободной торговли (ALALC), прошло 50 лет. Пройденный с тех пор путь нельзя назвать безоблачным, так как порой риторика опережала конкретные результаты. Поставленная цель, состоявшая в создании объединенного региона, интеграция в рамках которого способствовала бы выполнению задач развития входящих в него стран, так и не была достигнута во всей полноте. Те, кто на уровне предпринимателей принимают решения об инвестициях в производство с учетом расширяющихся рынков, вполне обоснованно не доверяют правилам, регулирующим двустороннюю торговлю, так как обещанный доступ к рынкам других стран региона в действительности серьезно ограничен. Эти ограничения стали результатом односторонних действий, которые на практике означают недостаточное осознание того, что поставлено на карту, каковы бы ни были причины, якобы оправдывающие такую ситуацию.

И все же до сих пор представляется возможным утверждать, что в Латинской Америке, помимо всех существующих различий, противоречий и даже концептуальных разногласий, логика взаимодействия превалирует над логикой раздробленности. Это может объясняться сложившимся пониманием того, что цена отказа от интеграции слишком высока для соответствующих стран, даже если у них относительно сильная экономика, и особенно для их народов.

Реальность показывает, что потребуется много времени, чтобы добиться хотя бы подобия того, что за те же 50 лет смогла сделать Европа в отношении независимости, опирающейся на единые правила и структуры, благодаря чему поведение соответствующих стран представляется относительно предсказуемым. Взаимное доверие и тесное переплетение интересов, основанных на общих структурах, правилах и символике, стали одним из ключевых элементов в до сих пор успешном процессе, который европейские страны сформировали на своем географическом пространстве, преодолев длительный период раздробленности, конфликтов и борьбы.

Не поддаваясь искушению копировать пример других стран и регионов, в латиноамериканском опыте представляется важным учитывать значительную роль, которую могут играть подобные факторы в формировании подобного регионального пространства (и пространства каждой из входящих в его состав областей), в котором преобладают мир и политическая стабильность, — атмосфера, необходимая для консолидации демократии и столь необходимого единства в обществе.

Продвижение вперед в процессах региональной и областной интеграции, которые одновременно учитывали бы накопленный опыт и адаптировали применяемые подходы, стратегии и инструменты к новой международной ситуации, все еще представляется принципиально важным условием для активного участия латиноамериканских стран в формировании глобальной архитектуры, соответствующей их национальным интересам.

Ввиду того что в будущем перед каждой страной будут открываться многообразные возможности для международного взаимодействия, судя по опыту, накопленному за последние пять десятилетий, методы и инструменты, применяемые в процессах региональной и областной интеграции, должны быть гибкими, обеспечивая их адаптацию к многополярным стратегиям взаимодействия, и предсказуемыми, чтобы их коллективные правила и требования способствовали созданию инвестиционного климата, благоприятного для интеграции производства на региональном уровне и в глобальном контексте, а также развитию качественных физических сетей, обеспечивающих взаимодействие.

Основной трудностью, возникающей на пути процессов интеграции в латиноамериканском регионе и входящих в его состав областях, представляется именно такое сочетание гибкости с предсказуемостью и коллективной дисциплиной, с опорой на соблюдение правил и структур, позволяющее разрабатывать такие правила и одновременно отражающее коллективное лидерство. Ситуация должна будет развиваться именно так, если мы хотим, чтобы эти процессы оказывали реальное влияние на трансформацию производства в каждой из стран, на консолидацию их демократических политических систем, опирающихся на общественное единство, и на их способность выступать активными участниками нового глобального миропорядка. Адаптировать текущие процессы интеграции и механизмы регионального взаимодействия к новой действительности мировой повестки дня — один из ведущих приоритетов для будущего латиноамериканских стран.

Превращение ALALC в Латиноамериканскую ассоциацию интеграции (ALADI), вследствие договора, подписанного, как и предыдущий, в Монтевидео в 1980 г., повлекло значительные методологические изменения и ознаменовало начало нового этапа в процессе региональной интеграции. Указанная реформа основывалась на признании того факта, что создание зоны свободной торговли с участием обширной группы стран, в тот момент в меньшей степени связанных между собой и более отдаленных друг от друга, нежели сейчас, и кроме того — имеющих огромные различия в размерах и в степени развития, не представлялось возможным.

Такая трансформация предполагала и признание, что существующие различия требуют более частного подхода, разных темпов и форматов. Это означало признание существования всевозможных областных и отраслевых элементов, степень взаимной зависимости которых и общность интересов не обязательно распространялись на остальные страны. Таким образом, был полностью переосмыслен первоначальный подход ALALC, при котором региональные инструменты рассматривались как правило, тогда как в областных и отраслевых инструментах было принято видеть исключение. Теперь, напротив, части, т.е. группы стран или определенные отрасли, стали рассматриваться как основное звено, а региональная общность — выступать как рамочная структура и, возможно, конечная цель, содержание и срок достижения которой не обозначены со всей ясностью. Благодаря Положению о разрешениях, принятому в результате Токийского раунда переговоров, этот подход стал совместим с правилами ГАТТ.

Тем самым открылся путь к глубоким трансформациям стратегии региональной интеграции, которые постепенно вызревали в течение последующих лет. На этом новом этапе, который продолжается по сей день, среди других значимых событий происходит реструктуризация первоначальной Андской группы Андского сообщества наций (CAN); начинается двусторонний процесс интеграции Аргентины и Бразилии, с особым акцентом на определенных отраслях, таких, как автомобилестроение; затем создается МЕРКОСУР; Мексика присоединяется к Североамериканскому соглашению о свободной торговле (TLCAN); а также берет свое начало процесс конкретизации предпочтительных двусторонних торговых соглашений со странами из остальных регионов мира, начиная с США и Европейского союза.

На начало и дальнейшее развитие указанных двух первых этапов латиноамериканской региональной интеграции весьма значительное влияние оказали изменения, которые одновременно происходили на глобальном уровне. К этому добавляются глубокие экономические и политические изменения разного масштаба, произошедшие в регионе и в каждой из входящих в него стран. В частности, в Южной Америке на данном этапе связи между производственными системами стали теснее, особенно в сфере энергетики. Кроме того, многие из стран пережили значительные изменения и в том, что касается экономического, и в том, что касается политического развития.

На пути к новому этапу латиноамериканской интеграции?

Начинается ли в настоящий момент новый этап региональной интеграции в Латинской Америке? Некоторые аргументы, основанные на анализе разнообразных факторов, заставляют предположить, что ответ на этот вопрос будет положительным. Первый из таких аргументов заключается в уже упомянутом разнообразии возможностей вовлечения каждой из латиноамериканских стран в мировые рынки. Это непосредственный результат того, что число значимых игроков растет во всех регионах, в то время как дистанции самого разного рода сокращаются. Что касается второго аргумента, речь идет о предполагаемом одновременном использовании таких возможностей. Третий аргумент предполагает возможность разработки взаимовыгодных стратегий, охватывающих торговлю товарами и услугами, инвестиции в производство и участие в техническом прогрессе.

Другим фактором, стимулирующим появление новых моделей интеграции в латиноамериканском регионе в целом, а также во многих его областях, является растущая во многих странах неудовлетворенность результатами, полученными от не завершенных на данный момент процессов. Такая неудовлетворенность может привести по меньшей мере к двум вариантам развития событий. Первый связан с интеграционной инерцией. Это предполагает дальнейшее применение текущей стратегии, т.е. отсутствие заметных инноваций. Риск состоит в том, что такой процесс интеграции может утратить значимость для ряда стран, и тогда может возобладать восприятие интеграции как процесса, стремительно утрачивающего актуальность и почти не оказывающего влияния на реальную торговлю и инвестиции. Второй вариант предполагает своего рода «синдром основателя». Он подразумевает полный отказ от наработанного опыта — как в общей региональной стратегии, так и в предпочтительных экономических отношениях, — с тем чтобы в очередной раз начать с чистого листа.

Однако существует и третий возможный сценарий, вероятно, самый целесообразный и самый реальный. Он состоит в использовании накопленного опыта и результатов и в адаптации стратегий, целей и методов интеграции к новой действительности в каждой стране, во всем регионе и его областях, а также в мире.

Пока трудно предсказать, будет ли реализован такой адаптационный сценарий. Однако путь, пройденный за последние 50 лет, со всеми его достижениями и неудачами, позволяет предположить, что региональная интеграция будет, как и прежде, положительно оцениваться соответствующими странами и общественным мнением их граждан. Существует определенное единодушие в том, что цена отказа от интеграции может оказаться высокой. Все это позволяет предположить, что путь развития будет тернистым и будет включать в себя как продвижение вперед, так и возращение назад. Результаты также будут неоднозначными.

Наконец, необходимо отметить, что движение к региональному взаимодействию начинается с точного определения соответствующих национальных интересов: таков вывод, сделанный на основе конкретного опыта этих лет. Страны с более ясным пониманием собственных интересов, возможно, лучше всех воспользовались преимуществами интеграционных процессов на всех уровнях — не только на экономическом — по сравнению с остальными странами региона и его различных областей. Так что в дальнейшем нас ждет большее сближение с азиатской моделью последних лет и, вероятно, с тем форматом, который в будущем может принять европейская модель.

Примечание

1 См., в частности, Casanueva (p. 33–44); Cienfuegos/Sanahuja (p. 87–205); Del Arenal/Sanahuja (p. 425–632); Leiva Lavalle (p. 17–31); Peña (2010a, p. 23–43 и 2010b, p. 425–450).

Литература

Bobbit, Philip: The Shield of Achilles. War, Peace, and the Course of History, Anchor Books, Nueva York, 2002.

Bull, Hedley: The Anarchical Society. A Study of Order in World Politics, Columbia University Press, Nueva York, 1977.

Casanueva, Héctor: «La integración latinoamericana en busca de un modelo» en Patricio Leiva Lavalle (ed.): Relaciones internacionales y renovación del pensamiento, Instituto Latinoamericano de Relaciones Internacionales / Universidad Miguelde Cervantes / Institut d’Estudis Humanistics Miquel Coll i Alentorn,Santiago de Chile, 2010, p. 33–36.

Cienfuegos, Manuel y José Antonio Sanahuja: Una región en construcción. Unasur Yla integración en América del Sur, Fundació cidob, Barcelona, 2010.

Del Arenal, Celestino y José Antonio Sanahuja (coords.): América Latina y losBicentenarios: una agenda de futuro, Fundación Carolina / Siglo xxi, Madrid, 2010.

Guillebaud, Jean-Claude: Le commencement d’un monde. Versunemodernitémetisse, Seuil, Paris, 2008.

Hurrell, Andrew: On Global Order. Power, Values, and the Constitution of International Society,Oxford University Press, Oxford — Nueva York, 2007.

Leiva Lavalle, Patricio: «Los modelos de integración en América Latina» enPatricioLeiva Lavalle (ed.): Relaciones internacionales y renovación del pensamiento, Instituto Latinoamericano de Relaciones Internacionales / Universidad Miguel de Cervantes/ Institut d’Estudis Humanistics Miquel Coll i Alentorn, Santiago de Chile, 2010, p. 17–31.

Maalouf, Amin: Le dérèglement du monde, Grasset, Paris, 2009.

Peña, Félix: «Integración regional y estabilidad sistémica en Suramérica» en Manuel Cienfuegos y José Sanahuja (eds.): Una región en construcción. Unasur y la integraciónen América del Sur, Fundació cidob, Barcelona, 2010a, p. 23–43.

Peña, Félix: «América Latina en el mundo: regionalismo e integración» en Celestino del Arenal y José Antonio Sanahuja (coords.): América Latina y los Bicentenarios: una agenda de futuro, Fundación Carolina / Siglo xxi, Madrid, 2010b, p. 425–450.

Sanahuja, José Antonio: «La construcción de una región: Suramérica y elregionalismo posliberal» en Manuel Cienfuegos y José Sanahuja (eds.): Una región enconstrucción. Unasur y la integración en América del Sur, Fundació cidob, Barcelona,2010a, p. 87–134.

Sanahuja, José Antonio: «Estrategias regionalistas en un mundo en cambio: AméricaLatina y la integración regional» en Celestino del Arenal y José Antonio Sanahuja (coords.): América Latina y los Bicentenarios: una agenda de futuro, Fundación Carolina /Siglo xxi, Madrid, 2010b, p. 451–523.

Zakaria, Fareed: The Post-American World, W.W. Norton, Nueva York, 2008.

Ручир Шарма

Рейтинг Бразилии понижается.
Снижение спроса на сырьевые товары и завершение чудесного момента********

Введение

До недавнего времени инвесторы и ученые мужи единодушно считали, что все области бразильской экономики находятся на подъеме. В президентство Луиса Инасиу Лулы да Силвы (Luiz Inácio Lula da Silva), которое явилось поворотным пунктом в истории страны, Бразилия стала известна как образец ответственности в финансовой сфере среди развивающихся рынков. Обуздав гиперинфляцию и сократив свой долг, она лучше других государств перенесла финансовый кризис 2008 г., ее среднегодовой темп роста составлял в течение последних пяти лет около 4%. В последнее десятилетие около 30 млн бразильцев стали относиться к среднему классу, тем самым, по утверждению местных пропагандистов, дали импульс для развития страны, несмотря на нестабильную обстановку в мире; также удалось сократить разницу в доходах, в то время как она увеличивалась везде по Латинской Америке.

Это десятилетие успеха сделало Бразилию одной из самых разрекламированных развивающихся стран, которая обладает одним из двух наиболее успешно действующих в мире рынков ценных бумаг и получает прямых зарубежных инвестиций больше, чем большинство других стран. В течение последних пяти лет объем иностранных капиталовложений в бразильские акции и облигации повысился до рекордного уровня, увеличившись с 5 млрд долл. в 2007 г. до более 70 млрд долл. Рост экономики Бразилии утвердил ее репутацию в качестве ведущего члена БРИКС — самого значимого из развивающихся рынков, в который входят Бразилия, Россия, Индия, Китай и Южная Африка и который, как многие ожидают, займет место Соединенных Штатов и Европы в качестве крупнейшего двигателя мировой экономики.

Но этот яркий образ Бразилии базируется на исключительно шатком основании — на ценах на сырьевые товары. Подъем страны в основном происходил за счет увеличения спроса на ее запасы нефти, медной и железной руд и других природных ископаемых. Проблема в том, что глобальный аппетит на эти сырьевые товары начинает уменьшаться. И если Бразилия не предпримет шаги по диверсификации и ускорению экономического роста, ее ожидает спад.

Идея фикс по поводу сырьевых товаров

В течение последних десяти лет мировые рынки сформировали ненасытное желание инвестировать в страны с развивающимися рынками, особенно в те, где Китай приобретает энергоресурсы и природные ископаемые (эти сырьевые товары составляют примерно 30% стоимости международных рынков ценных бумаг). Если следовать логике происходящего, пока в Китае будет продолжаться быстрый рост деловой активности, при котором эта страна потребляет все более увеличивающиеся объемы нефти, меди, железной руды и других природных ископаемых, такие государства, как Бразилия, ведущий экспортер этих сырьевых товаров, будут благоденствовать. Как стабильная демократия, Бразилия казалась страной, куда можно без опасений инвестировать, и обнаружение крупных запасов нефти на шельфе сделало картину еще ярче.

Но за внешним лоском вырисовывались проблемы. Для страны, которая, по общему мнению, занимает место среди крупнейших экономических держав мира, Бразилия оказалась поразительно осмотрительной. Чтобы уберечь своих граждан от экономического беспорядка, бушевавшего в течение всего периода конца XX в., в стране были разработаны две стратегии: высокие процентные ставки для контроля над инфляцией и проект государства всеобщего благосостояния в целях обеспечения социальной защиты. Такая политика возвела скрытые преграды для экономического роста. И, действительно, с начала 1980-х годов рост бразильской экономики колебался в районе 2,5% в год, устремляясь вверх только с ростом цен на сырьевые товары. Даже в последнее десятилетие, когда рост стал выше 4%, и Лула провозгласил наступление «чудесного момента» для своей страны, и тогда Бразилия отставала по этому показателю от Китая, Индии и России вдвое.

Высокие процентные ставки в Бразилии препятствуют росту национальной экономики, делая любую деловую активность непомерно затратной. Средняя прибыль около 10% привлекает иностранный капитал, но приток капиталов поднимает стоимость бразильского реала, делая его относительно дорогой валютой. В результате рестораны в Сан-Пауло намного дороже парижских, а цена офисного метра выше, чем в Нью-Йорке. Номера в отелях Рио-де-Жанейро стоят больше, чем на французской Ривьере, прокат велосипедов дороже, чем в Амстердаме, а за билеты в кино вы платите больше, чем в Мадриде.

В то же время дорогой реал увеличивает стоимость бразильского экспорта, подрывая конкурентоспособность бразильских товаров на мировом потребительском рынке. Несмотря на то что за последнее десятилетие стоимость валют стран с развивающимися рынками по отношению к доллару возросла, реал — особый случай, он потяжелел на 100%. Это может помочь производству товаров в Соединенных Штатах, но такой тренд вредит Бразилии, где доля промышленного производства, которая достигла своего пика 16,5% ВВП в 2004 г., снизилась до 13,5% к концу 2010 г. Мало кто из развивающихся стран выдерживал быстрый рост хотя бы в течение одного десятилетия, за исключением двух или трех, и практически все, кому это удавалось, добивались такого положения путем увеличения своей доли в мировом производстве, а не используя рост цен на сырьевые товары.

Тем не менее, Бразилия избрала второй вариант. Промышленный рост Китая в течение последнего десятилетия сделал его крупнейшим потребителем природных ископаемых для промышленных целей, и Бразилия извлекла выгоду от этого бурного роста. В 2009 г. Китай занял место Соединенных Штатов в качестве крупнейшего торгового партнера Бразилии. С учетом длительного периода успешного развития Китая, мало кто ожидал, что его экономика станет замедляться, или думал о том, что это означало бы для Бразилии. Но спад сейчас происходит. В марте 2011 г. Пекин заявил, что рост производства в 2012 г. может упасть ниже 8% в первый раз с 1998 г. Неудивительно, что Бразилия примерно в это же время объявила, что темпы роста в стране упали ниже 3%.

Замедляющийся рост экономики Китая сигнализирует о завершении эры, когда развивающиеся рынки переживали необычайно быстрый рост, подстегиваемый стремительным потоком денег, который начал вырываться из Соединенных Штатов в 2003 г., когда Федеральный резерв пытался поддержать восстановление экономики страны после того, как лопнул мыльный пузырь доткомов. В следующие четыре года средние темпы роста на развивающихся рынках удвоились и достигли 7,2%, а средняя продолжительность экономического роста во всем мире возросла с четырех до восьми лет. Сейчас, когда последствия кредитного кризиса 2008 г. продолжают проявляться, поток дешевых кредитов все сокращается. Инвесторам потребуется прекратить вливать деньги в страны с развивающимися рынками, как в определенный вид экономики, и начать проводить оценку того, какие рынки, скорее всего, добьются успеха в новую эру медленного и неустойчивого роста.

Замедленный рост

Поскольку у Бразилии наблюдается тенденция к ограничению своего роста, страна становится местом, где инвесторы могли бы начать проводить данную оценку. Опасения руководства страны получить перегрев экономики — результат долгой истории финансовых кризисов Бразилии, когда чрезмерное расходование средств со стороны государства приводило к унизительным дефолтам и девальвациям. Такая политика достигла дна во время десятилетия болезненной гиперинфляции, пик которой пришелся на 1994 г., когда рост цен составил 2100%. Деньги обесценивались так быстро, что чеки теряли 30% своей стоимости прежде, чем предприниматели успевали положить их на депозиты; рабочие обменивали свои зарплатные чеки на наличность и мчались в магазины за продуктами, пока цены еще больше не взлетели вверх.

В 1995 г. бразильское правительство, наконец, остановило спираль гиперинфляции путем введения реала, привязанного к доллару. Но новая валюта не ликвидировала подверженность Бразилии регулярной инфляции в основном благодаря старой привычке государства жить не по средствам. Травма, нанесенная гиперинфляцией, только укрепила приверженность страны строить всеобъемлющее государство всеобщего благосостояния. Принятая в 1988 г. конституция гарантирует бесплатные медицинское обслуживание и университетское образование, минимальная заработная плата настолько высока, что ее получает один из трех работающих. В течение 1980-х годов цены бесконтрольно росли частично из-за стремления правительства облегчить финансовое бремя своих сограждан, привязывая повышение зарплат к росту цен. Это приводило к порочному кругу, когда скачки цен вызывали рост зарплат, что затем вынуждало работодателей вновь повышать цены. В 2003 г. в президентство Лулы руководство страны расширило гарантии доходов, запустив проект Bolsa Família (португ. семейное пособие. — Прим. пер.), возможно, самую щедрую программу по социальному обеспечению среди государств с развивающимися рынками. Инициатива предусматривает денежную поддержку на некоторых условиях бедным и безусловную помощь очень бедным. Эти денежные пособия сократили имущественное неравенство, но за счет снижения роста.

Со времени гиперинфляции бразильское правительство финансировало эту растущую сеть социальных гарантий, увеличивая долю расходов на эту статью в бюджете страны примерно с 20% в 1980-х, (что типично для стран с развивающимися рынками), до примерно 40% в 2010 г. Программа обеспечивается за счет увеличения налогов, которые составляют в настоящее время 38% ВВП; самые высокие налоги в странах с развивающимися рынками. Этот тяжелый груз личных и корпоративных налогов оставляет предпринимателям меньше денег, которые они могли бы вложить в профессиональное обучение, технологии и оборудование, что ведет к практическому застою в повышении эффективности бразильского бизнеса. Между 1980 и 2000 гг. рост производительности в бразильской промышленности составил 0,2%, тогда как в Китае, где капиталовложения были намного больше, — 4%. Приоритеты в расходах — одна из причин, которые делают Бразилию страной с высоким риском инфляции. Если производительность труда не растет, другими словами, если каждый рабочий не производит больше продукции за час, тогда предприниматель вынужден поднимать цены на эти товары, чтобы покрыть расходы на растущую оплату почасового труда.

Бразилиа в сравнении с Пекином

Узнать, как парализующий страх финансовых неурядиц сдерживает Бразилию, можно, сравнивая ее с Китаем. Эти две страны взяли на вооружение противоположные подходы к развитию. Если Бразилия в течение последнего поколения развивается ограниченными темпами, то Китай непреклонно стремится увеличить рост своего производства. Пекин широко открыл двери для мировой торговли, установив низкие процентные ставки для привлечения недорогого капитала для вложений в инфраструктурные проекты, необходимые для экономики, ориентированной на экспорт, такие, как дороги, мосты, аэропорты. Эти ставки также позволили удерживать курс юаня на низком уровне, делая китайский экспорт более конкурентоспособным. Китай создал эту систему в основном за счет своих граждан; только сейчас он начинает запускать программы социального обеспечения, имеющие целью защитить их от сумятицы, вызванной этими быстрыми изменениями.

Бразилия тем временем выбрала противоположную модель, сосредоточив внимание на стабильности и защите населения, нежели на увеличении производительности труда и промышленном росте. Ее высокие процентные ставки привлекали иностранный капитал и увеличивали стоимость реала, что подрывало конкурентоспособность бразильского экспорта и сдерживало развитие. Бразильское правительство расходовало накопления не на дороги и мосты, а на поддержание государства всеобщего благосостояния. Вот, в основном, почему в течение последних трех десятилетий Китай рос в четыре раза быстрее Бразилии.

Различия в стратегиях по капиталовложениям между двумя государствами вряд ли могут быть более разительными. В течение последнего десятилетия объемы отечественных капиталовложений в Китае в любые проекты, начиная с заводов и заканчивая оборудованием и школами, увеличивались ежегодно более чем на 10% и достигли в прошлом году около 50% ВВП, более чем когда-либо в любой другой мощной экономической державе. Фактически Китай теперь инвестирует больше, чем Соединенные Штаты и Европа вместе взятые. С другой стороны, все капиталовложения Бразилии оставались на уровне менее 19% ВВП, что является одной из самых низких цифр среди стран с развивающейся экономикой. Бразильское правительство расходует только 2% ВВП на инфраструктуру — мизерная сумма по сравнению в среднем с 5% в других странах с развивающейся экономикой и 10% в Китае.

Фактический отказ серьезно инвестировать — основная причина вялости и дороговизны бразильской экономики. Нежелание строить дороги и порты превратило даже элементарные потребности, например, перемещение по стране, в кошмар. Водители грузовиков, доставляющие сахар с плантаций в самый крупный порт страны Сантус, должны, как правило, ожидать у портовых ворот два — три дня, так как на складах не хватает площадей и автоматических средств для разгрузки. Бывший администратор крупной американской агрокомпании рассказывал, что грузовики, доставляющие зерно из глубинных районов страны в Сантус, обыкновенно теряют половину своего груза из-за глубоких борозд и ям на дорогах. За ними, как правило, следуют сборщики, и это зерно в конце концов появляется на рынках в Парагвае.

Бразильская экономика наталкивается на узкие места на любом фронте. Общие оценки полноты использования Бразилией трудовых резервов и оборудования — что известно под термином «коэффициент использования производственных мощностей» — сейчас составляют 84%, что на пять пунктов выше, чем средний показатель для других стран с развивающимися рынками. Такая ситуация не отвечает сегодняшним требованиям. Недостаточное финансирование школ привело к значительному дефициту квалифицированных рабочих. Обычно, когда какая-нибудь страна становится богаче, учащиеся посещают школу более длительное время. Но в Бразилии они учатся в среднем семь лет — самый низкий уровень для любой страны со средними доходами. В Китае, где уровень доходов намного ниже, средний срок посещения школы составляет восемь лет. В результате, несмотря на то, что уровень безработицы сейчас самый низкий за десять лет и составляет 6%, предприниматели жалуются, что у них нет выбора и приходится нанимать неквалифицированных кандидатов на работу. Нехватка инженеров и технических работников на производстве и в сфере услуг уже приводит к проблемам в экономике.

Короче говоря, хроническое недофинансирование сделало бразильскую экономику предрасположенной к стабилизации на очень низком уровне роста по сравнению с другими развивающимися рынками. Если предприниматели обязаны платить дополнительно, чтобы нанять квалифицированных рабочих или перевезти товары по территории страны, они переложат эти расходы на потребителей. И поскольку предприниматели начинают конкурировать из-за недостаточного количества рабочей силы, из-за площадей на складах, на грузовых судах и из-за других вещей первой необходимости, инфляция будет расти на ранней стадии экономического роста. Для Бразилии это произойдет, когда рост ВВП приблизится к 4%, т.е. на уровне в два раза меньшем, чем это происходит в Китае. И  поскольку Бразилия исторически повышает процентные ставки при первых признаках инфляции, ограничивая, таким образом, рост, страна имеет тенденцию застыть на пороге 4%.

Стабильности уже нет

Бразилия смогла достичь 4%-го роста в необычных условиях в мире прошлого десятилетия, когда страна начала, наконец, приближаться к уровню западных стран. Средний доход на душу населения в Бразилии понизился со своего максимума в 25% от среднего дохода в США в 1960-х годах до 16% к концу 1990-х. Тем не менее в последнее десятилетие цифра начала возрастать и сейчас достигла примерно 20%. При условии, что спрос на сырьевые товары будет падать, этот процент вновь может понизиться. Бывший президент Центрального банка Бразилии Арминио Фрага (Arminio Fraga) сказал, что он боится «потерянного десятилетия» относительного спада, аналогичного 1980-м годам, если страна не избавится от своих «иберийских корней» — от нагоняющих сон замыслов государства всеобщего благосостояния, которые она, видимо, унаследовала от своих европейских колонизаторов.

Последние сообщения о том, что экономический рост Бразилии начал замедляться, могут стать поводом для запоздалого обсуждения, как привести в порядок дорогостоящую, зависимую от сырьевых товаров экономику страны. Несмотря на то что такие программы как Bolsa Família помогли сократить неравенство в доходах, Бразилия должна понять, что она могла позволить себе эту инициативу только благодаря периоду быстрого глобального роста, начавшемуся в 2003 г., в том же году, когда стартовал этот проект. Бразилия может и должна найти способ сбалансировать стабильность с подъемом экономической активности. Но пока Бразилия строит расчеты, базирующиеся на экспорте нефти, меди, железной руды и других сырьевых товаров, ее уязвимость от резких колебаний цен на них и от наступающего замедления экономического роста Китая будет возрастать. Поскольку бразильский потребительский бум стал результатом доходов от продаж сырьевых товаров, внутренний рынок не сможет служить подушкой безопасности при возникновении подобной ситуации.

Бразилия должна осознать, что время экономического роста на развивающихся рынках, не основанного на усилиях, а также высоких цен на сырьевые товары подходит к концу. Чтобы избежать отставания, бразильскому руководству потребуется взять на себя риск и сделать свою экономику более открытой. Оно может начать этот процесс с сокращения расходов на государство всеобщего благосостояния, направляя усилия в этом вопросе на упрощение налогового кодекса, расширение базы налогообложения, на модернизацию неэффективной системы пенсионного и социального обеспечения. Оно может затем перенаправить освободившиеся средства на образование, исследовательскую работу и развитие, а также на инфраструктурные проекты. Бразилии следовало бы также рассмотреть вопрос о снижении торговых барьеров, чтобы стимулировать инновации в несырьевых отраслях. Несмотря на статус крупнейшего экспортера, Бразилия является самой протекционистской экономикой в мире. Это ограничивает долю торговли в ВВП 20% — наименьшей цифрой среди всех стран с развивающимися рынками. Отказ от политики протекционизма мог бы вернуть принципы конкурентности на бразильские предприятия и одновременно снизить стоимость реала, тем самым создавая условия для возрождения производства. Что касается сегодняшнего дня, Бразилия, кажется, продолжает цепляться за свою с большим трудом достигнутую стабильность. Но если реформы не состоятся, волна относительного процветания, вызванная высокими ценами на сырьевые товары, скоро начнет спадать.

Иран, Израиль и арабские страны

Эрик Эдельман, Эндрю Крепиневич-младший, Эвен Монтгомери

Опасность ядерного Ирана:
пределы сдерживания********

Введение

Вопрос, что делать с иранской ядерной программой, — одна из самых раздражающих внешнеполитических проблем администрации Обамы. Эта дискуссионная статья в значительной мере отражает как растущий пессимизм по поводу того, смогут ли дипломатические усилия и экономические санкции международного сообщества воспрепятствовать созданию Ираном своего ядерного оружия, так и сдержанный оптимизм, основанный на том, что эта страна, обладающая атомной бомбой, будет управляемой. В одной из публикаций два автора из Совета по международным делам Джеймз Линдсей (James Lindsay) и Рей Тейкей (Ray Takeyh) утверждали, что Соединенные Штаты могли бы сдерживать Иран, даже если бы он обзавелся ядерным потенциалом. Для этого необходимо установить четкую «красную линию», которую Ирану не будет дозволено пересекать без риска подвергнуться каким-либо ответным мерам. Например, если Иран применил бы свое ядерное оружие, передал его третьей стороне, напал на своих соседей или увеличил бы поддержку террористических групп, таких, как ХАМАС и «Хезболла», Соединенные Штаты были бы вынуждены реагировать, причем допустимые меры воздействия не определялись бы заранее. Такие доводы отражают публичную позицию многих высокопоставленных американских и европейских официальных лиц, а также известных ученых и аналитиков в области обороны.

Но это слишком оптимистичная точка зрения. Прежде всего, она базируется на сомнительных предположениях, что обладание ядерным оружием ведет к осторожности и сдержанности, что другие страны на Ближнем Востоке, судя по всему, будут продолжать противостоять Ирану, а не следовать в фарватере его политики, что обладающий ядерным оружием Иран будет скорее всего придерживаться «красной линии», несмотря на то, что сейчас это государство, имеющее обычные виды вооружения, не реагирует на подобные сигналы, и, наконец, что удастся избежать дальнейшего распространения ядерного оружия в этом регионе. Более вероятным представляется, что агрессивность Ирана возрастет, как только в его распоряжении появится ядерный потенциал, и угроза для союзников Соединенных Штатов на Ближнем Востоке увеличится, что вполне устроит Тегеран. Способность же Соединенных Штатов продвигать и защищать свои интересы в регионе, судя по всему, ухудшится, а также, возможно, появится опасность дальнейшего распространения ядерного оружия со всеми вытекающими отсюда негативными последствиями. В ближайшей перспективе серьезную обеспокоенность вызывет возникновение возможного неуправляемого ирано-израильского соперничества в ядерной сфере с большой долей вероятности, что одна из сторон, несмотря на чудовищные риски и затраты, может нанести первый удар по своему противнику. Существуют опасения, что в долгосрочной перспективе Саудовская Аравия и другие ближневосточные государства будут стремиться создать свои ядерные потенциалы, тем самым увеличивая вероятность гонки ядерных вооружений в этом крайне нестабильном регионе.

К тому же у стратегии, кажущейся очевидным решением этих проблем, — комбинации политики сдерживания и усиленного сдерживания, имеются серьезные недостатки, которые часто недооцениваются или, что еще хуже, игнорируются. Здравый смысл требует, чтобы Соединенные Штаты держали Иран под контролем, препятствовали тому, чтобы союзники США попали под влияние Тегерана, а также разубедили бы их в необходимости создания своего ядерного оружия. Но, все же, готовность и способность Соединенных Штатов защищать своих партнеров в этом регионе от вооруженного ядерным оружием Ирана остаются проблематичными. Соединенные Штаты могли сдерживать вооруженный ядерным оружием Советский Союз во время холодной войны, но основные принципы их мер безопасности в то время — гарантии, основанные на надлежащим образом оформленных договорах, значительные американские воинские контингенты на территории их союзников — вряд ли могут быть снова осуществлены в скором времени. Хотя сотрудники администрации Обамы продолжают выступать с заявлениями, что ни один вариант, включая силовой, не должен быть снят с повестки дня, они мало что сделали для создания надежной военной стратегии, которая отбила бы у Ирана желание обзавестись ядерным оружием и обуздала бы его, если дипломатическая изоляция, экономические санкции или выстраивание «красных линий» не принесут желаемых результатов и Иран все же создаст свое ядерное оружие. Путем размещения дополнительных американских контингентов военной авиации и военно-морских сил на Ближнем Востоке Соединенные Штаты могли бы подкрепить свои дипломатические усилия инструментом принуждения, заложить основание для режима усиленного сдерживания и получить возможность использовать силу, даже если военная операция окажется наихудшим из плохих вариантов.

Иран, Израиль и бомба

С учетом статуса Израиля как государства, владеющего ядерным оружием, о чем он никогда сам не заявлял, наиболее прямым результатом преодоления Ираном ядерного порога, скорее всего, будет возникновение на Ближнем Востоке нерегулируемого двустороннего соперничества в ядерной области. С учетом значительного количественного и качественного превосходства Израиля в ядерном вооружении — по оценкам, его арсеналы насчитывают от 100 до 200 ядерных боеголовок, включая, вероятно, термоядерные бомбы — Тегеран, наверняка опасается нейтрализующего превентивного или упреждающего удара. В ходе какого-нибудь кризиса, когда иранское руководство может столкнуться с дилеммой использовать или потерять ядерные боеголовки, оно, возможно, разрешит ее путем нанесения первого удара.

Со своей стороны израильское руководство также не исключает возможности нанесения первого удара, несмотря на громадные риски. Малая площадь Израиля означает, что даже небольшое количество ядерных взрывов на его территории вызовет всеразрушающий эффект. Бывший президент Ирана Али Акбар Хашеми Рафсанджани лишь немного преувеличивал, когда заявлял, что «даже одна атомная бомба, взорвавшись в Израиле, уничтожит все». Иранский ядерный арсенал, вероятно, вначале будет незначительным и, скорее всего, уязвимым для превентивной атаки. Более того, даже если существующая в настоящее время или новая система ракетной обороны Израиля не сможет остановить полномасштабный упреждающий удар, нанесенный баллистическими ракетами, противовоздушная оборона страны могла бы быть эффективной против любого акта возмездия со стороны Ирана, если Израиль атакует первым. Желание нанести превентивный или предупреждающий удар при столкновении с серьезной угрозой является прочно укоренившимся элементом израильской стратегической культуры. Израиль уже демонстрировал такой подход, когда атаковывал Египет в 1956 и 1967 гг., разрушил иракский ядерный реактор в 1981 г. и разбомбил сирийскую, предположительно атомную, установку в 2007 г. В единственном случае, когда Израилю пришлось принять на себя первый удар, в 1973 г., его почти постигло поражение. Короче говоря, начальный период ирано-израильского ядерного соперничества, скорее всего, будет характеризоваться неустойчивостью.

Даже если Ирану и Израилю удалось бы избежать прямого столкновения, иранское ядерное оружие оставалось бы постоянным источником нестабильности на Ближнем Востоке. Тегеран, несомненно, попытался бы увеличить свой арсенал, чтобы повысить степень сохранения боеспособности своего ядерного оружия. Для достижения этой цели у Тегерана могло бы возникнуть сильное искушение следовать северокорейской модели, чтобы добиться обладания атомным оружием, — вести переговоры с международным сообществом, продолжая одновременно увеличивать свои ядерные запасы. Тегеран мог бы также попытаться избавиться от международного давления, выдвинув тезис, что он откажется от своего ядерного оружия при условии, что Израиль поступит подобным образом, тем самым эксплуатируя желание президента США Барака Обамы и других западных лидеров добиться прогресса в избавлении мира от ядерного оружия. Но, по мере того, как иранский арсенал становился бы больше, а страх Тегерана перед возмездием уменьшался бы, у него могло бы возрасти желание принимать участие в более коварных, но не менее опасных формах агрессии. В том числе он мог бы увеличить поддержку террористических групп и все в большей степени применять силовую дипломатию.

Если Иран создаст ядерное оружие, руководство Израиля, возможно, будет подвергаться давлению как внутри страны, так и из-за рубежа в целях отказа от ядерной непрозрачности, т.е. политики, при которой Израиль не подтверждает и не опровергает свой статус ядерной державы. Давление внутри страны, вероятно, будет оказываться теми, кто считает, что заявление о наличии у Израиля ядерного арсенала поможет удержать Иран от нападения. Давление из-за рубежа, следует полагать, будет идти от тех, кто рассматривает такое заявление Израиля в качестве первого шага на пути к региональному ядерному разоружению. Но если бы Израиль действительно отказался от своей ядерной непрозрачности, перспективы его сотрудничества с арабскими соседями стали бы еще более туманными, а стратегию расширенного сдерживания Ирана было бы осуществлять еще сложнее. Такой шаг мог бы также подтолкнуть другие государства этого региона к осуществлению своих собственных программ по созданию ядерного оружия. Несмотря на то что большинство израильских соседей до сего времени мирились с его необъявленным курсом на ядерное вооружение, сочетание обладающего ядерным оружием Ирана с заявившем о том же Израилем могло бы изменить позицию арабских стран из-за возросшего чувства угрозы, престижных соображений, давления внутри страны или суммы всех этих факторов.

От Исламабада до Эр-Рияда

Доклады Комиссии Конгресса по стратегическому потенциалу США и Комиссии по недопущению распространения оружия массового поражения и терроризма, а также другие аналитические материалы подчеркивали, что обладающий ядерным оружием Иран может создать опасность еще большего его распространения на Ближнем Востоке, даже если Израиль не разъяснит вопрос о своем ядерном потенциале. А именно, Алжир, Бахрейн, Египет, Иордания, Саудовская Аравия, Турция и Объединенные Арабские Эмираты, подписавшие Договор о нераспространении ядерного оружия (ДНЯО/NPT), недавно заявили о своих программах по ядерной энергетике или начали их осуществление. Несмотря на то что ряд из этих стран имеет логичное экономическое обоснование для развития данной отрасли и несмотря на то, что мало обогащенное ядерное топливо, используемое в реакторах, не может быть использовано для производства ядерного оружия, эти заявления многими были интерпретированы как страховка от обладающего ядерным оружием Ирана. ДНЯО не запрещает государствам развивать критически важные технологии, требуемые для самостоятельного производства топлива атомных электростанций, т.е. обогащать природный уран и регенерировать плутоний из отработанного ядерного топлива. Но обогащение и переработка могут быть использованы для накопления обогащенных урана и плутония в военных целях. Именно эту лазейку Иран, очевидно, использует для создания своего ядерного потенциала.

Создание ядерного оружия остается медленным, дорогим и сложным процессом, даже для государств со значительными экономическими ресурсами, особенно, если другие пытаются помешать получить доступ к страстно желаемым ядерным секретам и к потенциально опасным материалам и технологиям. Без внешней поддержки вряд ли кто-нибудь из этих кандидатов в ядерный клуб смог бы создать ядерное оружие в течение ближайших десяти лет.

Тем не менее существует, по крайней мере, одно государство, которое могло бы получить существенную помощь извне — это Саудовская Аравия. И если она добьется этого, процесс распространения ядерного оружия по всему региону ускорится. Иран и Саудовская Аравия с давних времен соперничают и в геополитической, и в идеологической сферах. Эр-Рияд, очевидно, испытывал бы острую необходимость в какой-нибудь форме соответствовать оснащенному ядерным оружием Ирану не только для того, чтобы сдерживать иранское давление и подрывные акции, но и для того, чтобы о Саудовской Аравии продолжало сохраняться мнение как о лидере мусульманского мира. Саудовское руководство уже преследует цель создать ядерную энергетику, которая стала бы первым шагом в долгом пути по производству ядерного оружия. Вызывает озабоченность тот факт, что Эр-Рияд для ускорения этого процесса может использовать свои тесные связи с Пакистаном. В течение 1980-х годов, в ответ на применение ракет в ходе ирано-иракской войны и на их распространение в регионе, Саудовская Аравия приобрела несколько десятков баллистических ракет средней дальности китайского производства CSS-2 (кит. Dongfeng, в русском написании Дунфен-3А. — Прим. пер.). По некоторой информации, Пакистан был посредником при заключении сделки и мог бы предложить продать Саудовской Аравии ядерные боеголовки для этих ракет, которые не обладают достаточной точностью для эффективного поражения цели обычной боеголовкой.

По-прежнему ходят слухи, что Эр-Рияд и Исламабад обсуждали и продолжают обсуждать вопросы, касающиеся ядерных вооружений, ядерной технологии и гарантий безопасности. Этот «пакистанский вариант» мог бы получить свое развитие по нескольким направлениям. Исламабад мог бы продать Саудовской Аравии свое тактическое ядерное оружие и средства доставки или же обеспечить ее инфраструктурой, материалами. Он также мог бы предоставить этой стране техническую поддержку, что позволило бы наладить собственное производство ядерного оружия в течение нескольких лет вместо десятилетия или более длительного срока. Пакистан не только сотрудничал с Саудовской Аравией в прошлом, но и в настоящее время ведет строительство двух реакторов на тяжелой воде для производства плутония и второй установки по химической регенерации для получения плутония из отработанного ядерного топлива. Иными словами, не исключено, что Эр-Рияд мог бы накопить такое количество расщепляющегося материала, которое превысило бы потребности для создания собственного довольно значительного арсенала ядерного оружия.

Или же Пакистан мог бы предложить Саудовской Аравии дополнительные гарантии эффективного применения средств сдерживания, а также мог бы разместить ядерное оружие, средства доставки и военные контингенты на ее территории, т.е. использовал бы практику, которую Соединенные Штаты применяли в течение десятилетий в отношениях со своими союзниками. Такая схема могла бы быть особенно привлекательной как для Саудовской Аравии, так и для Пакистана. Она позволила бы саудовцам утверждать, что они не нарушают ДНЯО, так как не намереваются обзаводиться собственным ядерным оружием. А гарантии эффективного применения средств сдерживания со стороны Пакистана могли бы быть более предпочтительными, чем со стороны Соединенных Штатов, поскольку дислокация на саудовской территории иностранных контингентов, укомплектованных мусульманами, не вызвала бы общественное неприятие, которым сопровождалось бы размещение американских войск. Пакистан, в свою очередь, получил бы финансовые выгоды и усилил бы свое международное влияние путем размещения своих ядерных сил в Саудовской Аравии, а также приобрел бы «стратегическую глубину» в случае возможного конфликта со своим главным соперником — Индией.

Исламабадский вариант вызывает массу сложных проблем. Возможно, самая неприятная из них — реакция Индии. Будет ли она считать пакистанские базы в Саудовской Аравии потенциальными целями для своего обычного и ядерного оружия? Как это ядерное соперничество, которое затронет новые территории, отразится на стабильности в ходе какого-нибудь кризиса на Ближнем Востоке или в Южной Азии? Безотносительно к реакции Индии любое решение со стороны саудовского руководства заполучить ядерное оружие, неважно, какими средствами, было бы в высшей степени дестабилизирующим. Оно укрепило бы намерения других государств на Ближнем Востоке обзавестись своим ядерным оружием. И оно расширило бы их возможности поступить так, разрушая оставшиеся преграды для распространения ядерного оружия. Ведь каждая новая страна, становящаяся ядерной державой, ослабляет режим нераспространения, даже, если ее специфический метод достижения этой цели только обходит, а не нарушает ДНЯО.

Соперничество с неизвестным количеством игроков

Если бы Саудовская Аравия создала свой ядерный потенциал, на Ближнем и Среднем Востоке насчитывалось бы три ядерных державы, а вскоре, возможно, и больше. Не ясно, как бы развертывалось соперничество с энным количеством игроков, поскольку большинство исследований основывается на американо-советской конфронтации в годы холодной войны. Тем не менее кажется вероятным, что взаимосвязь между тремя или более ядерными державами непременно должна быть более предрасположенной к неверным расчетам и обострениям, чем биполярное соперничество. Во времена холодной войны Соединенным Штатам и Советскому Союзу нужно было заботиться только, чтобы одна из двух стран не напала бы на другую. Мультиполярные системы в целом считаются менее стабильными, чем биполярные, потому что коалиции могут быстро изменяться, нарушая баланс сил и создавая стимулы для нападения.

Более важно то, что возникающие на Ближнем Востоке ядерные державы, возможно, не будут предпринимать необходимые дорогостоящие меры для сохранения региональной стабильности и недопущения обмена ядерными ударами. Для ядерных держав основным принципом сдерживания служит осведомленность о том, что у каждой из сторон есть реальные возможности нанесения ответного удара, так что ни одно государство не может осуществить нападение, надеясь на то, что оно полностью уничтожит силы противника и избежит разрушительного возмездия. Однако нынешние пороговые страны вряд ли будут вкладывать деньги в дорогостоящие, но обеспечивающие безопасность средства, например, в строительство оборудованных в противоядерном отношении подземных стартовых позиций или подводных лодок-ракетоносцев, несущих на борту ядерное оружие. Учитывая уязвимость, незначительные территории стран Ближнего Востока и малое время подлета баллистических ракет до целей в этом регионе, любая новая ядерная держава, чтобы использовать свои ядерные силы упреждающе, возможно, будет вынуждена осуществлять «запуск по предупреждению» о нападении или даже просто в кризисной ситуации. Можно допустить, что руководства государств этого региона посчитают возможным делегировать принятие решений о запусках командирам низшего звена, и, таким образом, увеличат вероятность просчетов и последующей эскалации конфликта. Более того, если системы раннего предупреждения не будут включены в требующие больших затрат сил и энергии системы командования и управления, еще в большей степени возрастет риск несанкционированного или случайного запуска. А без сложной системы раннего оповещения ядерная атака, вероятно, может иметь место без определения цели или с неверно определенной целью. Если предположить, что руководство страны, которая была атакована, выжило после первого удара, оно вряд ли будет способно точно определить, кто это сделал. И эта неопределенность, вкупе с острой необходимостью быстрого реагирования, судя по всему, создаст огромный риск того, что ответный удар будет нанесен не по тому государству, а это потенциально может привести к ядерной войне регионального масштаба.

Многие нынешние ядерные державы продолжают предпринимать шаги для исключения возможности несанкционированного использования их ядерного оружия: начиная от тщательной проверки основного персонала до разработки технических мер безопасности, таких, как предохранительные блокировочные устройства, которые требуют использования специальных кодов, чтобы установка была приведена в полную боевую готовность. Но все же не существует гарантии того, что пороговые государства будут готовы или способны осуществить эти меры, тем самым рискуя, что их руководства могут утратить контроль над атомным оружием или ядерным материалом. Не исключено, что негосударственные структуры смогут получить доступ к этим изделиям. Также нельзя исключить, что некоторые государства будут пытаться уменьшить угрозы для своих ядерных арсеналов. Например, они могут предпринять меры по скрытому складированию своего оружия. В этом случае утечка секретной информации может сделать их оружие уязвимым для нападения или для похищения.

Тем временем государства за пределами Ближнего Востока также, наверное, могут быть источником нестабильности. В годы холодной войны Соединенные Штаты и Советский Союз втянулись в гонку ядерных вооружений, на которую другие государства были бессильны повлиять. Другие ядерные державы, имеющие передовую оборонную технологию, могли бы оказывать позитивное или негативное влияние на военное соперничество на ядерном Ближнем Востоке путем продажи или передачи различных технологий, которые в настоящее время отсутствуют у большинства местных игроков; например, ракетные двигатели на твердом топливе, усовершенствованные системы наведения для ракет, технологию по уменьшению размеров боеголовок, системы раннего предупреждения, комплексы противозенитной и противоракетной обороны. Такая передача военной техники могла бы стабилизировать хрупкий баланс ядерных сил, если бы пороговым странам помогли создать ядерные арсеналы, обладающие повышенной выживаемостью. Но она также могла бы стать крайне дестабилизирующей. Если бы, например, какая-нибудь держава, расположенная вне этого региона, пыталась «угодить» своему потенциальному государству-клиенту или укрепить влияние на своего потенциального союзника, она могла бы поделиться с ними необходимой технологией для повышения точности их ракет и, таким образом, увеличить способность нанесения сокрушительного первого удара по любому предполагаемому противнику. Нынешние ядерные державы и другие технически развитые в военном отношении страны имеют возможность оказывать влияние на растущее ядерное соперничество на Ближнем Востоке, что могло бы привести к новой большой игре с непредсказуемыми последствиями.

Ненадежные средства сдерживания

Если бы Иран все-таки создал ядерное оружие, сохранила бы стратегия сдерживания стабильность на Ближнем Востоке? Некоторые аналитики, в том числе Линдсей (Lindsay) и Тейкей (Takeyh), считают, что, хотя Иран может иногда быть агрессивным, он также регламентирует свое поведение, чтобы не спровоцировать ответные меры. Поскольку тегеранский режим характеризуется расчетливостью он, по логике, способен отдавать себе отчет в опасностях, к которым ведет политика эскалации напряженности, следовательно, стратегия сдерживания, скорее всего, сработает. Другие аналитики придерживаются мнения, что враждебность Ирана к Соединенным Штатам и Израилю настолько сильна для обоснования законности находящегося у власти режима, что Тегеран, несмотря на последствия, займет еще более непримиримую позицию, как только у него появится ядерный арсенал.

Истина находится где-то посередине. Тегеран может не быть иррационально агрессивным, но структура его руководства и принятие решений остаются непрозрачными. Его риторика по отношению к США, Израилю и арабским странам часто имеет подстрекательский характер. И его враждебное поведение, в том числе поддержка своих приспешников, таких, как «Хезболла», его попытки совершить перевороты у своих соседей, а также провокаторские военно-морские маневры в Персидском заливе могут привести к кризису. Короче говоря, неясно, смог бы обладающий ядерным оружием Иран правильно рассчитать потери, выгоды и риски от балансирования на гране войны и эскалации напряженности, и поэтому неясно, можно ли его удержать от нападок на интересы США и их ближневосточных партнеров.

Одним из наиболее важных элементов в американской стратегии сдерживания, вероятно, должны быть усиленные средства устрашения, способные воспрепятствовать Ирану напасть на другие государства в регионе. В течение последних лет в политических кругах стало популярным считать, что сдерживание обладающего ядерным оружием Ирана, стабилизация отношений между Ираном и Израилем и недопущение дальнейшего распространения ядерного оружия потребует расширения американских обязательств по обеспечению безопасности ряду их союзников и партнеров на Ближнем Востоке. Например, в июле 2009 г. государственный секретарь Хиллари Клинтон высказала мнение, что Соединенным Штатам следует «раскрыть защитный зонтик над регионом», чтобы не дать Тегерану завладеть ядерным оружием, удержать его от агрессии, если Иран все же станет ядерной державой, и разубедить американских союзников и партнеров в необходимости также обзаводиться атомной бомбой.

На первый взгляд политика усиленного сдерживания могла бы показаться благоразумной и эффективной. Она играла важную роль в удерживании Советского Союза от нападения на Запад и в ограничении распространения ядерного оружия в годы холодной войны. Подыскать себе покровителя, обладающего ядерным оружием, — привлекательный вариант для стран, которые ощущают опасность, но не желают или не имеют возможности принять на себя тяжести и риски ради создания собственной ядерной программы. К тому же у Соединенных Штатов уже есть прочный задел в виде союзов и партнерств во имя безопасности, в том числе длительное время существующие «особые отношения» с Израилем. У Вашингтона имеются тесные связи с Бахрейном, Египтом, Ираком, Иорданией, Саудовской Аравией и Объединенными Арабскими Эмиратами, а Турция является членом НАТО. США также располагают уникальными возможностями, которые, как хотели бы страны региона, могли бы быть использованы в интересах данных государств. Эти возможности включают средства противоракетной обороны, которые могли бы быть применены для противодействия основным иранским способам доставки боеприпасов до целей. США обладают и системами раннего предупреждения, которые особенно важны с учетом малого времени подлета к возможным целям любых типов иранских ракет.

Все же стратегия усиленного сдерживания может содержать в себе многие скрытые угрозы и оказаться менее эффективной, чем считают большинство аналитиков и политических деятелей. Ее сторонники имеют привычку ссылаться на опыт холодной войны, но это сравнение слишком упрощает проблемы, с которыми Соединенные Штаты столкнутся, если распространение ядерного оружия вдруг затронет Ближний и Средний Восток. Во время американо-советского соперничества Соединенные Штаты и их союзники, находившиеся под американским «ядерном зонтиком», были объединены перед лицом общей доминирующей угрозы и между ними не существовало каких-либо серьезных проблем безопасности, особенно, когда в пятидесятых и шестидесятых годах прошлого столетия проблемы соперничества между Францией и Германией были урегулированы. Сегодня многие государства Ближнего Востока рассматривают Иран в качестве угрозы, но их отношения между собой по-прежнему характеризуются напряженностью, а в некоторых случаях даже враждебностью. Это комплексное соперничество могло бы затруднить попытки США установить эффективный режим усиленного сдерживания в этом регионе, особенно, если Вашингтон дал бы обязательства гарантировать безопасность, как Израилю, так и некоторым арабским странам.

Во время холодной войны Соединенные Штаты дислоцировали несколько сотен тысяч своих войск в Западной Европе, в демократических государствах, которые сталкивались лицом к лицу с авторитарным Советским Союзом, грозящим доминировать во всей Европе. Американо-советское соперничество являлось борьбой за мировое господство. Союзники США были по культуре и в политическом плане более схожи с Соединенными Штатами, чем их нынешние партнеры по обеспечению безопасности на Ближнем Востоке. И как договорные обязательства Соединенных Штатов, так и их выдвинутые в район возможных боевых действий войска передового базирования могли бы стать ясными индикаторами американской готовности защитить своих союзников. И все же существовали сомнения, что Соединенные Штаты используют ядерное оружие против Советского Союза, чтобы предотвратить военное поражение в Европе. И если в то время американские союзники не были полностью убеждены в том, что ради спасения Бонна, Лондона и Парижа США готовы рисковать уничтожением Нью-Йорка, то почему союзники США на Ближнем Востоке должны сегодня думать, что США будут так рисковать ради защиты Каира, Дубая и Эр-Рияда, как только у Тегерана появились бы средства для нанесения ядерного удара по территории США? У Тегерана могла бы возникнуть такая возможность сразу после того, как он создал бы ядерное оружие, если бы он сделал ставку не на межконтинентальные баллистические ракеты, а на нетрадиционные методы доставки, например, поместил бы заряд на борт грузового судна.

В то же время американский конгресс вряд ли согласится официально принять обязательства по защите арабских государств, особенно в обстановке существующего чувства негодования и обиды на Соединенные Штаты в этих странах. Даже неформальные публичные гарантии могли бы встретить значительную оппозицию в конгрессе. А приватные обязательства вряд ли будут эффективными, потому что, в отличие от публичных заявлений, Вашингтон не дал бы поставить под удар свою репутацию. Еще одно различие между Советским Союзом и обладающим ядерным оружием Ираном состоит в том, что у Соединенных Штатов, вероятно, не будет возможности использовать значительные силы передового базирования как силы прикрытия, и поэтому они не смогут дать понять о своей готовности нанести ответный удар после нападения на их партнеров на Ближнем Востоке. Руководства многих стран этого региона, судя по всему, не будут приветствовать присутствие американских войск на своей территории, потому что они не испытывают желания восприниматься своим народом в качестве американских приспешников, не способных защитить себя.

Принимая непринимаемое

Возникают и другие серьезные вопросы по поводу надежности американского усиленного режима сдерживания. Во-первых, Вашингтону пришлось бы давать гарантии, несмотря на то, что ему так и не удалось блокировать иранскую ядерную программу, ведь три сменивших друг друга подряд американских президента заявляли, что обладающий ядерным оружием Иран будет главной угрозой безопасности США и стабильности на Ближнем Востоке. Регулирование равновесия угроз в годы холодной войны, пожалуй, требовало «думать о немыслимом», но для многих неспособность Соединенных Штатов удержать Иран от создания своего ядерного потенциала могло бы означать «принять непринимаемое». Если Соединенные Штаты не могут воспрепятствовать обладающему обычными вооружениями Ирану обзавестись ядерным оружием, их партнеры на Ближнем Востоке, конечно, поставят под сомнение готовность США противостоять Ирану, имеющему статус ядерной державы.

Более того, если Соединенные Штаты будут выполнять свои обязательства по Новому договору о сокращении стратегических наступательных вооружений и осуществят планы, содержащиеся в Обзоре состояния ядерных вооружений, предусматривающие дальнейшее сокращение американских ядерных сил и временный отказ от создания любых новых боеголовок, их ядерные арсеналы будут сокращаться как раз в то время, когда их обязательства по обеспечению безопасности существенно возрастут. Соединенные Штаты традиционно адаптировали размер и структуру своего ядерного потенциала к ядерным силам Советского Союза (позднее России). В настоящее время США должны быть в состоянии отразить нападения на свою территорию со стороны нескольких государств: по-прежнему России, а также Китая, Северной Кореи и, возможно, скоро Ирана. Кроме того, Соединенные Штаты обязаны защищать от агрессии многие государства, находящиеся под их «ядерным зонтиком», включая более двух десятков стран — членов НАТО в Европе и союзников в Азии: Австралию, Японию и Южную Корею. Поскольку американский ядерный арсенал сокращается, у Вашингтона будет меньше военных средств для обеспечения своих обязательств, что, в свою очередь, поставит вопрос о том, имеют ли США возможность и готовность защитить своих союзников и партнеров, если им будет угрожать обладающий ядерным оружием Иран. Так как Соединенные Штаты решили пока не создавать новое поколение ядерного оружия, их оставшиеся запасы будут главным образом состоять из произведенных в большом количестве боеголовок, предназначенных для нанесения ударов по большим городам и гражданскому населению. Это обстоятельство может создать среди их союзников и оппонентов ощущение, что Соединенные Штаты занимаются «самосдерживанием», т.е. они не готовы использовать ядерное оружие в качестве возмездия за нападение на одного из своих партнеров, потому что это, скорее всего, приведет к колоссальным сопутствующим разрушениям и высокой численности людских потерь.

Соединенные Штаты обладают значительным потенциалом противоракетной обороны, который бы мог усилить стратегию расширенного сдерживания путем включения в нее в качестве целей наиболее вероятные иранские системы доставки ядерных зарядов. В то же время, когда принимаются во внимание другие задачи, особенно потребность в защите американских баз и союзников в Европе и Азии, маловероятно, что найдется достаточно установок наземного и морского базирования для защиты партнеров США на Ближнем Востоке. Эта проблема еще более обострится, поскольку запасы баллистических ракет у Тегерана со временем только возрастут. Иран в конечном счете будет способен поражать американскую ракетную оборону посредством залповых пусков ракет с обычными боеголовками. Поскольку существующие системы обороны не с состоянии отличить боеголовки с ядерными зарядами от боеголовок с обычными зарядами, то эти атаки могут исчерпать запасы антиракет США и их союзников, и, таким образом, сделать эти страны уязвимыми для последующего нападения уже с применением ядерного оружия. Системы ракетной обороны стоят намного дороже, чем наступательные баллистические ракеты, и создавать их, чтобы идти наравне с Ираном, который производит наступательные ракеты, означало бы для США неудачно взяться за дорогостоящее дело, причем когда Пентагону, скорее всего, будет выделяться меньше ресурсов.

Опасность, возникшая из-за баллистических иранских ракет, порождает дополнительные сомнения в надежности любых американских гарантий безопасности. Готовы ли Соединенные Штаты израсходовать все свои антиракеты для обороны Египта, Ирака или Саудовской Аравии от иранского нападения, даже если бы это создало угрозу для Израиля при последующей атаке? Готовы ли ближневосточные государства верить, что Соединенные Штаты используют все свои зенитные ракеты для их защиты, зная, что для США было бы весьма нежелательным оставить незащищенным своего ближайшего союзника — Израиль? Готовы ли США в срочном порядке направить дополнительные ракетные оборонительные комплексы морского базирования во время кризиса, зная, что такой шаг мог бы привести к упреждающей иранской атаке. Ведь Иран будет стремиться нанести удар до того, как его противники станут менее уязвимыми. Или на это пойдет какой-нибудь союзник США, который мог бы предположить, что Соединенные Штаты способны перехватить иранский ответный удар?

Наконец, Соединенные Штаты обязательно столкнулись бы с одной фундаментальной дилеммой по мере сдерживания обладающего ядерным оружием Ирана: иранскую деятельность легче пресечь, когда она происходит в форме нападения с применением обычных или ядерных сил, что является одной из наименее вероятных форм иранской агрессии. Поддержку терроризма и подрывную деятельность, наиболее вероятные формы иранской враждебной деятельности, сдерживать очень трудно. Ближневосточные государства воспринимают такие угрозы чрезвычайно серьезно. Но, так как источник таких угроз сложно определить, и они наносят меньший ущерб, чем нападение с применением ядерного или обычного оружия, любое обещание Соединенных Штатов применить силовые меры воздействия с использованием ядерных сил или обычных вооружений вряд ли могут рассматриваться как правдоподобные как в Тегеране, так и среди американских союзников.

В целом любая попытка США обеспечить режим расширенного сдерживания на Ближнем Востоке, чтобы противостоять обладающему ядерными технологиями Ирану и предотвратить распространение ядерного оружия в этом регионе, очевидно, столкнется с серьезными проблемами. Учитывая масштабы этих проблем, Соединенные Штаты должны удвоить усилия для предотвращения создания Ираном своих ядерных сил и предпринять шаги по укреплению доверия к США, если сдерживание станет необходимостью, поскольку Иран превратится в ядерную державу.

Что делать?

Когда начинаешь анализировать опасности, возникающие из-за иранской ядерной программы, понимаешь, что хорошие варианты отсутствуют. Пока дипломатические усилия и экономические санкции, кажется, только укрепили намерение Ирана развивать свою ядерную мощь. Несмотря на то что тайные усилия по срыву иранской ядерной программы могли бы ее затормозить, вряд ли они привели бы к ее срыву. Израильский удар по иранской ядерной инфраструктуре мог бы отбросить эту программу назад, но только на время, принимая во внимание ограниченные возможности Израиля поражать цели вдали от своих границ. Даже если бы Соединенные Штаты могли себе позволить нарастить свои силы и средства в регионе, и американская военная операция с целью срыва иранской ядерной программы в значительной степени задержала бы ее развитие, вызовы оперативно-военного характера могли бы оказаться ужасающими. Более того, такая операция могла бы стать контрпродуктивной: она могла бы усилить со стороны населения поддержку режима, который становится все более непопулярным у себя в стране. Она могла бы укрепить решимость Ирана стать ядерной державой и вызвать ответные действия со стороны Тегерана против США и их союзников на Ближнем Востоке, которые потребовали бы значительных средств для их нейтрализации. Альтернатива этому — пытаться воспрепятствовать уже оснащенному ядерным оружием Ирану проводить агрессивную политику против Соединенных Штатов, их союзников и их интересов в регионе — несомненно, была бы чрезмерно дорогостоящей, сложной для осуществления и ее было бы трудно поддерживать в течение долгого времени.

Что следует сделать Соединенным Штатам? В настоящее время наилучшей стратегией представляется тройственный подход, который сочетал бы дипломатические шаги, экономические санкции, тайные операции и угрозу применить военную силу. Во-первых, Соединенным Штатам следовало бы продолжать оказывать дипломатическое и экономическое давление на Иран, чтобы увеличить материальные издержки этой страны на создание ядерного оружия и для дальнейшей изоляции Тегерана на международной арене. Это могло бы привести к дальнейшему отрыву иранских лидеров от народа, а сторонников жесткой линии в правительстве от их более прагматичных коллег. Несмотря на то что эти усилия до сего времени принесли лишь незначительные результаты, вполне вероятно, с учетом непрозрачности политики режима, что они наносят больший ущерб Тегерану, чем кажется. Более того, твердый курс в этом вопросе имеет смысл и в случае, если значительная часть иранской общественности и элиты придут к выводу, что игра не стоит свеч, хотя это и маловероятно. Если Соединенные Штаты и мировое сообщество смогут задержать вооружение Ирана ядерными средствами, можно считать, что общий эффект от санкций и политики изоляции оказался бы действенным. При этом Тегеран должен осознавать, что он останется страной-изгоем, пока не откажется от своих ядерных амбиций. Как минимум, продолжение использования дипломатических и экономических рычагов могло бы продемонстрировать предпочтение Соединенными Штатами невоенного подхода к этой проблеме, что способствовало бы ослаблению критики в их адрес, если бы при какой-нибудь ситуации оказалось необходимым использовать меры силового характера.

Во-вторых, в последних сообщениях в СМИ отмечается, что некоторые государства могли бы попытаться осуществить диверсионные акты против иранских ядерных объектов. Если это будет так, если они будут успешными, такие операции могли бы помочь выиграть время для дальнейших дипломатических усилий, для более тщательной подготовки военных вариантов решения данной проблемы и для осуществления мер, которые позволили бы уменьшить степень уязвимости США перед лицом любых попыток Ирана нанести ответный удар. Диверсионные акты были бы особенно важны, если Тегеран изберет стратегию «ядерного прорыва»: откладывать непосредственное создание ядерного оружия пока не будет накоплено расщепляющихся материалов в количестве, достаточном для создания небольшого числа ядерных боеголовок. Надо сказать, что это, скорее всего, наиболее вероятная стратегия Ирана. Она не только позволяет ему избежать превентивной атаки, поскольку сохраняется неясность в отношении целей осуществляемой Ираном ядерной программы, но и позволяет создать более надежные силы устрашения. Но поскольку Тегерану потребовалось бы значительное количество ядерного топлива до того, как он мог бы создать и провести испытания своего оружия, затруднения с получением обогащенного урана поставили бы его перед сложным выбором: создавать ли в срочном порядке очень небольшое количество ядерного вооружения, даже если оно могло бы быть сразу же уничтожено в ходе нападения, или подождать, пока появятся возможности для производства быстрыми темпами более значительного запаса такого оружия. Если бы иранское руководство выбрало второй путь, Соединенные Штаты могли бы получить намного больше времени, чтобы не допустить создания им ядерного оружия или подготовиться к конфронтации с обладающим ядерным оружием Ираном.

В-третьих, Соединенным Штатам следовало бы усилить ударную мощь в Персидском заливе и на прилегающих к нему территориях. Разместить там дополнительные бомбардировщики типа «Стелс», арсеналы высокоточных авиационных боеприпасов, радиоэлектронное вооружение, силы и средства подводного базирования, такие как оснащенные управляемыми ракетами подводные лодки, а также морские платформы для противоракетной обороны и, возможно, вторую авианосную ударную группу. Эти дополнительные силы вкупе с уже дислоцированными там американскими группировками могли бы придать дополнительную силу нынешним дипломатическим усилиям администрации Обамы и увеличить возможности Вашингтона противодействовать иранской ядерной программе, если дипломатические шаги окажутся неудачными. Развертывание дополнительных сил могло бы стать важным подспорьем в дипломатии. Пока публичные заявления высокопоставленных американских официальных лиц, включая министра обороны Роберта Гейтса и председателя Объединенного комитета начальников штабов адмирала Майка Маллена, почти свидетельствуют о намерениях снять военный вариант с повестки дня. При этом ссылаются на трудности проведения наступательных операций и угрозы ответного удара. Если иранские лидеры придут к заключению, что Соединенные Штаты не могут или не будут использовать силу против их ядерных объектов, у Тегерана не будет побудительных мотивов отказываться от создания ядерного оружия.

В то же время более твердый в военном отношении подход США мог бы продемонстрировать, что возможные планы Ирана, подкрепленные ядерным оружием, предусматривающие изгнание США из региона и ослабление там их союзников, обречены на провал. Это также вселило бы дополнительную надежду в американских союзников и партнеров по безопасности, что Вашингтон по-прежнему готов соблюдать обязательства по их защите. Даже если администрация Обамы придет к выводу, что обладающий ядерным оружием Иран можно сдерживать и предотвратить дальнейшее распространение ядерного оружия на Ближнем Востоке, или, если усилия помешать Ирану переступить ядерный порог завершатся неудачей, Соединенные Штаты должны в любом случае продолжать в настоящее время предпринимать шаги, направленные на укрепление доверия со стороны своих партнеров, особенно в ситуации, когда Иран обзаведется своим ядерным оружием, и, таким образом, проведение политики сдерживания станет особенно необходимо. Наконец, размещение дополнительных сил поставило бы Соединенные Штаты в лучшее положение для нанесения военного удара сразу же, как Вашингтон решит, что такая акция могла бы отбросить иранскую ядерную программу, по крайней мере, на несколько лет назад, а возможные издержки от ответного удара были бы приемлемыми.

Несмотря на то что поиски мирного пути для недопущения создания Ираном ядерного оружия, несомненно, были бы предпочтительны, Вашингтону, вероятно, придется выбирать между двумя непривлекательными вариантами: нанести удар в целях предотвращения перехода Ирана в клуб ядерных держав или проводить политику сдерживания и одновременно сосуществовать с Ираном, обладающим ядерным оружием. Прибегать к силе всегда рискованно и особенно в том случае, когда значительное количество американских вооруженных сил дислоцировано недалеко от этой страны. Должна ли быть использована сила, зависит от ответов на три сложных вопроса. Как близко Иран подошел к созданию своего ядерного оружия? Будет ли атака эффективной? Что мог бы предпринять Иран в ответ, какие издержки понесли бы Соединенные Штаты, их союзники и партнеры в результате иранского контрудара? Рассматривая риски военного конфликта, следует оценить вероятность того, что стратегия сдерживания сможет обеспечить региональную стабильность и предотвратить дальнейшее распространение ядерного оружия, определить, насколько обеспечены требования по осуществлению данной задачи и насколько это снизит возможности по защите американских жизненных интересов в других регионах.

Последствия создания Ираном ядерного оружия тяжелы, и проблемы стратегии сдерживания, заключающиеся в усиленных средствах устрашения, вряд ли тривиальны. Не стоит исключать вариант с использованием военных средств из-за привлекательной, но ошибочной идеи, что сдерживание — это относительно легкое и не требующее большого риска решение для любой очень сложной проблемы. Наоборот, стратегия сдерживания могла бы потребовать от Соединенных Штатов намного более значимого, чем в настоящее время, военного присутствия на Ближнем Востоке, увеличения количества военно-воздушных и военно-морских сил, а также крупных расходов на дорогостоящие виды военной техники, таких как системы противоракетной обороны, модернизацию ядерного арсенала и оснащение его большим количеством боеприпасов с зарядами малой мощности. Она так же потребует динамичных дипломатических усилий для объединения разнообразных союзников, а также более жестких экономических санкций, чем нынешние. Если Соединенные Штаты попытаются сдерживать обладающий ядерным оружием Иран, то понимание этих требований и их исполнение станет ключевым моментом. И неважно, будут ли они считать цену сдерживания и трудности осуществления этой задачи слишком большими или Тегеран перешагнет ядерный порог раньше, чем ожидается, и тогда не останется более удачных вариантов.

Джек Голдстоун

Понимание революций 2011 года********

Слабость и устойчивость ближневосточных автократий

Волна революций, прокатившаяся по Ближнему Востоку, поразительно напоминает политические потрясения, уже имевшие место в истории. Подобно событиям в Европе в 1848 г., в наше время рост цен на продукты питания и высокая безработица в регионе послужили фактором, питающим массовые движения протеста от Марокко до Омана. И таким же образом, как это произошло в Восточной Европе и Советском Союзе в 1989 г., разочарование в закрытых, коррумпированных и закосневших политических системах привело к расколу среди элит и падению некогда всесильных режимов в Тунисе, Египте и, возможно, Ливии (К Ливии с тех пор прибавилась Сирия. — Прим. пер.) Тем не менее события 1848 и 1989 гг. нельзя считать аналогом событий зимы 2010 г. Целью революций 1848 г. было свержение традиционных монархий, революций 1989 г.  — свержение коммунистических правительств. Революции 2011 г. выступили за нечто совершенно иное — за свержение диктатур «султанистского» типа. Хотя такие режимы нередко выглядят несокрушимыми, на самом деле они крайне уязвимы: их стратегии удержания власти сами делают их хрупкими. Неслучайно, хотя движения протеста потрясли значительную часть ближневосточного региона, они победили в тех странах, где правили современные «султаны».

Для успеха революции необходимо сочетание нескольких факторов. Правительства должны оказаться настолько безнадежно несправедливыми и недееспособными, что их дальнейшее пребывание у власти становится угрозой для будущего страны. Далее, элиты (включая военных) должны быть отчуждены от власти настолько, что она лишается их поддержки и защиты. Мобилизуются и объединяются широкие слои населения, включая этнические и религиозные группы и социально-экономические классы. При этом на международной арене ведущие державы отказываются от поддержки этого правительства, либо удерживают правительство от максимального использования силы для сохранения своей власти.

Революции побеждают нечасто, потому что условия для их успеха совпадают редко. Особенно, когда речь идет о традиционных монархиях и государствах с однопартийной системой. Лидерам таких государств часто удается сохранить поддержку населения с помощью спекуляций на монархической традиции или национальном чувстве. Элиты, которые по большей части обогащаются благодаря своей близости к правительству, лишают это правительство своей поддержки только в случае резких сдвигов в их собственных обстоятельствах или в идеологии власть предержащих. Формирование широкой базы для революции в большинстве случаев весьма трудная задача, поскольку необходимо объединить разные интересы городской и сельской бедноты, среднего класса, студентов, интеллигенции и различных этнических и религиозных групп. История изобилует случаями, когда студенческие движения, забастовки рабочих и крестьянские восстания терпели поражение, потому что оставались движением одной группы, а не широких коалиций. И наконец, в конфликт нередко вмешивались другие страны, которые выступали в поддержку пошатнувшегося режима, во имя сохранения международной стабильности.

Однако есть вид диктатур, который оказывается более уязвимым и редко сохраняет свою власть более чем на одно поколение. Это «султанистский» режим. Такой режим возникает, когда национальный лидер расширяет пределы своей личной власти за счет официальных государственных институтов. Султанистские диктаторы не обращаются к идеологии и не преследуют никакой иной цели, кроме сохранения собственной власти. Они могут включать некоторые формальные элементы демократии, как, скажем, выборы, политические партии, национальное собрание (парламент) или конституцию, но правят поверх этих институтов, распределяя на ключевые посты своих верных сторонников и иногда объявляя чрезвычайное положение, ссылаясь на опасность со стороны внешних (или внутренних) врагов.

Негласно такие диктаторы обычно накапливают огромное состояние, которое используют, когда требуется обеспечить верность сторонников и покарать оппонентов. Поскольку им нужны средства для поддержания своей патронажной машины, они, как правило, принимают меры по индустриализации, расширению экспорта товаров и развития системы образования. Также они стремятся налаживать отношения с другими странами, обещая стабильность в обмен на финансовую помощь и инвестиции. Но какие бы доходы ни поступали в результате всего этого в страну, они по большей части перетекают в карманы к «султану» и его ближнему кругу.

Новые «султаны» держат под контролем военную элиту в своих странах, дробя ее на отдельные подразделения. Например, силы безопасности разделены на несколько служб (армия, военно-воздушные силы, полиция, разведка и контрразведка), каждая из которых подчиняется непосредственно лидеру страны. Лидер монопольно держит в своих руках отношения между службами, между военными и гражданскими институтами и с зарубежными правительствами. Благодаря такой практике «султан» становится незаменимым для координации действий силовых структур и для распределения поступающих в страну иностранных инвестиций и финансовой помощи. «Султаны» предпочитают не назначать себе преемника, чтобы усилить страх в народе потерять то, что они имеют — политическую стабильность и материальную помощь.

Чтобы держать массы вне политики и предотвратить возникновение организованных движений, «султаны» контролируют политические партии и систему выборов и откупаются от населения путем субсидирования ключевых товаров и услуг, таких, как электричество, бензин и продукты питания. В сочетании с системой надзора и слежки, контролем над СМИ, а также запугиванием и принуждением такие меры обычно обеспечивают разобщение и пассивность граждан.

Действуя по такой схеме, политически успешные «султаны» сумели составить себе огромные состояния и сконцентрировать всю власть в своих руках. Среди наиболее известных примеров в новейшей истории  — Порфирио Диас в Мексике, Мохаммед Реза-шах Пехлеви в Иране, никарагуанская династия Сомосы, династия Дювалье на Гаити, Фердинанд Маркос на Филиппинах и Сухарто в Индонезии.

Но «султаны» нового поколения на Ближнем Востоке убедились, что чем больше у них сосредоточено власти, тем труднее ее удержать. Эту истину на горьком опыте пришлось усвоить Башару Асаду в Сирии, Омару Баширу в Судане, Бен Али в Тунисе, Хосни Мубараку в Египте, Муаммару Каддафи в Ливии и Али Абдулле Салеху в Йемене.

Бумажные тигры

Несмотря на старания укрепить свое положение, султанистские диктатуры структурно уязвимы, и эта уязвимость со временем возрастает. «Султанам» проходится балансировать между собственным обогащением и вознаграждением верных им элит. Ведь если правитель обогащается сам и пренебрегает интересами элит, у последних не остается главного стимула поддерживать режим. Но когда «султан» считает, что положение его устойчиво и замены ему нет, коррупционные схемы нередко становятся все более явными и беззастенчивыми, а круг вовлеченных в них приближенных все более сужается. Чем больше «султан» монополизирует средства, поступающие в страну в виде иностранной помощи и инвестиций, или опирается на правительства других стран, непопулярные в собственной стране, тем больше он отталкивает от себя элиту и различные группы населения.

Между тем при султанистской диктатуре вместе с ростом экономики и общеобразовательного уровня населения возрастает количество людей, которые обладают более широкими запросами и острее реагируют на факты полицейского соглядатайства, на факты злоупотреблений. И если численность населения в целом растет быстро, а львиная доля прироста экономики присваивается элитой, неравенство в доходах и безработица быстро увеличиваются. При этом возрастает стоимость субсидий и других программ, которые режим использует, чтобы ублажить население, и властям все труднее становится удержать массы в состоянии инертности. Если возникают движения протеста, «султан» может учредить или расширить программы пособий, как и поступил Маркос на Филиппинах в 1984 г., рассчитывая предотвратить нарастание народного возмущения. Однако в 1986 г. Маркосу пришлось убедиться, что его подачки не достигают цели — люди потребовали положить конец правлению «султана».

Слабости султанистского режима особенно заметны, когда лидер стареет и наибольшую остроту приобретает вопрос о преемнике. Султанистским правителям иногда удается передать свой пост молодому члену своей семьи. Это возможно, если правительство работает эффективно и сохраняет поддержку элит (как было в Сирии, когда президент Хафез Асад передал власть своему сыну Башару), или когда другая страна поддерживает режим (например в Иране в 1941 г., когда западные страны выступили за переход власти от Реза-шаха к его сыну Мохаммеду Реза Пехлеви). Если же коррумпированность режима уже оттолкнула от него элиты страны, эти элиты могут попытаться заблокировать династическую передачу власти, чтобы восстановить свой контроль над государственным аппаратом (что произошло в Индонезии в конце 1990-х годов, когда разразившийся в Азии финансовый кризис нанес удар по патронажной машине Сухарто).

Сам фактор незаменимости «султана» блокирует беспроблемную передачу власти. Большинство министров и других высокопоставленных лиц слишком тесно связаны с первым лицом, чтобы пережить его уход. К примеру, в 1978 г. шаху не удалась попытка предотвратить революцию, поставив главой правительства вместо себя Шахпура Бахтияра  — в качестве премьер-министра: уже в следующем году весь режим пал. Такие попытки «подмены» не способны удовлетворить ни требования массовых движений, выступающих за экономические и политические реформы, ни устремления представителей городских слоев и интеллигенции, которые выходят на улицы, требуя допуска к участию в органах государственной власти.

Есть еще и проблема силовых структур. Разделив эти структуры на различные подразделения, «султан» может уменьшить угрозу себе с их стороны. Однако в результате такой тактики спецслужбы проявляют больше склонности переметнуться на сторону протестующих. Отсутствие единого командования ведет к разногласиям внутри силовых структур. А отсутствие в активе у режима какой-либо привлекательной идеологии и поддержки независимых институтов и организаций, означает, что у военных меньше мотивов для участия в подавлении протеста. Значительная часть военных может решить, что смена режима будет в интересах страны. Если часть вооруженных сил лишит режим своей поддержки, как случилось с Диасом в Мексике, шахом Ирана и Сухарто в Индонезии, система власти может развалиться с поразительной быстротой. В конце концов, к своему изумлению, правитель, все еще убежденный в своей незаменимости и неуязвимости, вдруг обнаруживает, что он изолирован и беспомощен.

Степень ослабления власти «султана» становится ясной нередко только задним числом. И если нетрудно перечислить государства, в которых высок уровень коррупции и безработицы и господствует режим личной власти, то степень оппозиционности элит режиму и вероятность невмешательства военных обычно определяется лишь когда протестная волна уже набрала силу. В конце концов и элита, и военные имеют веские причины скрывать свои истинные взгляды, пока не наступит критический момент, и невозможно предсказать, что явится запалом для подлинно массовых, а не местных выступлений против режима. Стремительный распад султанистских режимов часто застает врасплох.

Конечно, в некоторых случаях военные не сразу покидают власть предержащих перед лицом нарастающего мятежа. В Никарагуа в начале 1970-х, например, Анастасио Сомоса Дебайле смог использовать верные ему части никарагуанской национальной гвардии для подавления повстанцев. Но даже в том случае, если режим может положиться на верные части вооруженных сил, ему редко удается устоять. Просто его развал идет медленнее и сопровождается бОльшим кровопролитием или даже гражданской войной. Успех Сомосы в 1975 г. был кратковременным. В последующие годы зверства режима и его коррумпированность вызвали еще более мощное восстание. После ряда ожесточенных схваток началось дезертирство даже некогда верных частей, и в 1979 г. Сомоса бежал из страны.

Международное давление также может повернуть ход событий. Окончательный удар был нанесен власти Маркоса, когда он полностью лишился поддержки США. Это случилось после того, как он объявил себя победителем на весьма сомнительных президентских выборах, состоявшихся в 1986 г. Когда Соединенные Штаты отвернулись от режима, за ними последовали и последние сторонники Маркоса, вслед за чем победа ненасильственной революции была обеспечена, и Маркос покинул страну.

Подрыв устоев

Революции, потрясшие Ближний Восток, результат коррупционной логики султанистских режимов. Хотя в последние годы экономика стран в регионе развивалась неплохо, результаты роста не улучшали положение основной массы населения, а все доходы присваивались небольшой кучкой богачей. По имеющимся сведениям, Мубарак и его семья скопили состояние от 40 до 70 млрд долл., а 39 чиновников и бизнесменов, близких к сыну Мубарака, Гамалю, обзавелись в среднем каждый, как утверждают, состоянием более миллиарда долларов. WikiLeaks поместил в Интернете телеграмму за 2008 г., посланную американскими дипломатическими представителями из Туниса в Вашингтон, где сообщалось, что зарегистрирован резкий взлет коррупции, а семейство диктатора Туниса Бен Али стало столь ненасытным, что это ставит под угрозу инвестиции в экономику и создание новых рабочих мест, а эксцессы правящей семьи провоцируют всеобщее возмущение.

Быстрый рост населения на Ближнем Востоке при столь же быстрой его урбанизации создает проблему низких заработков и роста цен на продукты питания. Последний только в прошлом году составил 32%, о чем свидетельствует отчет Организации по продовольствию и сельскому хозяйству ООН. Но не только высокие цены или низкие темпы роста служат причиной нарастания революционных настроений. Еще один фактор — контраст между безысходной бедностью широких масс населения и растущей роскошью и расточительством привилегированного круга.

Источником недовольства служит также большая безработица, частично связанная с ростом численности молодежи в арабском мире. Доля молодежи — людей в возрасте 15–29 лет  — в общей массе населения старше 15 лет составляет от 38% в Бахрейне и Тунисе до более 50% в Йемене (для примера, в Соединенных Штатах она составляет 26%). Дело не только в чрезвычайно высокой доле молодого населения на Ближнем Востоке, но и в его быстром росте за короткий период времени. С 1990 г. молодое население в возрастной группе 15–29 лет увеличилось на 50% в Ливии и Тунисе, на 65% в Египте и на 125% в Йемене.

Благодаря политике модернизации, проводимой султанистскими правительствами, значительная часть этих молодых людей имела возможность получить университетское образование, особенно в последние годы. В самом деле, в последние десятилетия стремительно возрос прием в колледжи и институты — более чем втрое в Тунисе, вчетверо — в Египте и в десять раз в Ливии.

Для любого правительства создание достаточного количества рабочих мест для этих выпускников — задача очень трудная, почти неподъемная. А для султанистского режима эта проблема представляет особую трудность. Бен Али и Мубарак в рамках своей стратегии патернализма в течение долгого времени предоставляли субсидии рабочим и нуждающимся семьям. Для этого использовались такие программы, как Национальный фонд занятости в Тунисе, в рамках которого проводилось обучение рабочих, создавались рабочие места и предоставлялись ссуды, а также проводившаяся в Египте политика обеспечения работой выпускников колледжей. Однако в последнее десятилетие эти социальные программы помощи были постепенно свернуты в целях сокращения государственных расходов. Не получила достаточного развития и система профобучения, а доступ к работе в государственных организациях и во многих частных компаниях жестко контролировался представителями режима. Результатом стала чрезвычайно высокая безработица среди молодежи. В 2009 г. ее уровень по региону достиг 23%, что вдвое превышало среднемировой показатель. Еще хуже обстоит дело с выпускниками колледжей и университетов: в Египте у выпускников колледжей вероятность остаться без работы в десять раз больше, чем у тех, кто закончил лишь начальную школу.

Во многих странах с развивающейся экономикой некоторые возможности для безработных открывает неформальный сектор — мелкий частный бизнес. Однако «султаны» на Ближнем Востоке мешают даже этим видам деятельности. В конце концов, ведь вспышка протестов в Тунисе последовала за самосожжением 26-летнего Мохаммеда Буазизи, который не мог найти постоянную работу, а его тележка с фруктами на продажу была конфискована полицией. До этого случая на протяжении ряда лет образованные молодые люди и рабочие в Тунисе и Египте проводили местные акции протеста и забастовки, стремясь привлечь внимание властей к проблемам высокой безработицы, низкой зарплаты, злоупотреблений полиции и коррупции в органах государственной власти. Но в 2011 г. они объединились в массовых акциях протеста, к которым примкнули и другие группы населения.

Военных все больше раздражала концентрация богатств в руках власть имущих и откровенная коррумпированность режима. И Бен Али, и Мубарак были выходцами из профессиональной армейской среды, и более того — Египет управлялся бывшими армейскими офицерами с 1952 г. Однако в обеих странах военные в итоге оказались на втором плане. В Египте представители военного командования контролировали бизнес кое-где на местах, но в то же время люто ненавидели Гамаля Мубарака, который считался вероятным преемником Хосни Мубарака. Гамаль был банкиром и предпочитал вести свои дела не через военных, а через приятелей по бизнесу и политических протеже. Его близкое окружение получало огромные прибыли от государственных монополий и сделок с иностранными инвесторами. В Тунисе Бен Али держал военных на расстоянии вытянутой руки, опасаясь их политических амбиций. Однако он позволил своей жене и ее родичам вымогать средства у тунисских бизнесменов, чтобы получить средства на строительство своих особняков на морском побережье. В обеих странах военные были озлоблены и, соответственно, не слишком готовы принять участие в подавлении массовых протестов. И офицеры, и рядовые не желали убивать соотечественников лишь затем, чтобы сохранить власть семейств Бен Али и Мубарака со всем их ближним окружением.

В результате такого же поведения различных групп военных в Ливии Муаммар Каддафи весьма быстро утратил контроль над крупными территориями страны. В Йемене Салех едва-едва удержался на плаву благодаря финансовой помощи США на борьбу с исламистскими террористами, а также в результате племенных и региональных распрей в лагере оппозиции.

Пределы революций

Монархические режимы на Ближнем Востоке имеют больше шансов удержаться у власти, чем султанистские режимы. И не потому, что в этих странах не раздаются требования перемен. В Марокко, Иордании, Омане и эмиратах Персидского залива возникают те же противоречия, связанные с демографией, системой образования и экономикой, что и в странах с султанистским режимом, и требуются реформы, чтобы устранить эти противоречия. Но у монархий есть одно большое преимущество: существующая в стране политическая структура. Современные монархии могут сохранить значительную часть полномочий исполнительной власти, передавая в то же время законодательную власть выборному парламенту. В период массовых волнений толпа с большей вероятностью потребует изменения в законах, чем ликвидации монархического режима. Это дает монарху больше пространства для маневра, когда надо успокоить народ. Столкнувшись с движениями протеста в 1848 г., монархические власти в Германии и Италии, например, расширили конституционные права и свободы, ограничили власть короля и согласились на избрание законодательных собраний, и в результате смогли избежать дальнейшего развития революции.

Более того, в условиях монархического правления результатом перехода власти от одного монарха к другому могут стать перемены и реформы, но не обязательно крах всей системы. Династический переход власти легитимен, и поэтому его скорее приветствуют, чем боятся, как это бывает в типично султанистском государстве. Например, в 1999 г. в Марокко население приветствовало восхождение на трон короля Мухаммеда VI, ожидая больших перемен. И действительно, Мухаммед VI провел расследование ряда случаев злоупотреблений со стороны правоохранительных органов при прежнем режиме и принял некоторые меры по защите прав женщин. Ему удалось успокоить возникшую недавно в Марокко волну протестов обещанием важных конституционных реформ. В Бахрейне, Иордании, Кувейте, Марокко, Омане и Саудовской Аравии правители, видимо, сумеют удержать власть, если будут готовы поделиться этой властью с выборными должностными лицами или передать бразды правления представителю следующего поколения семьи, который выступает за проведение масштабных реформ.

Страна, которая, вероятнее всего, избежит больших перемен в ближайшем будущем, это Иран. Хотя существующий в Иране режим классифицируют как султанистский, он имеет свою специфику по ряду аспектов: в отличие от любого другого режима в регионе, аятоллы исповедуют антизападную идеологию шиизма и традиционного персидского национализма, которая пользуется значительной поддержкой среди простого народа. Таким образом, здесь речь идет скорее о государстве — партии, зависящем от массовой поддержки. Кроме того, руководящая роль в Иране принадлежит не одному человеку, а группе сильных лидеров: высшему руководителю Али Хаменеи, президенту Махмуду Ахмадинежаду и председателю парламента Али Лариджани. Так что здесь нет какого-то одного коррумпированного или неэффективного «султана», на котором может сконцентрироваться общественный протест. Наконец, режим в Иране располагает поддержкой Басиджа — полувоенных добровольческих формирований с идеологической направленностью — и корпуса стражей исламской революции. Обе организации тесно переплетены с органами власти. Маловероятно, что эти формирования уйдут в тень в случае вспышки массовых протестов.

После революций

Тех, кто надеется, что Тунис и Египет быстро совершат переход к стабильной демократии, ждет разочарование. Революция — лишь начало долгого процесса. Даже после мирной революции любому сколько-нибудь стабильному режиму обычно требуется лет пять для консолидации своих позиций. В случае гражданской войны или контрреволюционных выступлений (как в Ливии) восстановление государственной власти занимает еще больше времени.

Вслед за окончанием послереволюционного «медового месяца» на передний план начинают выходить разногласия и раскол в стане оппозиции. Хотя проведение новых выборов представляет собой естественный шаг вперед, избирательные кампании, а затем и решения, принимаемые новыми законодательными органами, сопряжены с дебатами по налогам и государственным расходам, по проблемам коррупции, по вопросам внешней политики, роли военных и президентских полномочий, а также политики государства в области религиозного права и религиозных традиций, прав меньшинств и т.п. В то время, как консерваторы, популисты, исламисты и модернизаторы-реформаторы яростно борются за власть в Тунисе, Египте и, возможно, Ливии, этим странам, вероятно, предстоит длительная череда неожиданных смен правительства и поворотов в политике подобно тому, как это было на Филиппинах и во многих из восточно-европейских стран после победы их революций.

Правительства некоторых западных стран, которые долго поддерживали режимы Бен Али и Мубарака как оплот против вздымающейся волны радикального ислама, теперь обеспокоены тем, что исламистские группировки берут власть. Однако исторический опыт революций в странах с султанистскими режимами дает некоторые основания для оптимизма. Ни одному «султану», свергнутому за последние 30 лет, будь то на Гаити, в Румынии, Заире, Индонезии, Грузии или Киргизии, не наследовали идеологизированные или радикальные правительства. Напротив, в каждом случае «конечным продуктом» оказывалась демократическая система — ущербная, нередко коррумпированная и склонная к авторитарным методам, но не агрессивная и не экстремистская.

И это — знак серьезного поворота в мировой истории. В период между 1949 и 1979 гг. каждая революция против султанистского режима  — в Китае, на Кубе, во Вьетнаме, в Камбодже, Иране и Никарагуа — приводила к власти коммунистическое или исламистское правительство. В этот период интеллектуалы в развивающихся странах в большинстве своем поддерживали идею коммунистической революции против капиталистического государства. В Иране желание избежать капиталистического и коммунистического пути, при возрастающей популярности традиционного шиитского клерикального руководства, привело к путчу и созданию исламистского правительства. Однако начиная с 1980-х годов ни коммунистическая, ни исламистская модель не пользуется популярностью. Обе модели считаются провальными, с точки зрения обеспечения экономического роста и ответственности перед обществом, а именно это является главными требованиями всех антисултанистских революций последнего времени.

Поскольку смену режимов ускорил высокий уровень безработицы, в Соединенных Штатах раздаются призывы разработать некое подобие Плана Маршалла для Ближнего Востока, чтобы стабилизировать обстановку в регионе. Но к 1945 г. у Европы уже имелся опыт предыдущих демократических режимов, и она стояла перед проблемой разрушенных инфраструктур, которые надо было восстанавливать. В Тунисе и Египте экономика осталась в хорошем состоянии. В то же время, в обеих странах необходимо создать новые демократические институты. Закачивать деньги в эти страны до того, как в них появятся ответственные правительства, — лишь подпитывать коррупцию и тормозить развитие в них демократических систем.

Более того, Соединенные Штаты и другие страны Запада не пользуются большим доверием на Ближнем Востоке в связи с их давней поддержкой султанистских диктаторов. Любые попытки использовать помощь, чтобы поддержать какие-то группировки или повлиять на исход выборов, вероятнее всего, лишь вызовут подозрения. От внешних сил революционерам требуются — публичные выступления в поддержку процесса демократизации, готовность признать любую группировку, которая следует принципам демократии, а также положительный ответ на все обращения за технической помощью в процессе строительства новых общественных институтов.

Наибольший риск для Туниса и Египта сегодня — это возможные попытки консерваторов из среды военных осуществить контрреволюцию; именно они нередко стремились захватить власть после низвержения «султана». Так произошло в Мексике после свержения Диаса, на Гаити после бегства Жан-Клода Дювалье и на Филиппинах после падения режима Маркоса. В Индонезии, после того как Сухарто был отстранен от власти, армия продемонстрировала свою силу, открыв действия против движения за независимость в Восточном Тиморе, который Индонезия оккупировала с 1975 г.

В последние десятилетия имели место попытки совершить контрреволюционный переворот (такие, как на Филиппинах в 1987–1988 гг. и на Гаити в 2004 г.), но они в основном окончились неудачей. Иными словами, их участникам не удалось ликвидировать демократические завоевания, равно как не удалось и толкнуть власти, сменившие султанистский режим, в объятия экстремистов — религиозных или каких-либо еще.

Однако такие попытки работают на ослабление молодых демократий и отвлекают их от проведения необходимых реформ. Они также могут спровоцировать и ответные радикальные действия. Если в Тунисе или Египте военные попытаются взять власть или заблокировать доступ исламистов к новым органам власти, или если в монархических государствах региона власти будут стремиться сохранить режим закрытым с помощью репрессий вместо того, чтобы сделать его открытым, проведя реформы, то в любом случае это лишь приведет к усилению радикальных элементов. В Бахрейне, например, оппозиция, выступавшая за конституционные реформы, в ответ на силовое подавление протестов в соседней Саудовской Аравии призвала уже не к реформам, а к свержению монархического режима Бахрейна. На повестке дня стоит открытость и представительность систем управления (inclusiveness).

Еще одна серьезная опасность для демократического развития на Ближнем Востоке  — война. Исторически сложилось так, что демократические режимы становятся более жесткими и радикальными, оказавшись втянутыми в международные конфликты. Во времена Французской революции якобинцев привело к власти вовсе не падение Бастилии, это сделала война с Австрией. Аналогичным образом, именно война Ирана с Ираком открыла для аятоллы Рухоллы Хомейни возможность изгнать из страны умеренных сторонников светского государства. Фактически, радикалы могут встать на путь революций на Ближнем Востоке лишь в том случае, если обеспокоенность Израиля или провокации палестинцев приведут к эскалации конфликта между Египтом и Израилем и далее к новой войне.

Однако по-прежнему остаются основания для оптимизма. До 2011 г. Ближний Восток оставался на карте единственным регионом мира, где фактически не было демократических режимов. Цветные революции 2011 года в Тунисе и Египте по-видимому изменили эту ситуацию. Каков бы ни был исход событий на Ближнем Востоке, можно сказать одно: власти «султанов» приходит конец

Шади Хамид

Исламисты: дорога к власти********

Как исламисты меняют политический контекст,
и как политика меняет их

На протяжении нескольких десятилетий США в своей политике на Ближнем Востоке испытывали парализующее воздействие «дилеммы исламизма». А именно: каким образом Соединенные Штаты могут содействовать становлению демократии в регионе, не рискуя привести к власти исламистов? Сегодня, как представляется, выбора у Соединенных Штатов не осталось. В результате народных революций были сметены опиравшиеся на поддержку США авторитарные режимы в Тунисе и Египте, а затем наступил черед Ливии. Если вслед за революциями сформируются подлинно демократические правительства, то в них, по всей вероятности, должны быть весомо представлены основные группы исламистов. Соединенным Штатам, так или иначе, придется научиться сосуществовать с исламом в политике.

В Вашингтоне сомневаются, могут ли религиозные концепции исламистов быть совместимы с демократией, плюрализмом и уважением прав женщин. Но чего Соединенные Штаты действительно опасаются, — это та внешняя политика, которую, возможно, станут проводить эти группировки. В отличие от прозападных автократических режимов на Ближнем Востоке исламисты совершенно очевидно руководствуются идеей, пусть даже достаточно туманной, создания некоего арабского мира, который отличает уверенность в себе, независимость и готовность распространять свое влияние дальше.

Без сомнения, демократия сделает этот регион еще более непредсказуемым, а правительства некоторых стран, в результате, будут менее соответствовать интересам безопасности США. Но для главных исламистских организаций, таких, как «Братья-мусульмане» в Египте и Иордании и «Аль-Нахда» в Тунисе, характерны сильные прагматические тенденции. Когда стоит вопрос о выживании, то, как оказывается, они готовы идти на компромисс в отношении своей идеологии и принимать нелегкие решения.

Чтобы обратить развитие событий на бурлящем сегодня Ближнем Востоке в благоприятном направлении, Соединенные Штаты должны играть на этих тенденциях, завязывая стратегический диалог с исламистскими партиями и группировками, действующими в регионе. В результате таких действий Соединенных Штатов исламисты легче придут к пониманию ключевых интересов и устремлений Запада, включая развитие мирного процесса в арабо-израильских отношениях, причины противостояния с Ираном и борьбу с терроризмом. Причем, лучше развивать такие отношения с оппозиционными группами сегодня, когда Соединенные Штаты еще обладают определенными возможностями, чем когда эти группировки уже окажутся во власти.

Разумная политика

Основные исламистские движения на Ближнем Востоке, которые по большей части являются либо ответвлениями, либо последователями египетских «Братьев-мусульман», в свое время возникли как партии узкоцелевой направленности, занятые лишь вербовкой правоверных сторонников и добивающиеся введения правовых норм, основанных на шариате. Однако, начиная с 1990-х годов, они в силу разных причин все больше внимания уделяли вопросу демократических реформ, открыто выступая в поддержку сменяемости власти, народного суверенитета и независимого суда. При этом либералами исламисты не были и никогда ими не станут. Они остаются стойкими консерваторами и неизменно придерживаются позиций, которые у большинства американцев вызывают отторжение, включая ограничение прав женщин и сегрегацию по половому признаку. И если предоставится возможность, они, конечно, попытаются добиться введения консервативного социального законодательства.

И все же, к огорчению своих консервативных отцов-основателей, ведущие исламистские группировки в регионе также продемонстрировали значительную гибкость в ряде существенных идеологических вопросов. К примеру, несмотря на широкую поддержку в арабском мире введения шариата, многие из исламистских групп, включая «Братьев-мусульман» в Египте, постепенно удаляют из своих политических программ явно выраженные исламистские положения. В последние несколько лет, например, «Братья-мусульмане», вместо того, чтобы призывать к созданию исламского государства, стали выступать за «демократическое, гражданское государство с исламским уклоном», что представляет собой нечто новое, а именно, подразумевает разделение мечети и государства (хотя и не религии и политики). Такой поворот, по-видимому, имеет целью, во всяком случае, частично, смягчить тревоги международной общественности и подправить свою репутацию. С этой же целью в 2005 г. в организации была сформулирована инициатива под названием «Представить новый облик «Братства» Западу».

В области внешней политики ведущие исламистские движения на словах в значительной степени придерживаются присущего в свое время «Братьям-мусульманам» исконного арабского национализма и антиизраильской направленности. Сегодня «Братья-мусульмане» в Египте и Ливии и «Аль-Нахда» в Тунисе отказываются признать за Израилем право на существование и призывают к освобождению всей исторической территории Палестины. Они также рассматривают ХАМАС не как террористическую группировку, а как легитимную силу сопротивления.

Однако отнюдь не исламисты стояли у истоков антиизраильских настроений, ныне существующих в арабских странах; они сегодня только отражают эти настроения и способствуют их росту. В ходе проведенного в 2005 г. опроса Pew Global Attitudes 100% респондентов в Иордании выразили негативное отношение к евреям. В Марокко, стране с самым многочисленным в арабском мире еврейским населением, цифра составила 88%. Обстановка на Ближнем Востоке создает столь плодородную почву для антиизраильских настроений, что немало других групп — не только среди исламистов, но также среди левых и националистов — соперничают друг с другом по части выражения своего неприятия Израиля.

Мера агрессивности таких настроений зависит от того, насколько близко географически та или иная страна находится от зоны израильско-палестинского конфликта. Не случайно иорданский Фронт исламского действия (ФИД), политическое крыло иорданских «Братьев-мусульман», одна из самых ярых антиизраильских исламистских групп, при том, что большинство населения в Иордании составляют палестинцы или их потомки. В отличие от многих других аналогичных организаций, ФИД в отношении арабо-израильского конфликта по-прежнему прибегает к религиозной риторике. В своей избирательной платформе 2007 г. партия заявила, что конфликт между израильтянами и палестинцами «теологический и цивилизационный», а вовсе не конфликт из-за границ или территорий, как во многих группировках его сегодня рисуют. Те, кого называют в ФИД ястребами, в основном палестинцы по происхождению, выступают за еще более тесные связи с ХАМАС. В Алжире и Тунисе, напротив, Палестина для местных исламистов имеет гораздо меньшее значение.

Из-за кулис на авансцену

Хотя все исламистские организации и группы разделяют в целом одну и ту же идеологию, то, как они ее формулируют, в разной степени зависит от конкретных местных или региональных условий или ограничений и, в частности, от того, участвует ли данная организация в правительственных органах. Когда такая организация отстранена от системы управления, а правящая элита не популярна среди населения и занимает в общем прозападные позиции, исламисты с большей степенью вероятности будут выступать как оппозиция, рассчитывая заручиться в стране массовой поддержкой.

В частности, жесткая линия в отношении Израиля становится для исламистов в оппозиции эффективным оружием в критике режимов, которые, как они считают, служат интересам Запада и являются антидемократическими. Например, перед парламентскими выборами 2007 г. в Иордании ФИД выступил с заявлением, в котором утверждал, что после подписания мирного договора с Израилем последовало ограничение и ущемление гражданских свобод в Иордании. Заявления исламистов о связи произраильской политики с нарушениями свобод выглядели достаточно убедительно, потому что, как оказалось, они отражали реальное положение. В 1989 г., задолго до подписания соглашения, в Иордании впервые за несколько десятилетий трижды состоялись свободные выборы, причем исламисты и националисты завоевали на них большинство. Но в начале 1990-х годов, когда на горизонте забрезжил мир с Израилем, политика короля предстает все более автократичной, распускается парламент и вводится новое избирательное законодательство с целью ослабить позиции исламистов на выборах.

По мере того как политические системы в странах Ближнего Востока становятся все более открытыми, исламистские организации, такие как «Братья-мусульмане» в Египте и «Аль-Нахда» в Тунисе, вероятно, попытаются изменить свой статус оппозиции, вступив в коалицию в рамках правительства национального единства. В условиях эйфории от демократических перемен будут множиться новые политические партии — включая, возможно, салафитские группировки, которые проводят линию более жесткую, чем старые исламистские организации. В ходе борьбы за голоса избирателей исламисты могут все шире пользоваться антиамериканской риторикой, чтобы расширить свою базу среди правоверных.

Однако, оказавшись в правительстве, исламисты могут столкнуться с новым комплексом как ограничений, так и побудительных мотивов. Они не будут управлять сколь-нибудь самостоятельно, а скорее станут партнерами коалиции в правительствах национального единства. И в самом деле, ни одна из упомянутых исламистских организаций даже не планирует выдвигать своих кандидатов по полному избирательному списку. Египетские «Братья-мусульмане», например, заявляют открыто, что не будут стремиться завоевать большинство в парламенте. Исламисты удовлетворятся достаточно узкой ролью в правительстве. Вероятно, они будут стремиться получить руководящие позиции в таких секторах, как министерства здравоохранения и юстиции, но не решатся занять более сложные посты, как, скажем, в министерстве обороны или иностранных дел.

Примечательно, что истеблишмент силовых ведомств в странах Ближнего Востока, по своему составу главным образом светский, не слишком стремится передавать исламистам контроль над обороной и внешней политикой. Вспомним, например, Неджметтина Эрбакана, бывшего лидера турецкой Партии благоденствия, который был избран премьер-министром в 1996 г. и стал исламистским главой правительства, избранным впервые в мире демократическим путем. До прихода к власти Эрбакан привычно и неустанно осуждал Израиль и обещал пересмотреть договоренности по военным вопросам, заключенные с еврейским государством. Однако, заняв пост премьера, он столкнулся со светски настроенным всемогущим военным и судейским истеблишментом и изменил свой курс. За год пребывания Эрбакана в должности отношения с Израилем углубились и были подписаны соглашения в военной области, в соответствии с которыми израильские пилоты получили возможность совершать учебные полеты в турецком воздушном пространстве. При правительстве Эрбакана были также проведены совместные с Израилем учения ВМС в Средиземном море.

Более того, ведущие исламистские организации чрезвычайно чувствительны к международному общественному мнению. Они помнят тот шум, который поднялся после побед исламистов в Алжире в 1991 г. и на палестинских территориях в 2006 г., и понимают, что поставлено на карту, а это сотни миллионов долларов в виде помощи с Запада и займов от международных финансовых институтов, а также торговые отношения и инвестиции. Исламисты хорошо понимают, что если они ввяжутся в какие-либо спорные внешнеполитические ситуации, это приведет к тому, что международное сообщество прекратит поддержку новых демократических режимов, а это, в свою очередь, подорвет возможности успешного осуществления перемен.

Именно по этой причине, например, в 2003 г., несмотря на то, что сугубо светская Народно-республиканская партия Турции в подавляющем большинстве голосовала против поддержки военного вторжения США и их союзников в Ираке, как раз в правящей происламистской Партии справедливости и развития большинство проголосовало «за». При этом администрация Буша оказала на Турцию сильное давление и предложила миллиарды долларов в качестве помощи. И даже ХАМАС, который все еще считается самой радикальной из ведущих исламистских организаций, после своей победы на выборах 2006 г. стал проводить более умеренную политику в отношении Израиля, объявив, в частности, что готов признать границу между Израилем и палестинскими территориями по состоянию на 1967 г.

По аналогичным причинам еще до прихода к власти ряд представителей «Братьев-мусульман» в Египте и Иордании заявили без всяких оговорок, что их страны будут соблюдать мирные соглашения с Израилем (хотя среди их однопартийцев были такие, кто пригрозил выходом из организации, если она вообще когда-либо признает Израиль). Несмотря на тревожные ожидания последнего времени, если исламисты войдут в коалиционное правительство Египта, умеренность, вероятно, возобладает, и Кемп-Дэвидское мирное соглашение, заключенное с Израилем в 1979 г., будет принято, пусть и весьма неохотно, как свершившийся факт.

Совпадение интересов по отдельным проблемам

Кроме всего прочего, интересы исламистов и США могут совпадать — порой почти случайно. «Братья-мусульмане» в Сирии, которые в 1980-е годы при президенте Хафезе Асаде подвергались жесточайшим репрессиям, уже давно разделяют с США опасения по поводу возможного формирования мощной оси Иран — Сирия — «Хезболла». Подробности противостояния этой организации и сирийского правительства хорошо известны. Даже простое членство в «Братстве» наказуемо смертным приговором. Подобно Соединенным Штатам, организация неоднократно критиковала режим в Иране как опасно сектантский, стремящийся распространить влияние шиитов по всему арабскому миру. Бросая вызов общественному мнению, представители сирийских «Братьев-мусульман» даже выступали с критикой «Хезболлы», действия которой спровоцировали атаку Израиля на Ливан в 2006 г.

Таким же образом ливанские «Братья-мусульмане», известные под названием «Аль-Гамаа аль-Исламийя», выступили против действий Сирии и «Хезболлы» в Ливане и присоединились к проамериканскому альянсу «14 марта». В других странах ведущие организации исламистов-суннитов, приветствуя действия Ирана в поддержку палестинского движения сопротивления, стремятся тем не менее осторожно дистанцироваться от клерикальных шиитских режимов, которые они рассматривают как отклонение от традиционно исламских форм правления.

Это не значит, что у Соединенных Штатов нет повода для озабоченности. Демократические правительства отражают общественные настроения, а эти настроения на Ближнем Востоке направлены жестко против Израиля и гегемонии США в регионе. Если арабо-израильский конфликт будет продолжаться или, еще хуже, вспыхнут военные действия, правительства стран на Ближнем Востоке, не важно, исламистские или нет, окажутся под давлением с целью заставить их занять жесткую позицию в поддержку прав палестинцев.

Такому давлению трудно противостоять как зрелым, так и молодым демократическим режимам. Наглядный пример — Иордания в начале 1990-х годов. В 1991 г. «Братья-мусульмане», которые завоевали на выборах 1989 г. мощную поддержку избирателей, получили контроль над пятью министерствами, включая министерства образования, здравоохранения, юстиции, по делам религий и социального развития. Это было в рамках коалиционного правительства, которому, впрочем, был отведен недолгий срок у власти. (Первый случай, и один из немногих, когда «Братья» обладали исполнительной властью в какой-либо стране мира.) В конце 1990 г., когда Соединенные Штаты приступили к подготовке вооруженной акции против Саддама Хусейна в ответ на вторжение Ирака в Кувейт, иорданский парламент осудил агрессию Запада и усилил давление на короля Хусейна, чтобы заставить его выступить против интервенции США. Что он и сделал, несмотря на очевидные последствия на международной арене. В свою очередь, «Братья-мусульмане», которые были упорным противником светского режима Саддама, вначале выступили против иракской агрессии и объявили о своей полной поддержке Кувейта. Но когда в Иордании люди вышли на улицы, протестуя против войны, «Братья» сменили курс, чтобы на волне антиамериканизма завоевать еще бо2льшую популярность среди населения.

Исламистский эксперимент

Что же все это означает для Туниса, Египта и других стран, стоящих перед угрозой массовых выступлений? Активисты «Братьев-мусульман», как и множество людей, собравшихся на площади Тахрир в Каире, встретили аплодисментами заявление президента США Барака Обамы, в котором он призвал к немедленному и решительному переходу к подлинной демократии в Египте. Многие из членов организации «Братья-мусульмане» даже поговаривали, что неплохо бы администрации Обамы усилить свой нажим, направленный на отставку Хосни Мубарака. Тем временем Собхи Салех, единственный представитель «Братьев» в новом, сформированном в стране конституционном комитете, заявил в интервью The Wall Street Journal, что его организации «гораздо ближе пример Турции», имея в виду, что «Братья» будут развиваться в более прагматическом, умеренном направлении.

Западные СМИ, со своей стороны, склонны идеализировать революционные события, волной распространившиеся по Ближнему Востоку. Выступления на площади Тахрир изображаются как постидеологическая утопия, а египтяне — как будущие либералы проамериканского толка. Действительно, египтяне (равно как и тунисцы, и ливийцы) десятилетиями мечтали о демократии и показали в ходе революции свою способность к протестным действиям, мирному выдвижению требований и самоуправлению.

Но каковы бы ни были перемены прошедших месяцев, Соединенные Штаты остаются фактором статус-кво в регионе, ставшем ареной радикальных трансформаций. По всему региону арабы протестуют против авторитарных порядков, в распространении которых, по их мнению, Соединенные Штаты в свое время сыграли главную роль. По сути своей, мотивом революций, прокатившихся по Ближнему Востоку, стало чувство собственного достоинства и стремление к самоопределению. Для участников движений протеста чувство собственного достоинства подразумевает возможность играть более активную и независимую роль в регионе. Момент видимого сближения между исламистами и Соединенными Штатами не означает, что в будущем обе стороны договорятся — или должны договориться — по всем внешнеполитическим вопросам.

Во время восстаний их участники чувствовали, что давление США на автократические режимы будет иметь решающее значение для их успеха. Подобно любой политической группировке, исламисты проявляют больше осторожности, когда чувствуют, что уязвимы. Но как только положение исламистских организаций достаточно укрепляется, они становятся менее терпеливыми в отношении США и их давления на Израиль, равно как и по вопросам мирных переговоров. Уже сейчас они более открыто высказываются о своих территориальных требованиях. Мухаммед Бади, «верховный наставник» египетских «Братьев-мусульман», заявил 17 февраля, что революция «должна стать исходной точкой в процессе восстановления Египтом своего места в мире, а это требует осознания нашей ответственности перед нашими народами, защиты их и поддержки их законных требований». В то же время, Хаммам Саид, лидер иорданских «Братьев-мусульман» и поборник жесткой линии, выразился более прямолинейно: «Америка должна серьезно задуматься об изменении своей политики в регионе, потому что люди больше не будут покорно мириться с ее диктатом».

Потребуется определенное время, прежде чем новые правительства в Тунисе и Египте сформируют достаточно обоснованную внешнеполитическую позицию, однако Вашингтону следует подумать о будущем и планировать на перспективу, чтобы смягчить долгосрочные риски. В переходный период решающее значение будет иметь проведение конституционных и институциональных реформ в целях децентрализации власти. Система пропорциональных выборов, которая способствует формированию коалиционных правительств, может быть предпочтительнее мажоритарной системы, поскольку при ней оформление внешнеполитической линии представляет собой процесс переговоров между рядом партий, результатом чего будет выработка более умеренных позиций. Уже сейчас у большинства основных исламистских течений наметилось значительное совпадение интересов с Соединенными Штатами. Сюда относятся такие вопросы, как необходимость демонтажа системы «Аль-Каиды», обуздание терроризма, повышение уровня жизни и улучшение экономической ситуации в арабском мире, а также укрепление демократической системы власти.

Инициируя постоянный и содержательный диалог с исламистскими организациями по поводу путей соглашения и ключевых внешнеполитических проблем, Соединенные Штаты могли бы найти больше точек соприкосновения и общих интересов, чем можно ожидать сейчас. И в самом деле, одним из немногих таких контактов Соединенных Штатов с исламистами, притом на весьма невысоком уровне, стал диалог с марокканской Партией справедливости и развития. И он оказался успешным: эта партия в своей критике США перешла на относительно умеренные позиции. Так или иначе, происшедшие революции ясно продемонстрировали близорукость нынешней политики США — старательное уклонение от каких-либо официальных контактов с «Братьями-мусульманами» и другими группировками аналогичной направленности. Запад осведомлен о самой мощной оппозиционной силе в Египте гораздо меньше, чем должен и мог бы быть.

Соединенные Штаты могут принять меры предосторожности и, в сущности, должны это сделать, что, впрочем, не изменит неизбежного. Общественное мнение по арабо-израильскому вопросу останется фактором ближневосточной политики до тех пор, пока не будет заключен окончательный и справедливый мирный договор. Произойдет это скоро или нет, зависит отчасти от ХАМАС. Если ХАМАС в конечном счете примет участие в правительстве национального единства на палестинских территориях, которое затем достигнет договоренности с Израилем, это станет практическим решением израильской проблемы для других исламистских организаций. Однако ХАМАС, ободренный успехом произошедших революций, едва ли будет готов к такому сотрудничеству.

На протяжении десятилетий исламисты откладывали решение вопроса о том, что будут делать, окажись они во власти, и причина была проста — перспектива власти казалась столь отдаленной. Однако на волне демократических перемен, прокатившейся по региону, исламисты выдвинулись на первый план. А дальше может последовать первый в арабском мире эксперимент с устойчивой интеграцией исламистов. По счастью, для основных исламистских движений, при всем их антиамериканизме, характерна заметная прагматическая направленность. Даже если сейчас они не считаются с реальными условиями в регионе, им все равно придется их учитывать. И в свою очередь, Соединенным Штатам, равно как и всему остальному международному сообществу, придется в конце концов придти к соглашению с исламистами.

Мортен Вальбьёрн, Андре Банк

«Новая арабская холодная война»:
возвращение к арабскому аспекту
региональной политики на Ближнем Востоке********

В статье подробно описана система взглядов на причины возникновения в первом десятилетии XXI в. качественно новой ситуации на Ближнем Востоке и дана трактовка ее характера. Вначале подвергнем сомнению два распространенных утверждения о существующих политических тенденциях в этом регионе, появившихся в контексте арабо-израильских конфликтов на юге Ливана в 2006 г. и в секторе Газа в 2008–2009 гг. Суть первой концепции в том, что характер этих тенденций кардинально отличается от политических явлений, присущих «Старому Ближнему Востоку». Согласно второй, эти тенденции «уже не арабские» в том смысле, что политика ближневосточных стран утратила явно выраженный арабский характер. Вместо этих положений в статье развивается идея о «новой арабской холодной войне», которая по-прежнему указывает на важный, но часто не принимаемый во внимание аспект межарабского политического процесса. Наша точка зрения о наступлении «новой арабской холодной войны» не опровергает, а скорее дополняет распространенные в настоящее время взгляды, и умеренные, и радикальные, отражающие различные религиозные направления, политический реализм и принципы Вестфальской системы. В этих целях мы вновь обращаемся к «арабской холодной войне» 1950—1960-х годов, привлекаем внимание к вопросам трансформации арабского национализма и значимости межарабских средств массовой информации. Обращаясь к таким аспектам, как преемственность и перемены, данное исследование включает и критические замечания в отношении часто повторяющихся заявлений о «новизне» «нового Ближнего Востока». Наряду с развитием специфически ближневосточной тематики статья постулирует ряд более общих моментов, вызывающих полемику уже на уровне теории международных отношений, касающихся проблем негосударственных структур (таких игроков/акторов, как арабские исламисты), конфликтов идентичностей, а также взаимодействия различных форм суверенитета.

1. Введение

Если у американцев, как это утверждают сторонники доктрины Буша^1, были две главные цели при свержении режима Саддама Хусейна в 2003 г.: коренное изменение движущих сил на Ближнем Востоке и воссоздание нового Pax Americana, то вторжение США в Ирак, как представляется, осуществило, по крайней мере, первую из них. Большинство экспертов согласно, что в настоящее время политические процессы на Ближнем Востоке значительно отличаются от ситуации, существовавшей там до 2003 г. Но консенсус относительно характера возникающего там соотношения сил отсутствует. Так что в контексте возрастающего внимания к вопросу определения движущих сил на региональном уровне^2, обсуждаемому в рамках теории международных отношений, одной из основных тем, связанных с данным районом, стало обсуждение сущности «нового Ближнего Востока»3. Эксперты приходят к разным заключениям, но сходятся по крайней мере по двум позициям. Во-первых, в том, что различие между «старым» и «новым» Ближним Востоком, где действуют совершенно иные движущие силы, имеет принципиально качественный характер. Отражение такого подхода проявляется в отсутствии в научных дискуссиях такой характерной для XX в. темы, как влияние арабского национализма на политический процесс в регионе. Если эта тема и возникает, то ее считают связанной с прошлым. Вместо этого выдвигаются предположения, что политика на «новом Ближнем Востоке» осуществляется или в соответствии с «нормальной» логикой государственных соображений в рамках Вестфальской схемы, или в соответствии с новыми, характерными для данного региона факторами, указывающими на сегментацию внутри ислама или на углубляющийся раскол между так называемыми умеренными и радикалами. И во-вторых, в ходе повсеместных дискуссий появляется другое, связанное с первым, единодушное мнение, что политика арабских стран утратила свой ярко выраженный арабский характер. Даже само понятие существования Арабского мира поставлено под вопрос некоторыми экспертами, пишущими о нем, как всего лишь о мираже в ближневосточной пустыне^4. Таким образом, различие между географическим Ближним Востоком и Арабским миром на всех этих уже неарабских «новых ближних востоках», кажется, уже потеряло какое-либо значение при анализе проблем региональной политики.

Обсуждая сущность понятия будто бы очень «нового Ближнего Востока», возникшего после иракской войны 2003 г., полезно вспомнить замечание покойного Фреда Холлидея (Fred Halliday) о том, что «существуют две предсказуемые и почти всегда ошибочные реакции на крупные международные события. Одна состоит в том, что все теперь по-другому; другая — что ничего не изменилось^5. Учитывая это предостережение, мы ставим перед собой цель опровергнуть или подтвердить некоторые моменты относительно двух вышеизложенных утверждений о «новизне» и «неарабской» сущности «нового Ближнего Востока». Во-первых, мы предполагаем, что понятие «Арабского мира» не настолько устарело, как это обычно утверждается. Арабский национализм в измененной форме, считаем мы, сегодня по-прежнему оказывает влияние на политику в регионе. Во-вторых, мы утверждаем, что «старый Ближний Восток», не тот, который существовал в 1990-х годах, а тот, что существовал в 50–60-х годах прошлого столетия, представляет собой хороший материал для анализа процессов, происходящих в этом регионе в настоящее время. Наш основной тезис: то, что мы называем «новой арабской холодной войной», касается очень важного, но часто не принимаемого во внимание аспекта текущей региональной политики. Используя этот термин, мы перефразируем название, данное Малколмом Керром (Malcolm Kerr) в его основополагающем исследовании об идеологической борьбе на Ближнем Востоке в 1950–1960-х годах^6. Таким образом, мы утверждаем, что можно найти ряд структурных соответствий между некоторыми сегодняшними региональными процессами и «старой арабской холодной войной», в их числе палестинская проблема, которая представляет собой один из устойчивых элементов классификации межарабского регионального соперничества.

Тем самым мы указываем на аспекты преемственности, которыми, как правило, пренебрегают в ходе идущих ныне прений о степени новизны «нового Ближнего Востока». Наша ссылка на вторую часть предостережения Холлидея (Halliday) не означает наше согласие с тем, что ничего не изменилось. Говоря о «новой арабской холодной войне», мы показываем, как нынешнее соперничество демонстрирует серьезные отличия от прежних процессов. Несмотря на то что это явление, несомненно, представляет собой панарабский аспект, оно, однако, существует в рамках трансформированного арабского национализма, который связан с возникновением новых межарабских средств массовой информации. В отличие от «старой арабской холодной войны», которая велась в основном между арабскими государствами и в сфере внутренней политики, в нынешнем варианте большее значение приобрело противостояние государства и общества, где «радикальный» блок контролируется социетальными игроками/акторами, выступающими за создание арабского режима исламистского толка и пользующимися широкой поддержкой арабской общественности. Характер и воздействие этого «радикального» вызова также отличаются от 1950–1960-х годов, которые знаменовались государственными переворотами и попытками осуществить грандиозные проекты арабского единства, предусматривающие разрушение существовавшей системы арабских государств. Сегодня «новая арабская холодная война» находит отражение в растущей утрате связей между правящей прослойкой и обществом и в возникновении параллельного негосударственного арабского порядка, существующего бок о бок с правительственными структурами и находящегося в напряженных отношениях с арабской официальной системой.

Довод в пользу правомерности возврата к концепции «арабской холодной войны» подкрепляется с помощью рассмотрения четырех составляющих. Его исходной точкой стал первый крупный конфликт на «новом Ближнем Востоке» после окончания иракской войны — ливанская война 2006 г. Несмотря на разногласия по поводу трактовки слов Кондолизы Райс о том, что эта война — «родовые схватки нового Ближнего Востока»7, госсекретарь была не единственной, кто воспринял ожесточенные столкновения между Израилем и «Хезболлой», а также многочисленные и разнообразные отклики на это событие, как лакмусовую бумагу, позволяющую понять характер складывающейся новой ситуации в регионе. Поэтому нашей первой составляющей является оценка основных подходов к тому, что дает нам этот конфликт в попытке объяснить «новый Ближний Восток» (раздел 2). Критикуя эти версии в основном за то, что в них не рассматривается арабский аспект откликов на конфликт, мы переходим ко второй составляющей — «арабской холодной войне» на «старом Ближнем Востоке» (раздел 3). Рассматривая основные черты арабской политики того времени, мы, перефразируя Джеррольда Грина^8 (Jerrold Green), задаем вопрос, является ли арабская политика по-прежнему арабской, и приходим к мнению, что арабский национализм скорее трансформировался, чем перестал существовать. Третья составляющая состоит в нашей оценке последствий конфликта на юге Ливана в 2006 г. для ситуации в регионе, здесь мы также детально рассматриваем основные черты «новой арабской холодной войны» (раздел 4). В четвертой составляющей мы сравниваем элементы преемственности и новых подходов, содержащиеся в региональной полемике в период между ливанской войной 2006 г. и конфликтом в Газе в 2008–2009 гг., чтобы понять, могут ли аспекты «новой арабской холодной войны» составить более общую модель (раздел 5).

Базируясь на этих факторах, мы приходим к заключению, что концепция «новой арабской холодной войны» помогает нам понять важный аспект региональной политики, который игнорируется в большинстве нынешних дискуссий по Ближнему Востоку. Таким образом, мы не утверждаем, что арабский национализм охватывает все аспекты региональной политики или они должны быть сведены к понятию «новой арабской холодной войны». Соглашаясь с еще одним советом Холлидея о желательности разнообразия аналитических точек зрения и о важности избегать сведе2ния всего происходящего на Ближнем Востоке к одному фактору^9, мы преследуем цель дополнить, а не опровергнуть имеющиеся точки зрения о характере современных движущих сил в регионе. Как будет отмечено в заключении, наряду с развитием специфически ближневосточной тематики статья постулирует ряд общих моментов, вызывающих полемику уже на уровне теории международных отношений. Таким образом, статья указывает на желательность более тесного общения между экспертами по региональным проблемам и специалистами широкого плана, работающими в области теории международных отношений.

2. Конкурирующие версии «нового Ближнего Востока»: Ливанская война 2006 г.

Наряду с ожесточенными столкновениями с Израилем «Хезболла» летом 2006 г. была также вовлечена в бескровный конфликт с Египтом, Саудовской Аравией и Иорданией. Тогда египетский президент Хосни Мубарак и иорданский король Абдалла II обвинили эту организацию в том, что она «втягивает регион в авантюры», а саудовские официальные лица говорили о ее «безответственном поведении»10. Подобная точка зрения была подхвачена проправительственными средствами массовой информации, такими, как газета «Аш-Шарк аль-Аусат» и спутниковый канал «Аль-Джазира».

За 34 дня жарких боев между израильской армией и организацией «Хезболла», а также сразу после этих событий различные комментаторы и аналитики использовали холодную войну, возникшую между арабскими странами, как повод для формулирования разного рода предположений о характере «нового Ближнего Востока». Вышеупомянутые, по словам Кондолизы Райс, «родовые схватки» имеют отношение к тому, как происходящие в регионе изменения отразились в ливанских событиях 2006 г., по версии, в которой противопоставляются арабы умеренных и радикальных взглядов. В ходе печально известной пресс-конференции американский государственный секретарь также разъяснила, что в настоящее время регион разделен на «неистовых радикалов» и «умеренных реформистов». К первым были отнесены ливанская «Хезболла» и палестинский ХАМАС, которых она обвинила в попытках оказывать давление на новые демократические правительства в регионе. «Умеренных» возглавляют Египет, Саудовская Аравия и Иордания, и они, по словам Кондолизы Райс, образуют консенсус ведущих региональных держав, в то время как исламистский экстремизм является основным источником проблем на Ближнем Востоке. Поэтому в ходе войны на юге Ливана в 2006 г. эти умеренные встали на сторону США и Израиля в стремлении способствовать становлению настоящего «нового Ближнего Востока», который кроме прочного мира и стабильности будет характеризоваться прозападными демократическими режимами; в качестве примера приводилось правительство во главе с Фуадом Синиорой в Ливане.

В то время как версия о противостоянии радикалов и умеренных получила в ходе конфликта широкое распространение, еще большей популярностью пользовался межконфессиональный подход в определении регионального аспекта войны в Ливане. Сторонники этой версии указывали, что идущие из региона отклики свидетельствуют о зарождающемся расколе между суннитами и шиитами на все более «неарабском/постарабском Ближнем Востоке». По мнению Ассера Суссера (Asser Susser), реакция стран этого региона на конфликт в Ливане свидетельствовала, что само понятие Арабского мира перестало быть существенным для понимания политических событий в этой части земного шара. Следовательно, ливанская война 2006 г. не должна восприниматься как еще один арабо-израильский конфликт. Наоборот, это было первым столкновением между Израилем и Ираном, который в качестве «стремящегося к экспансии гегемона в самом сердце шиитского полумесяца» также представляет угрозу для «умеренных» уже неарабских шиитских государств^11. Вали Наср (Vali Nasr) говорил в том же ключе, считая, что конфликт на юге Ливана в 2006 г. — это проявление межконфессиональной напряженности в постсаддамовском Ираке, выплеснувшейся за пределы страны. Он полагает что если основной политической движущей идеей на «старом Ближнем Востоке» был арабский национализм, то политика на «новом Ближнем Востоке», скорее всего, будет определяться сегментацией внутри ислама^12.

На первый взгляд эта межконфессиональная концепция представляется более убедительной, чем версия с радикалами и умеренными, которая ставит с ног на голову некоторые понятия: например, «умеренными реформаторами» оказываются в основном ориентирующиеся на статус-кво арабские автократические руководители, обладающие ограниченной гражданской легитимностью^13. В свою очередь, некоторых реформаторов и демократически настроенных политических игроков этого региона можно на самом деле найти в так называемом радикальном лагере^14. Если рассматривать войну в Ливане 2006 г. с точки зрения борьбы между различными направлениями в исламе, то решение Египта, Иордании и Саудовской Аравии публично критиковать какое-либо арабское движение за конфронтацию с Израилем, нарушая тем самым одно из классических табу в «арабских политических играх», не просто доказывает, что арабская политика утратила ясно выраженный арабский характер, но и служит признаком новой игры, базирующейся на межконфессиональных правилах. Так, в ходе конфликта проправительственные средства массовой информации этих стран и западные СМИ постоянно именовали Египет, Иорданию и Саудовскую Аравию «умеренными суннитскими арабскими» странами. В свою очередь, «Хезболла» характеризовалась ими как шиитское движение, которое, представлялось не чем иным, как орудием в руках шиитского, персидского Ирана и его «квазишиитского» сирийского союзника.

При более тщательном рассмотрении эта картина «уже неарабского/постарабского Ближнего Востока», сущностью которого являются межконфессиональные трения в рамках ислама, начинает становиться не столь однозначной по нескольким причинам. То, что кажется противостоянием шиитского и суннитского блоков, базирующемся на конфессиональных взаимоотношениях, может быть истолковано как ожидаемая реакция государств региона, стремящихся создать противовес усиливающейся державе регионального уровня, т.е. Ирану, будь он шиитским или нет. Такой подход можно назвать «трактовкой происходящего с точки зрения Вестфальской системы международных отношений». По этой логике, которая базируется на постулатах теории политического реализма, блокирование суннитских государств во время конфликта в Ливане в 2006 г. в меньшей степени связано с набирающим силу шиитско-суннитским соперничеством, чем с классической логикой raison d’Etat (фр. государственный интерес. — Прим. пер.), действующей в неупорядоченной системе государств^15. Официальная антишиитская риторика главным образом предназначена для внутреннего потребления «умеренных» государств, так как значительная часть их населения видит основную угрозу безопасности в регионе в Израиле, а также в США, но не в Иране (см. также ниже).

Если фантом «шиитского полумесяца» можно объяснить как попытку оправдать внутри страны непопулярную внешнюю политику, базирующуюся на неконфессиональных мотивах, то такой подход не только привлекает внимание к еще одной причине неубедительности конфессиональной гипотезы, но также показывает, почему полезно отвлечься от узкого межгосударственного понимания ситуации, основанного на версии политического реализма и Вестфальской системе. Если рассматривать эту проблему на негосударственном уровне с участием социетальных игроков/акторов, то сложно согласиться с существованием в политике четкой границы между суннитами и шиитами. Раздел проходит по другой линии. Во время войны в 2006 г. в Ливане конфессиональные симпатии не были четко распределены между шиитской «Хезболлой» и суннитским ХАМАС, которые были вовлечены в этот конфликт. Выражение симпатии и поддержки со стороны общественности нашло отзвуки во всем преимущественно суннитском Арабском мире. Межарабские средства массовой информации, например, спутниковый канал «Аль-Джазира», считающийся просуннитским, занял позицию, выгодную «Хезболле». Известные суннитские интеллектуалы исламистского толка, такие, как шейх Юсуф аль-Карадави^16 призвали к суннитско-шиитскому сотрудничеству и осудили критику «Хезболлы» со стороны Саудовской Аравии. Такие суннитские исламистские движения, как «Братья-мусульмане», безусловно поддержали это шиитское движение и организовали с помощью своих филиалов, в том числе в Египте и Иордании, демонстрации, в которых приняли участие и неисламистские оппозиционные группы, и в их числе египетское движение «Кифая»17. Результаты опросов общественного мнения в арабских странах во время конфликта и после него показали, что лидер «Хезболлы» Хасан Насралла занимает по популярности первое место среди руководителей и политических деятелей Арабского мира. По тем же данным около 80% респондентов в Египте, Иордании и Саудовской Аравии считают, что главная внешняя угроза безопасности их стран исходит от Израиля и США, в то время как только 11% назвали Иран^18. На основании этого можно сделать вывод, что раскол в регионе, проявившийся в ходе ливанского конфликта 2006 г., проходит не по линии шииты — сунниты, а скорее, как это формулировал Марк Линч (Marc Lynch), он является «водоразделом между режимами и населением» внутри так называемых умеренных государств^19.

Другой удивительной чертой стало распространенное на социетальном уровне восприятие этого конфликта под углом арабского национализма. Несмотря на общепринятые утверждения о «неарабском» характере нынешней региональной политики, в массовой реакции на это событие преобладали хорошо известные лозунги арабского национализма об арабской солидарности, о сопротивлении оккупации и освобождении Палестины. Более того, «Хезболла» не только сама позиционировалась в качестве преимущественно арабского движения, а не шиитской организации, но таким же образом воспринималась в кругах арабской общественности. Так, Насраллу называли «единственным настоящим арабским лидером сегодняшнего дня» и «новым арабским львом». В Египте оппозиция использовала совпадение военных действий в Южном Ливане с пятидесятой годовщиной национализации Гамалем Абдель Насером Суэцкого канала. В оппозиционной прессе «Насралла 2006» сравнивался с «Насером 1956». Демонстранты в Каире несли плакаты с помещенными рядом портретами руководителя шиитского арабского движения и легендарного лидера арабских националистов^20.

Основываясь на том, что иорданский обозреватель палестинского происхождения Рами Хури (Rami Khouri) называл в то время «возрождением чувства арабского национализма»21, естественно предположить, не является ли ливанская война 2006 г. очередным шагом к «уже неарабскому Ближнему Востоку», который характеризуется борьбой между умеренными и радикалами, межконфессиональными противоречиями или построениями по образцу Вестфальской системы, или она демонстрирует происходящие в регионе процессы, которые имеют сходные черты с явлениями, проявившимися в пору расцвета арабского национализма.

3. Осторожно воскрешая в памяти арабский национализм

Прежде чем мы обратимся к политике арабских государств в 1950–1960-е гг. и обсудим, остается ли ее характер по-прежнему арабским, необходимо сделать понятийное уточнение. Итак, частично полемику о том, стоит ли рассматривать арабский национализм реалией прошлого или он продолжает оставаться действующим фактором, можно отнести за счет авторского использования одних и тех же терминов для различных явлений. Мы рассматриваем арабский национализм в качестве общего понятия, указывающего на наличие особых связей между говорящими на арабском языке людьми, которые считаются принадлежащими к одной арабской нации, имеющей общий язык, историю, культуру и традиции^22. В политическом смысле мы различаем три варианта арабского национализма: панарабизм, политический арабизм и культурный арабизм (см. также рис. 1)23. По взглядам сторонников панарабизма, Арабский мир представляет собой «надсистему». Конечная цель — территориальное единство в форме поглощения, как считается, искусственно образованных арабских стран и создание «подлинного» национального государства. До тех пор ‘raison de la nation Arabe’ (фр. соображения/интересы арабской нации. — Прим. пер.), т.е. общие арабские интересы, вопросы безопасности, должны всегда иметь приоритет над ограниченным по своей сути raison d’Etat. Сторонники политического арабизма воспринимают Арабский мир как неупорядоченное международное сообщество, где арабы, живущие в разных государствах, связаны особыми узами. Политика арабских стран должна отражать эту реальность, и поэтому основываться не только на узких собственных интересах, но соответствовать ряду определенных арабских норм, правил и ценностей, налагающих конкретные обязательства, и быть приверженной идее арабской солидарности. Сторонники культурного арабизма придерживаются мнения, что Арабский мир — это прежде всего культурный феномен в том смысле, что арабы ощущают некоторую степень культурной близости и разделяют общие обычаи и традиции, но такое восприятие не влечет за собой значимых политических обязательств или гарантий.

Рис. 1. Арабский национализм и различные формы арабизма

3.1. Уроки прошлого: «старая арабская холодная война»

Если мы обратим наше внимание на 1950–1960-е годы, станет ясно, почему полезно различать указанные три формы арабского национализма. Этот период обыкновенно считается расцветом арабского национализма. Но это не означает, что в то время образовалась какая-то значительная межарабская гармония или между арабами был достигнут консенсус, когда на деле приходилось демонстрировать принадлежность к единой арабской нации. Наоборот, ситуация того периода — одна из основных тем дискуссий по вопросу о том, что Керр назвал «арабской холодной войной»24.

Хотя она и была связана с шедшей в мире глобальной холодной войной, эта региональная холодная война не была отражением соперничества супердержав, она имела явно выраженный арабский аспект^25. Это делало межарабские отношения не только в некоторой степени отличными от ситуации в других регионах постколониального мира, но и по своему характеру противоречило некоторым общепринятым допущениям, связанным с трактовкой Вестфальской системы в рамках общей теории международных отношений^26. Ситуация в регионе характеризовалась неупорядоченностью в том смысле, что не существовало какой-либо централизованной власти. В то же время присутствовало очень сильное чувство надгосударственной общности. Такое настроение было результатом широко распространенного арабского националистического представления об особых связях между арабскими народами, которые, как считалось, должны разделять общие «арабские интересы». Вся эта ситуация с высокой степенью взаимосвязанности на государственном и на социетальном уровнях делала Арабский мир, по меткому замечанию Пола Нобеля (Paul Noble), «огромной акустической камерой, в которой информация, идеи и мнения резонируют практически без учета государственных границ»27. В отличие от «истинных национальных государств» арабские страны должны были рассматриваться только как «территориальные государства», что было отражено во многих конституциях, где объявлялось, что говорящие на арабском языке жители данной страны — часть «арабской нации»28. Из-за несовпадения формата реально существующих арабских государств и понятия арабской нации классическая идея «национальных интересов» стала неясным ориентиром, зависимым от представлений и образа действий конкретного субъекта по мере того как начали проявляться противоречия между ограниченным по своей сути raison d’Etat и необходимостью действовать в рамках воспринимаемого обществом raison de la nation Arabe. Таким образом, общепринято, что членство в арабской нации предусматривает солидарность между арабами и обязательства в отношении «ключевых проблем», в том числе поддержку палестинцев как наиболее важной из них^29. За исключением этих довольно туманных понятий идет горячий спор по поводу того, какой еще скрытый смысл несет в себе идея об особых связях между арабами. В результате этого по своей сути соперничество в «арабской холодной войне» в основном возникает из-за политического подтекста принадлежности к одной и той же арабской нации. Оно связано со способностью монополизировать определенное значение понятия «арабские интересы» и определять связанные с ним нормы «правильного» арабского поведения^30.

Таким образом, основной фронт в этой войне проходит не по вопросу о том, должен ли в региональной политике присутствовать арабский аспект как таковой, а имеет ли raison de la nation Arabe приоритет в тех случаях, когда обязательства соблюдать «общеарабские интересы» идут вразрез с ограниченными своекорыстными устремлениями конкретного арабского территориального государства. Другими словами, следует ли какой-либо арабской стране действовать в соответствии с ожидаемыми от нее нормами члена арабского сообщества или как суверенному государству^31. Проектируя образ Арабского мира, составной частью которого являлась Палестина, одна группа игроков, в составе которой были консервативные прозападные монархии, такие как возглавляемые хашимитами Иордания и Ирак (до 1958 г.), а также Саудовская Аравия, приняла слабый вариант «политического арабизма», аналогичного идеям, сформулированным в Хартии Лиги арабских государств (ЛАГ) о межгосударственном сотрудничестве между суверенными арабскими странами в рамках арабского братства, солидарности и координации. Такому подходу бросили вызов «радикальные» и номинально социалистические арабские республики — Египет, Сирия и после 1958 г. Ирак. Эти государства взяли на вооружение в качестве идеологической доктрины панарабизм, в соответствии с которым считалось, что общие интересы арабской нации должны иметь приоритет над целями отдельных арабских государств. Конечной целью было, по крайней мере, в принципиальном плане, образование единого национального арабского государства, которое включало бы территории с населением, говорящим на арабском языке, в том числе Палестину, по образцу слияния Сирии и Египта в недолго существовавшую Объединенную Арабскую Республику^32.

Борьба между этими двумя арабскими блоками шла не только в региональном масштабе. «Арабская холодная война» характеризовалась комплексным взаимодействием региональных и местных уровней, придавая Арабскому миру вид «колонии зависимых между собой организмов, разделенных только пористыми мембранами, или же огромное помещение, состоящее из перегородок с различной степенью доступности»33. Вопросы внутренней политики решались также на региональном уровне, где арабские режимы при отсутствии электоральной легитимности пытались получить поддержку внутри страны путем позиционирования себя в качестве борцов за важнейшие арабские цели. В то же время региональное соперничество проникало во внутреннюю политику. Взаимосвязь арабских государств и проницаемость их границ предоставляли честолюбивым арабским региональным державам уникальную возможность для вмешательства во внутреннюю политику других арабских стран под предлогом отстаивания интересов арабской нации^34.

В результате политика арабских стран времен «арабской холодной войны» характеризовалась взаимным проникновением во внутренние дела друг друга на уровне, не имеющем прецедентов еще где-либо в мире, включая другие регионы бывших колониальных стран. Классическим проявлением этого «незаметного суверенитета»35 стали знаменитые речи Насера по египетскому радийному радиоканалу «Саут аль-Араб» («Голос арабов»), которые находили отклики во всей арабской «акустической камере», позволяя ему в обход местного руководства обращаться непосредственно к населению других арабских государств. В отличие от допущений теории политического реализма, эти радиообращения представлялись для многих арабских лидеров большей угрозой их безопасности, чем египетская военная мощь. Это указывает еще на одну характерную черту «арабской холодной войны» — преимущественное использование не «жесткой» военной силы, а «мягких» средств идеологического воздействия, законного с точки зрения восприятия норм и правил игры на основе арабского национализма^36. В такой ситуации палестинской проблеме отводилась ключевая роль, поскольку именно формальная общеарабская поддержка палестинцев представляла арену для межарабского соперничества^37.

Несмотря на то что «арабская холодная война», за исключением египетско-саудовских столкновений во время гражданского противостояния в Йемене, редко переходила в «горячие» фазы, в отличие от арабо-израильского конфликта, она все же принесла определенные результаты. В 1950 и 1960-е годы мы стали свидетелями не только ряда народных революций, переворотов или попыток переворотов, предпринятых офицерами — носителями панарабской идеологии, но и приводящих в замешательство внешнеполитических предприятий, несовместимых со строгим raison d’Etat, однако необходимых для избавления от обвинений в отходе от «общего арабского курса». Чтобы понять готовность короля Хусейна втянуться в фатальную для него арабо-израильскую войну 1967 г., в результате чего Иордания потеряла Восточный Иерусалим и западный берег реки Иордан, вместо того, чтобы попытаться противостоять давлению египетского и сирийского панарабских режимов путем явного альянса с Израилем, необходимо, например, предположить, что альтернативой могли стать народные восстания против хашимитской монархии, поддержанные «радикальными» арабскими странами^38. Если продолжить рассуждения в том же ключе, то Египет привела к поражению в Шестидневной войне 1967 г. риторика Насера, в плену которой он оказался сам. Эта риторика, в свою очередь, являлась частью рвущейся вверх пружины, раскрученной соперничающими «радикальными» арабскими режимами с панарабской идеологией, стремившимися казаться истинными защитниками «общего арабского дела»39.

3.2. Трансформация арабского национализма:
социетально-политический арабизм в арабо-исламской среде

Арабо-израильская война 1967 г. выдвигает на первый план некоторые отличительные черты политики арабских государств в годы «арабской холодной войны»: отчетливо выраженную арабскую ценностную ориентацию, очень низкий уровень суверенитета, сложное взаимодействие между внутренним и региональным политическими курсами и сильное влияние «размягчающей силы» пропаганды. В соответствии с традиционной версией, разгром арабов стал отправной точкой заката арабского национализма. Таким образом, в последующие десятилетия появилось много любопытной литературы о подъеме и спаде арабского национализма^40. Несмотря на различие во взглядах, когда был нанесен coup de grace (фр. завершающий смертельный удар. — Прим. пер.), — Шестидневной войной 1967 г., подписанием египетско-израильского мирного договора в Кэмп-Дэвиде в 1978–1979 гг., Второй войной в Заливе 1990–1991 гг. или американским вторжением в Ирак в 2003 г., — все эти эксперты сходятся во мнении по более общему вопросу: политика арабских государств утратила свой арабский характер в том плане, что арабы не выступают единым фронтом в вопросах региональной политики. Как утверждается, не только для арабских режимов больше нет необходимости придерживаться в каком-либо виде raison de la Nation Arabe, но и само существование Арабского мира поставлено под вопрос^41.

Несмотря на популярность таких толкований, можно указать еще на один менее распространенный подход, который говорит о существовании Арабского мира как значимой аналитической категории. Стивен Хамфриз (Stephen Humphreys), например, утверждает, что, несмотря на многочисленные местные различия, арабы по-прежнему остро ощущают характерную для всех них идентичность. Он связывает политическую ситуацию с поведением членов одной семьи, которые могут ссориться, но по-прежнему крепко взаимосвязаны. Он также высказывает мнение, что глубоко укорененное чувство арабской идентичности почти обязательно будет обладать политической значимостью^42. Такой взгляд привлекает внимание к тому, что завершение эры панарабизма не обязательно совпадет с концом арабского национализма как такового^43. Холлидей, например, считает, что выводы о кончине арабского национализма преувеличены, и было бы полезнее различать арабский и государственный национализмы, которые сосуществуют или действуют на разных уровнях^44.

Если все же перестал существовать панарабизм, а не арабский национализм, то что из себя будет представлять трансформированная и модифицированная форма политического арабизма? В отличие от разработок Хусейна Сиррийе (Hussein Sirriyeh) о характере нового порядка между арабскими странами, который он рассматривает, исходя из симбиоза суверенитета вестфальского типа и слабого политического арабизма^45, мы считаем более плодотворными исследования Шибли Тельхами (Shibley Telhami) по «новому арабизму» и размышления Марка Линча (Marc Lynch) о «новой арабской общественной сфере»46. Они отходят от узкого государственно центричного взгляда на этот вопрос и определяют комбинаторным путем полезную исходную точку для наброска того, что может быть названо социетально-политическим арабизмом в арабо-исламской среде. Возникновение такой новой и трансформированной формы арабского национализма связано с двумя взаимозависимыми процессами. Один из них имеет отношение к долгое время доминирующему в Арабском мире авторитаризму, который практически не оставлял возможностей для открытого выражения политических взглядов^47. Поэтому неудовлетворенные граждане переключили свое внимание на политику регионального уровня, используя такой прием в качестве непрямой и более безопасной критики находящихся у власти режимов. В этом контексте они ставили классические для арабских националистов вопросы о Палестине или о страданиях иракцев, ставших поводом для обсуждения в арабских странах после введения санкций ООН в 1990-х годах. Такое переплетение внешне- и внутриполитических тем не ново, но оно приобретает иные параметры в ходе второго процесса — начавшейся в 1990-е годы информационной революции.

Появление новых межарабских средств массовой информации, таким образом, угрожает медийной монополии, захваченной местными режимами за десятилетия, которые прошли после радиовойн насеристов. В ходе этих «войн» государственные институты получили определенную «закалку»48. Эпохальным событием был запуск в 1996 г. нового спутникового канала «Аль-Джазира», который предоставляет отличную трибуну для интенсивных дискуссий по региональным проблемам^49. В отличие от других арабских спутниковых каналов «Аль-Джазира» уделяет основное внимание новостным программам и политическим дебатам. Как коммерческий канал «Аль-Джазира» заинтересована в приобретении насколько это возможно более широкой аудитории в арабоязычном мире. Основной эфир телестанция предоставляет темам, имеющим общеарабское звучание, таким, как палестинская проблема или ситуация в Ираке; местные новости также даются в более широком региональном контексте. Подавая различные информационные сообщения под арабским углом зрения, эта относительно недавно созданная межарабская медийная структура, по словам Линча, прокладывает путь к «новой арабской публичной сфере»50. Ее телезрителей объединяет арабский язык, подбор новостей в основном «по арабской тематике». Таким образом, ведущие и их аудитория начинают воспринимать себя участниками единого общего политического проекта, о чем поборники Европейского союза могут только мечтать. В результате опросы общественного мнения, проводимые в арабских странах, свидетельствуют, что палестинская проблема остается для громадного большинства арабов одной из наиболее важных политических тем на персональном уровне. Эти опросы также указывают, что жители арабских стран оценивают политику неарабских государств в соответствии с их позицией по ключевым региональным арабским проблемам, например палестинской или иракской, а не потому, как эти государства относятся к их собственной стране^51.

Если сегодняшний Арабский мир, отчасти благодаря межарабским средствам массовой информации, походит на анклав, образовавшийся на основе идентичностей, то его, очевидно, можно сравнить с арабской «акустической камерой» 1950–1960-х годов, в которой идеи резонировали, практически невзирая на государственные границы. Хотя межарабские СМИ также играли важную роль в тот период, сравнение между радиостанцией Насера «Саут аль-Араб» и сегодняшним телевизионным каналом «Аль-Джазира» все же вскрывает некоторые ясно различимые черты новой формы арабского национализма. В то время как «Саут аль-Араб» была идеологическим инструментом, используемым региональной державой, «Аль-Джазира» представляет собой коммерческую, квазинезависимую станцию, действующую на основе законов рынка и находящуюся в крошечном Катаре. Более того, радио Насера имело «односторонний» характер, речи арабского лидера были основаны на монологе не только по форме, но и в более фигуральном смысле, поскольку его панарабизм предполагал единство, обязывающий консенсус между арабами, оставляя мало места для узаконенных, серьезных разногласий. «Аль-Джазира», с другой стороны, по своему характеру более открыта к диалогу. Это свойство находит свое выражение в опросах аудитории, популярных политических ток-шоу и в возможности для телезрителей задавать вопросы и высказывать свое мнение. Многократное участие в ее программах известного деятеля исламистского толка шейха Юсуфа аль-Карадави, ведущего популярной передачи «Закон ислама и жизнь», иллюстрирует последнее важное отличие — возрастающий исламский фактор в системе арабской идентичности, что отличает ее от более светского панарабизма 1950–1960-х годов^52.

Подводя итог, можно сказать: то, что мы наблюдаем, является арабским национализмом, внедренным в часть арабского общества, характерную черту которого составляет ислам, ассоциированный с арабизмом. Это и есть общий ориентир, объединяющая программа, определяющая некие «арабские проблемы». Но в отличие от прошлого такой подход представляет собой договоренность о том, с чем не надо соглашаться, поскольку никакого определенного ответа, в чем состоит «арабская позиция» по какому-нибудь вопросу, она не содержит. По результатам опросов общественного мнения, согласие с первостепенной важностью палестинской проблемы ни в коем случае не эквивалентно единодушному представлению, как ее необходимо решать^53. В равной степени, несмотря на утверждение арабов, что просмотр программ межарабского телевидения делает их ближе к жителям других арабских стран, они все же ощущают растущие различия между арабскими государствами^54. Чтобы попытаться опровергнуть эти исторические и концептуальные исходные позиции, мы вновь обратимся к ливанскому конфликту 2006 г. и обсудим его вероятные уроки с точки зрения возникновения нового соотношения сил на Ближнем Востоке.

4. Возникновение «новой арабской холодной войны»:
снова ливанская война 2006 г.

Неудивительно, что приходится думать над тем, следует ли воспринимать нынешнюю трансформированную версию арабского национализма как разновидность политического арабизма или скорее как проявление культурного арабизма без всякой политической составляющей, учитывая в значительной степени его социетальный характер, важную роль СМИ, отсутствие определенных и согласованных «арабских ответов». Как было разъяснено выше, первоначальные государственного характера официальные реакции арабских стран на вылазку боевиков «Хезболлы» на территорию Израиля и последующие израильские бомбардировки Ливана летом 2006 г. подкрепляют утверждение, что сегодняшний арабизм имеет культурный характер, и поддерживают распространенное мнение о неарабской сущности «нового Ближнего Востока». Однако более пристальное рассмотрение характера местных откликов открывает иную картину, доказывающую, что в региональной политике по-прежнему присутствует четко выраженный арабский аспект, который влияет как на межгосударственный, так и на более низкий уровни. Если совместить эти наблюдения о новой форме арабского национализма с выводами о характере политики арабских стран в 1950–1960-е годы, следует предположить, что вышеуказанная реакция на ливано-израильский конфликт 2006 г. может быть воспринята в терминах «новой арабской холодной войны», которая характеризуется как структурными совпадениями с «арабской холодной войной» 1950–1960-х годов, так и определенными отличиями от нее^55.

«Новая арабская холодная война», как и «старая», по своим методам «холодная», так как соперничество носит символический характер, при котором «мягкие средства» пропаганды более важны, чем военная грубая сила, что, в частности, подтверждается явной ассоциацией демонстрантами «Насраллы 2006» с «Насером 1956». Как «новая», так и «старая» арабские холодные войны характеризуются сложным взаимодействием между внутриполитическим и региональным уровнями, стремлением практически монополизировать понятие «общих арабских интересов», одновременно дискредитируя своих арабских оппонентов. Вразрез с обычной демонстрацией своего шиитского характера «Хезболле» удалось показать себя в качестве арабского движения, озабоченного проблемами арабской солидарности, освобождением Палестины и сопротивлением оккупации^56. Несмотря на то что осуждение действий шиитско-арабской «Хезболлы» со стороны Египта, Иордании и Саудовской Аравии часто трактуется как доказательство утраты этими странами своего арабского характера, более внимательный взгляд на то, как и почему эти режимы развернули кампанию нападок, показывает совершенно иную картину. Их обвинения «Хезболлы» в «авантюризме» сопровождались, например, ссылками на то, что ее операции «не отвечают арабским интересам»57. Вероятное объяснение, почему они были столь откровенны в своей критике, заключается в широко распространенном страхе арабских режимов перед арабскими народными социальными движениями исламистского толка, которые ими практически не контролируются. С этой точки зрения вызов «Хезболлы» Израилю под знаменами арабизма и ислама означал косвенную угрозу этим режимам. Действуя, а не рассуждая об «арабских целях», «Хезболла» разоблачала неискренность их собственных обещаний. В то же время прямое столкновение с превосходящим в военном плане Израилем также вселяло в них надежду, что в случае быстрой победы израильтян, мощь «Хезболлы» будет подорвана как в буквальном, так и в переносном смысле.

Таким образом, «умеренные арабские суннитские государства» реагировали на ливанскую войну 2006 г., кажется, так же, как и во времена «старой арабской холодной войны». Чувствительно относясь к взаимосвязи арабских региональных проблем и нелегитимности своих режимов внутри страны, они попытались дискредитировать соперника, обвинив его во вредительстве «арабским интересам». Еще одним признаком, указывающим именно на эту причину, было изменение тремя прозападными суннитскими арабскими странами своей позиции, как только перед камерами «Аль-Джазиры» появились во всех подробностях картины жертв со стороны гражданского населения в результате израильских бомбардировок. Они начали на словах дистанцироваться от США и Израиля и постарались улучшить свой арабский имидж путем посылки гуманитарной помощи. Они также, используя результаты этого конфликта, попытались перехватить у социетально-исламистских акторов лидерство в вопросах, связанных с палестинцами, путем посредничества в деле формирования палестинского правительства национального единства и выдвижения новой арабской мирной инициативы.

Причиной несогласия с построением подобной схемы могут стать тесные связи «Хезболлы» с Ираном. На первый взгляд этот неарабский фактор указывает на отличие от событий 1950–1960-х годов. Но попытки Ирана усилить свое влияние в Арабском мире соответствуют концепции «новой арабской холодной войны». Таким образом, неарабский Иран пытается подключиться к классическому арабскому националистическому подходу, иногда довольно успешно, представляя себя даже на канале «Аль-Джазира» «более арабским, чем сами арабы»58. Несмотря на частые антииранские выпады со стороны «умеренных арабских суннитских» лидеров, президент Исламской Республики Махмуд Ахмадинежад занял второе место в опросах общественного мнения о самом влиятельном лидере региона, проводившихся в Египте после ливанской войны 2006 г. Его опередил только Насралла, а лидер ХАМАС, араб-исламист Халид Машааль, ненамного отстал от него^59. Кстати, заслуживает внимания тот факт, что такой высокий арабский рейтинг иранского президента не добавил ему популярности среди его собственного населения, которое не является частью Арабского мира, хотя и проживает примерно в том же регионе.

Не только новая роль Ирана как участника арабской политической игры позволяет говорить о «новой арабской холодной войне». Мы привели пример с портретами Насера 1956 г. и Насраллы 2006 г. чтобы указать на некоторое сходство между двумя политическими деятелями, но это сравнение сразу же иллюстрирует различие между прошлым и настоящим. В то время, как в 1950-х годах «радикальным» знаменосцем был светский, ориентирующийся на социализм президент ведущей региональной державы, в 2006 г. «единственным истинным арабским лидером сегодняшнего дня» стал руководитель исламистского социального движения^60. Другими словами, скорее социетально-политический арабизм, вскормленный арабо-исламской средой, нежели панарабизм государственнического толка, представляет собой доминирующую политическую систему взглядов на Ближнем Востоке в первом десятилетии ХХI в. Более того, изменились не только отношения между основными игроками, например, Египет и Саудовская Аравия превратились из соперников в союзников, но стал другим и характер самих игроков. В настоящее время «радикальную» угрозу представляют не относительно недавно появившиеся республики, а социетальные акторы. Противостояние теперь идет в основном не по линии межгосударственного соперничества. Холодная война ведется между арабскими государствами или режимами и социетальными акторами, возглавляемыми исламистами, обладающими значительной поддержкой масс, и являющимися приверженцами пользующейся симпатиями населения исламизированной формы арабского национализма. Отличаются как влияние этого соперничества, так и его последствия. Если «старая арабская холодная война» ассоциировалась с государственными переворотами или их попытками и грандиозными планами всеарабского единства, то новый социетальный исламского толка политический арабизм менее обеспокоен планами изменения существующей системы государств. Влияние, очевидно, будет проявляться в растущем размежевании между государством и обществом, которое будет все более отделять себя от не обладающих в основном легитимностью авторитарных арабских режимов.

Подводя итоги путем суммирования выводов, содержащихся в последних исследованиях по вопросам трансформации арабского национализма и в литературе о «старой арабской холодной войне», можно точно объяснить ряд различий в реакциях арабских стран на ливанскую войну 2006 г., которые игнорировались в основных версиях, освещающих этот конфликт. Более того, наши данные опровергают выводы, содержащиеся в большинстве работ, о том, что перед нами совершенно новая региональная расстановка сил, которая означает абсолютный разрыв с предыдущими периодами. Как оказалось, можно обнаружить ряд структурных сходств в откликах на ливанский конфликт 2006 г. и «старой холодной арабской войной» 1950–1960-х годов. Наш вывод не подразумевает, что это событие было всего лишь переигровкой старого арабского политического матча^61. Принимая во внимание описанные различия между характером межарабских отношений в прошлом и настоящем, можно было бы более аккуратно описать ливанские события 2006 г. с точки зрения «новой арабской холодной войны» в качестве частичного повторения старой схемы (см. табл. 1).

Таблица 1

Сравнение «старой» и «новой» арабских войн

Окончание табл. 1

Старая арабская холодная война

Новая арабская холодная война

Старая арабская холодная война

Новая арабская холодная война

Контекст

«Арабская государственная система» сочетает в себе черты анархии и общей самобытности, основанной на особых связях между носителями арабского языка, принадлежащими к одному арабскому народу.

Общие «интересы арабского мира» с Палестиной являются основной символической точкой отсчета

Преимущественно светское арабское население

Общеарабские СМИ — идеологический инструмент ведущей в регионе силы (прототип — египетское радио «Саут аль-Араб»)

Арабско-исламское население

Общеарабские СМИ — коммерческие, практически независимые (прототип — катарская телекомпания «Аль-Джазира»)

Соперничество

Борьба за монополизацию понятия интересов арабского мира; дискредитация соперников как действующих вразрез с этими интересами

Между государствами

Между государствами/режимами и исламистскими общественными деятелями, пользующимися популярностью у населения

Игроки

Арабские игроки — ключевые фигуры

Арабские государства

Арабские государства
и арабско-исламистские общественные деятели,
а также неарабские страны — Иран, Израиль и Турция

Разделение

Прозападные «умеренные» против антизападных
«радикалов»

«Радикалы» — светские режимы социалистического толка (прототип —Нассер)

Основные противники: Египет против Саудовской Аравии

«Радикалы» — арабско-исламистские движения (прототип —Назралла)

Основные противники: Египет и Саудовская Аравия против движений «Хезболла» и ХАМАС

Средства

«Мягкая сила» — легитимность в глазах народа за счет сложившегося представления об отстаивании «интересов арабского мира» составляет большую угрозу, нежели «жесткая» военная сила

Лига арабских государств

Радио («Саут аль-Араб»)

«Состязание арабских саммитов»

общеарабские спутниковые каналы («Аль-Джазира», «Аль-Арабия»)

Поле соперничества

Разногласия между режимами и народом в отдельных странах связаны с региональным уровнем, а региональная политика также влияет на ситуацию в отдельных странах

Влияние

Внешняя политика противоречит узким государственным соображениям в ответ на народные протесты

Народные выступления и попытки переворота

Развитие параллельного негосударственного арабского порядка наряду с официальной арабской государственной системой

Арабский авторитаризм продолжает утрачивать легитимность

5. «Новая арабская холодная война» продолжается:
война в Газе 2008–2009 гг.

Точное выявление арабского аспекта в региональной реакции на ливанскую войну 2006 г. не обязательно означает, что наше понимание «Новой арабской холодной войны» распространяется на весь развивающийся политический процесс на Ближнем Востоке. Чтобы рассмотреть, до какой степени выявленный фактор имел влияние на региональный контекст в ходе военных действий в Ливане в 2006 г., в этом разделе мы сосредоточим наше внимание на войне в Газе, когда возрастающая напряженность между Израилем и ХАМАС на грани 2008–2009 гг. вылилась в открытый кровавый конфликт^62. Как и во время ливанских событий 2006 г. очень ожесточенные, жаркие схватки в Газе в 2008–2009 гг. сопровождались региональной холодной войной, которая велась как на государственном, так и на массовом уровне. В этом смысле война в Газе была широко воспринята как индикатор изменяющегося характера региональной политики на Ближнем Востоке. В связи с этим вновь появились версии трактовки происходящего, совпадающие с размышлениями о ливанской войне 2006 г.63

Если вновь обратиться к табл. 1 и к откликам в регионе на войну в Газе, то имеет смысл говорить о несомненно арабском контексте во главе с Палестиной в качестве основного мобилизующего символа. С одной стороны, масштаб протестов в Арабском мире во время войны в Газе подтверждает этот взгляд. В соседних странах, таких как Иордания, Сирия, Ливан и Египет, начались кампании по сбору гуманитарной помощи и массовые демонстрации, в которых приняли участие проживающие там палестинцы. Такие же выступления имели место в более отдаленных арабских странах: в Магрибе, княжествах Персидского залива, в Судане. СМИ, освещая эти демонстрации, подчеркивали наличие общеарабского общественного мнения и связывали его с возрождением в народном сознании давно забытых идей и риторики 1950–1960-х годов, т.е. периода «старой арабской холодной войны»64. С другой стороны ясно, что в войне в Газе присутствует более значимый исламский аспект. В своей пропаганде ХАМАС однозначно ссылался на исламский характер своей борьбы, особенно по сравнению с националистической арабской риторикой «Хезболлы» в 2006 г. Если при этом учесть многолюдные демонстрации, состоявшиеся в неарабских мусульманских странах, таких, как Турция, Иран, Индонезия и Афганистан, то возникает существенный вопрос: какие элементы, исламские или арабские, преобладают в сложившейся региональной ситуации. Хотя есть смысл воспринимать войну в Газе в более широком исламском контексте, тщательный анализ говорит, что специфический арабский фон также не утратил своего значения. Вне пределов Арабского мира протесты в основном были направлены против Израиля и США, тогда как в арабских странах исламистские, левые и либеральные демонстранты подвергали критике также арабские режимы, особенно египетский, который обвинялся в санкционировании израильского нападения и тем самым в поведении, несовместимом с понятиями «истинного» арабизма^65. Если принять во внимание очень резкую критику Израиля во время войны в Газе со стороны турецкого премьер-министра Реджепа Тайипа Эрдогана, то вызывает удивление, что по результатам опросов после этого конфликта только 5% турок одобрили действия ХАМАС, в то время как в Египте и Иордании поддержку этому арабскому исламистскому движению выразили соответственно 52% и 55% опрошенных^66. Что касается Ирана, заслуживает внимания тот факт, что одним из лозунгов «Зеленого движения» во время демонстраций после неоднозначных президентских выборов в этой стране в июне 2009 г. был слоган: «Ни за Газу, ни за Ливан — я отдам свою жизнь за Иран!».

Предыдущий тезис о противоречиях среди арабов подводит нас к необходимости рассмотрения еще одной группы вопросов, касающихся характера соперничества; основных линий, по которым проходит сегментация политических сил; значимых политических игроков. Как и во время ливанской войны 2006 г., риторика об особых связях между арабами и аналогичные настроения не привели в ходе войны в Газе к заметному арабскому единству или сотрудничеству. Вместо этого продолжилось ясное и хорошо знакомое соперничество в рамках арабских ценностных ориентаций, при котором игроки старались монополизировать значение арабских интересов, чтобы дискредитировать своих соперников, обвинив их в отходе от арабских ценностей. Например, наряду с призывами к «арабскому братству и единству всех арабов» Саудовская Аравия в ходе конфликта стремилась повысить свой рейтинг в Арабском мире, предоставив один миллиард американских долларов на восстановление Газы и предупредив Израиль на последнем этапе военных действий, что может отозвать выдвинутую по ее предложению Арабскую мирную инициативу по урегулированию на Ближнем Востоке. Таким же образом Египет предпринял посреднические усилия по достижению прекращения огня, давая понять, что действует в общих арабских интересах. А Катар говорил о созыве в Дохе саммита ЛАГ как о попытке выработать единую арабскую позицию. В тоже время часто звучали обвинения в том, что участники этих событий действуют в большей степени в израильских или иранских, нежели в арабских интересах. Египет и Саудовская Аравия изображали ХАМАС марионеткой неарабского Ирана. Со своей стороны Насралла обвинил Египет в заговоре с Израилем и в предательстве арабских интересов. Выступая по телеканалу «Аль-Джазира», он критиковал Египет и Саудовскую Аравию за пассивность и молчание в то время, как в Газе рекою льется арабская кровь^67.

Основной раздел, таким образом, проходил по тем же линиям, что и во время ливанской войны 2006 г. Арабский мир делился на прозападный «умеренный» лагерь, представленный Египтом и Саудовской Аравией, и на антизападный «радикальный», в котором центральные роли отводились ХАМАС и «Хезболле». В то же время на саммите в Дохе в середине января 2009 г. выявились серьезные противоречия. С одной стороны, присутствие на нем Халеда Машаля и ключевая роль, которую он там играл, свидетельствуют о возрастании влияния арабских социетальных акторов исламистской направленности, что является основной чертой «новой арабской холодной войны». С другой стороны, тот факт, что на совещании глав государств — членов ЛАГ присутствовали представители 13 из 22-х арабских государств (отказались участвовать также Египет и Саудовская Аравия), говорит о том, что раздел существует и на межгосударственном уровне.

Таким образом, соперничество выходит за рамки параметра «режим — население». Как и в «старой арабской холодной войне» просматривается ясная поляризация между арабскими странами — так, Катар принял на себя лидирующую (среди государств) роль в лагере «радикалов». В отличие от однозначного участия в команде «умеренных» во время ливанской войны 2006 г. Иордания предпочла на саммите ЛАГ в Дохе не ассоциировать себя ни с одной из группировок^68. Еще одним интересным аспектом этой встречи в верхах было присутствие на ней Ахмадинежада, вызвавшее неподдельное удивление. Этот факт также указывает на возрастающую роль неарабских игроков, а некоторые наблюдатели увидели в нем еще одно доказательство того, что политика арабских государств утратила свой арабский характер^69. Несмотря на то что Иран в настоящее время действительно играет важную роль в региональной политике, это не противоречит нашему тезису, что в политической игре на Ближнем Востоке существует резко выраженный арабский аспект.

Как было показано выше, Иран пытается укрепить свое влияние в Арабском мире. Для этого он ведет себя «более по-арабски, чем сами арабы», особенно когда предоставляется возможность выступить в роли «истинного защитника палестинского дела», таким образом, исподволь внушая, что «реальными врагами» арабских народов остаются их собственные режимы. Это указывает на наличие многочисленных площадок для конфронтации и средств ведения «новой арабской холодной войны». Рассмотрев эти аспекты, можно сделать вывод, что соперничество во время войны в Газе, кроме всего прочего, прибрело форму комплексного взаимодействия между региональным и внутриполитическим уровнями. В ходе того конфликта жители арабских стран еще в большей степени, чем это было во время ливанской войны 2006 г., ассоциировали себя с радикальным лагерем, в данном случае поддерживая ХАМАС. С учетом уже существующей поляризации на региональном уровне такое расхождение в оценках внутри страны вынуждало режимы в Египте, Иордании и Саудовской Аравии чрезвычайно чувствительно и болезненно относиться к событиям в Газе и к критике в свой адрес со стороны собственного населения за неспособность поддержать палестинцев. В этом смысле ХАМАС воспринимался ими как угроза не из-за своих предполагаемых связей с Ираном, а из-за деструктивного влияния на общественность этих стран^70. Если говорить о средствах, использовавшихся в данном столкновении между двумя арабскими лагерями, можно обнаружить, что во время войны в Газе применялись классические приемы, характерные как для «старой», так и для «новой» арабских гражданских войн. Соперничество имело в основном символический характер, при котором использовавшаяся «мягкая сила» пропаганды была важнее военной жесткой силы. Одним из ключевых сражений этой холодной войны было противостояние межарабских средств массовой информации по вопросу интерпретации происходящих событий, а именно: на какие цели направлены израильские атаки, на Газу или на ХАМАС^71.

Влияние войны в Газе на региональную политику на Ближнем Востоке было многогранным. Во-первых, можно отметить, что отстаивание своей позиции «умеренных» арабских режимов во время этого конфликта совпадало с аргументами, которые они выдвигали в ходе ливанской войны 2006 г. Под воздействием общественных настроений на смену первоначальным, довольно жестким высказываниям в адрес ХАМАС и «Хезболлы» пришла критика Израиля. Такое изменение в содержании пропаганды произошло без существенных перемен во внешнеполитическом курсе. Несмотря на призывы общественности расторгнуть мирные договоры с Израилем, Египет и Иордания воздержались от пересмотра своих официальных связей с этим государством. Только Катар, один из новых игроков в региональной политике, вместе с Мавританией, новый непрочный военный режим которой нуждался в укреплении легитимности, заморозили свои связи с Тель-Авивом. Во-вторых, этот конфликт усилил поляризацию Арабского мира и привел к укреплению «радикального» лагеря, по крайней мере, до «арабской весны» в начале 2011 г. В-третьих, эта поляризация также отражает расширяющийся раскол между режимами и населением, где исламистские движения в результате этих конфликтов укрепили свои позиции.

6. Заключение: уроки тем, кто занимаются ближневосточной политикой и теорией международных отношений

В статье подробно описана альтернативная система взглядов на основные политические движущие силы ближневосточного региона в настоящее время и дана трактовка их характера. Мы ставили цель рассмотреть одну из наиболее дискуссионных тем региональной политики последних лет — вопрос о характере «нового Ближнего Востока». Как было показано, можно выделить распространенные теории, в которых присутствуют умеренные и радикалы, различные религиозные направления, политический реализм и принципы Вестфальской системы. Эти варианты, несмотря на внутренние противоречия, акцентируют внимание на явно выраженном неарабском характере политического процесса на Ближнем Востоке. Мы не опровергали эти схемы, мы стремились дополнить их, привлекая внимание к арабскому аспекту нынешней расстановки сил в регионе, который ошибочно не учитывался в различных «неарабских» построениях. Путем введения термина «новая арабская холодная война», который заново помогает понять природу арабской политики в 1950–1960-х годах и совместить ее с темами недавних диспутов по проблеме трансформации арабского национализма, мы добавляем свежие нюансы к часто звучащим утверждениям о «новизне» «нового Ближнего Востока».

В дополнение к чисто ближневосточной проблематике наше исследование, посвященное «новой арабской холодной войне» и рассмотрению арабского аспекта ближневосточной политики, вносит свою лепту в известные дискуссии по более общим вопросам, касающимся изучения закономерностей региональной политики и теории международных отношений. Наиболее очевидно наша работа связана с проблемами, занимающимися региональным уровнем при разработке теории международных отношений, которые, как уже упоминалось, привлекают к себе повышенное внимание в ходе диспутов общего характера в рамках данной научной дисциплины^72. Предметом спора здесь является не только вопрос о самих уровнях анализа, т.е. о степени важности регионального уровня по сравнению, как правило, с глобальным^73. Он также тесно связан с проблемой возможности осуществления логически последовательного и однотипного рассмотрения международных отношений во всем мире или о необходимости признания, что реальны только определенные описания на отдельных уровнях, ни одно из которых не будет служить универсальным средством для полной интерпретации событий^74. Таким образом, соглашаясь с важностью исследований на региональном уровне, мы все же не считаем, что такой подход обязательно устраняет разногласия по поводу того, следуют ли процессы, идущие в различных регионах, как утверждается некоторыми, единой универсальной логике, или необходимо в большей степени принимать во внимание специфические черты регионального развития^75. Эта проблема общего характера составляет во многом подтекст нашего исследования о характере «нового Ближнего Востока». Как показано в предыдущих разделах, если рассматривать происходящее в узком понятийном ракурсе, сосредоточенном только на государствах как объектах исследования, то можно заметить, что в настоящее время отношения между арабскими странами все более основываются на принципах взаимного признания и невмешательства в дела друг друга в отличие от очень ограниченной степени суверенитета, характерной для 50–60-х годов прошлого столетия. Что грандиозные схемы общеарабского единства, предусматривающие радикальные изменения в региональной системе государств, сняты с повестки дня арабских политиков, и, наконец, что такие неарабские государства, как Турция и Иран, играют все большую роль в региональной политике. На этом фоне «новый Ближний Восток» кажется, на первый взгляд, «похожим на все другие регионы», а политика расположенных там государств утратила арабский характер и близка к классической Вестфальской модели. Правда, за рамками такого рассмотрения оказывается слишком много деталей.

Если использовать более широкий и инклюзивный подход, то значение негосударственных структур не вызывает сомнения^76. Таким образом, в ходе двух крупных региональных конфликтов на «новом Ближнем Востоке» в «жарких» схватках и в «холодных» пропагандистских сражениях лидирующую роль играли негосударственные структуры — «Хезболла» и ХАМАС. Также очевидно, что возрастающее среди арабских государств понимание значения принципа невмешательства не означает, что их границы стали непроницаемыми. Появление новых межарабских средств массовой информации, напротив, воссоздало в различных странах на общественном уровне «арабскую акустическую камеру», как это сформулировал Нобель. Он считает, что преждевременно говорить об окончании периода «проницаемости» и о полной консолидации арабской региональной системы по образцу Вестфальской модели^77. Эта ситуация, по-прежнему, находит свое отражение в комплексном взаимодействии внутренней и внешней политики арабских стран, при которой ее участники осознают необходимость позиционировать себя в качестве игроков, придерживающихся «арабских» правил игры. Взгляды этой арабской общественности значительно влияют на динамику Арабского мира, которая отличается от регионального развития в целом. Это находит свое отражение в несовпадении реакций арабского и неарабского обществ по двум рассмотренным региональным конфликтам или в стремлении Ахмадинежада разыгрывать «палестинскую карту». И, наконец, что взаимное признание арабских стран не повлекло за собой какого-либо значительного народного признания их режимов из-за расширяющегося раскола между этими государствами и их обществами.

Если использовать более масштабный подход, то необходимо расширить гармоничную и четкую Вестфальскую схему результатами дополнительных исследований на региональном и более специфическом арабском уровнях, которые продемонстрируют нам, что «новый Ближний Восток» не в полной мере является «регионом, похожим на все другие». Это наблюдение приводит нас к первому поучительному выводу общего характера, вытекающему из данного исследования. При рассмотрении вопроса о том, следует ли какой-то конкретный регион воспринимать как все остальные или нет, важно использовать более общий подход. Наше исследование, таким образом, осуществлялось в том же направлении, как это делает, например, так называемая Новая Английская школа. В отличие от классического подхода, наш интерес распространяется не только на международные сообщества регионального уровня, но и на сферы, имеющие отношение к обществам в различных государствах, а также на явления глобального характера в той степени, насколько они связаны с первыми^78. Второй обобщенный вывод касается одного из критериев Вестфальской модели — института суверенитета. Так, мы согласны с Грегори Гаузе (Gregory Gause), что суверенитет нельзя рассматривать как данное и постоянное понятие, а скорее как спорный и эволюционирующий принцип^79. Более того, представляется полезным детализировать концепцию суверенитета по различным характеристикам, например по тем, которые предложил Стивен Краснер (Stephen Krasner)80, чтобы лучше понять, переводит ли увеличивающаяся черта одного аспекта суверенитета, например, «правового суверенитета», в его другое качество, например, во «взаимозависимый суверенитет» или во «внутренний суверенитет». Третий обобщающий вывод связан с обсуждением вопроса детерриторизации международных отношений, которые часто были оформлены в виде игры с нулевой суммой между Вестфальской системой государств, обладающих территориями, и не обладающей территорией негосударственной альтернативой. В качестве противовеса этой схеме недавно было выдвинуто предположение, что территориальность и надтерриториальность должны восприниматься как сосуществующие в смысле одновременного наличия государственной и негосударственной систем, действующих рядом друг с другом и проникающих одна в другую^81. Эта разработка концептуальной модели, основанная на нашем понимании рассмотренных проблем, представляется полезной и убедительной. Уже рассмотренные нами новый социетальный политический арабизм и межарабские средства массовой информации не должны восприниматься в качестве угрозы уже существующей квазивестфальской государственной системе как таковой, несмотря на тот факт, что арабская идентичность по-прежнему имеет большое значение для все более активно заявляющих о своем суверенитете арабских государств. Как мы объясняли, это в большей степени относится к возникающей арабской параллельной негосударственной системе, существующей бок о бок с арабскими официальными государственными структурами, с которыми она находится в напряженных и сложных отношениях. Наряду с этими тремя обобщающими выводами мы добавим последний, четвертый. Эта статья может служить в качестве свидетельства потенциальной пользы включения ближневосточной тематики в общие дебаты в сфере международной политики посредством диалога между экспертами в области теории международных отношений и специалистами, изучающими проблемы отдельных регионов^82.

Примечания

1 Hinnebusch, Raymond, ‘Hegemonic Stability Theory Reconsidered: Implications of the Iraq War’, in Fawn, Rick and Hinnebusch, Raymond (eds), The Iraq War: Causes and Consequences (Boulder: Lynne Rienner, 2006), p. 297–298 [Google Scholar].

2 См. Fawn, Rick, ‘Regions and their study: wherefrom, what for and whereto?’, Review of International Studies, 35 (2009), pp. 5–34 [OpenURL Query Data] [CrossRef] [Google Scholar]; Hurrell, Andrew, ‘One world? Many worlds? The place of regions in the study of international society’, International Affairs, 83 (2007), pp. 127–146 [OpenURL Query Data] [CrossRef] [Google Scholar]; Buzan, Barry and Wæver, Ole, Regions and Powers — The Structure of International Security (Cambridge: Cambridge University Press, 2003) [CrossRef] [Google Scholar].

3 См. Haass, Richard N., ‘The New Middle East’, Foreign Affairs, 85 (2006), pp. 2–12 [OpenURL Query Data] [CrossRef] [Google Scholar]; Lennon, Alexander T. J. (ed.), The Epicenter of Crisis. The New Middle East (Cambridge: MIT Press, 2008) [Google Scholar]; Malley, Robert and Harling, Peter, ‘Beyond Moderates and Militants’, Foreign Affairs, 89 (2010), p. 18–29 [OpenURL Query Data] [Google Scholar]; Nasr, Vali, The Shia Revival: How Conflicts Within Islam Will Shape the Future (New York: Norton, 2007) [Google Scholar]; Ottaway, Marinaet al., The New Middle East (Washington DC: Carnegie Endowment for International Peace, 2008) [Google Scholar]; Pelham, Nicolas, A New Muslim Order: The Shia and the Middle East Sectarian Crisis (London: I. B. Tauris, 2008) [Google Scholar]; Seib, Philip, New Media and the New Middle East (New York: Palgrave, 2009) [Google Scholar].

4 Zisser, Eyal, ‘Trends in Middle East Politics and their Implications for Israel’, Israel Affairs, 12 (2006), p. 688 [OpenURL Query Data] [Google Scholar].

5 Halliday, Fred, ‘A New Global Configuration’, in Booth, Ken and Dunne, Timothy (eds), Worlds in Collision — Terror and the Future of Global Order (New York: Palgrave, 2002), p. 235 [Google Scholar].

6 Kerr, Malcolm, The Arab Cold War, 1958–1964. A Study of Ideology in Politics (London: Oxford University Press, 1965) [Google Scholar]. Важно подчеркнуть, что мы не собираемся проводить параллели с соперничеством между двумя сверхдержавами в годы мировой холодной войны, как это имело место в некоторых заявлениях, в которых усилия по сдерживанию Ирана сравнивались с мерами по противодействию СССР. Кроме того факта, что борьба между арабскими странами носит идеологический характер и ни одна из сторон не намерена переводить ее из «холодных» пропагандистских рамок в плоскость непрерывного открытого военного противоборства, причины использования нами термина «холодная арабская война» заключаются в нашем намерении привлечь внимание к сходству происходящего с характерными чертами политики арабских государств в 50–60-х годах прошлого столетия, в период, изученный Керром (Kerr).

7 Rice, Condoleeza, Special Briefing on Travel to the Middle East and Europe (invalid month 2006) [Google Scholar].

8 Green, Jerrold, ‘Are Arab Politics Still Arab?’, World Politics, 38 (1986), p. 611–625 [OpenURL Query Data] [CrossRef] [Google Scholar].

9 Halliday, Fred, The Middle East in International Relations — Power, Politics and Ideology (Cambridge: Cambridge University Press, 2005), p. 321 [CrossRef] [Google Scholar].

10 Hamzawy, Amr, ‘Adventurism versus submission’, Al-Ahram Weekly Online, 805 (2006) [OpenURL Query Data] [Google Scholar].

11 Susser, Asher, ‘Iraq, Lebanon and Gaza: Middle Eastern Trends’. Tel Aviv Notes (invalid month 2007) [OpenURL Query Data] [Google Scholar].

12 Nasr, ‘Shia Revival’. См. также: Pelham, ‘New Muslim Order’.

13 См.: Sedgwick, Mark, ‘Measuring Egyptian Regime Legitimacy’, Middle East Critique, 19 (2010), p. 251–267 [OpenURL Query Data] [CrossRef] [Google Scholar]. Президент Египта Мубарак, наиболее типичный «умеренный реформист», был одним из первых арабских лидеров, свергнутых в результате «арабской весны» 2011 г.

14 Levy, Daniel, ‘Picking up the Peace’, Prospect for Peace Blog (invalid month 2009) [Google Scholar]. См.См. также: Malley/Harling, ‘Beyond Moderates’.

15 Gause, F. Gregory, ‘Saudi Arabia: Iraq, Iran, the Regional Power Balance, and the Sectarian Question’, Strategic Insights, 6 (2007) [OpenURL Query Data] [Google Scholar].

16 Известный знаток шариата, крупный исламистский идеолог, а также популярный ведущий на телеканале «Аль-Джазира», вызывающей широкие отклики религиозной программы «Закон ислама и семья» Юсуф аль-Карадави (Yusuf al-Qaradawi), вероятно, сегодня один из самых влиятельных суннитских религиозных деятелей в Арабском мире. См.: Graf, Bettina and Skovgaard-Petersen, Jakob (eds), The Global Mufti: The Phenomenon of Yusuf Al-Qaradawi (London: Hurst, 2009) [Google Scholar].

17 «Кифая» — по-арабски: «Хватит!» — популярное название Египетского движения за перемены. См.: El-Mahdi, Rabab, ‘Enough!: Egypt’s Quest for Democracy’, Comparative Political Studies, 42 (2009), p. 1011–1039. [OpenURL Query Data] [CrossRef] [Google Scholar].

18 Telhami, Shibley, Anwar Sadat Chair for Peace and Development University of Maryland/Zogby International 2006 Annual Arab Public Opinion Survey (invalid month 2007) [Google Scholar].

19 Lynch, Marc, ‘Power Ploy — Why three Arab regimes are publicly aligning themselves against Hezbollah and Iran’, American Prospect (invalid month 2006) [Google Scholar].

20 Более подробное изложение, как «Хезболла» позиционировала себя в ходе ливанской войны 2006 г. и как тогда это движение воспринималось арабской общественностью, см.: Fuller, Graham, ‘The Hizballah-Iran Connection: Model for Sunni Resistance’, The Washington Quarterly, 30 (2006), p. 139–150 [OpenURL Query Data] [CrossRef] [Google Scholar]; Valbjørn, Morten and Bank, André, ‘Signs of a New Arab Cold War: The 2006 Lebanon War and the Sunni-Shi’i Divide’, Middle East Report, 242 (2007), pp. 6–11 [OpenURL Query Data] [Google Scholar].

21 Khouri, Rami, ‘Heed the Changes in Arab Public Opinion’, Agence Global (invalid month 2006) [Google Scholar].

22 По вопросу об этом терминологическом различии и о более общей дискуссии по проблеме «Кто такие арабы» см.: Valbjørn, Morten, ‘Arab Nationalism(s) in Transformation: From Arab Interstate Societies to an Arab-Islamic World Society’, in Buzan, Barry and Gonzalez-Pelaez, Ana (eds), International Society and the Middle East — English School Theory at the Regional Level (New York: Palgrave, 2009), p. 142–144 [Google Scholar].

23 Эти три варианта арабского национализма, рассматриваемые в данном анализе, не совпадают с классической арабской дихотомией: «каумийя» (национализм арабской нации в целом) и «ватанийя» (национализм одной арабской страны [при переводе с арабского языка на русский это слово также имеет значение «патриотизм». — Прим. пер.]).

24 Kerr, ‘Arab Cold War’.

25 Керр уделяет большее внимание влиянию международного устройства на биполярность на Ближнем Востоке, при этом основное значение имеет его анализ «относительной автономии» внутрирегионального развития в рамках арабских стран. По вопросам разностороннего влияния глобальной холодной войны на региональную политику на Ближнем Востоке до начала 1990-х годов см.: Hinnebusch, Raymond, The International Politics of the Middle East (Manchester: Manchester University Press, 2003), pp. 14 и далее [Google Scholar];; Sayigh, Yezid and Shlaim, Avi (eds), The Cold War and the Middle East (Oxford: Clarendon Press, 1997) [Google Scholar].

26 Noble, Paul, ‘The Arab System: Pressures, Constraints, and Opportunities’, in Korany, Bahgat and Dessouki, Ali E. Hillal (eds), The Foreign Policies of Arab States (Boulder: Westview, 1991), p. 55 [Google Scholar] .

27 Noble, ‘Arab System’, p. 56.

28 Hinnebusch, ’International Politics’.

29 Kazziha, Walid, ‘The Impact of Palestine on Arab Politics’, in Salamé, Ghassan and Luciani, Giacomo (eds), The Politics of Arab Integration (London: Croom Helm, 1988),
p. 300–318 [Google Scholar].

30 Barnett, Michael, ‘ Dialogues in Arab Politics: Negotiations in Regional Order’ (New York: Columbia University Press, 1998) [Google Scholar].

31 Barnett, ’Dialogues in Arab Politics’.

32 The United Arab Republic (UAR) existed between 1958 and 1961. См.: Barnett, Dialogues in Arab Politics, pp. 129 и далее [Google Scholar].

33 Noble, ‘Arab System’, p. 57 [Google Scholar].

34 On permeability cf. Salloukh, Bassel F. and Brynen, Rex (eds), Persistent Permeability? Regionalism, Localism and Globalization in the Middle East (Aldershot: Ashgate, 2004) [Google Scholar].

35 Halliday, Fred, ‘The Middle East and Conceptions of “International Society”’, in Buzan, Barry and Gonzalez-Pelaez, Ana (eds), International Society and the Middle East — English School Theory at the Regional Level (New York: Palgrave, 2009), p. 15 [Google Scholar].

36 Korany, Bahgat, ‘The Arab World and the New Balance of Power in the New Middle East’, in Hudson, Michael C. (ed.), Middle East Dilemma — the Politics and Economics of Arab Integration (London: I. B. Tauris, 1999), p. 57 [Google Scholar].

37 Kazziha, ‘Impact of Palestine’.

38 Barnett, ‘ Dialogues in Arab Politics’, pp. 158 [Google Scholar]. См. также: Bank, André and Valbjørn, Morten, ‘Bringing the Arab Regional Level Back in… — Jordan in the New Arab Cold War’, Middle East Critique, 19 (2010), p. 308 и далее [OpenURL Query Data] [CrossRef] [Google Scholar].

39 Hinnebusch, Raymond, ‘The Foreign Policy of Egypt’, in Hinnebusch, Raymond and Ehteshami, Anoushiravan (eds), The Foreign Policies of Middle East States (London: Lynne Rienner, 2002), p. 91–114 [Google Scholar].

40 Ajami, Fouad, ‘The End of Pan-Arabism’, Foreign Affairs, 57 (1978), p. 355–373 [OpenURL Query Data] [CrossRef] [Google Scholar]; об общем представлении об этой дискуссии см.: for an overview of this debate; см. также: Dawisha, Adeed, Arab Nationalism in the Twentieth Century: From Triumph to Despair (Princeton: Princeton University Press, 2003) [Google Scholar].

41 Zisser, ‘Trends’.

42 Humphreys, Stephen, ‘Between Memory and Desire: The Middle East in a Troubled Age’ (Berkeley: University of California Press, 2000), p. 82 [Google Scholar].

43 О трансформации арабского национализма до и после 50–60-х годов прошлого века см.: Valbjørn, ‘Arab Nationalism(s)’, p. 157 и далее.

44 Halliday, Fred, ‘ Nation and Religion in the Middle East’ (London: Saqi Books, 2000), pp. 50 [Google Scholar].

45 Sirriyeh, Hussein, ‘A New Version of Pan-Arabism?’, International Relations, 15 (2000), pp. 53–66 [OpenURL Query Data] [CrossRef] [Google Scholar].

46 Telhami, Shibley. ‘Power, Legitimacy and Peace-Making in Arab Coalitions — The New Arabism’, in Binder, Leonard (ed.), Ethnic Conflict and International Politics in the Middle East (Gainesville: University of Florida Press, 1999), p. 43–60 [Google Scholar]; Lynch, Marc., Voices of the New Arab Public — Iraq, Al-Jazeera, and Middle East Politics Today (New York: Columbia University Press, 2006) [Google Scholar].

47 Остается только наблюдать, до какой степени и каким образом «арабская весна» 2011 г. изменит распространенные в регионе традиционные авторитарные режимы.

48 О «закалке» государственных институтов в Арабском мире см.: Gause, F. Gregory, ‘Sovereignty, Statecraft and Stability in the Middle East’, Journal of International Affairs, 45 (1992), p. 441–469 [OpenURL Query Data] [Google Scholar]. Кроме возникновения новых межарабских средств массовой информации этой «закалке» также бросает вызов осуществляемая в последние десятилетия политика приватизации, которая ведет к перестройке структуры государственной власти во всем регионе. См.: Guazzone, Laura and Pioppi, Daniela (eds), The Arab State and Neo-Liberal Globalization. The Restructuring of State Power in the Middle East (Reading: Ithaca, 2009) [Google Scholar].

49 О новых арабских средствах массовой информации и арабском национализме см.: Pintak, Lawrence, ‘Border Guards of the “Imagined” Watan: Arab Journalists and the New Arab Consciousness’, Middle East Journal, 63 (2009), p. 191–212 [OpenURL Query Data] [CrossRef] [Google Scholar].

50 Lynch, ‘New Arab Public’.

51 Furia, Peter A. and Lucas, Russell E. ‘Determinants of Arab Public Opinion on Foreign Relations’, International Studies Quarterly, 50 (2006), p. 585–605 [OpenURL Query Data] [CrossRef] [Google Scholar].

52 Об исламизации арабского национализма см.: Roy, OliverOlivier, The Politics of Chaos in the Middle East (New York: Columbia University Press, 2008) [Google Scholar].

53 Telhami, Shibley, ‘America in Arab Eyes’, Survival, 49 (2007), p. 107–122 [OpenURL Query Data] [CrossRef] [Google Scholar].

54 Lynch, ‘New Arab Public’, стр.p. 4 [Google Scholar].

55 Концепция «новой арабской холодной войны» также признает значимость изменений в глобальной политической структуре для регионального политического процесса на Ближнем Востоке. В этой статье, однако, мы концентрируем внимание исключительно на региональном уровне ближневосточной политики. Более развернутый анализ взаимодействия факторов глобальной и региональной политики см.: Valbjørn, Morten, ‘The ‘New Middle East’ and the Encounter with the Global Condition’, in Stetter, Stephan (ed.), Globalisation and the Middle East, forthcoming [Google Scholar]. Исчерпывающий анализ взаимодействия факторов региональной и внутренней политики в контексте «новой арабской холодной войны» вы найдете в Bank/Valbjørn, Jordan, p. 313 и далее 313 [Google Scholar].

56 Более подробно об этом в ‘Hizballah-Iran Connection’.

57 Valbjørn/Bank, ‘Signs’.

58 О разыгрывании Ираном «арабской карты» см.: Roy, Olivier, ‘ The Politics of Chaos’, p. 117 [Google Scholar].

59 О несовпадении взглядов между режимами и населением арабских стран в отношении Ирана можно также судить по результатам недавно проведенного опроса общественного мнения. В отличие от назойливо тиражируемых заявлений об арабской поддержке возможного американского нападения на Иран, которые основываются на официальных заявлениях арабских стран об «иранской угрозе», 57% опрошенных в 2010 г. арабов считают, что обладающий ядерным оружием Иран является «скорее позитивным» фактором для развивающейся ситуации на Ближнем Востоке. См.: Telhami, Shibley, 2010 Arab Public Opinion Poll (invalid month 2010) [Google Scholar].

60 Murphy, Dan, ‘In war’s dust, a new Arab ‘lion’ emerges’, Christian Science Monitor (invalid month 2006) [OpenURL Query Data] [Google Scholar].

61 Rubin, Barry, ‘Arab Politics: Back to Futility’, Middle East Quarterly, 14 (2007), p. 53–62 [OpenURL Query Data] [Google Scholar].

62 В результате этой войны погибли более 1300 палестинцев, значительная доля социальной и экономической инфраструктур в секторе Газа была разрушена. См.: Human Rights Council, Human Rights in Palestine and other Occupied Territories. Report of the UN Fact Finding Mission on the Gaza Conflict (invalid month 2009) [Google Scholar].

63 О версии, согласно которой важнейшим фактором межарабской политики в ходе войны в Газе является борьба между умеренными и радикалами, см.: Susser, Asher, ‘The War in Gaza — A View from Israel’ (RUSI.org 2009) [Google Scholar]. О версии, в которой акценты смещены в сторону соперничества между двумя основными направлениями в исламе, а ХАМАС сражается за интересы своего персидского и шиитского покровителя, см.: Halevi, Yossi Klein and Oren, Michael B., ‘In Gaza, the Real Enemy Is Iran’, Los Angeles Times (invalid month 2009) [Google Scholar].

64 Baroud, Ramzy, ‘Gaza: A New Middle East Indeed’, Middle East Times (invalid month 2009) [OpenURL Query Data] [Google Scholar].

65 Blanford, Nicholas, ‘Deepening Israeli Assault on Hamas Divides Arab World’, Christian Science Monitor (invalid month 2009) [Google Scholar].

66 Pew Global Attitudes Project, Little Enthusiasm for Many Muslim Leaders — Mixed Views of Hamas and Hizballah in Largely Muslim Nations (Washington DC: PEW {www.pewglobal.org}, 2010) [Google Scholar].

67 Закрытие при президенте Мубараке пограничного контрольно-пропускного пункта в Рафахе было вызвано в большей степени не стремлением достигнуть «позитивного сотрудничества» с Израилем, скорее оно может быть объяснено опасениями по поводу того, что политический успех палестинского ХАМАС мог бы послужить вдохновляющим примером для египетских «Братьев-мусульман» и укрепить позиции представляющих угрозу режиму арабских исламистских организаций, что является основной чертой «новой арабской холодной войны».

68 Bank/Valbjørn, Jordan, p. 316 [Google Scholar].

69 Halevi/Oren, Real Enemy Iran.

70 Khouri, Rami, ‘Gaza’s Impact on the Arab World’, Agence Global (invalid month 2009) [OpenURL Query Data] [Google Scholar].

71 Lynch, Marc, ‘“Gaza” or “Hamas”’, Abu Aardvark Blog (invalid month 2009) [OpenURL Query Data] [Google Scholar].

72 См. ссылки на литературу в примеч. 2.

73 Эта проблема не только уже не обсуждается при сопоставлении различных концепций теории международных отношений, но и внутри самих этих концепций. Так, в теории политического реализма можно обнаружить как глобальный, так и центристский подход. См., например: ,Hansen, Birthe, Unipolarity and the Middle East (New York: St. Martin’s Press, 2001) [Google Scholar], и регионально-центристский подход: Karsh, Efraim, ‘Cold War, post-Cold-War: does it make a difference for the Middle East?’, Review of International Studies, 23 (1997), p. 271–291 [OpenURL Query Data] [CrossRef] [Google Scholar].

74 Buzan/Wæver, Regions and Powers, pp. 26 [Google Scholar].

75 Это нашло свое отражение в обсуждении вопроса о том, должен ли Ближний Восток восприниматься как «все другие» регионы или как «ни один другой» регион. См.: Valbjørn, Morten, ‘Culture Blind and Culture Blinded: Images of Middle Eastern Conflicts in International Relations’, in Jung, Dietrich (ed.), The Middle East and Palestine: Global Politics and Regional Conflicts (New York: Palgrave, 2004), p. 39–78 [Google Scholar].

76 Пример того, что возрастающее внимание к исследованию проблем, связанных с региональным уровнем, не обязательно предполагает обращение к теме негосударственных структур, и способность такого подхода отразиться на игнорировании четко выраженных региональных черт, см.: Buzan/Wæver, Regions and Powers.

77 Noble, Paul, ‘From Arab System to Middle Eastern System? — Regional Pressures and Constraints’, in Korany, Bahgat and Hillal, Ali E. Dessouki (eds), The Foreign Policies of Arab States: The Challenge of Globalization (Cairo: American University Press 2008, 3rd ed.), p. 67–167 [Google Scholar].

78 Buzan, Barry, ‘The English School: an underexploited resource in IR’, Review of International Studies, 27 (2001), p. 471–488 [OpenURL Query Data] [CrossRef] [Google Scholar]; Buzan, Barry, From International to World Society — English School Theory and the Social Structure of Globalization (Cambridge: Cambridge University Press, 2004) [CrossRef] [Google Scholar]; Buzan, Barry and Gonzalez-Pelaez, Ana (eds), International Society and the Middle East — English School Theory at the Regional Level (New York: Palgrave, 2009) [Google Scholar].

79 Gause, ‘Sovereignty’.

80 Krasner, Stephen, Sovereignty: Organized Hypocrisy (Princeton: Princeton University Press, 1999) [Google Scholar].

81 Buzan, Barry, ‘International Political Economy and Globalization’, in Bellamy, Alex (ed.), International Society and Its Critics (Oxford: Oxford University Press, 2005), p. 131–135 [Google Scholar].

82 См.: Teti, Andrea, ‘Bridging the Gap: IR, Middle East Studies and the Disciplinary Politics of the Area Studies Controversy’, European Journal of International Relations,
13 (2007), p. 117–145 [OpenURL Query Data] [CrossRef] [Google Scholar]; Valbjørn, Morten, ‘Toward a ‘Mesopotamian Turn’: Disciplinarity and the Study of the International Relations of the Middle East’, Journal of Mediterranean Studies, 14 (2004), p. 47–75 [OpenURL Query Data] [Google Scholar].

Центральная Азия,
Афганистан и Пакистан

Анатоль Ливен

Понять Пакистан. Почему простые рецепты
там не работают********

Политическое устройство Пакистана зиждется на покровительстве и родственных связях, и коррупция неразрывно с ними связана, поэтому для победы над ней пакистанское общество должно быть выпотрошено, как рыба на кухне. Это именно то, что хотели бы сделать исламские революционеры.

По своей значимости в глазах Запада, да и всего мира Пакистан как региональная держава намного превосходит Афганистан. Эта оценка базируется на трезвом расчете, а не на эмоциях. В Пакистане проживает 170 млн человек, т.е. в шесть раз больше, чем в Афганистане или Ираке, в два раза больше, чем в Иране, его население составляет почти две трети населения всего арабского мира. В Великобритании (а значит, и в ЕС) присутствует большая пакистанская диаспора. Некоторые ее представители присоединились к мусульманским экстремистам и участвовали в терактах на британской территории.

Пакистанские разведывательные службы оказали неоценимую помощь в ходе выявления связей потенциальных террористов с группами на родине и предотвращения новых терактов в Великобритании и Европе. Таким образом, хотя Исламабад лишь частично присоединился к «войне с террором», он играет в ней важную и незаменимую роль союзника. Ибо нам нужно помнить, что в конечном итоге никому, кроме законных мусульманских правительств и служб безопасности, не под силу справиться с террористическими заговорами в собственных странах. Возможно, Западу не обойтись без того, чтобы оказывать определенное давление на эти режимы, подталкивая их в нужном направлении. Но важно не переусердствовать, поскольку, унизив союзнические правительства в глазах собственного народа, мы рискуем подорвать их легитимность или даже способствовать тому, что они будут низложены.

Наконец, Пакистан обладает ядерным оружием и одной из самых мощных армий в Азии. Стало быть, вариант ввода американских сухопутных войск с целью заставить пакистанцев оказывать давление на афганский «Талибан» был бы крайне опасен, и это давно осознали в Пентагоне и среди пакистанских военных. Как бы это ни раздражало Запад, экономические стимулы и угроза отказа в их предоставлении остаются единственным способом как-то влиять на Исламабад. Однако и такие санкции сомнительны, поскольку экономический крах Пакистана на руку «Талибану» и «Аль-Каиде».

Талибы местные и неместные

Отношения Пакистана с Индией, конечно, остаются главным фактором, определяющим поведение Исламабада на международной арене. Страх перед Индией служил одновременно и катализатором сотрудничества, на которое Пакистан пошел с США в Афганистане, и фактором, его сдерживающим. Эти опасения преувеличены, но не беспочвенны, как не беспочвенна и политика, проводимая под их влиянием.

С одной стороны, беспокойство по поводу возможности американо-индийского альянса против Пакистана заставило президента Первеза Мушаррафа принять решение о предоставлении помощи Соединенным Штатам после 11 сентября и убедить военных, а для начала широкие слои пакистанского населения, в том, что такое содействие необходимо оказать. С другой стороны, страх перед Дели был для Пакистана главной причиной и предлогом, чтобы не перебрасывать дополнительные войска с восточных границ (с Индией) на афганскую границу для участия в сражении с «Талибаном».

Наконец, пакистанский истеблишмент лелеял надежду на то, что участие в борьбе с талибами поможет убедить США надавить на Индию, чтобы заставить ее подписать соглашение относительно Кашмира. Отказ администраций Джорджа Буша и Барака Обамы выступить в подобном качестве (усугублявшийся нежеланием и неспособностью) развеял эту надежду. Вкупе с «американским креном в сторону Индии» он обострил у пакистанских властей ощущение предательства со стороны Вашингтона.

Однако помощь Пакистана Западу в борьбе против афганского «Талибана» в любом случае носила бы ограниченный характер, принимая во внимание стратегические расчеты и чувства широких масс. Подавляющее большинство пакистанцев, включая общины, обеспечивающие наибольшее количество новобранцев для пакистанской армии, считают, что афганский «Талибан» — законное движение сопротивления иностранной оккупации, аналогичное войне моджахедов против советской оккупации 1980-х годов.

В стратегическом отношении Афганистан вызывает у пакистанской элиты смешанные чувства — страх и амбиции. Наибольшие опасения связаны с тем, что к власти там могут прийти непуштунские племена, Афганистан станет сателлитом Индии, и Пакистан окажется в окружении дружественных Дели стран. Эти страхи подпитываются вполне обоснованными подозрениями, что Индия оказывает через Афганистан поддержку националистическим повстанцам из племени белуджи, а также совершенно параноидальной верой в то, что индийское правительство поддерживает пакистанский «Талибан».

Таким образом, большая часть пакистанского истеблишмента убеждена в необходимости тесных взаимоотношений с афганским «Талибаном», поскольку это единственный могущественный его союзник в Афганистане. В последние годы такое убеждение только усиливалось в связи с крепнущей уверенностью в том, что Запад потерпит крах в Афганистане и, в конечном итоге, выведет оттуда войска, которые оставят позади анархию, хаос и гражданскую войну — по аналогии с выводом советских войск после падения коммунистического режима в 1989–1992 гг. Предполагается, что в гражданской войне каждая региональная держава примет одну из сторон, и Пакистан не должен быть исключением.

Кстати сказать, даже светские представители пакистанского истеблишмента не считают, что афганский «Талибан» нравственно ущербнее, чем его давние враги — лидеры Северного альянса, на поддержку которых Запад опирается с 2001 г. Их зверства и насилие в 1990-е годы убедили пакистанских пуштунов в необходимости поддерживать «Талибан». Представители альянса безжалостно убивали взятых в плен сторонников талибов, расхищали помощь Запада после победы в 2001 г., а их роль в торговле героином уничтожила последнюю надежду на то, что после 11 сентября удастся обуздать наркотрафик.

Важно отметить, что в подавляющем большинстве случаев как среди элиты, так и в народных массах сочувствие афганскому «Талибану» или его поддержка вовсе не означает одобрения его идеологии или желания, чтобы Пакистан пережил революцию в талибском стиле. Отсюда большое различие, которое пакистанцы проводят между афганским и пакистанским «Талибаном». Ни власти, ни военные не давали пакистанскому «Талибану» ни малейшего шанса захватить власть в Пакистане. Армия долгое время не предпринимала решительных действий против местного «Талибана» потому, что в целом он не считался серьезной угрозой и воспринимался как местное пуштунское восстание, которое легко сдерживать с помощью переговоров и силы. Другая причина в том, что многие простые пакистанцы, включая солдат, считают сторонников «Талибана» введенными в заблуждение, но честными людьми, преданными идее праведного джихада в Афганистане. Кроме того, пакистанская общественность не хотела бы, чтобы государственный аппарат в интересах Америки втягивался в гражданскую войну на собственной территории. Особенно сильное неприятие подобная политика встретила бы со стороны пуштунского населения. Наконец, пакистанская армия и разведка спонсировали войну джихадистских группировок с Индией в Кашмире, поддерживающих, в свою очередь, интенсивные контакты с пакистанскими талибами.

Как только большая часть элиты полностью осознала, что пакистанский «Талибан» действительно представляет собой серьезную угрозу для централизованного государства, весной 2009 г. армия при поддержке правительства, сформированного Пакистанской народной партией, дала талибам решительный отпор. Победы над «Талибаном» в Свате и Южном Вазиристане дали ответ на вопрос о том, устоит ли Пакистан перед талибской атакой (и предотвратили удар американских военных по пакистанской территории). Вместе с тем, армия отнюдь не горит желанием воевать до победного конца с афганским «Талибаном» ради того, чтобы обеспечить победу Запада в этой стране.

Пакистанская межведомственная разведка и Кашмир

Вопросы религиозной ориентации и отношения к США неизбежно наводят на мысль о связях военных с мусульманским экстремизмом как внутри Пакистана, так и за его пределами. Наличие их очевидно, но происхождение иногда неправильно истолковывается. Изначально исламистам отводилась чисто инструментальная, а не союзническая роль, и цель заключалась не в исламской революции как таковой, а в продвижении государственных интересов Пакистана (как их понимают и определяют военные и службы безопасности) — и прежде всего в противодействии интересам Индии.

Пакистанская армия в каком-то отношении достойна восхищения, но ей изначально присущ один серьезный недостаток, полностью определявший ее характер и мировоззрение. Речь идет об одержимости Индией в целом и Кашмиром в частности. Это порок не только пакистанских военных. Как сказал однажды Зульфикар Али Бхутто, «Кашмир должен быть освобожден — иначе пропадает смысл существования Пакистана». Пакистанские политики повинны в том, что внушают рядовым гражданам, будто джихад в Кашмире — законный метод борьбы. Это наносило страшный урон стране, а при определенных обстоятельствах могло привести ее саму и ее вооруженные силы к гибели. Тем не менее, армия использует свой авторитет и личный опыт военачальников для того, чтобы уделять Кашмиру самое пристальное внимание.

Подавляющее большинство пакистанских солдат когда-то несли службу в Кашмире, и у многих эта служба сформировала личное мировоззрение. Кашмир играет для Пакистана роль неосвобожденной территории (irredenta). Так же как для Франции после 1871 г. Эльзас-Лотарингия, для Италии после 1866 г. Триест, а для Сербии после 1879 г. — Босния. В последнем случае сербская армия спонсировала террористов, которые, застрелив австрийского эрцгерцога Франца Фердинанда, разожгли огонь Первой мировой войны.

Вот почему укрепляющийся с 2001 г. альянс Вашингтона с Индией и отказ Соединенных Штатов от прежней позиции, когда они настаивали на плебисците для определения дальнейшей судьбы Кашмира, вызывает негодование пакистанских военных. Фиксация на Индии и Кашмире не имеет исламистской подоплеки, но является по своей сути пакистано-мусульманским национализмом. За редким исключением это справедливо даже в отношении высших армейских чинов, которые оказывали непосредственную помощь мусульманским экстремистским группировкам, сражавшимся с Индией — таких как бывший шеф Пакистанской межведомственной разведки (ПМР), генерал-лейтенант Хамид Гуль.

Большинство этих высших офицеров использовали исламистов в борьбе против Индии, не разделяя их идеологии. Точно так же глубоко враждебное отношение к США таких людей, как Гуль или бывший начальник штаба генерал Аслам Бег, объясняется не мусульманским радикализмом, а негодованием по поводу доминирования Соединенных Штатов, которые, как им кажется, подчинили своему влиянию мусульманский мир. Эти чувства разделяют многие чисто светские и даже либеральные деятели.

Чтобы понять чувства сотрудников ПМР и, в частности, их стратегию в Кашмире, необходимо иметь в виду, что они считали победу над советской армией в Афганистане во многом своим личным достижением. Она стала их главным институциональным мифом. Учитывая колоссальные средства, выделявшиеся США и Саудовской Аравией на помощь моджахедам, которыми фактически распоряжалась ПМР, афганский джихад 1980-х гг. был также ключевым моментом, позволившим разведке получить независимую финансовую базу и усилить влияние в пакистанской армии и государстве в целом.

У ПМР появилась уверенность в том, что по отношению к Индии в Кашмире можно проводить ту же тактику, что и по отношению к Советскому Союзу в Афганистане, и с помощью тех же действующих лиц — мусульманских боевиков (вряд ли нужно повторять, что были совершены те же фундаментальные политические и геополитические ошибки). Массовые спонтанные восстания кашмирских мусульман против индийского правления, начиная с 1988 г. (все началось с протеста против подтасовки итогов выборов руководства штата, которые состоялись годом ранее), казалось, давали хороший шанс на успех. Однако в большей степени, чем в случае с Афганистаном, боевики должны были не только подготавливаться, но и вербоваться в Пакистане (и в меньшей степени в других странах мусульманского мира).

Стратегия ПМР соответствовала давнишней линии Пакистана, который добивается не столько независимости Кашмира, сколько присоединения этой провинции к своей территории. Вот почему пакистанская разведка использует пропакистанские исламистские группировки, чтобы ограничить возможности Фронта освобождения Джамму и Кашмира (ФОДК), который поначалу возглавил восстание в Кашмире. Эта стратегия включала и убийства исламистскими боевиками, получавшими поддержку от ПМР, немалого числа лидеров и активистов ФОДК, которых также выслеживают и ликвидируют силы безопасности Индии.

Однако, подобно тому как в Афганистане моджахеды, а затем и «Талибан» отказались играть по правилам, диктуемым Соединенными Штатами и Пакистаном, и стали совершенно неуправляемыми, боевики в Кашмире настроили против себя большинство коренных кашмирцев своей беспощадностью и идеологическим фанатизмом. Несмотря на усилия ПМР побудить их к сотрудничеству, они раскалываются на все более мелкие формирования, и, сражаясь друг с другом, терзают и угнетают местное гражданское население. Более жесткая дисциплина в исламистской «Лашкар-э-Тайба» (ЛэТ), как полагают, является одной из причин все большей благосклонности к этой организации со стороны ПМР.

Связь военных с джихадистами

Пакистанские военные твердо убеждены в том, что Индия никогда не согласится даже на минимально приемлемые для Исламабада условия, если над ней не будет висеть угроза партизанской войны и терактов. Между тем их непримиримо враждебное отношение к Индии объяснялось также агрессией против мусульман на территории этой страны, и особенно позорной бойней в Гуджарате 2002 г., устроенной партией Бхаратия Джаната, сформировавшей правительство штата. Следует отметить, что число жертв бойни как минимум на порядок превысило количество погибших при терактах в Мумбаи, хотя западные СМИ не уделили ей и десятой доли того внимания, которое было уделено мумбайской трагедии.

Военные не на шутку встревожены тем, что в случае крупномасштабной операции против «Лашкар-э-Тайба» они сделают большинство ее сторонников восприимчивыми к агитации «Джамаат-уд-Дава» (ДуД), вербующей боевиков для пакистанского «Талибана». (ЛэТ является боевым крылом благотворительной организации ДуД. — Прим. ред.) Поскольку ЛэТ сосредоточила все внимание на Кашмире (а после 2006 г. — на Афганистане) и не осуществляла теракты на территории Пакистана, ПМР не предпринимала против нее никаких действий.

Пакистанские официальные лица делились с автором опасениями в связи с вероятностью массового восстания в Пенджабе, которое может вспыхнуть, если ЛэТ/ДуД ополчится против штата и использует свою широкую сеть для мобилизации населения и организации беспорядков. По их словам, это одна из главных причин (наряду с антииндийской повесткой, о которой никто не упоминает), почему они не принимают мер против организации, как того требует Вашингтон. Однако официальные лица забывают добавить, что один из способов умиротворения «Лашкар-э-Тайба» в Пакистане — позволить активистам этой организации присоединиться к афганскому «Талибану» (или даже подтолкнуть их к этому), чтобы сражаться против войск Западной коалиции по ту сторону «Линии Дюранда». Более того, давнишняя связь некоторых офицеров ПМР с боевиками — сначала в Афганистане, а затем в Кашмире — привела к тому, что они начали отождествлять себя с теми силами, которые, по идее, должны были сдерживать.

Что касается афганских талибов, то здесь военные и ПМР едины, и тому есть прямые доказательства: они по-прежнему дают талибам убежище (но не оказывают достаточной реальной помощи — иначе «Талибан» действовал бы куда успешнее). Пакистан решительно уклоняется от принятия серьезных действий против «Талибана» в угоду Америке. Он опасается спровоцировать пуштунский мятеж у себя в стране, а кроме того, считает талибов своим единственным активом в Афганистане.

Однако, что касается пакистанского «Талибана» и его союзников, межведомственная разведка сегодня твердо намерена с ними бороться. И все же в 2007–2008 гг. было много случаев вмешательства офицеров ПМР ради спасения отдельных талибских командиров от ареста полицией или армией — слишком много, чтобы это оказалось случайностью или домыслом. Поэтому совершенно очевидно, что либо отдельные офицеры ПМР лично симпатизировали этим людям, либо руководители разведки считали их потенциально полезными. Но своими действиями они бросали прямой вызов общему курсу пакистанской армии, не говоря уже о правительстве. Более того, некоторые из этих людей были, по крайней мере, косвенно связаны с «Аль-Каидой». Это не значит, что в ПМР знали, где прячется Усама бен Ладен, Айман аль-Завахири и другие лидеры «Аль-Каиды». Однако они могли бы сделать намного больше для того, чтобы получить эту информацию.

Что касается поддержки терроризма против Индии, очевидно, что не только ПМР, но и военные в целом твердо намерены сохранять «Лашкар-э-Тайба» (замаскированную под «Джамаат-ут-Дава») — по крайней мере, «про запас». Сознавая свою роль стратегического резерва, ЛэТ до 2010 г. выступала против боевых действий на территории самого Пакистана. Ее лидеры утверждали, что «борьба в Пакистане — это не борьба между исламом и неверием», что пакистанское государство не совершает таких зверств против своего народа, как Индия, и что истинный ислам должен распространяться в Пакистане посредством миссионерской и благотворительной деятельности (дава), а не джихада.

Пакистан на фоне Южной Азии

Вопреки убеждению Запада (во многом инстинктивному), Пакистан на протяжении жизни целого ряда поколений действует в соответствии со своими несовершенными, но функциональными принципами. В последние несколько лет плохую службу Западу в этом отношении сослужило ставшее популярным понятие «несостоятельное государство» (failed state). Было бы весьма полезно и поучительно сравнить Пакистан с другими странами Южной Азии, в которых на глазах последнего поколения вспыхивали мятежи, в двух случаях (Афганистан и Непал) фактически приведшие к низложению существующей государственной власти. Восстания в Шри-Ланке и Бирме длились дольше, разворачивались на относительно большей территории и приводили к относительно гораздо большему числу жертв, чем мятеж «Талибана» в Пакистане.

Индия — великая региональная держава и в отличие от своих соседей — стабильная демократия. Однако и в индийских штатах то и дело вспыхивают восстания, некоторые из которых не утихают на протяжении нескольких поколений. Один из мятежей наксалит-маоистских повстанцев охватил треть страны. Мятежники контролируют огромные пространства в индийской провинции — пропорционально намного большие, чем площади, находящиеся под контролем «Талибана» в Пакистане. Это не значит, что Индии угрожает опасность расчленения или развала. Просто следует помнить, что государства Южной Азии традиционно не осуществляют прямой контроль над значительной частью своей территории и вынуждены постоянно иметь дело с вооруженным сопротивлением в той или иной части своих стран.

В сравнении с Канадой или Францией Пакистан, несомненно, проигрывает. Но если сравнивать его с Индией, Бангладеш, Афганистаном, Непалом и Шри-Ланкой, все не так уж плохо. Многое из того, что характерно для Пакистана, свойственно всему субконтиненту в целом — от партий, руководимых наследственными династиями, свирепой жестокости полиции и продажности государственных чиновников до ежедневного насилия и анархии в провинции.

В действительности Пакистан гораздо больше напоминает Индию (или Индия Пакистан), чем обе страны готовы признать. Если бы Пакистан был штатом Индии, то с точки зрения развития, правопорядка и доходов на душу населения он находился бы где-то посередине — между развитым штатом Карнатака и отсталым Бихаром. Иными словами, если бы Индия состояла только из северных штатов, говорящих на хинди, она, наверное, не была бы демократией или быстрорастущей экономической державой, а некой разновидностью обнищавшей националистической диктатуры, раздираемой местными конфликтами.

Армия остается в Пакистане важнейшим институтом по той причине, что это единственная государственная структура, где реальное внутреннее содержание, поведение, правила и культура более или менее соответствуют официальной внешней форме. И это единственная пакистанская организация, действующая в соответствии со своим официальным предназначением. Но при этом она вынуждена постоянно заниматься тем, чего от нее не ожидают: узурпирует власть, отнимая ее у более слабых, запутавшихся и нефункциональных родственных учреждений.

Западные аналитики, как правило, поступают следующим образом: когда формы местной самоорганизации отличаются от западной «нормы», они не исследуются, а считаются временным отклонением, болезнями роста или опухолями на здоровом теле, которые нужно поскорее удалить. В действительности же эти «болезни» и есть сама система, и их можно «вылечить» только путем революционных изменений. Единственные силы в Пакистане, предлагающие подобные изменения, — это радикальные исламисты, но их рецепты лечения почти наверняка прикончат «больного».

Договорное государство

На протяжении 60-летней истории Пакистана предпринимались попытки радикально изменить страну усилиями трех военных и одного гражданского режима. Генералы Айюб Хан и Первез Мушарраф, военные правители в 1958–1969 и 1999–2008 гг., оба равнялись на Мустафу Кемаля Ататюрка — великого светского реформатора-националиста и основателя Турецкой Республики. Генерал Зия-уль-Хак (с 1977 по 1988 г.), пришедший к власти путем военного переворота, пошел другим путем, попытавшись объединить и развивать страну, навязывая ей более строгую и пуританскую разновидность ислама, приправленного пакистанским национализмом. Со своей стороны, Зульфикар Али Бхутто, основатель Пакистанской народной партии и гражданский правитель в 1970-е гг., пытался сплотить вокруг себя народ при помощи программы антиэлитарного экономического популизма, также смешанного с пакистанским национализмом.

И все они потерпели неудачу. Режимы каждого из этих деятелей были «переварены» теми элитами, которые они надеялись сместить. В результате они сбились на ту же политику патронажа, как и свергнутые ими администрации. Никому не удалось создать новую массовую партию, укомплектованную профессиональными политиками и преданными идейными активистами, а не местными «феодалами» и городским начальством и их окружением. На самом деле, за исключением Бхутто, никто всерьез и не пытался это сделать. Однако и его Пакистанская народная партия вскоре перестала быть той радикальной организацией, какой была поначалу, попав в зависимость от тех же местных кланов и покровителей.

Военные правительства, приход к власти которых строился на обещаниях избавить страну от коррумпированных политических элит, вскоре сами начинали искать в них свою опору. Отчасти потому, что ни один военный режим не был достаточно сильным, чтобы долгое время править без парламента, а в парламент входили представители тех же старых политических элит. Такой парламент фактически консервирует общество, которое военные режимы в принципе желают изменить. Требуя от подобных режимов, чтобы они одновременно осуществили реформы и восстановили «демократию», Запад показывает абсолютное непонимание внутренней обстановки.

Чтобы переломить сложившуюся ситуацию и сформировать радикальное национальное движение за перемены наподобие того, что было создано Ататюрком, необходимо наличие двух условий. Прежде всего, это сильный пакистанский национализм, подобный современному турецкому национализму — а его нет и быть не может в этнически раздробленном Пакистане. И во-вторых, необходима жестокость, сопоставимая с той, которую проявил Ататюрк и его последователи, подавляя этническое, племенное и религиозное сопротивление. Рассказывая красивую историю о построении нынешней хрупкой демократии в современной Турции, западные аналитики ни словом не обмолвились о том, сколько времени на это ушло и какие жертвы потребовались, чтобы построить современное турецкое государство.

Если не считать ужасающих зверств 1971 г. в Восточной Бенгалии, совершенных против населения, которое пенджабские и пуштунские солдаты считали чужаками, людьми низшего сорта, попавшими под влияние индусов, — пакистанское государство было неспособно совершать массовые злодеяния против собственного народа. В Пенджабе и Северо-Западной пограничной провинции (СЗПП) солдаты не хотели убивать свой народ, а в провинциях Синд и даже Белуджистан правительство не желало проливать кровь, понимая, что рано или поздно придется искать компромисс с местными элитами.

Одна из самых поразительных особенностей военных диктатур Пакистана заключалась в том, что они проявляли значительную по историческим меркам мягкость в сравнении с аналогичными диктатурами, когда дело доходило до подавления диссидентов и критически настроенных представителей элиты. За всю историю в Пакистане были казнены только один премьер-министр (Зульфикар Али Бхутто) и несколько политиков — гораздо меньше, чем их погибло в столкновениях между собой. Очень мало известных политиков когда-либо подвергались пыткам.

В Индии, как и в Пакистане, государство не несет ответственности за большинство нарушений прав человека. Это нечто неподвластное пониманию правозащитных групп, поскольку они исходят из современного западного опыта, а на Западе источником притеснений всегда считалось слишком сильное государство. Однако в Пакистане, как и в Индии, подавляющее большинство нарушений прав человека — следствие не силы, а слабости государственной власти. Государство можно обвинить в том, что оно недостаточно делает для того, чтобы положить конец подобным злоупотреблениям, но его способность предпринимать решительные меры крайне ограничена. Таким образом, Пакистан — как и почти вся Южная Азия и большая часть Латинской Америки — часто демонстрирует нерелевантность демократии даже в той области, которую мы привыкли считать ключевым индикатором, а именно — в области прав человека. Подавляющее большинство подобных правонарушений в Пакистане связано со зверствами наемников или эксплуатацией со стороны полицейских, работающих либо на себя, либо на местные элиты; с действиями местных землевладельцев и начальства; с наказанием местными общинами за реальные или воображаемые нарушения их нравственного кодекса.

В соответствии со стандартными западными моделями и основанной на них Конституцией Пакистана, независимые избиратели осуществляют свое волеизъявление на выборах. Затем полномочия, делегированные правительству, распространяются через иерархические структуры. Они передают приказы высших должностных лиц низшим по званию чиновникам, основываясь на законах, принятых парламентом или хотя бы какой-то формальной властью.

В Пакистане только вооруженные силы действуют в соответствии с установленными правилами передачи полномочий. Что касается остальной части государственного аппарата, законодательной, судебной и исполнительной, а также полиции, то их полномочия определяются в ходе постоянных переговоров. Причем насилие или угроза его применения часто становятся картой, которую может разыграть любая из сторон. Договорной характер государственной власти находит отражение и в механизмах практического осуществления демократии, поскольку последняя дает возможность выражать интересы не только простых граждан, но и всех тех классов, групп и учреждений, через которые преломляется народное волеизъявление, пока оно не находит отражения в выборных институтах. Другими словами, демократия обычно отражает не столько волю «народа» или «избирателей», сколько расклад социально-экономических, культурных и политических сил и влияния внутри общества. Природа пакистанского общества и слабость реальной демократии проявляются, в числе прочего, в отсутствии дееспособных, современных и массовых политических партий с собственными кадрами партийных работников.

Модернизаторы и консервативная спячка

Западные аналитики не в состоянии понять сегодняшние пакистанские реалии, поскольку исходят из того, что учреждения, имеющие в своих названиях такие слова, как «закон», «полиция», «право», должны действовать по установленным правилам, а не по понятиям местных элит. Точно так же распространенные на Западе представления о «коррупции» в Пакистане предполагают, что ее можно и должно устранить из жизни страны. Но коль скоро политическое устройство зиждется на покровительстве и родственных связях, и коррупция неразрывно с ними связана, для победы над ней пакистанское общество должно быть выпотрошено, как рыба на кухне.

Конечно, это именно то, что хотели бы сделать исламские революционеры. Современные исламистские политические группировки пытаются заменить кланово-патронажную систему управления «феодальных» землевладельцев и городского начальства своей версией современной массовой политики. Однако до сих пор им не удалось добиться сколько-нибудь значительных успехов. За исключением партии «Джамаат-и-ислами», исламистские политические партии сами поглощаются и «перевариваются» патронажной системой. Что касается пакистанского «Талибана» («Техрик-э-Талибан-Пакистан»), до сих пор он представлял собой примитивное объединение партизанских и террористических группировок. Они оказались бы в полной растерянности, если бы им пришлось взять на себя ответственность за решение проблем Пешавара, не говоря уже о Лахоре или Карачи.

Конечно, они в немалой степени опираются на поддержку местного населения, недовольного вопиющей несправедливостью и угнетением в стране и прежде всего неадекватной системой правосудия. Когда простые люди говорят о том, что уважают «Талибан» за введение шариата, это еще не значит, что они активно поддерживают его политическую программу. Скорее это почтительное отношение к шариату как части Слова Божия, продиктованного последнему Пророку, вкупе со смутным стремлением к более жесткому и быстрому правосудию, чем то, что предлагает им государство. Они хотят, чтобы это правосудие было нелицеприятным, не давало никакого предпочтения элите и осуществлялось на глазах у людей, на их родном языке.

Однако до недавнего времени исламистам не удавалось достичь больших успехов в том, что касается массовой поддержки со стороны простых пакистанцев. Одна из главных причин их неудач кроется в глубоко консервативном характере большей части пакистанского общества. Ибо, вопреки господствующей на Западе точке зрения, исламистам чаще удается мобилизовать население не в отсталых, а, скорее, в продвинутых частях страны.

По стандартной западной версии, согласно которой западные нормы — единственно возможный путь в современность, главная идейная борьба в Пакистане разворачивается между вестернизированными представлениями о современности (включая демократию, власть закона и т.д.) и исламским консерватизмом. Более точная оценка ситуации позволит понять, что в большинстве своем Пакистан — чрезвычайно консервативная, архаичная, иногда даже совершенно инертная и непробудившаяся масса разнородных общин, которую изо всех сил стараются расшевелить две группы модернизаторов.

На стороне западников престиж и успех западной модели в мире, а также наследие британского колониального правления, включая смутную веру в демократию. Однако им мешает консервативная природа общества и усиливающаяся ненависть к США и их западным союзникам.

Мусульманские модернизаторы ищут опору в гораздо более древней и глубоко укоренившейся традиции ислама. Однако и им мешает консервативная природа пакистанского общества, его крайняя раздробленность, неудачи революционеров в других мусульманских странах, а также тот факт, что подавляющее большинство пакистанских элит отвергает их модель по культурным и классовым соображениям. И вестернизаторы, и исламисты понимают, что между ними идет апокалиптическая битва, которая закончится торжеством добра или зла. Вместе с тем, высока вероятность того, что Пакистан избавится от влияния обеих групп, перевернется на другой бок и снова заснет.

Азартная игра с водой

И все же Пакистан не может себе этого позволить, потому что время явно не на его стороне. В долгосрочной перспективе главное для пакистанцев не в том, кто они и какую религию исповедуют. Кем бы они ни были, им становится все теснее в границах своей страны, поскольку численность населения все время растет. В 2010 г. в Пакистане проживало от 180 до 200 млн человек — иными словами, страна занимала шестое место в мире по численности населения. Динамика рождаемости просто ошеломляет, если учесть, что в 1998 г. число пакистанцев не превышало 132 млн. Согласно переписи 1951 г. (через четыре года после обретения независимости), в стране проживало всего 33 млн человек, а согласно данным британской переписи населения 1911 г. — 19 млн. Таким образом, за прошедшее столетие население Пакистана выросло на порядок.

Огромный процент молодежи означает, что рождаемость еще долгое время будет оставаться на высоком уровне, и прирост населения продолжится (в 2009 г. дети и подростки младше 14 лет составляли 36%). Если сохранятся нынешние тенденции, в середине XXI в. в Пакистане будет жить минимум 250 млн человек.

Это слишком много для имеющихся в стране водных ресурсов — разве только радикально повысится эффективность водопользования. Если старую индийскую экономику нередко называли «азартной игрой с муссоном», то все пакистанское государство можно охарактеризовать как «азартную игру с рекой Инд». А изменение климата означает, что в течение следующего столетия шансы на выигрыш в ней будут все время снижаться. Многочисленные руины древних городов, начиная с развалин цивилизации IV тысячелетия до н.э. в долине реки Инд, служат наглядной иллюстрацией капризной силы воды. Эти города были либо оставлены их жителями, потому что реки меняли русло, либо смыты, как это произошло в 2010 г., когда сильнейшие наводнения уничтожили немало сел и городов.

При среднегодовом количестве осадков на уровне 240 мм Пакистан — одна из самых засушливых среди густонаселенных стран мира. Если бы не бассейн реки Инд с ее многочисленными каналами и ответвлениями, даже Пенджаб оставался бы полупустынной местностью с кустарниковым редколесьем (которое здесь называют «джунглями»), как это было до того, как британцы приступили к грандиозным ирригационным проектам.

Однако чрезмерное потребление воды означает, что многие природные источники высыхают, а горизонт грунтовых вод во многих областях снижается так быстро, что подземные колодцы также могут иссякнуть в ближайшем будущем. Единственным источником останется все та же река Инд. В пылу дискуссий по поводу возможного исчезновения к 2035 г. ледников, питающих Инд, все как-то упустили из виду, что эти ледники продолжают таять. И если даже они исчезнут на 100–200 лет позже, последствия для Пакистана будут не менее катастрофичными, если в оставшееся время в стране не будет принято серьезных мер для улучшения способов хранения воды и ее эффективного потребления.

Если наводнения 2010 г. являются предвестниками длительного периода муссонных дождей, это сулит Пакистану большую выгоду. Но выгоду только потенциальную, поскольку использование дождевой воды для нужд сельского хозяйства требует значительного улучшения инфраструктуры хранения и распределения воды, а также принятия радикальных мер для остановки обезлесения в горных районах и повторного насаждения растений на опустевших территориях. В противном случае обильные осадки чреваты новыми катастрофами. Правда, следует добавить, что большая часть существующей инфраструктуры сработала во время наводнений. В противном случае было бы затоплено несколько крупнейших городов, и жертв оказалось бы намного больше, чем 1900 человек (по официальным данным).

В течение следующего столетия возможное долгосрочное сочетание климатических изменений, острой нехватки воды, слабой водной инфраструктуры и резкого роста населения может привести к краху Пакистана как организованного общества и государства. Долгосрочные проекты международной помощи Пакистану должны быть прежде всего сосредоточены на снижении этой смертельной угрозы за счет насаждения лесов, ремонта систем орошения и, что еще важнее, повышения культуры водопользования. Люди могут столетиями жить без демократии, даже когда опасности окружают их со всех сторон. Но без воды они не проживут больше трех дней.

Согласно исследованию, проведенному в 2009 г. Центром Вудро Вильсона, рост населения в Пакистане приведет к тому, что к 2025 г. ежегодная потребность в воде вырастет до 338 млрд кубометров (мкм). И если не будут приняты радикальные меры, доступность воды останется на нынешнем уровне, т.е. 236 мкм в год. Дефицит в 100 мкм сопоставим с двумя третями всей воды бассейна реки Инд.

Конфликт вокруг доступа к убывающим ресурсам реки Инд может привести к междоусобной войне между пакистанскими провинциями. А между тем и через сто лет Пакистан все еще будет обладать ядерным оружием и одной из крупнейших армий в мире. К тому времени в стране будет проживать несколько сот миллионов человек. Мусульманский радикализм, который существует уже сотни лет, тоже никуда не денется, хотя и может значительно ослабеть после вывода войск западной коалиции из Афганистана.

Все это будет означать, что из всех государств мира, которые могут пострадать от изменения климата, Пакистан является одной из важнейших. Более того, то, что случится с Пакистаном, будет также иметь большое значение для остальной Южной Азии, где проживает примерно пятая часть мирового населения.

Генри Хейл********

Формальные конституции
в неформальной политике:
институты и демократизация
в постсоветской Евразии********

Как формальные институты, а также официально и публично принятые государством правила влияют на перспективы демократизации?1 В большинстве своем ответы на этот вопрос строятся на институциональной конфигурации переходного процесса, анализе того, как конституция и законодательные механизмы устанавливают правила игры, управляющие поведением людей таким образом, чтобы либо способствовать демократической стабильности и прогрессу, либо провалу^2. В то же время возросшее количество работ прямо или косвенно ставит под сомнение всю эту схему. Ученые и зачастую узкие специалисты с глубокими страноведческими познаниями приводят убедительные доказательства того, что формальные институты редко работают так, как это было первоначально задумано^3. В работах, посвященных гибридным режимам (политическим системам, сочетающим авторитарный и демократический способы правления), особо подчеркивается, как именно реальное поведение отклоняется от формального демократического контента национальной конституции и совокупности правовых норм^4. Утверждается, что вместо них приобретает особый вес неформальная политика, «реальное» преломление политики, неписаные и никем не утвержденные нормы, привычные процедуры и практика, которыми руководствуются в политическом поведении^5. Есть соблазн сопоставить эти работы в формате «формальные институты против неформальной политики», однако тем самым можно оставить без внимания перспективу того, что формальные институты могут влиять на изменения режима, частично изменяя схемы неформальной политики. Действительно, новые исследования делают акцент на способах взаимодействия формальных правил и неформальных институтов^6, и в последних теоретических работах утверждается, что одним из способов воздействия формальных институтов на политическую практику является внесение изменений в неформальные правила^7. Другими словами, возможно, формальные институты и не потеряли своего значения, но вовсе не в таком формате, как это часто представляют теоретики и практики.

В настоящей статье проводится соответствующее исследование основной формальной конституционной модели и демократизации. Оно базируется на известном постулате теории институтов: конституции, как формальные институты в более общем понимании, влияют на поведение индивида в основном путем формирования его ожиданий по отношению к поведению других^8. Однако способ формирования этих ожиданий коренным образом изменяется в зависимости от того, характерна ли для основного социального контекста высокая степень клиентелизма, синдрома, который обычно проявляется при слабых правовых нормах, широком распространении коррупции и слабости социального капитала. Конкретнее — при прочих равных условиях конституции, предусматривающие прямое избрание президента как единственного влиятельного института (конституции президентского правления), имеют тенденцию к порождению ожиданий такой политической власти, которая будет поощрять образование клиентелистских сетей для координации своих действий вокруг единственной доминантной политической машины, возглавляемой прямо избранным президентом. Конституции, предусматривающие две независимые фигуры, имеющие примерно равные полномочия исполнительной власти (конституции разделения исполнительной власти), могут затруднить координацию деятельности вокруг одного патрона, таким образом, препятствуя концентрации формальной и неформальной власти в руках президента.

Дабы отделить воздействие формальных институтов от многих других факторов, способных повлиять на процесс демократизации и возникновение клиентелистских структур, в данной работе рассматриваются два примера (Украина и Кыргызстан в 2005–2010 гг.), весьма схожих по релевантным факторам, кроме одного, вызывающего особый интерес. (Клиентелизм — термин, характеризующий систему, основанную на отношениях патрон—клиент. — Прим. пер.) Главным образом в силу череды экзогенных событий после революции в избирательной системе Украина получила конституцию с разделением исполнительной власти, в то время как Кыргызстан сохранил конституцию президентского правления, пережив свою собственную революцию избирательного права несколькими месяцами позже. Хотя читатели могут обнаружить некоторые расхождения между приводимыми примерами, имеющими значение для окончательного установления типа правления, они были системно рассмотрены путем тщательного сопоставительного анализа событий в каждом из случаев. Главный вывод состоит в том, что именно формальные конституционные изменения объясняют, почему «оранжевая революция» 2004 г. на Украине породила «демократическую» модель неформальных институтов непосредственно после ее завершения (2005–2010 гг.). А «революция тюльпанов» 2005 г. в Кыргызстане привела к другому результату — новой концентрации неформальной власти, которая в конечном счете стала причиной еще одной успешной революции 2010 г. (гораздо более кровавой, чем предыдущая) против конкретного должностного лица. Как выяснилось, формальная конституция разделения исполнительной власти имела такие последствия не потому, что ее «соблюдали» и, таким образом, автоматически создавали систему «сдержек и противовесов», способствующую развитию демократии, как зачастую полагают противники президентского правления. Причина состояла в создании условий для практики неформальной политики, значительно усложнившей (хотя и не исключившей) монополистическую концентрацию реальной власти в руках президента.

Конституции в клиентелистских обществах

Клиентелизм является социальным равновесием, при котором политический процесс характеризуется в гораздо большей степени конкретными наказаниями и поощрениями конкретных лиц, нежели крупными политическими жестами, не направленными прямо на тех, кто оказывает влияние на различные части общества — в соответствии с относительно ясными обобщенными правилами^9. Это можно представить как некую проблему коллективного действия, порочный круг, когда отдельные личности понимают политику как арену перераспределения личного благосостояния и целевого принуждения и, таким образом, сами репродуцируют эту практику из опасения оказаться «сосунками» — беспомощными созданиями. Они живут своими принципами, но при этом добиваются лишь обнищания своих семей, собственной маргинализации и отсутствия результата. В обществах с развитым клиентелизмом наибольшее значение для достижения материального благополучия отдельных личностей имеет принадлежность к коалиции, обладающей доступом к ресурсам (соответственно их использованию). Таким образом, в клиентелистских обществах крайне важным является процесс координации в центре политической конкуренции: выбор стороны, которую будет поддерживать отдельный индивид, в значительной мере зависит от того, какую сторону будут поддерживать другие, или, точнее говоря, какая сторона, по его предположениям, сохранит доступ к ресурсам патронажа и принуждения благодаря соответствующей поддержке.

В гибридных режимах с высокой степенью клиентелизма конституции оказывают влияние на ожидания людей в смысле того, насколько вероятно будет доминирование определенной структуры в обозримом будущем, т.е. насколько это будет способствовать или осложнять решение проблемы координации, стоящей перед политическими акторами^10. Особый интерес представляет вопрос о том, предусматривает ли конституция концентрацию или относительно равное разделение исполнительной власти (обычно президента и/или премьер-министра), а также имеется ли формальная зависимость различных элементов исполнительной власти друг от друга (т.е. когда одна из должностей выше, чем другая)11.

Для понимания того, как эти формальные положения конституции способны эффективно формировать неформальные политические конфигурации, давайте рассмотрим гипотетический пример некой страны, где существуют две крупные соперничающие группировки формата «патрон—клиент», которые, по общему мнению, имеют равную неформальную власть. Предположим далее, что ранее здесь не существовало национального правительства и конституции, и в этих условиях принимается конституция, формально закрепляющая прямой порядок выборов президента — руководителя верховного исполнительного органа страны. На момент принятия конституции это лишь формальное положение: президентское правление не более чем запись на листке пергамента, поскольку сила его соперников-патронов основана исключительно на неформальной власти.

Мы можем определить как информационный, так и фокусный эффект, с помощью которых в этом контексте конституция склонит элиту к поддержке лица, занимающего президентское кресло, а не кого-либо другого. Информационный эффект возникает из природы президентства как неделимого блага: только один патрон может занять этот пост.12 Так или иначе, приходится принимать решение о том, кто именно займет эту должность. Поскольку власть зависит от способности убедить людей в том, что в настоящий момент данная сеть достаточно сильна, чтобы предоставить нужные ресурсы, и будет готова это делать в будущем, можно полагать, что обе наши гипотетически равные конкурирующие сети заинтересованы в том, чтобы занять этот пост, который ясный и широкодоступный документ провозглашает верховным по отношению к другому. Тот факт, что одна сеть занимает пост президента, а вторая — нет, означает минимальное превосходство первой. Фокусный эффект состоит в том, что конституция президентского правления возлагает символизм верховной власти на человека, занявшего этот пост. Это может превратить президента в фокусную точку для элит, не способных иным способом определить, какие сети с наибольшей долей вероятности будут поддерживать другие элиты.

Порождая ожидания, что президентская сеть несколько сильнее на текущий момент (информационный эффект) и будет таковой в будущем (фокусный эффект), конституция президентского правления дает возможность избранному президенту сосредоточить в своих руках еще бо`льшую неформальную власть. В конечном счете, когда координационная динамика завершится, президент может выстроить систему, в которой он/она станет доминантой в политической системе в силу как формальной, так и неформальной власти (как правило, в тесной взаимосвязи). Альтернативные «пирамиды» власти, возглавляемые патронами-соперниками, обычно стоят перед следующим выбором: ликвидация (когда наиболее маргинальные члены постепенно переходят на сторону доминирующей структуры), кооптация в более крупную пирамиду или деятельность на периферии системы. Таким образом, конституции президентской формы правления в условиях клиентелистского общества способствуют возникновению неких самореализующихся предсказаний, порождая ожидания нынешнего и будущего баланса сил, который подтверждается сам собой. Когда это происходит, неформальную структуру власти в государственном устройстве можно характеризовать как «единую пирамиду», где президент руководит обществом с помощью постоянно расширяющегося конгломерата вертикальных структур субпатронов и клиентов^13. Для обычных наблюдателей такое государственное устройство выглядит просто авторитарным.

Однако во многих конституциях авторы воздержались от преимущественной концентрации формальной исполнительной власти в руках одного государственного института, предпочитая ее разделение обычно между президентом и премьер-министром. В этом случае особый интерес представляет ситуация, когда президент не имеет права формально назначать или снимать со своего поста премьер-министра, в том смысле, что парламент независимо (формально) от президента выбирает кандидатуру премьера, который наделяется определенным набором исполнительных полномочий, по объему примерно равным полномочиям президента. Возвращаясь к нашему гипотетическому примеру, принятие конституции с разделением исполнительной власти вместо президентской формы правления (при условии, что представитель каждой из крупных сетей занимает один из постов) нейтрализует тенденцию к формированию системы единой пирамиды, порождая ожидания, что в государственном устройстве будут, по меньшей мере, два патрона с примерно равными властными полномочиями. С точки зрения информационного эффекта то, что представитель одной из сетей занимает должность президента, уже не говорит об относительной силе этой сети, а с точки зрения фокусного эффекта это не позволяет элитам точно определить, что будут предпринимать другие элиты, и тем самым координировать свои действия. Более того, конституция разделения исполнительной власти предоставляет альтернативную фокусную точку (премьер-министр), вокруг которой могут координировать свои усилия клиентелистские акторы в том случае, если их не устроят «условия сделки», предложенные президентской структурой. В свою очередь это может вызвать «эффект умножения», поскольку будет предоставлено пространство для маневра и накопления сил «третьими» структурами путем натравливания одной структуры на другую. Такую конфигурацию неформальной политики вполне можно назвать системой конкурентной пирамиды. Это больше похоже на демократический формат в силу энергичного соперничества и политической открытости, хотя обычно конкуренция ведется клиентелистскими средствами и поэтому крайне коррумпирована и далека от либеральных идеалов.

Эти проблемы координации деятельности элит, вызванные конституционным разделением исполнительной власти, могут быть разрешены, если предположить, что один и тот же человек займет обе высшие должности. В этом случае информационный и фокусный эффекты опять заставят индивидов и элиты ориентироваться на патрона, который занимает обе должности, нежели на его оппонента. Однако если мы отбросим предположение, что клиентелисткая сеть является унитарным актором, и представим ситуацию, когда президентом становится представитель доминантной сети, а пост премьер-министра остается за «субпатроном», то принцип разделения исполнительной власти может сыграть негативную роль. Что наиболее важно, «неформально подчиненный» премьер-министр получает доступ к ресурсам (информационный эффект, что он может быть наиболее могущественным «субпатроном», и его фокусный статус как возможного преемника патрона), если он в конечном счете решит сформировать свою собственную сеть — либо «с нуля», либо с опорой на людские резервы из своей первоначальной сети. Разумеется, вероятность такого развития событий зависит от того, окажутся ли информационный и фокусный эффекты конституции с разделением исполнительной власти сильнее, чем координационные механизмы, скреплявшие первоначальную сеть ранее. Давайте оставим в стороне эти механизмы и их возможное воздействие на эффект формальных конституций и отнесем их к предметам дальнейших исследований.

Разумеется, в реальных обстоятельствах все другие условия не могут быть равны, как в нашем гипотетическом примере. Предшествующая конфигурация сил влияет на содержание и форму конституции^14, и контекст определяет то, как интерпретируются сигналы^15. Таким образом, формально президентская конституция, внезапно «навязанная» двум явно неравным неформальным сетям, первоначально может и не давать внешне ясных сигналов о том, какая из сетей станет наиболее мощной. Более того, большое количество конкретных положений о распределении многочисленных формальных полномочий между главой исполнительной власти и другими должностными лицами, которые обычно прописаны в реальных конституциях, также может затруднить понимание или прояснить сигналы, направленные элитам, равно как и судебные решения по этим положениям. Соперничающие сети склонны извлекать пользу из любой двусмысленности, преувеличивая статус и влияние любой должности, которую занимает их представитель, и ограничивать полномочия должностного лица из числа своих соперников. Еще более усложняет ситуацию тот факт, что на ожидания элиты относительно того, какая именно сеть займет доминирующее положение, могут оказать воздействие иные факторы (помимо конституции). Например, если патрон с давней историей доминирования станет неспособным (по болезни) выполнять свои функции, при отсутствии у него явного преемника последующий кризис преемственности может поставить под вопрос первоначальные ожидания способности его сети поддерживать свое доминирующее положение^16.

Эти соображения не являются причиной того, чтобы оставить без внимания анализ последствий формальных конституций, однако они ставят под сомнение фактор этих последствий в эмпирических исследованиях. Например, возьмем тезис о том, что доминирующие акторы склонны отдавать предпочтение конституции с единой исполнительной властью, нежели конституции разделения власти, и расширять, нежели сужать, исполнительную власть в своих интересах^17. С одной стороны, это наблюдение подкрепляет наш аргумент: несомненно, доминирующие акторы идут по этому пути, поскольку осознают, что с течением времени формальные конституции могут подкрепить или изменить расклад сил и что информационный эффект, по-видимому, будет существенным, поскольку обладатель весьма могущественного президентского портфеля будет, что наиболее эмпирически вероятно, человеком с огромным неформальным и формальным потенциалом. С другой стороны, все это весьма затрудняет прогноз, каково будет собственно воздействие конституционной модели, поскольку прежнее распределение полномочий (и потенциально многие другие контекстуальные факторы)18 может быть: 1) определяющим, является ли система конкурентной или единой пирамидой, и 2) в то же время причиной принятия конституций, в большей мере отражающих, нежели порождающих, эти системы. Эти трудности усиливаются до такой степени, что другие факторы могут взять верх, нейтрализовать или даже изменить (во взаимодействии) последствия формальных конституций^19.

Таким образом, серьезная проверка воздействия формальных конституций на неформальные политические процессы, важные для демократизации, потребует максимального постоянства вышеуказанных контекстуальных переменных, а также других факторов, обоснованно считающихся определяющими для типа режима. В то же время потребуется учитывать четкое различие в формальных конституциях, которое само по себе нельзя относить к факторам, влияющим на тип режима. Такая серьезная проверка также потребует детального доказательства того, что именно описанные здесь процессы, а не реальное соблюдение формальных конституционных норм, порождают наблюдаемое различие.

Прослеживание процессов парным сопоставлением

Украина и Кыргызстан за период 2005–2010 гг. предоставляют совершенно неожиданную возможность (вероятно, столь же благоприятную, как можно этого ожидать в реальном мире) справиться с эмпирическими трудностями и выделить последствия формальной конституционной модели путем прослеживания процессов парным сопоставлением^20. Следуя вышеприведенной логике, Кыргызстан и Украина:

- являлись обществами с устойчиво высоким уровнем клиентелизма (см. выше)21;

- имели президентские конституции, по крайней мере с середины 1990-х годов и до начала революции;

- имели системы единой пирамиды во главе с президентом, опирающимся на формальную и неформальную власть^22.

Поскольку эти страны были столь схожи по типу режима и конституции до 2005 г., невозможно дать объяснения каким-либо глубоким различиям после 2005 г., опираясь на факторы, которые в этом году не претерпели каких-либо глубоких преобразований, включая религиозное и историческое наследие, уровень важности родственных связей в политике и политическую культуру.

Более того, конкретные события 2005 г. и последующих лет были удивительно схожи в важных деталях, что позволяет пренебречь действием формальных конституций. В обоих случаях:

- бывшие сильные президенты были повержены «электоральными революциями» в течение нескольких месяцев, и оба новых президента пришли к власти в 2005 г. сроком на пять лет — именно этим сроком и ограничивается наше исследование (2005–2010 гг.)23;

- победителем стал не единственный лидер, а «тандем» лидеров, каждый из которых представлял отдельную, но союзническую клиентелистскую структуру (Виктор Ющенко и Юлия Тимошенко на Украине, Курманбек Бакиев и Феликс Кулов в Кыргызстане);

- была достигнута договоренность, согласно которой один из членов тандема становился президентом (Ющенко и Бакиев), а второй занимал пост премьер-министра (Тимошенко и Кулов);

- будущий президент, будучи не в состоянии одержать полную победу, был вынужден принять условие о разделении полномочий, что подразумевало передачу значительной их части в руки премьер-министра.

Важное отличие этих двух примеров состоит в следующем. На Украине разделение полномочий было заложено в принятии формальной конституции разделения исполнительной власти. И напротив, в Кыргызстане договоренность о разделении полномочий была основана лишь на примерном равновесии неформальных сил, которыми располагал каждый из членов тандема во время революции. При этом не был изменен президентский характер формальной конституции с тем, чтобы премьер-министр стал независим от президента^24. В то время Бакиев так описал свою сделку с Куловым: «Это не юридический, а политический документ. Разумеется, слово политического деятеля ничего не стоит, но я дал свое слово как мужчина»25.

Мы считаем, что это различие в «ходе событий» было вызвано внешними причинами. Причины, по которым Украина прошла конституционную реформу, а в Кыргызстане «тандемная договоренность» была скреплена лишь рукопожатием, не дают объяснения тому, почему в 2005–2010 гг. на Украине имелось широкое политическое поле, а в Кыргызстане — нет. Во-первых, различие в ходе событий не отражало дифференциала сил, который может объяснить различную судьбу режимов. И Ющенко, и Бакиев вели переговоры, не имея на руках козырей: ни один из них не мог самостоятельно претендовать на полноценный президентский пост, не рискуя при этом ввязаться в непредсказуемый и опасный социальный конфликт в силу существования глубокого регионального раскола в обеих странах: «восток—запад» на Украине и «север—юг» в Кыргызстане^26. Для «оранжевой революции» на Украине было характерно беспрецедентное и масштабное уличное противостояние между правящими кругами, поддерживаемыми Восточной Украиной, и массовыми протестами со стороны «западников», осуждающих фальсификацию выборов. Поскольку власти были также неспособны одержать полную победу, Ющенко было позволено стать президентом без дальнейшего соперничества в обмен на его согласие передать значительную часть президентских полномочий премьер-министру, который будет формально подотчетен только парламенту^27. В Кыргызстане «революция тюльпанов» началась на юге, и ее лидер Бакиев сам был южанином, в то время как смещенный президент Аскар Акаев пользовался мощной поддержкой преимущественно на севере страны^28. Когда Акаев бежал из страны, северные структуры поддержки и общественное мнение быстро сгруппировались вокруг Кулова, выходца из северной части страны. Кулов сразу же показал, что он не станет легкой добычей политических соперников: он — один из выдающихся политических фигур страны и давний противник Акаева, которого последний отправил за решетку. После своего освобождения в ходе революции Кулов принял под свое начало органы безопасности, быстро восстановил общественный порядок в столице и положил конец широко развитому мародерству^29. Он опирался не только на силовые ведомства. Опрос общественного мнения, проведенный Фондом Фридриха Эберта, показал, что Кулов пользовался поддержкой большинства населения в столице Бишкеке (север страны) — 52%, в то время как Бакиева поддерживали лишь 18%30. Имея в виду возможность опасного раскола между севером и югом в случае соперничества между двумя кандидатами на президентский пост на предстоявших выборах, Бакиев был вынужден разделить властные полномочия с Куловым: он пообещал, что постарается назначить последнего на пост премьер-министра и предоставить ему действительно реальные полномочия в принятии самостоятельных решений. В дальнейшем, объясняя причины компромисса, Ющенко и Бакиев говорили об угрозе национальной стабильности.31

Если не за счет дифференциала сил, то откуда взялись различия в «ходе событий»: внесение формальных изменений в конституцию для разделения президентских полномочий на Украине и лишь «слово мужчины» для того же процесса в Кыргызстане? Как выясняется, на Украине, в отличие от Кыргызстана, формальная конституционная реформа передачи значительных президентских полномочий премьер-министру уже существовала в конкретном проекте. Предприняв последовательные усилия по укреплению президентской власти в 1990-х и начале 2000-х годов, тогдашний президент Леонид Кучма обеспокоился тем, что может стать уязвимым (со стороны своего преемника) после ухода с президентского поста в 2004 г. Тогда в августе 2002 г. он сменил курс и предложил конституционную реформу, существенно ограничивавшую президентскую власть, таким образом сводя к минимуму его личную уязвимость со стороны любого преемника. Важно то, что предметом его озабоченности было не только то, что президентом может стать оппозиционер типа Ющенко: он не мог полностью доверять своему же избраннику, премьер-министру Януковичу. Последний представлял амбициозную донецкую структуру на востоке страны (не личную сеть Кучмы), и его деловые и личные интересы пересекались с интересами некоторых союзников Кучмы (включая начальника его штаба Виктора Медведчука, главного сторонника реформ в администрации)32. Такая интерпретация событий перекликается с результатами сравнительных исследований о том, что перед лицом электоральной неопределенности президенты формируют институты так, чтобы иметь страховку на все случаи жизни^33. В 2004 г., когда Кучма уже был на пороге окончания своей президентской карьеры, при голосовании в парламенте некоторые из его союзников присоединились к оппозиционному меньшинству и провалили принятие реформы. Однако это означает, что проект конституционной реформы был составлен заранее и находился в полной готовности к принятию — в нужный момент — для вывода из тупика «оранжевой революции». Именно так и произошло, поскольку это был «тот же самый проект», снятый с полки и ставший основой разделения президентских полномочий, завершившего противостояние на Украине^34.

Само по себе наличие проекта конституционной реформы на Украине не сможет объяснить, почему в 2005–2010 гг. Украина была более политически открытой страной, чем Кыргызстан. Во всяком случае, фактом своего существования этот проект был обязан слабости, которую осознавал сам прежний режим в 2002–2004 гг. по сравнению с Кыргызстаном в тот же период времени. И во всяком случае при ослабевшем старом режиме Ющенко было легче получить президентские полномочия, чем Бакиеву, потому что сопротивление было бы слабее. Можно занять иную точку зрения и утверждать, что слабость Кучмы могла отражать более общий плюрализм в украинском обществе, что затруднило бы консолидацию сил для любого украинского президента, нежели для его киргизского коллеги. Впрочем, давайте вспомним, что прежний режим был еще достаточно силен во время тупиковой ситуации в конце 2004 г., для того чтобы навязать условия сделки Ющенко, который сопротивлялся этому. Более того, мнение о том, что украинское политическое сообщество в целом более беспокойно по сравнению с киргизским, звучит неубедительно для киргизских экспертов, особенно в связи с событиями 2010 г., когда Кыргызстан пережил вторую революцию, что заставляет национальных экспертов подвергать сомнению возможность достижения политической консолидации вообще^35.

Действительно, детальное рассмотрение реальных событий 2005–2010 гг., породивших и поддержавших политику конкурентной пирамиды на Украине и повлекших за собой реконсолидацию политики единой пирамиды в Кыргызстане, подтверждает, что сам факт конституционной реформы, а не какое-то социополитическое беспокойство или иные факторы, ставшие причиной создания проекта конституционной реформы в 2002 г. (в том числе любые другие различия между Украиной и Кыргызстаном), стал непосредственной и определяющей причиной различных политических путей, избранных Кыргызстаном и Украиной в рассматриваемый период.

Кыргызстан: президентская конституция
и политика единой пирамиды

То, что Кыргызстан вернется к прежним уровням авторитаризма, было не сразу и не вполне очевидно^36. Действительно, многие в свое время прославляли революцию как большой демократический прорыв^37. Бакиев лично заявил, что не собирается реконсолидировать власть вокруг поста президента^38. Но тот факт, что Кыргызстан сохранил свою президентскую конституцию, имел серьезные последствия для политической системы страны. Конституция передала в руки Бакиева символические атрибуты власти и дала понять всем, что раз он занимает этот пост, то является более могущественным, нежели его партнер. В результате он доказал, что более успешно, чем Кулов, привлекает клиентов, наказывает отступников и постепенно лишает своего соперника полномочий и клиентов, используя формальную и неформальную власть. В начале 2007 г. Кулов был смещен со своего поста, и его перестали считать серьезным конкурентом. Также на горизонте не просматривалось других серьезных соперников, кто мог бы составить конкуренцию Бакиеву в рамках новой системы единой пирамиды.

Бакиеву удалось этого добиться с помощью разных методов: подавая сигнал путем использования формальной и неформальной власти для стимулирования координации действий элит вокруг своих личных и формальных полномочий и убирая с дороги тех, кто оказывал сопротивление. Одним из первых его шагов было использование своих формальных полномочий для замены высших чиновников министерства внутренних дел и органов безопасности, а также территориальных администраций на севере и юге страны^39. Президент также предпринял ряд шагов, направленных на установление контроля над финансовыми операциями и многими экономическими проектами в Кыргызстане, включая указы о создании Службы финансовой разведки (сентябрь 2005 г.) и новой Финансовой службы полиции (ноябрь 2005 г.)40. Эти формальные перестановки личного состава структурировали неформальный процесс, в ходе которого сотрудники этих ведомств действовали в нарушение закона, предоставляя юридические возможности или прикрытие, чтобы обеспечить передачу крупных экономических ценностей членам семьи Бакиева или его ближайшим союзникам. Эти ценности включали, но не ограничивались многим из того, чем ранее владела семья Акаева, и это нашло свое документальное подтверждение в ряде исследований^41. Понимая важность поддержания хороших отношений с президентом Бакиевым, многие бизнес- и другие элиты, ранее преданные Акаеву, прилагали большие усилия, чтобы добиться расположения нового президента. Глубокое исследование Региной Спектор некоторых крупнейших предприятий Кыргызстана раскрывает схему, с помощью которой, например, Аскар Салимбеков, совладелец крупного и богатого предприятия «Дордой Базар», тщательно налаживал отношения с семьей Акаева в дореволюционный период, но переключился на развитие отношений с семьей Бакиева сразу же после революции. Следуя сознательной стратегии сохранения своего бизнеса и поддержания добрых отношений с президентской семьей (кто бы ни находился у власти), Салимбеков сохранил свои активы, несмотря на то что родственником Бакиева он не был. И наоборот, его коллега и совладелец предприятия Кубатбек Байболов примкнул к политической оппозиции и, как следствие, был вытеснен из бизнеса^42.

В ходе революции и после нее Бакиев публично выступал за внесение изменений в конституцию с целью формализовать более ограниченные полномочия президента^43, однако ничего не делал для их немедленной реализации и в начале 2006 г. стал высказываться по-другому. После нескольких стычек в парламенте относительно растущей власти президента, как сообщалось, администрация Бакиева приступила к подготовке собственного проекта конституции — независимо от парламента и других институтов гражданского общества, которым первоначально были обещаны определенные полномочия. Конституция Бакиева сохранила «все полномочия, которые имел Акаев», и референдум по этому вопросу был намечен на ноябрь 2006 г.44 Оппозиционные силы выступали с протестами в течение всего года. Две масштабные протестные акции в апреле—мае 2006 г. заставили Бакиева провести перестановку в кабинете министров и снять со своих постов чиновников, чьей отставки требовала оппозиция^45. Разумеется, такая перестановка сыграла на руку президенту в целях разделения противников и привлечения на свою сторону новых союзников, а также для того, чтобы не допустить, чтобы кто-то «засиделся» на своем посту (например, путем формирования сети неформальных институтов, в этом случае — сетей, образованных на министерской базе, которые были бы неспособны организовать свои действия против президента). Тогда Бакиев также перешел в наступление. Влиятельный лидер оппозиции Омурбек Текебаев был арестован в Варшаве якобы за нелегальный провоз наркотиков, что многие считают провокацией, устроенной Службой национальной безопасности (СНБ), которой руководил брат президента^46. И опять мы видим формальные институциональные формирования, связанные с формальным президентством (в данном случае — назначаемое президентом руководство СНБ), формирующие отношения неформальной политики путем пресечения деятельности сетей соперника (таких как сеть Текебаева) и включения других во все более плотную иерархическую конфигурацию, на вершине которой находится единственный руководитель.

Разоблачительными с точки зрения того, как формальная конституция не дала возможности Кулову действовать независимо от Бакиева, стали события, связанные с последней настойчивой попыткой оппозиции заставить Бакиева сдержать свое обещание отказаться от методов правления Акаева. В ноябре 2006 г. в течение нескольких дней подряд группе оппозиционных лидеров удалось провести серию протестных акций в Бишкеке под знаменем движения «За реформы» с требованиями принять конституцию, ограничивающую президентскую власть^47. Один из главных организаторов акции, Темир Сариев, пишет в своих мемуарах, что Кулов вступил в контакт с ним и рядом других важных деятелей оппозиции и сообщил, что он полностью солидарен с оппозицией в их требованиях и подготовке массовых протестов, однако озадачил организаторов своими конспиративными действиями и отказом от публичных шагов^48. Безусловно, это говорит в пользу человека, который предполагал, что сможет мобилизовать правительство, которое он официально возглавлял, на противоборство с президентом. Такое поведение ярко контрастировало с поведением украинских премьер-министров, которые таким же образом были недовольны попытками президента узурпировать часть их полномочий. На самом деле, по словам организаторов, Кулов не предоставил им никакой существенной помощи^49.

Таким образом, представляется, что в своем качестве премьер-министра Кулов не смог (или не захотел в силу своей собственной зависимости от Бакиева назначать и смещать должностных лиц) оказать реальную политическую поддержку оппозиции и вместо этого только тихо намекал на свою поддержку и публично поддерживал линию президента. Слова Сариева также свидетельствуют о том, что никто не ожидал, что премьер-министр станет серьезным противовесом президентской власти Бакиева из-за занятой Куловым позиции.

В конечном счете в ноябре 2006 г. Бакиев воспользовался протестными акциями оппозиции и нанес решительный удар, сместив Кулова со своего поста. После замысловатых маневров с обеих сторон массовые протесты оппозиции продолжились и привели к созданию «Ассамблеи народов Кыргызстана» с участием членов парламента. В дальнейшем эта ассамблея приняла новую конституцию, где были учтены требования протестующих об ограничении президентской власти. Перед лицом продолжающихся уличных протестов в ноябре 2006 г. Бакиев согласился подписать эту конституцию с небольшими поправками. Оппозиция прекратила акции протеста, полагая, что одержала победу^50. Однако для Бакиева это был лишь тактический маневр, что, в сущности, одновременно позволило направить протестующих по домам и дало ему возможность использовать накопленную им неформальную власть и отправить Кулова в отставку, а также «продавить» новую президентскую конституцию с еще более широкими президентскими полномочиями, чем прежде^51. По одному из свидетельств, в ходе этих событий Бакиев обещал будущее вознаграждение с тем, чтобы привлечь на свою сторону ключевых членов оппозиции, включая члена парламента и лидера Социал-демократической партии Кыргызстана (СДПК) Алмаза Атамбаева^52. После ряда сложных маневров Бакиев избавился от Кулова, вначале заменив его Азимом Исабековым, своим близким союзником^53, и затем, менее чем через два месяца, Атамбаевым, таким образом расколов оппозицию и создав видимость регионального баланса, поскольку последний — выходец из северных районов.

Лишившись премьерского поста в апреле 2007 г., Кулов попытался на широко разрекламированном митинге мобилизовать народное сопротивление с помощью остатков своей сети. Однако ему не удалось соблазнить практически никого из высокопоставленных деятелей администрации Бакиева и даже правительства, которое Кулов формально возглавлял более года, попытать счастья с ним, а не с президентом. Однако своими решительными действиями силы Бакиева подавили протестную акцию. В мае 2008 г. последним унижением для Кулова стало предложение Бакиева занять малозаметную, но привлекательную правительственную должность с большим патронажным потенциалом — директора проекта по развитию малой и средней энергетики. Смирившись со своим полным поражением, Кулов принял предложение^54. Таким образом, сам Кулов становится одним из ярких примеров того, как представители крупных элит присоединяются к Бакиеву в знак признания его доминирующего положения. Таким образом, в сущности, Кулов сам перешел в противоборствующий лагерь.

Обзор оппозиционных политических сил в Кыргызстане в 2008 г., подготовленный Хаски и Искаковой, позволяет нам понять образ мышления по крайней мере некоторых национальных элит. Он подтверждает, что расчет Кулова на присоединение к Бакиеву даже после вопиющего предательства последнего, в сущности, отражает логику мышления, свойственную по крайней мере представителям оппозиционных политических элит. В то время эти элиты действительно рассматривали возможности Бакиева раздавать награды и наказывать в качестве важнейшей причины того, почему оппозиционные лидеры не могли объединиться и оказать президенту хоть сколько-нибудь активное сопротивление. Весьма примечательно, что в обзоре делается вывод о том, что это восприятие центрального положения государственной власти в расколе оппозиции гораздо более распространено среди оппозиционных лидеров, ранее занимавших правительственные посты в качестве чиновников органов исполнительной власти. В обзоре также настоятельно подчеркивается, что это восприятие необязательно имеет преимущественное распространение среди оппозиции, но в более общем плане — среди членов элит^55. Действительно, Хаски и Искакова ссылаются на «длинный список оппозиционных политиков, которые поддались искушению «властью» и предпочли своим коллегам по оппозиции высокие посты в правительстве»56.

Поражение Кулова в 2007 г. укрепило уверенность в том, что потенциал сети Бакиева не встретит сколь-нибудь эффективного противовеса в сфере государственной исполнительной власти, и соответственно на этот период приходится ускоренная консолидация системы единой пирамиды вокруг президента. Соответствующие ожидания элит были ясно определены в высказывании одного из «ветеранов руководства оппозиции», приведенном в проекте Хаски и Искаковой 2008 г. по интервьюированию представителей местных элит. После того как Кулов покинул политическую сцену, а Атамбаев перешел в противоборствующий лагерь, общее мнение было таково, что последняя возможность объединить оппозицию упущена, и люди просто отвернулись от нее с отвращением, говоря, что оппозиция ничем не отличается от правительства^57. С учетом слабого и несогласованного сопротивления со стороны элит внутри или вне его режима консолидация пирамиды власти Бакиева пошла быстрыми темпами. На референдуме его сторонники провели новую конституцию с еще более заметным уклоном в сторону президентского правления, затем настояли на проведении досрочных парламентских выборов в декабре 2007 г., и представители вновь созданной пропрезидентской партии Ак Жол (Верный путь) заняли 71-е место (из 90) в парламенте страны^58. Миноритарные фракции создали только более сговорчивые партии, партию коммунистов и социал-демократическую партию Атамбаева, при этом территориальный расклад сил при голосовании так и не был опубликован^59. Председатель Центральной избирательной комиссии, подтвердивший эти результаты, позднее признал, что подвергался неослабевавшему давлению со стороны президента и его семьи с целью повлиять на результаты выборов^60. Пытаясь застичь оппозицию врасплох и вновь выиграть президентские выборы до того, как последствия финансового кризиса 2008 г. проявятся в полной мере, Бакиев добился решения Конституционного суда о переносе выборов на лето 2009 г. (ранее планировавшихся на 2010 г.). Оппозиция попыталась объединиться, но и Атамбаев, и Сариев покинули поле боя, обвиняя друг друга в коллаборационизме. Ни одному из них не удалось мобилизовать большое число членов элиты или добиться массовой поддержки, и Бакиев победил с официальным результатом голосования 76% в его пользу, намного опередив Атамбаева (8%) и Сариева (7%)61. Протестные акции после выборов были с легкостью нейтрализованы, хотя в значительной мере они просто прошли незамеченными, т.к. смогли собрать лишь малое число сторонников как среди элиты, так и среди широких масс населения. Кулов участвовал в президентской кампании на стороне Бакиева^62.

Этот регресс в сторону политики единой пирамиды обычно рассматривается в широком спектре научных исследований — в попытке систематической оценки степени наличия демократических признаков в той или иной стране по годам. Наиболее известным является исследование Freedom House, чей проект Nationsin Transit подтверждает, что в 2007 г. Кыргызстан был менее демократическим государством, чем в 2004 г., за год до революции^63. Составные части этого индекса включают и компоненты, отвечающие логике данной статьи: электоральный процесс, независимость СМИ, демократические принципы управления, независимость судебной власти — все они к 2009 г. были столь же плохи или хуже, чем в период накануне «революции тюльпанов»64. Индекс демократии, рассчитанный Economist Intelligence Unit лишь на 2006 и 2008 гг., также отмечает регресс Кыргызстана за этот период, при этом наиболее резкое падение произошло там, где это и прогнозирует с наибольшей долей вероятности теория, — в категории «электоральный процесс и плюрализм»65. Таким же образом рейтинги Polity IV показывают, что с 2007 г. (последняя имеющаяся оценка) имел место уход от демократии, включая такие значимые для этой теории компоненты демократии, как ограничения полномочий верховного руководителя исполнительной власти и конкурентность участия^66.

Украина: конституция разделения исполнительной власти и политика конкурентной пирамиды

Пристальный взгляд на ситуацию на Украине после «цветной революции» подтверждает разительный контраст, ясный послереволюционный шаг в сторону открытой политики конкурентной пирамиды. Вне зависимости от оценок и определений демократии, все индикаторы, обсужденные на примере Кыргызстана, убедительно свидетельствуют, что Украина была гораздо более демократическим государством в течение пяти постреволюционных лет, чем до революции, не проявляя при этом тенденции к авторитаризму вплоть до президентских выборов 2010 г.67 Разбивка этих индексов на отдельные показатели предоставляет еще более убедительные доказательства теории, представленной в настоящей статье. Менее убедительные доказательства можно найти в базе Polity IV, которая учитывает прогресс в плане ограничений исполнительной власти (лишь до 2007 г.), но не рассматривает подвижки в конкурентности участников выборов^68. Как сообщает Nations in Transit, в рассматриваемый период Украина добилась большого прогресса в электоральном процессе и в плане независимости СМИ, что отражает соревновательную и открытую природу политики, характерную для конфигурации структур конкурентной пирамиды. Столь же важно и то, что в рассматриваемый период также не было отмечено значительных улучшений в уровне коррупции и управления, что отражает живучесть клиентелистской политики, также прогнозируемой настоящей теорией^69. В свою очередь Economist Intelligence Unit утверждает, что после «оранжевой революции» по стандартам электорального процесса и плюрализма Украина находилась на уровне Швейцарии и Ирландии, но на уровне Мали и Никарагуа по критериям функционирования правительства^70. Такая совокупная модель убедительно подтверждает теоретические ожидания: важным «результатом» перемен стал не уровень клиентелистской политики, а трансформация клиентелистских структур в более конкурентоспособные, а не более закрытые конфигурации. Хотя сведения, поступающие на период написания статьи (середина 2011 г.), свидетельствуют, что после президентских выборов 2010 г. Украина начала сползать в сторону политики единой пирамиды и задумываться о возврате к старой президентской конституции, очевидные различия в ситуации на Украине и в Кыргызстане требуют разъяснений^71. Действительно, Украина стала единственной страной на постсоветском пространстве (кроме республик Прибалтики), рейтинг которой по индексу Freedom House’s Freedom in the World поднялся до отметки «полной свободы». Замечательное достижение^72.

Последующая дискуссия раскрывает это различие с точки зрения способов построения различных моделей неформальных институтов с помощью различных формальных конституций. Новая конституция разделения исполнительной власти Украины осложнила и в конечном счете сорвала попытки какой-либо одной пирамиды добиться доминирующего положения. Этого удалось достичь путем внесения неопределенности в вопрос о том, кто станет доминирующей силой повышения уровня координации вокруг нескольких клиентилистских «пирамид» и, таким образом, стимулирования конкуренции между ними. Хотя, как представляется, с 2010 г. это препятствие к концентрации власти начинает ослабевать, показывая, что оно не является непреодолимым. Нижеприведенные доказательства свидетельствуют, что формальные конституции разделения исполнительной власти тем не менее могут оказать достаточное сопротивление политике единой пирамиды и дать возможность демократии постоять за себя даже в самых неблагоприятных условиях, и этих возможностей больше, нежели при формально президентской конституции.

Как было указано выше, уличное противостояние в ходе «оранжевой революции» завершилось внесением изменений в конституцию, которые команда слагающего полномочия президента Кучмы навязала Ющенко — в обмен на мирную передачу президентских полномочий в начале 2005 г. Президентские полномочия, унаследованные Ющенко, были сокращены с января 2006 г., когда премьер-министр установил прямой контроль над ключевыми министрами (включая полицию) и, что наиболее важно, стал подотчетным только парламенту — его назначение или смещение с поста не зависело от прихоти президента^73. Тот факт, что новое разделение властей формально вступало в силу лишь в январе 2006 г., позволяет нам отделить «неформальные» последствия конституционной реформы от ее формальных результатов. Несмотря на формальную сторону того, что в 2005 г. Кучма передал свои президентские полномочия Ющенко, принятие конституционной реформы для разрешения тупиковой ситуации «оранжевой революции» привело к пониманию, что с 2006 г. президент перестанет быть единственной доминирующей фигурой в стране. Так, Ющенко использовал свою формальную власть в попытке подчинить себе премьер-министра после их публичного столкновения, заменив в сентябре 2006 г. Тимошенко на более уступчивого Юрия Еханурова. Однако конституционная реформа означала, что обозреватели уже с самого начала рассматривали Еханурова как «временно исполняющего обязанности» премьер-министра. Они ожидали, что парламентские выборы в марте 2006 г. назовут имя независимого премьер-министра и что в этой ситуации президент уже не сможет выполнить ранее данные обещания или угрозы^74. Тимошенко весьма эффектно озвучила эти ожидания (стараясь их укрепить) накануне выборов 2006 г., заявив, что на выборах стоит побороться за пост премьер-министра, поскольку по новой конституции президент практически потерял все свои полномочия^75. Несмотря на ссору с президентом, которая привела к ее отставке, Тимошенко вновь участвовала в парламентских выборах 2006 г. на правах члена «демократической» коалиции с Ющенко. Эти выборы привели политика, которого Ющенко обошел в президентской гонке 2004 г., Виктора Януковича, к посту премьер-министра — во главе новой парламентской коалиции, сформированной лишь после того, как один из ведущих членов «демократической» коалиции перешел в стан Януковича, обеспечив тому парламентское большинство, в котором он так нуждался. Ющенко отказался уступить пост председателя парламента лидеру Социалистической партии Украины Александру Морозу в надежде сохранить его как близкого союзника, однако Янукович пообещал ему эту должность в случае перехода на его сторону.

Пристальный анализ последующих политических событий иллюстрирует историю всех крупных политических сетей, попирающих формальные правила и практикующих клиентелизм для получения власти за счет своих соперников, используя государственные исполнительные полномочия и претендуя на них, где только возможно. Премьер-министр Янукович не терял времени даром. Одним из его первых и изобретательных ходов стала односторонняя претензия на право признавать недействительными президентские указы путем отказа от второй подписи, как этого требуют процедурные правила^76. Еще более важным событием стала его инициатива 2006–2007 гг. — принятие нового закона о Совете министров, который значительно увеличил бы власть премьер-министра за счет полномочий президента. Наряду с широко обсуждаемыми материальными стимулами эти обдуманные действия привели к тому, что все большее число представителей элит (в особенности депутатов парламента) старалось уйти от Ющенко и примкнуть к коалиции Януковича. Союзники премьер-министра хвастались, что вскоре они получат все триста парламентских голосов и смогут единогласно изменить конституцию, потенциально ограничить полномочия и даже отменить пост президента. Все это привело к тому, что многие стали прогнозировать создание новой единой пирамиды «вертикали» власти, руководимой из кабинета премьер-министра, а не президента^77.

Что остановило Януковича в 2007 г.? Здесь просматривается модель, постоянно повторяющаяся на Украине в 2005–2010 гг.: попытки одной ветви исполнительной власти попрать формальные правила и отобрать власть у противоположной стороны потерпели провал в силу аналогичной ответной клиентелистской практики, применяемой политическим деятелем, занимающим противоположный пост исполнительной власти. В данном случае президент Ющенко стал фокусной точкой оппозиции для Януковича, возобновления своего альянса с Тимошенко и привлечения других элит, когда в апреле 2007 г. он издал и реализовал указ (крайне двусмысленный с точки зрения его соответствия конституции) о роспуске парламента^78. Этому указу не просто «подчинились», он был исполнен путем широкой координации действий всех неформальных сетей в окружении президента. Министр обороны, который по украинской конституции разделения исполнительной власти назначается президентом, быстро и ясно дал понять, что если Янукович попытается сопротивляться с применением силы, армия просто будет выполнять приказы Верховного главнокомандующего (Ющенко)79. Тем не менее парламентская коалиция Януковича попыталась блокировать новые выборы, приняв резолюцию о роспуске Центральной избирательной комиссии^80. Около недели спустя, когда Конституционный суд из восемнадцати членов готовился к рассмотрению этого дела, пять судей, связанных с Ющенко, публично обвинили некоторых известных государственных деятелей и политиков в оказании давления на суд, добиваясь судебного решения об отсрочке рассмотрения дела. Тем самым, однако, они как бы пытались поддержать Ющенко еще до начала разбирательства, квалифицируя указ как соответствующий его президентским полномочиям^81. В начале мая, когда дело еще рассматривалось, Ющенко издал соответствующие указы и в одностороннем порядке сместил трех судей, назначенных его предшественником Кучмой^82. К концу месяца Ющенко взял под свой непосредственный контроль полицейские силы по противодействию массовым беспорядкам и отдал приказ об усилении их контингента в столице. На этот раз Янукович уступил, поскольку по результатам новых выборов в сентябре 2007 г. Тимошенко вновь заняла кресло премьер-министра, в рамках одной из договоренностей ее альянса с Ющенко^83.

Попытки узурпировать власть предпринимались не только Януковичем, но и Ющенко. Наиболее драматические события произошли в 2008 г. Вскоре после назначения на пост премьер-министра Тимошенко опять поссорилась с Ющенко, поскольку он пытался расширить права президента за счет полномочий премьера, в особенности в сфере контроля над экономикой. Команда Ющенко систематически выступала с надуманными конституционными запросами, чтобы затруднить или сорвать принятие правительственных решений^84. Они пытались лишить гражданства выдающегося критика под предлогом того, что в 1999 г.85 он сфальсифицировал свое прошение о предоставлении гражданства; оказывали давление на определенные телеканалы для распространения своего влияния на их политический контент (заставив известного в прошлом журналиста «Радио Свобода» Савика Шустера покинуть один из каналов)86 и даже приказали в 2008 г. Службе безопасности Украины (СБУ) завести дело на Тимошенко за измену Родине в форме якобы секретного сговора с президентом России Владимиром Путиным^87. Кульминацией стала его попытка навязать новый роспуск парламента и новые выборы в 2008 г. для того, чтобы сформировать новое, более гибкое правительство. Пытаясь «продавить» этот шаг, администрация Ющенко сместила со своих постов судей, которые выносили решения не в его пользу либо намеревались это сделать^88, распустила весь состав суда, вынесшего решение не в его пользу, с тем, чтобы добиться нужного ему решения в одном из двух судов, которые он создал взамен распущенного^89, и направила войска Управления государственной охраны (УГО), находившиеся в подчинении Ющенко, для «обеспечения безопасности» суда, выносившего важное для него решение^90. Министр внутренних дел Юрий Луценко, избранный в первых рядах партийного списка, который поддерживал лично Ющенко, говорил, что секретариат президента сделал несколько телефонных звонков судьям как раз во время принятия ключевых судебных решений^91.

Попытка президента Ющенко узурпировать власть была пресечена таким же образом, как и попытка премьер-министра Януковича: лидер противостоящей ветви исполнительной власти становился точкой притяжения для элит, желавших ограничить слишком амбициозные претензии другой ветви и соответственно успешно применить тактику «политического механизма» для срыва такой попытки. Этот фокусный эффект позволил премьер-министру Тимошенко скоординировать свои усилия с нетрадиционными тактическими союзниками, включая Партию регионов Януковича, который присоединился к ее блоку, чтобы воспрепятствовать финансированию досрочных выборов, назначенных указом Ющенко. Сторонники Тимошенко физически блокировали работу судов, которые, по их предположению, могли вынести решения в пользу Ющенко^92. Она также перешла в контрнаступление, вступив в переговоры с Партией регионов, имея в виду объединить голоса их парламентских фракций, внести изменения в конституцию и отменить выборы президента прямым голосованием, при этом подчинив аппарат президента парламенту. В свою очередь Ющенко сделал ответный ход, заявив, что проведет по этому поводу референдум и даже досрочные прямые президентские выборы, не дожидаясь вступления в силу этих поправок, и в 2009 г. этот план был отправлен на полку, а президентские выборы прошли, как и было запланировано, в начале 2010 г.93 Важно то, что разделение исполнительной власти продолжало обеспечивать, по мнению многих, открытость и честность президентских выборов на Украине 2010 г., лучшим свидетельством чего является победа Януковича, в то время как действующий президент Ющенко оказался лишь на пятом месте среди всех кандидатов^94.

Конституционно обоснованное понимание того, что существуют два независимых центра исполнительной власти, а не один, а также обеспеченное конституцией существование альтернативной фокусной точки для элит, недовольных ни одним из центров, предоставляет различным элитным сетям весьма широкое поле деятельности для достижения собственных целей путем перехода в удобный момент в стан противоположной стороны или стимулирования разногласий между сторонами, как это сделал Мороз в 2006 г. Это хорошо просматривается в поведении крупных деловых группировок. Например, Игорь Коломойский и его группа «Приват» за период с 2005-го по 2010 г. прошли путь от главных сторонников Тимошенко до перехода в лагерь Ющенко, в то время как Петр Порошенко начинал как яростный сторонник Ющенко и критик Тимошенко, но в 2009 г. перешел под знамена премьер-министра. В 2002–2003 гг. донецкий бизнесмен Виталий Гайдук стал заместителем премьер-министра в правительстве Януковича и поддерживал его на парламентских выборах 2004 г., однако впоследствии, по предложению Ющенко, стал секретарем Совета национальной безопасности и обороны, чтобы затем, после возникновения политических разногласий, поддержать Тимошенко в ее президентской кампании 2010 г.95 Партия регионов, не сумевшая занять ни одного из двух ключевых постов, также пыталась играть на разногласиях сторон. Так, присоединившись к Тимошенко с целью блокировать указ Ющенко 2008 г. о досрочных президентских выборах, в начале того же года она выступила с инициативой провести голосование по вынесению вотума недоверия Тимошенко. Что примечательно, этот ход по вынесению вотума недоверия был сорван делегацией Коммунистической партии Украины (ранее поддерживавшей Кучму и Януковича) незадолго до того, как стало известно, что два члена партии получили потенциально «прибыльные» посты в правительстве Тимошенко^96. Эта возможность для деловых и политических элит переходить из одного лагеря в другой и находить новых политических покровителей, когда одна из сторон перестает быть полезной, стала именно тем фактором, который отсутствовал в Кыргызстане, вынуждая «олигархов» либо строго придерживаться официальной линии, либо передавать ключевые активы в руки президентского круга: вспомните судьбу крупных киргизских бизнесменов Салимбекова и Байболова, о которых говорилось выше^97. Таким образом, конституция разделения исполнительной власти Украины не только обеспечивала существование двух центров исполнительной власти, но и предоставляла возможность ряду более мелких «пирамид» открыто состязаться и настойчиво использовать все доступные им клиентелистские средства.

Ход развития событий после избрания Януковича в 2010 г. подтверждает, что он может добиться успеха в качестве президента там, где потерпел фиаско как премьер-министр, создавая единую пирамиду власти из клиентелистских структур и практик. В непосредственном противостоянии Янукович одержал победу над сетью премьер-министра Тимошенко — в весьма конкурентных клиентелистских выборах, доказав неограниченное политическое превосходство своей сети. Это позволило ему в начале 2010 г. провести своего близкого сподвижника Николая Азарова на пост премьер-министра, переманив ряд депутатов из деморализованных поражением группировок на свою сторону. Заняв посты президента и премьер-министра, одна сеть утвердила себя в качестве доминантной и непобедимой силы. Обозреватели быстро обратили внимание на переориентацию деловых элит, включая главных фигур, контролирующих телевизионное вещание, на лагерь Януковича^98. До того, как мог возникнуть любой раскол между ним и его премьер-министром, Янукович постарался отменить реформу 2004 г., которая утвердила на Украине конституцию разделения исполнительной власти, в первую очередь добившись ее отмены Конституционным судом. Поскольку в руках противоборствующей структуры не было никаких исполнительных полномочий, в сентябре 2010 г. он произвел «утрамбовку суда», заменив четырех его членов. Всего через несколько дней после назначений новых судей и приведения их к присяге суд вынес решение о неправомерности реформы 2004 г. и признал ее недействительной, таким образом, восстановив президентскую конституцию 1996 г.99

Эти события заставляют обратить внимание на важность формальных конституций одновременно с тем, что они устанавливают некоторые ограничения для реализации своих положений. Тот факт, что Янукович посчитал нужным изменить конституцию, говорит о том, что он сам рассматривает конституцию разделения исполнительной власти как потенциально опасный фактор с точки зрения консолидации его власти. Здесь важно иметь в виду, что главным постулатом данного исследования не является то, что конституции разделения исполнительной власти автоматически приводят к формированию двух отдельных клиентелистских структур, которые будут постоянно соперничать друг с другом и обеспечивать политическую открытость. В действительности суть состоит в том, что именно этого и не происходит. Напротив, главным аргументом является то, что конституции разделения исполнительной власти предоставляют стимулы, которые (в отличие от президентских конституций) значительно затрудняют координацию действий клиентелистских структур вокруг одной пирамиды власти. В этом смысле, даже если Янукович и добьется успеха в своей новой попытке восстановить политическую практику единой пирамиды власти, последствия влияния конституции разделения исполнительной власти не потеряют своей значимости. Тот же Янукович дважды пытался построить свою вертикаль власти, опираясь на государственную исполнительную власть (в первый раз — в 2006–2007 гг., во второй — в 2010 г.), но ему удалось этого добиться лишь однажды. Вышеизложенное также подтверждает, что такая ситуация также пресекла аналогичные попытки Ющенко и Тимошенко. Это является яркой противоположностью истории постсоветских президентских конституций, на которые опирались системы единой пирамиды не только в Кыргызстане 2005–2010 гг., но и во всех других постсоветских государствах, имевших такую конституцию^100.

Разумеется, специалисты-страноведы пытались по-разному трактовать политическую ситуацию на Украине в 2005–2010 гг., однако анализ, представленный в последующих разделах, показывает, что эта трактовка (равно как и другие известные теории, могущие представить интерес) не способна дать более качественную оценку различий между Кыргызстаном и Украиной в этот период, чем вышеприведенная институциональная аргументация.

Институты и идентичность

Обозреватели часто обсуждают различия идентичности Западной и Восточной Украины как фактора, позволившего сохранить свободный и конкурентный характер политики в 2005–2010 гг.101 Однако, как отмечалось выше, для Кыргызстана также характерны значительные географические различия идентичности, имеющие далеко идущие политические последствия, и, несмотря на то что Кулов и Бакиев представляли противоположные стороны, Бакиеву не составило большого труда одержать победу^102. Действительно, исторически события на Украине схожи с ходом событий в Кыргызстане в смысле подтверждения вывода о том, что различия идентичности вряд ли подходят для президентской системы единой пирамиды, базирующейся на президентской конституции. Например, используя свою формальную и неформальную президентскую власть, впервые Кучма был избран в 1994 г., опираясь на восточную базу поддержки, однако смог переместить эту базу в Западную Украину и повторно выиграть президентские выборы в 1999 г., а затем вновь найти опору на востоке, поддержав уроженца Донецка Януковича в 2004 г.103 Тот факт, что и Тимошенко, и Ющенко (западная база поддержки) шли на сотрудничество с «восточником» Януковичем (и наоборот), когда это было политически целесообразно, также подтверждает вывод о том, что региональная разобщенность может стать предметом политических манипуляций и компромиссов и, таким образом, не является основной причиной возникновения благоприятной ситуации на Украине.

Некоторые ученые утверждают, что наиболее убежденные демократические лидеры прибегают к демократическому маневрированию^104, но вряд ли можно с уверенностью утверждать, что украинские лидеры отличались от киргизских, когда дело дошло до соблазна накопить силы и взять верх над оппозицией в 2005–2010 гг. Доказательством этому является вышеприведенный анализ развития событий, где ни один из украинских лидеров не избежал соблазна использовать нечестные ходы для укрепления своих позиций. Сравнение их профессионального опыта также ставит под сомнение тезис о явной разнице между «демократом» Ющенко и «авторитарным лидером» Бакиевым. Как и Ющенко, Бакиев пользовался репутацией «честного» бывшего премьер-министра, «свято соблюдавшего принцип верховенства закона»105. Более того, если в 2002 г. Бакиев подал в отставку с поста премьер-министра в знак протеста против кровопролитной карательной акции режима в селении Аксы, то премьер-министр Ющенко не только не подал в отставку со своего поста, когда Тимошенко была арестована за организацию протестных акций под лозунгом «Украина без Кучмы» 2000–2001 гг., но и в тот же день вместе с Кучмой подписал публичное обращение, назвав участников митингов протеста «фашистами» и призвав их к поддержке законных властей^106.

Институты и гражданское общество

По-видимому, различий между потенциалом или формой гражданского общества на Украине и в Кыргызстане, способных объяснить разительный контраст между этими двумя странами в 2005–2010 гг., не существует^107. Накануне рассматриваемого нами периода Украину и Кыргызстан разделяли лишь три четверти пункта в шкале оценки гражданского общества, проведенной Freedom House (по семибалльной шкале)108. После «оранжевой революции» рейтинги гражданского общества на Украине стремительно выросли, в то время как в Кыргызстане они остались на прежнем уровне, и это можно рассматривать как последствие постреволюционной ситуации, нежели основную ее причину. Вышеприведенный анализ хода событий с целью определить, что именно воспрепятствовало тенденции к автократизации на Украине в постреволюционный период, подтверждает эту трактовку. Узурпация власти, к которой прибегали все ведущие политические деятели Украины, во всех основных случаях была пресечена не отдельными протестами гражданского общества, что смогло бы заставить отступить хитромудрых президентов и премьер-министров, а по большей части грубым политическим механизмом, мобилизованным противной стороной политической власти. Действительно, сам факт, что в 2005–2010 гг. каждый из трех главных должностных лиц предпринимал такие попытки, говорит о том, что сила гражданского общества не была главным сдерживающим фактором. Как пишет Д’Аньери, «какого бы прогресса в демократизации ни достигла Украина после 2004 г., он сопровождался не расцветом групп гражданского общества, а новым приступом апатии»109.

Институты и экономическое развитие

Исходя из широко известной мировой корреляции между экономическим развитием и демократией, можно предположить, что более высокий уровень развития на Украине может быть причиной большей открытости по сравнению с Кыргызстаном 2005–2010 гг.110 Рассматривая пример Украины, Аслунд действительно называет экономическое развитие движущей силой демократизации после 2005 г.111 Даже оставив в стороне бурные дискуссии о том, является ли зависимость демократии от уровня развития случайной^112, разница между этими двумя странами за год до их первых революций (в 2003 г. ВВП на душу населения по ППС составлял 4500 долл. США на Украине и 2800 долл. США в Кыргызстане)113 вряд ли столь существенна, чтобы правомерно отнести причину развития ситуации к фактору экономического развития без дополнительных доказательств^114. Детальный анализ обстоятельств того, как тенденция построения единой пирамиды была пресечена на Украине, подтверждает, что экономическое развитие не является причиной столь большой разницы по сравнению с вариантом, избранным Кыргызстаном. Не возникло ни одной крупной деловой ассоциации, которая подняла бы свой голос и воспрепятствовала закрытию политического пространства, равно как и широкого социального движения, финансируемого бизнес-сообществом, которое сыграло бы сколько-нибудь заметную роль в создании противовеса государственной власти — независимо от другой ветви государственной исполнительной власти. В действительности после «оранжевой революции» на Украине большой бизнес и государство остались в теснейшей взаимосвязи^115. Экономические акторы играли большую роль в обеспечении ресурсами различных сил в политической борьбе, зачастую в своих собственных интересах переходили из лагеря в лагерь, как свидетельствуют многочисленные вышеприведенные примеры. Их способность играть эту роль, как подтверждает опыт киргизского бизнеса, в значительной мере зависела от наличия конкурирующих пирамид власти, которые предоставляли большому бизнесу покровительство одного крупного государственного патрона, когда бизнесмены чувствовали, что их интересы недостаточно настойчиво отстаивает другой.

Институты и география

Поскольку Украина географически ближе к Евросоюзу, чем Кыргызстан, можно предположить, что после электоральных революций это осложнило реконструкцию единой доминантной президентской пирамиды на Украине в большей степени, чем в Кыргызстане, в силу таких процессов, как диффузия или перспектива членства в Евросоюзе^116. Однако более пристальный взгляд на реальные события 2005–2010 гг. показывает, что европейский фактор играл лишь незначительную и несистемную роль в становлении столь различных постреволюционных режимов на Украине и в Кыргызстане. Во-первых, вскоре после «оранжевой революции» стало ясно, что перспективы вступления Украины в Евросоюз практически равны нулю, как в силу нежелания последнего расширяться дальше, так и из-за собственно украинских проблем^117. Также растаяли надежды на членство в НАТО, поскольку общественное мнение в стране было по-прежнему настроено против вступления Украины в альянс^118. Что наиболее важно, вышеизложенное ясно показывает, что в 2005–2010 гг. наиболее прозападно настроенные и поддерживаемые Западом политики (Ющенко и Тимошенко) демонстрировали почти те же тенденции к использованию клиентелистских методов для укрепления собственной власти и ослабления противников, что и те, кто в большей степени ориентировались на Россию. И в каждом из случаев эти тенденции были нейтрализованы не европейскими идеалами, стимулами или предостережениями, а противовесом ветви формальной исполнительной власти с использованием рычагов политического механизма. Не следует также забывать о том, что в 1990-х годах европейское влияние не помешало Кучме построить систему единой пирамиды власти.

Институты и потенциал государства

Следуя тезису Уэя о том, что политическая открытость может зачастую отражать не успех демократии, а неудачу авторитарного режима, провал политики единой пирамиды на Украине можно отнести на счет слабости государства, вызвавшей «плюрализм путем дефолта»119. Впрочем, Кыргызстан многие считают одним из самых слабых государств постсоветского пространства^120, но при этом никто из авторов не высказывал мысли о том, что государственные институты Украины слабее их аналогов в Кыргызстане. Если бы слабость государства была главной причиной различий в уровне плюрализма, тогда «плюрализм путем дефолта» проявился бы скорее в Кыргызстане, нежели на Украине. Тот факт, что единая пирамида Бакиева потерпела крах в апреле 2010 г., вроде бы подтверждает этот тезис: слабость государства необязательно подразумевает плюрализм. Формальная президентская конституция Кыргызстана обеспечила наличие единой доминирующей пирамиды, однако недолговечной и не обеспечивающей сильное государство^121.

Институты и руководство

Некоторые исследователи обращаются к сравнительным признакам, имея в виду, что навыки руководства и другие личные качества являются значимым фактором в построении политического механизма^122, в то время как другие могут утверждать, что Ющенко не удалось построить пирамиду власти, потому что он был слабым президентом, не способным контролировать ситуацию в стране. Аргументацию «от противного», что другой руководитель мог бы добиться иного результата, почти невозможно подтвердить, однако имея в виду тщательно сфокусированное сравнение процессов, приведенное выше, оно демонстрирует ее слабость по сравнению с институциональным подходом. Сравнение Ющенко с Бакиевым очень показательно, и убедительным доказательством этому является свержение Бакиева в апреле 2010 г. Ретроспективно аналитики рассматривали киргизского лидера как некомпетентного клиентелистского патрона^123. Тем не менее он сумел вытеснить своих политических противников и закрыть политическое пространство вплоть до своих повторных выборов в 2009 г., что, как говорилось выше, на десять лет сделало Кыргызстан менее свободной страной, чем Украина. И наоборот, Ющенко не рассматривали как слабого политического деятеля, когда он успешно провел массовую кампанию по свержению режима Кучмы—Януковича в 2004 г. С конца 1999-го по начало 2002 г. Ющенко и Бакиев получили опыт работы в качестве премьер-министра при прежнем режиме (около двух лет), и изначально оба имели безупречную репутацию и базу поддержки одной из сторон регионального раскола в этих странах. Хотя Бакиев победил в президентских выборах с большим отрывом, а Ющенко — нет, первоначально победа первого рассматривалась как победа его «тандема» с Куловым, которому отдавали должное за обеспечение поддержки северной части страны^124.

Таким образом, как представляется, совсем немного оснований для того, чтобы считать Ющенко «отстающим» с точки зрения владения навыками и ресурсами клиентелистской политики по сравнению с Бакиевым, не вдаваясь в тавтологию утверждений, что слабость Ющенко состоит в его неспособности построить систему единой пирамиды. Более того, утверждение, что главное — это личность, также должно дать объяснение, почему Тимошенко и Янукович, оба рассматриваемые в качестве сильных лидеров, потерпели поражение в 2005–2010 гг. Собственно, многие полагали, что Януковичу удастся построить свою «вертикаль власти» на базе поста премьер-министра в 2006–2007 гг.125 И в самом деле, по крайней мере два авторитетных экспертных исследования называли его самым влиятельным политиком Украины этого периода^126. Однако в конечном счете он потерпел фиаско, как и другие, и анализ хода событий показывает, что каждая из этих неудач была главным образом вызвана противодействием неформальной политической силы, мобилизованной сторонниками противоположного формального института власти, действующего в соответствии с конституцией разделения исполнительной власти (как об этом говорилось выше).

Возможно, что иная (и более непредвиденная) сильная сторона лидера, популярность, могла повлиять на результаты 2005–2010 гг. в совокупности с конституцией разделения исполнительной власти. Более популярный Ющенко мог бы завоевать более прочные парламентские позиции на свободных и честных парламентских выборах 2006 и 2007 гг. («Наша Украина») и, таким образом, объединить посты президента и премьер-министра в рамках своей узкой личной сети. Разумеется, конституция разделения исполнительной власти также, очевидно, сыграла свою роль в его слабой популярности, поскольку избиратели, не видя конца коррупции, наказали его за то, что многие считали незаконными попытками укрепить личную власть за счет Тимошенко (в особенности, в 2005-м и 2007–2009 гг.)127. Лишь немногие обозреватели, за исключением сторонников Бакиева, относили его систему единой пирамиды на счет его исключительной популярности, да и коррупция была неконтролируемой^128.

Конституция разделения исполнительной власти и парламентская власть

Можно подумать, что демократизация на Украине имела место не в силу информационного и фокусного эффектов конституционального разделения властей, а попросту потому, что реформа 2004 г. укрепила власть парламента^129. В данном конкретном смысле настоящее исследование подтверждает, что парламент получил больше полномочий в том плане, что приобрел право независимо избирать премьер-министра, чья власть формально соответствовала власти президента. Однако более тщательный анализ событий свидетельствует, что укрепление власти парламента непременно влечет за собой бо`льшую демократию. Действительно, как говорилось выше, когда в 2006–2007 гг. Янукович руководил парламентским большинством и соответственно правительством, именно он и его парламентская база считались главной угрозой демократии. Соответственно, в данном случае президент успешно противостоял автократическим маневрам, «продавив» проведение досрочных выборов и назначение нового правительства; более слабая президентская власть не смогла бы этого сделать, и более сильный парламент не остановился бы перед этим препятствием. Таким образом, именно баланс неформальной власти, который предусматривает конституция разделения исполнительной власти, смог предотвратить противостояние на Украине из-за угрозы, исходившей от парламента.

Выводы

Как показано выше, с помощью прослеживания процессов в Кыргызстане и на Украине после «цветных революций» в течение 2005–2010 гг. парным сопоставлением можно сделать вывод о том, что формальные конституции способны оказывать серьезное воздействие на ход событий, даже когда в обществе не всегда строго соблюдаются «правила игры» и где институты власти в значительной мере коррумпированы, т.е. в обществах с высоким уровнем клиентелизма. Впрочем, они влияют на ход событий иначе, чем в других странах. Президентские конституции оказывают влияние вовсе не потому, что им «подчиняются» и «следуют», а потому (при прочих равных условиях), что они сигнализируют, что если какая-либо клиентелистская сеть занимает президентский пост, то она скорее всего и станет наиболее могущественной в этой стране, а президент будет единственной фокусной точкой для координации действий элит. Такие сигналы-признаки позволяют президенту устанавливать неформальные правила и практики, а также селективно утверждать формальные правила, которым должны следовать другие сети; в противном случае им грозит политическая или экономическая изоляция, порождающая тенденцию к политике единой пирамиды. И наоборот, конституции разделения исполнительной власти затрудняют этот процесс, создавая неопределенность относительно того, какая из сетей станет доминантной и будет стимулировать соперничество между сетями, занявшими верховные посты исполнительной власти, главным образом посты президента и премьер-министра, — т.е. процесс, стимулирующий расширение политических возможностей^130.

Эти выводы имеют большое значение для дискуссий о роли конституции в смене режимов. Во-первых, парное сопоставление вполне позволяет отсечь важное воздействие президентской конституции на уровень демократии. В двух государствах, переживших электоральную революцию в тупиковом противостоянии между двумя региональными сетями примерно равного неформального потенциала, одно, сохранившее президентскую конституцию, пережило реконсолидацию политики единой пирамиды, в то время как второе (в основном по экзогенным причинам) завершило процесс принятием новой конституции разделения исполнительной власти, что значительно затруднило попытки всех ключевых игроков восстановить политику единой пирамиды с помощью вышеописанных процессов. Это должно предостеречь нас от чрезмерного увлечения аргументами, что конституции часто бывают эпифеноменальны и не имеют особого влияния на демократизацию^131. Для дальнейшего анализа справедливости этих аргументов потребуются дальнейшие компаративные исследования процессов и масштабные исследовательские модели, специально приспособленные для изучения случайных механизмов.

Полученные результаты также свидетельствуют о том, что конституции разделения исполнительной власти способствуют развитию демократии даже при условии «сожительства» (контроль за различными должностями исполнительной власти, принадлежащий противоборствующим группировкам), с которым часто ассоциируют такие негативные явления, как внутриполитическое противоборство, политический паралич и нестабильность режима^132. Собственно, мы наблюдали эти отрицательные последствия на Украине в 2005–2010 г., и, вполне вероятно, некоторые наблюдатели считают, что они были более весомы, чем положительные результаты. Поскольку такие суждения находятся за рамками данного исследования, можно сделать вывод, что необходимо принимать во внимание демократический эффект конституций разделения исполнительной власти в обществах с высоким уровнем клиентелизма. И действительно, конституция разделения исполнительной власти позволила сохранить период политической открытости на Украине в течение пяти лет — единственный в своем роде пример, кроме стран Балтии, продолжительной открытости на постсоветском пространстве за все двадцать лет посткоммунистической истории. Возможно, дальнейшие исследования позволят определить условия, при которых конституция разделения исполнительной власти сможет быть эффективной даже в обществе с высоким уровнем клиентелизма, придавая демократии, которой они привержены, более стабильный и привлекательный облик. Предполагается, что это исследование станет еще одним шагом вперед к более ясному пониманию того, насколько конституции являются значимым фактором, реально и потенциально, в обществах с высоким уровнем клиентелизма.

Примечания

1 Более конкретно — неформальными институтами являются «социально принятые, обычно неписаные правила, созданные, передаваемые и соблюдаемые вне рамок официально санкционированных инструментов», в то время как формальными институтами являются «правила и процедуры, созданные, передаваемые и соблюдаемые посредством инструментов, широко воспринимаемых как официальные». Helmke and Levitsky, 2004, 727.

2 Некоторые классические работы в широком списке литературы по этой теме включают обмен мнениями по конституционному дизайну в Journal of Democracy, republished in Diamond and Plattner, 1996; Fish, 2006; Linzand Stepan, 1996; Shugart and Carey, 2002; Skach, 2005.

3 Напр., Bratton and van de Walle, 1994; O’Donnell, 1994; Wilson, 2005b.

4 Напр., Carothers, 2002; Magaloni, 2006; Schedler, 2002; Way, 2005.

5 Одним из примеров является работа: Ledeneva, 2006, How Russia Really Works.

6 Levitsky and Helmke, 2006; Lauth, 2000; Sakwa, 2011.

7 Helmke and Levitsky, 2004, 732–733. Комплементарный подход исследует, как неформальные институты воздействуют на формальные правила; Grzymala-Busse 2010.

8 North and Weingast, 1989; Veitch, 1986; Weingast, 1997.

9 В соответствии с пониманием Китшельта (Kitschelt, 2000). Обратите внимание, что это отличается от гораздо более узкого определения, предлагаемого Гржимала-Бюссе, 2008.

10 Под «высокой степенью клиентелизма» понимается, что чем шире («выше») распространение этого явления, тем более выражена и видима должна быть динамика его развития, обсуждаемая в этой статье.

11 Мы не утверждаем, что эти различия в формальном устройстве исполнительной власти являются единственным решающим фактором в ожиданиях элиты, хотя поскольку исполнительные структуры иерархичны и создаются вокруг конкретных высших должностных лиц (обычно президента и премьер-министра), можно ожидать, что формальное устройство исполнительной власти будет исключительно важно в формировании ожиданий элиты относительно того, в чьих руках окажутся полномочия поощрения и наказания. Предметом дальнейших исследований должна стать способность других институтов, предусмотренных формальными конституциями (например, парламенты), играть ту же роль.

12 Stepan, Linz, and Yadav, 2011, 20, 199.

13 Выражения «система единой пирамиды» или «конкурентной пирамиды» в концепции автора заимствованы из личной переписки Грэма Робертсона и Мэтью Грина (Graeme Robertson and Matthew Green). Другие исследователи использовали термины «монополии-патроны» (Scott, 1972); «централизованный касикизм» (Matsuzato, 2001) и «бюрократический неопатримонализм» (Fisun, 2007,176).

14 Przeworski, 1991, 79–88; Knight, 1992.

15 Geertz, 1973.

16 Hale, 2005.

17 Easter, 1997.

18 См. Cheibub, 2007.

19 Перспективным направлением дальнейших исследований может стать анализ того, как различные контекстуальные факторы смещают, заслоняют или проясняют конституционные сигналы, направляемые элитам и другим акторам.

20 George and Bennett, 2005; Tarrow, 2010.

21 Поскольку в настоящей работе используется определение клиентелизма, предложенное Китшельтом, уместно использовать его оценки уровня клиентелизма в этих странах. Кыргызстан и Украина попали в категорию стран с самым высоким уровнем клиентелизма в посткоммунистическом мире. См.: Kitschelt et al, 1999, 39. Это подтверждается и неизменно высоким рейтингом этих стран по уровню коррупции, и проблемами соблюдения закона в глобальных исследованиях: Kaufmann, Kraay, and Mastruzze, 2008; Transparent International, 2008.

22 Hale 2005; McFaul, 2005.

23 Обширная литература по проблематике этих революций также включает работы Bunce and Wolchik, 2010; and Kuzio, 2008a.

24 Christensen, Rakhimkulov, and Wise, 2005.

25 RFE/RL Newsline, May 18, 2005.

26 По вопросам регионального раскола в Кыргызстане и на Украине соответственно см. Jones Luong, 2002, 74–82; Kubicek, 2000.

27 Kudelia, 2010.

28 Radnitz, 2006.

29 Marat, 2005; RFE Newsline, March 25, 2005.

30 RFE Newsline, April 13, 2005.

31 Курманбек Бакиев, «Курманбек Бакиев», интервью, Gazeta. Kg, June 28, 2005, 21:06; Виктор Ющенко, интервью в Kommersant Ukraina, April 15, 2009.

32 D’Anieri, 2007, 88–98; Kudelia, 2010, 172–173; Wilson, 2005a, 80.

33 Frye, 1997.

34 Kudelia, 2010, 172–173, 182.

35 См. McGlinchey, 2010. Кроме того, в 2010 г. Кыргызстан принял конституцию с разделением исполнительной власти. Таким образом, если бы имелись более серьезные структурные факторы, объясняющие как принятие конституции с разделением исполнительной власти, так и наличие политических возможностей вне зависимости от этой конституции, они должны были создать эти политические возможности в рассматриваемый период и на Украине, и в Кыргызстане, о чем будет сказано ниже.

36 Radnitz, 2006.

37 Ср. McFaul, 2005; and Silitski, 2005.

38 RFE/RL Newsline, July 13, 2005.

39 Gazeta. Kg, June 30, 2005, 19:59; RFE/RL Newsline, February 7, 2006; RFE/RL Newsline, January 30, 2006.

40 RFE/RL Newsline, September 12, 2005; RFE/RL Newsline, November 29, 2005/

41 Marat, 2008; Ozcan, 2010.

42 Spector, 2008.

43 См. RFE/RL Newsline, April 28, 2005.

44 Stanislav Pritchin, “Vtoroi Akaev?” Oazis.no. 3 (23), February 2006. At http://www.ca-oasis.info/oasis/jrn=24&id=171, accessed February 9, 2006.

45 RFE/RL Newsline, May 11, 2006; Polit.Ru, May 10, 2006, 11:08, 10:01, 17:02.

46 RFE/RL Newsline, September 11, 14, 25, 2006.

47 RFE/RL Newsline, October 3, 2006.

48 Sariev, 2008, 71–72.

49 Например, помимо свидетельства Сариева, о том же говорил другой лидер оппозиции, Эдил Байсалов, в интервью автору этой статьи в Бишкеке 14 июня 2011 г.

50 Sariev, 2008, 74–91, 97–100.

51 О подробностях этих сложных событий см. Kulov, 2008; Polit.Ru, December 30, 2007, 10:43, 12:38; RFE/RL Newsline, January 16, 2007; Sariev, 2008; Utro.ru, December 19, 2006, 13:40.

52 Sariev, 2008.

53 Radio Svoboda, January 26, 2007, 13:08. At http://www.svobodanews.ru/content/transcript/374480.html, accessed April 26, 2011.

54 AKIpress, May 6, 2008, 13:15.

55 Huskey and Iskakova, 2010, 237.

56 Huskey and Iskakova, 2010, 238.

57 Huskey and Iskakova, 2010, 247–248.

58 RFE/RL Newsline, October 24, 2007.

59 AKIpress, December 18, 2007, 17:14, RFE/RL Newsline, December 27, 2007.

60 AKIpress, September 26, 2008, 10:19, 15:22, 17:17, 17:41, 18:50.

61 AKIpress, July 21, 2009, 19:15.

62 AKIpress, June 19, 2009, 14:23.

63 Goehring, 2008, 44.

64 Marat, 2009. Это столь же справедливо по отношению к отдельному исследованию Freedom House (2010) Freedom in the World.

65 Economist Intelligence Unit, 2008; Kekic, 2007.

66 Marshall, 2008. Упоминаемые здесь компоненты приведены с учетом переменных xconst и parcomp базы данных Polity IV.

67 Economist Intelligence Unit 2008; Sushko and Prysayko, 2009; Kekic, 2007; Marshall, 2008.

68 Marshall, 2008.

69 Sushko and Prysayko, 2009.

70 Economist Intelligence Unit, 2008.

71 Walker and Orttung, 2011.

72 Goehring, 2008.

73 Christensen, Rakhimkulov, and Wise, 2005.

74 RFI/RL Newsline, September 12, 2005.

75 RFI/RL Newsline, February 28, 2006.

76 Ukraiins’ka Pravda, September 21, 2006, 13:31, 15:42.

77 Ukraiins’ka Pravda, April 6, 2007, 17:10; Korrespondent, January 20, 2007, 20.

78 Президентский статус как «гаранта конституции», утверждал он, предусматривает обязанность роспуска парламента, если тот действует, по единоличному мнению президента, неконституционными методами. По крайней мере, это обоснование не относится к трем случаям, которые конституция однозначно рассматривает как основание для роспуска парламента президентом. См. Ukaz Prezydenta Ukraiiny, “Pro dostrokove prypynennia povnovazhen’ Verkhovnoi Rady Ukraiiny”. In Ofitsiinyi Visnyk Presydenta Ukraiiny, April 2, 2007, no. 1, 3–5. Athttp://www2.pravda.com.ua/news/2007/4/5/56948.htm, accessed April 26, 2011; Maksymiuk, 2007.

79 Maksymiuk, 2007.

80 RFI/RL Newsline, April 3, 2007.

81 RFI/RL Newsline, April 11, 2007; Polit.Ru, April 11, 2007, 11:28.

82 Более подробно об этом чрезвычайно сложном маневрировании и общем проникновении клиентелизма в судебную систему Украины того времени см. Trochev, 2010, 134.

83 RFI/RL Newsline, May 29, 2007.

84 Yatsenko, 2008, 1, 3.

85 Korduban, 2008a; Ukraiins’ka Pravda, July 21, 2008, 19:31.

86 Savik Shuster, interview, Segodnia, August 7, 2008, 7; Segodnia, July 30, 2008, 4; Naiiem and Leshchenko 2008.

87 Ukraiins’ka Pravda, August 21, 2008, 11:50; Ukraiins’ka Pravda, February 11, 2009, 20:02.

88 Segodnia, October 17, 2008, 3; Kommersant Ukraiina, November 24, 2008.

89 Ukraiins’ka Pravda, October 17, 2008, 15:55.

90 Kommersant Ukraiina, October 15, 2008.

91 Ukraiins’ka Pravda, October 16, 2008, 14:49.

92 Ukraiins’ka Pravda, October 11, 2008, 16:08; Segodnia, October 17, 2008, 3; Kommersant Ukraiina, November 24, 2008.

93 Ukraiins’ka Pravda,May 27, 2009, 15:26; Segodnia, June 7, 2009, 12:30.

94 Herron, 2011.

95 Kyiv Post, January 22, 2010, 6-7; RFE/RL Newsline, May 14, 2007; Ukraiins’ka Pravda, October 10, 2006, 11:55; Wagstyl and Oleachyk, 2010.

96 Korduban, 2008b; KommersantUkraiina, July 25, 2008, 2.

97 Как документально подтверждено в работах Spector, 2008; Ozcan, 2010.

98 Segodnia, May 15, 2010, 08:04; Telekrytyka, July 12, 2010.

99 Trochev, 2011; Ukraiins’ka Pravda, September 21, 2011, 11:01.

100 Fish, 2005; Hale, 2005.

101 Gel’man, 2005; Kuzio, 2008a; Way, 2005.

102 Huskey and Iskakova, 2010, esp. 251; Jones Luong, 2002, 74–82.

103 D’Anieri, 2007, chap. 5.

104 McFaul, 2002.

105 Marat, 2006, 16.

106 Marat, 2006, 16; Kas’ianov, 2008, 259.

107 О гражданском обществе в революции см. Diuk, 2006.

108 Freedom House, 2009.

109 D’Anieri, 2010, 2.

110 Напр., Przeworski and Limongi, 1997.

111 Aslund, 2009.

112 См. Dunning, 2010.

113 Цифры цитируются по CIA World Factbook со ссылкой на Index Mundi. At http://indexmundi.com/en/facts/2006/ukraine/gdp_per_capita_(ppp).html; http://indexmundi.com/en/facts/2006/kyrgyzstan/gdp_per_capita_(ppp).html, accessed March 28, 2009.

114 См., например, расчеты Boix and Stokes, 2003, 531–32.

115 Kuzio, 2008b.

116 Kalandadze and Orenstein, 2009.

117 Kuzio, 2008a, 365.

118 Arel, 2008–9.

119 Way, 2005.

120 McGlinchey, 2010.

121 Объяснение причин того, почему разрушаются единые пирамиды, находится за пределами данного исследования, включая в первую очередь вопрос о воздействии формальных конституций на их успех или неуспех. Объяснения автора о крахе систем единой пирамиды на Украине и в Кыргызстане (в полном соответствии с логикой настоящей статьи) можно найти: Hale, 2005.

122 Hale, 2003; Way, 2008.

123 International Crisis Group, 2010.

124 Saidazimova, 2005.

125 Korrespondent, January 20, 2007, 20.

126 Vlast’-Deneg, January 19–25, 2007, 19; Ukraiins’ka Pravda, August 21, 2008, 15:18.

127 Maksymiuk, 2005.

128 Об одном из факторов президентской популярности в системе единой пирамиды см. Hale, 2005.

129 Fish, 2006.

130 Это соперничество может развиваться по формальным конституционным правилам или вопреки им, либо усиливать их действие. См. Grzymala-Busse, 2010.

131 Напр., Cheibub, 2007.

132 Напр., Shugart and Carey, 2002, chap. 4. Аргумент о том, что определенные формы полупрезидентского правления («парламентаризированное полупрезидентское правление», Stepan) могут привести к более позитивным результатам, см. Stepan, 2009, and Colton and Skach, 2009.

Литература

Arel, Dominique. 2008–2009. “Ukraine since the War in Georgia”. Survival 50, no 6 (December–January): 15–25.

Aslund, Anders. 2009. How Ukraine Became a Market Economy and Democracy. Washington, D.C.: Peterson Institute for International Economics.

Boix, Carles, and Susan C. Stokes. 2003. “Endogenous Democratization”. World Politics 55, no. 4 (July): 517–549.

Bratton, Michael, and Nicolas van de Walle. 1994. “Neopatrimonial Regimes and Political Transitions in Africa”. World Politics 46, no. 4 (July): 453–489.

Bunce, Valerie J., and Sharon L. Wolchik. 2010. “Defeating Dictators: Electoral Change and Stability in Competitive Authoritarian Regimes”. World Politics62, no. 2 (January): 43–86.

Carothers, Thomas. 2002. “The End of the Transition Paradigm”. Journal of Democracy13, no. 1 ( January): 5–21.

Cheibub, Jose Antonio. 2007. Presidentialism, Parliamentarism, and Democracy. New York: Cambridge University Press.

Christensen, Robert K., Edward R. Rakhimkulov, and Charles R. Wise. 2005.“The Ukrainian Orange Revolution Brought More Than a New President: What Kind of Democracy Will the Institutional Changes Bring?” Communist and Post-Communist Studies 38, no. 2 (June): 207–230.

Colton, Timothy, and Cindy Skach. 2009. “The Predicament of Semi-Presidentialism”. In Alfred Stepan, ed., Democracies in Danger. Baltimore: Johns Hopkins University Press.

D’Anieri, Paul. 2007. Understanding Ukrainian Politics: Power, Politics, and Institutional Design. Armonk, N.Y.: M. E. Sharpe.

D’Anieri, Paul. 2010. “Introduction: Civil Society in Ukraine — From Despair to Hope... and Back”. In Paul D’Anieri, ed., Orange Revolution and Aftermath: Mobilization, Apathy, and the State in Ukraine. Washington, D.C.: Woodrow Wilson Center Press.

Diamond, Larry, and Marc Plattner, eds. 1996.The Global Resurgence of Democracy. Baltimore: Johns Hopkins University Press.

Diuk, Nadia. 2006. “The Triumph of Civil Society”. In Anders Aslund and Michael McFaul, eds., Revolution in Orange: The Origins of Ukraine’s Democratic Break through. Washington, D.C.: Carnegie Endowment for International Peace.

Dunning, Thad. 2010. “Design-Based Inference: Beyond the Pitfalls of Regression Analysis”. In Henry E. Brady and David Collier, eds., Rethinking Social Inquiry: Diverse Tools, Shared Standards. 2nd ed. Lanham, Md.: Rowman and Littlefield.

Easter, Gerald M. 1997. “Preference for Presidentialism: Postcommunist Regime Change in Russia and the NIS”. World Politics 49, no. 2 (January): 184–211.

Economist Intelligence Unit. 2008. Index of Democracy 2008. At http://a330.g.akamai.net/7/330/25828/20081021185552/graphics.eiu.com/PDF/Democracy%20Index%202008.pdf, accessed March 1, 2009.

Fish, M. Steven. 2005. Democracy Derailed in Russia: The Failure of Open Politics. New York: Cambridge University Press.

Fish, M. Steven. 2006. “Stronger Legislatures, Stronger Democracy”. Journal of Democracy17, no. 1 (January): 5–20.

Fisun, Aleksandr A. 2007. Demokratiia, neopatrimonializm i global’nye transformatsii [Democracy, Neopatrimonialism, and Global Transformations]. Kharkiv, Ukraine: Konstanta.

Freedom House. 2010. Freedom in the World. At http://www.freedomhouse.org/template.cfm?page=22&year=2010&country=7856, accessed June 24, 2010.

Frye, Timothy. 1997. “A Politics of Institutional Choice: Post-Communists Presidencies”. Comparative Political Studies 30, no. 5 (October): 523–552.

Geertz, Clifford. 1973. The Interpretation of Culture. New York: Basic Books.

George, Alexander L., and A. Bennett. 2005. Case Studies and Theory Development in the Social Sciences. Cambridge: MIT Press.

Goehring, Jennifer, ed. 2008. Nations in Transit 2008: Democratization from Central Europe to Eurasia. New York: Freedom House.

Grzymala-Busse, Anna. 2008. “Beyond Clientelism: Incumbent State Capture and State Formation”. Comparative Political Studies 41, no. 4–5 (April–May):638–673.

Grzymala-Busse, Anna. 2010. “The Best Laid Plans: The Impact of Informal Rules on Formal Institutions in Transitional Regimes”. Studies in Comparative International Development45, no. 3 (September): 311–333.

Hale, Henry E. 2003. “Explaining Machine Politics in Russia’s Regions: Economy, Ethnicity, and Legacy”. Post-Soviet Affairs 19, no. 3 (July–September): 228–263.

Hale, Henry E. 2005. “Regime Cycles: Democracy, Autocracy, and Revolution in Post-Soviet Eurasia”. World Politics 58, no. 1 (October): 133–165.

Helmke, Gretchen, and Steven Levitsky. 2004. “Informal Institutions and Comparative Politics: A Research Agenda”. Perspectives on Politics 2, no. 4 (December): 725–740.

Herron, Erik S. 2011. “How Viktor Yanukovych Won: Reassessing the Dominant Narratives of Ukraine’s 2010 Presidential Election”. East European Politics and Societies 25, no. 1 (February): 47–67.

Huskey, Eugene, and Gulnara Iskakova. 2010. “The Barriers to Intra-Opposition Cooperation in the Post-Communist World: Evidence from Kyrgyzstan”. Post-Soviet Affairs 26, no. 3 (July–September): 228–262.

International Crisis Group. 2010. “Kyrgyzstan: A Hollow Regime Collapses”. Asia Briefing no.102, April 27.At http://www.crisisgroup.org/~/media/Files/asia/central-asia/kyrgyzstan/B102%20Kyrgyzstan%20-%20A%20Hollow%20Regime%20Collapses.ashx, accessed April 26, 2011.

Jones Luong, Pauline. 2002. Institutional Change and Political Continuity in Post-Soviet Central Asia: Power, Perceptions, and Pacts. New York: Cambridge University Press.

Kalandadze, Katya, and Mitchell A. Orenstein. 2009. “Electoral Protests and Democratization: Beyond the Color Revolutions”. Comparative Political Studies 42, no. 11 (November): 1403–1425.

Kas’ianov, Heorhii. 2008. Ukraiina 1991–2007: Narysynovitn’oii istorii [Ukraine 1991–2007: Essays on Modern History]. Kyiv: Nash Chas.

Kaufmann, Daniel, AartKraay, and Massimo Mastruzze. 2008. Governance Matters VII: Aggregate and Individual Governance Indicators 1996–2007. At http://www-wds.worldbank.org/external/default/WDSContentServer/IW3P/IB/2008/06/24/000158349_20080624113458/Rendered/PDF/wps4654.pdf, accessedAugust 21, 2009.

Kekic, L. 2007. The Economist Intelligence Unit’s Index of Democracy. At http://www.economist.com/media/pdf/democracy_index_2007_v3.pdf, accessed December1, 2010.

Kitschelt, Herbert. 2000. “Linkages between Citizens and Politicians in Democratic Polities”. Comparative Political Studies 33, no. 6–7 (August–September): 845–879.

Kitschelt, Herbert, Zdenka Mansfeldova, Radoslaw Markowski, and Gabor Toka. 1999.Post-Communist Party Systems. New York: Cambridge University Press.

Knight, Jack. 1992. Institutions and Social Conflict. New York: Cambridge University Press.

Korduban, Pavel. 2008a. “Ukrainian Prosecutors Target Self-Defense Leaders”. Eurasia Daily Monitor. May 30.

Korduban, Pavel. 2008b. “Tymoshenko Cabinet Survives No-Confidence Vote”. Eurasia Daily Monitor. July 16.

Kubicek, Paul. 2000. “Regional Polarization in Ukraine: Public Opinion, Voting, and Legislative Behavior over Time”, Europe-Asia Studies 52, no. 2 (March): 273–294.

Kudelia, Serhiy. 2010. “Betting on Society: Power Perceptions and Elite Gamesin Ukraine”. In Paul D’Anieri, ed., Orange Revolution and Aftermath: Mobilization, Apathy, and the State in Ukraine. Washington, D.C.: Woodrow Wilson Center Press.

Kulov, Feliks. 2008. Na perevale. Moscow: Vremia.

Kuzio, Taras. 2008a. “Democratic Breakthroughs and Revolutions in Five Postcommunist Countries: Comparative Perspectives on the Fourth Wave,”Demokratizatsiya16, no. 1 (Winter): 97–112.

Kuzio, Taras. 2008b. “Oligarchs Wield Power in Ukrainian Politics”. Eurasia Daily Monitor 5. July 1.

Lauth, Hans-Joachim. 2000. “Informal Institutions and Democracy”. Democratization 7, no. 4 (Winter): 21–50.

Ledeneva, Alena V. 2006. How Russia Really Works. Ithaca, N.Y.: Cornell University Press.

Levitsky, Steven, and Gretchen Helmke. 2006. Informal Institutions and Democracy: Lessons from Latin America. Baltimore: Johns Hopkins University Press.

Linz, Juan J., and Alfred Stepan. 1996. Problems of Democratic Transition and Consolidation: Southern Europe, South America and Post-Communist Europe. Baltimore: Johns Hopkins University Press.

Magaloni, Beatriz. 2006. Voting for Autocracy: Hegemonic Party Survival and Its Demisein Mexico. New York: Cambridge University Press.

Maksymiuk, Jan. 2005. “Why Are Ukrainians Disappointed with the Orange Revolution?” End Note in RFE/RL Newsline. November 22.

Maksymiuk, Jan. 2007. “Ukraine Faces Crisis as President Dissolves Parliament”. EndNote in RFE/RL Newsline. April 3.

Marat, Erica. 2005. “Tulips Bloom in Kyrgyzstan Bringing Hopes for Democratic Development”. Eurasia Daily Monitor 2 (March 28).

Marat, Erica. 2006. The Tulip Revolution: Kyrgyzstan One Year After. Washington, D.C.: Jamestown Foundation.

Marat, Erica. 2008. “Need for More Transparency in Kyrgyz and Tajik Energy Sectors to Avoid Future Crises”. Eurasia Daily Monitor 5 (December 19).

Marat, Erica. 2009. “Kyrgyzstan”, Nations in Transit 2009. At http://www.freedomhouse.org/uploads/nit/2009/Kyrgyzstan-final1.pdf, accessed December 1,2010.

Marshall, Monty G. 2008. Polity IV Project: Political Regime Characteristics and Transitions 1800–2007. At http://www.systemicpeace.org/polity/polity4.htm, accessed February 25, 2009.

Matsuzato, Kimitaka. 2001. “All Kuchma’s Men: The Reshuffling of Ukrainian Governors and the Presidential Election of 1999”. Post-Soviet Geography and Economics 42, no. 6 (September): 416–439.

McFaul, Michael. 2002. “The Fourth Wave of Democracy and Dictatorship: Noncooperative Transitions in the Post-Communist World”. World Politics 54, no. 2 (January): 212–244.

McFaul, Michael. 2005. “Transitions from Communism”. Journal of Democracy 16, no. 3 (July): 5–19.

McGlinchey, Eric. 2010. “Running in Circles in Kyrgyzstan”. New York Times. April 10.

Naiiem, Mustafa, and Serhy Leshchenko. 2008. “Oliharkhichni viiny: Khoroshkovskyi iak maska Firtasha?” Ukraiins’ka Pravda. July 30, 22:05.

North, Douglass C., and Barry R. Weingast. 1989. “Constitutions and Commitment”. Journal of Economic History 49, no. 4 (December): 803–832.

O’Donnell, Guillermo. 1994. “Delegative Democracy”. Journal of Democracy 5, no 1 (January): 55–69.

Ozcan, Gul Berna. 2010. Building States and Markets: Enterprise Development in Central Asia. Houndmills: Palgrave-Macmillan.

Pritchin, Stanislav. 2006. “Vtoroi Akaev?” Oazis, no. 3 (February). At http://www.ca-oasis.info/oasis/?jrn=24&id=171, accessed February 9, 2006.

Przeworski, Adam. 1991. Democracy and the Market. Cambridge: Cambridge University Press.

Przeworski, Adam, and Fernando Limongi. 1997. “Modernization: Theories and Facts”. World Politics 49, no. 2 ( January): 155–183.

Radnitz, Scott. 2006. “What Really Happened in Kyrgyzstan?” Journal of Democracy 17, no. 2 (April): 132–146.

Saidazimova, Gulnoza. 2005. “Former Prime Minister Wins Kyrgyz Election by Landslide”. End Note in RFE/RL Newsline. July 11.

Sakwa, Richard. 2011. The Crisis of Russian Democracy: The Dual State, Factionalism and the Medvedev Succession. Cambridge: Cambridge University Press.

Sariev, Temir. 2008. Shakh Kyrgyzskoi demokratii [The Shah of Kyrgyz Democracy]. Bishkek: Salam.

Schedler, Andreas. 2002. “The Menu of Manipulation”. Journal of Democracy 13, no. 2 (April): 36–50.

Scott, James C. 1972. “Patron-Client Politics and Political Change in Southeast Asia”. American Political Science Review 66, no. 1 (March): 91–113.

Shugart, Matthew Soberg, and John M. Carey. 2002. Presidents and Assemblies: Constitutional Design and Electoral Dynamics. New York: Cambridge University Press.

Skach, Cindy. 2005. Borrowing Constitutional Designs: Constitutional Law in Weimar Germany and the French Fifth Republic. Princeton: Princeton University Press.

Spector, Regine A. 2008. “Securing Property in Contemporary Kyrgyzstan”. Post-Soviet Affairs 24, no. 2 (April–June): 149–176.

Stepan, Alfred. 2009. “Introduction: Undertheorized Political Problems in the Founding Democratization Literature”. In Alfred Stepan, ed., Democracies in Danger. Baltimore: Johns Hopkins University Press.

Stepan, Alfred, Juan J. Linz, and Yogendra Yadav. 2011. Democracy in Multinational Societies: India and Other Polities. Baltimore: Johns Hopkins University Press.

Sushko, Oleksandr, and Olena Prystayko. “Ukraine”, Nations in Transit 2009. Athttp://www.freedomhouse.org/uploads/nit/2009/Ukraine-final.pdf, accessed December 1, 2010.

Tarrow, Sidney. 2010. “The Strategy of Paired Comparison”. Comparative Political Studies 43, no. 2 (February): 230–259.

Transparency International. 2008. 2008 Corruption Perceptions Index. At http://www.transparency.org/news_room/in_focus/2008/cpi2008/cpi_2008_table, accessed April 11, 2009.

Trochev, Alexei. 2010. “Meddling with Justice: Competitive Politics, Impunity, and Distrusted Courts in Post-Orange Ukraine”. Demokratizatsiya: The Journal of Post-Soviet Democratization 18, no. 2 (Spring): 122–147.

Trochev, Alexei. 2011. “A Constitution of Convenience in Ukraine”. Jurist-Forum, January18.At http://jurist.org/forum/2011/01/jurist-guest-columnist-alexei-trochev.php, accessed April 24, 2011.

Veitch, John M. 1986. “Repudiations and Confiscations by the Medieval State”. Journal of Economic History 46, no. 1 (March): 31–36.

Wagstyl, Stefan, and Roman Oleachyk. 2010. “Ukraine Election Divides Oligarchs”. Financial Times. January 15. In Dominique Arel, ed., The Ukraine List(UKL), no. 438, January 16, 2010.

Walker, Christopher, and Robert Orttung. 2011. “From Revolution to Democracy”. Wall Street Journal Europe. March 7. At http://online.wsj.com/article/SB10001424052748703529004576159802566388940.html?mod=WSJ_Opinion_LEFTTopBucket, accessed April 9, 2011.

Way, Lucan A. 2005. “Authoritarian State Building and the Sources of Regime Competitiveness in the Fourth Wave: The Cases of Belarus, Moldova, Russia, and Ukraine”.World Politics 57, no. 2, ( January): 231–261.

Weingast, Barry R. 1997. “The Political Foundations of Democracy and the Rule of Law”. American Political Science Review 91, no. 2 ( June): 245–263.

Wilson, Andrew. 2005a. Ukraine’s Orange Revolution. New Haven: Yale University Press.

Wilson, Andrew. 2005b. Virtual Politics: Faking Democracy in the Post-Soviet World. New Haven: Yale University Press.

Yatsenko, N. 2008. “Konstitutsiina ‘balalaika.’” Dzerkalo Tyzhnia. July 19–August1: 1, 3.

Асад Дуррани

«Большая игра» для всех. Афганистан после ухода НАТО: последствия для региональной безопасности********

Уникальная конфигурация ШОС позволяет ей стать региональным зонтиком, под которым Индия и Пакистан могли бы совместно решать вопросы региональной безопасности, включая те, что связаны с Афганистаном.

Афганистан — страна крайне разнообразная. С множеством разделительных барьеров — географических, этнических, племенных, лингвистических и религиозных. Он не стал бы единой страной, если бы крупнейшие общины не договорились об этом в рамках «большой сделки». Не обошлось и без веских побудительных причин. Знаменитый британский историк Арнольд Тойнби характеризовал территорию, примерно соответствующую современному Афганистану, как «восточный перекресток истории». И действительно, страна лежит на стыке трех регионов: Центральной Азии, Южной Азии и Ближнего Востока (который иногда называют «Западной Азией»). Любое сколько-нибудь важное событие в этом пространстве — вторжение на субконтинент, активизация торговли с Китаем, выход к Индийскому океану или к полезным ископаемым региона — непременно затрагивало Афганистан. Эта земля испытала на себе влияние разных цивилизаций, тяжелую поступь множества армий. Необходимым условием обеспечения общей защиты и явилась «большая сделка» 1747 г., состоявшаяся при посредничестве Ахмад Шаха Дуррани, которого с тех пор справедливо называют «отцом нации».

После объединения Афганистан уже больше не мог находиться под контролем иностранных держав, не способных обеспечить сформировавший государство «большой консенсус» как единственное условие согласия на оккупацию. Ведь еще прежде, чем Афганистан оформился в качестве государства, за влияние там безуспешно боролись три могущественные азиатские империи: Узбекский ханат, иранская династия Сефевидов и индийские Великие Моголы. В XIX в., когда две могущественные европейские державы — Англия и Россия — прочно, на столетие, увязли в так называемой «Большой игре», политическое чутье афганских эмиров спасло страну, которая стала «буферным государством». Это та модель, которая наиболее пригодна в деле сохранения стабильности в Афганистане после ухода оттуда НАТО.

Широкий консенсус как гарант стабильности Афганистана — не абстракция. Из-за топографии и демографической структуры афганского общества разделение по этническому или племенному признаку становится в некоторых областях главным фактором. Если интересы какой-то группы не учитываются, она способна дестабилизировать обстановку в целом. Вот почему Пакистан настаивал на формировании переходного правительства с участием всех основных афганских фракций еще до того, как в 1989 г. были выведены советские войска. Провал с созданием такого правительства в конечном итоге и привел к гражданской войне. Сегодня все та же логика диктует необходимость внутриафганского диалога с последующей выработкой приемлемых форм передачи власти, до того как войска коалиции покинут страну.

Региональные вызовы

Собрать все основные фракции афганского общества за столом переговоров — задача поистине не из легких. Одна из причин — груз прошлого, особенно период господства движения «Талибан». Еще более значимым является то, что талибы, предложившие в 2002 г. сотрудничество кабульскому режиму, но услышавшие в ответ высокомерный отказ, сегодня представляют собой грозную силу. Помимо расширения зон влияния и проведения нескольких эффектных операций против хорошо укрепленных и защищенных объектов, талибы получают от НАТО деньги за обеспечение безопасного провода конвоев тылового обеспечения (в прошлом году им выплачено примерно 150 млн долл.). Но самым серьезным препятствием для начала примирения является план Вашингтона по сохранению значительного военного присутствия и после 2014 г.

Афганцы в целом и, конечно, «Талибан» в особенности не смирятся с присутствием иностранных войск на своей земле. Соседние страны также предпочтут, чтобы силы других государств как можно скорее вывели из Афганистана. Пакистан афганские события затрагивают в наибольшей степени. А поскольку многие афганцы будут сопротивляться сохранению американских военных баз, пограничные с Пакистаном области останутся зоной военных действий и станут мишенью для американских ударов возмездия. Иран имеет свои веские основания для беспокойства в связи с сохранением вооруженных подразделений США в регионе. Москва и Пекин также будут с опаской оглядываться на военное присутствие могущественной державы в непосредственной близости от своих границ, поскольку это может оказать неблагоприятное воздействие на силовые игры вокруг этой геостратегической оси. Из-за ухудшившихся отношений с Пакистаном Североатлантический альянс перемещает центр материально-технического снабжения в северные области Афганистана с прицелом на последующий вывод войск. Вот почему некоторые из этих опасений приобрели особую остроту.

Государства Центральной Азии, до сих пор пребывающие в неустойчивом положении после распада Советского Союза, опасаются еще более неопределенного будущего после вывода иностранных войск с территории Афганистана. Сталин создал в свое время пять советских республик, проведя произвольные границы и отделив традиционные зоны торговли от зоны поселений. Идея заключалась в том, чтобы расколоть мусульманские этнические группы, проживающие в регионе, дабы отвести от Москвы угрозу с их стороны. Семена этнического раскола начали прорастать, когда в постсоветскую эпоху республики обрели независимость, но их противоестественные границы никуда не делись. Это дало основания бывшему советнику президента США по национальной безопасности Збигневу Бжезинскому описать регион как «Евразийские Балканы» — потенциально опасный очаг конфликтов. Когда-то эти страны находились в центре «Большой игры» между британской и российской империями, а теперь их обхаживают крупные державы, чтобы усилить свое влияние и создать там военные базы.

Таджикистан представляется наиболее уязвимым в случае любых серьезных изменений статус-кво. Столкнувшись с мощной исламской оппозицией, он запросил внешнюю помощь. Когда НАТО сократит военное присутствие в регионе, хрупкий баланс, вполне вероятно, снова уступит место насилию. Горно-Бадахшанская область Таджикистана, где на 45% территории страны проживает всего 3% населения, поддерживает культурные, религиозные и этнические связи с афганской провинцией Бадахшан. Фактически это неприступный район, который зачастую становился убежищем для боевиков. Протяженная граница с Афганистаном, которую когда-то патрулировали российские войска, слишком плохо защищена. Основные иностранные державы, стремящиеся воздействовать на положение дел в Таджикистане, — Иран (культурные связи), Индия (модернизация бывшей советской военно-воздушной базы) и Китай (экономическое стимулирование в надежде уменьшить трансграничное влияние боевиков).

И Соединенные Штаты, и Россия имеют военные объекты в Киргизии. Вашингтон использует базу в Манасе (за что платит 60 млн долл. в год) для снабжения войск в Афганистане, держит там большую часть авиационных заправщиков. У России имеется военная база близ Бишкека, которая обеспечивает расквартированный в Таджикистане шеститысячный контингент. Китай подписал договор с Ашхабадом, по которому Туркменистан обязуется поставить Пекину в течение четырех лет до 40 млрд кубометров газа. Также подписана декларация о намерениях по строительству гигантского газопровода через территорию Афганистана в Пакистан и Индию (план останется несбыточной мечтой до тех пор, пока ситуация в регионе не изменится в лучшую сторону).

Пекин разделяет опасения лидеров стран Центральной Азии по поводу исламистских движений. Для обуздания и сдерживания беспокойной провинции Синьцзян, которая населена преимущественно мусульманами, Пекин стремится заручиться помощью своих среднеазиатских соседей. У КНР также есть свое представление о будущем: своего рода «новый Шелковый путь», состоящий из трубопроводов, скоростных шоссейных дорог, связывающих этот регион с восточным побережьем Китая, а также железной дороги, которая соединит Пекин с Ташкентом и европейскими столицами.

Не следует также забывать: один из важнейших путей контрабанды наркотиков проходит по территории Центральной Азии, и к тому же контролируется исламистами.

Ответ региона

Последние десять лет регион начал реагировать на вышеописанные  вызовы. Шанхайская организация сотрудничества, возможно, стала первой ласточкой. Созданная под предлогом борьбы с терроризмом, она, по сути дела, нацелена на региональное сотрудничество по противодействию внешним угрозам, спровоцированным вторжением в Афганистан под руководством Вашингтона. Организация развивается вполне планомерно. Тем временем некоторые державы региона, такие как Россия, Китай, Иран и Пакистан, пытаются координировать политику, чтобы справиться с последствиями войны в Афганистане и вокруг него. В конечном итоге это может способствовать более четкой постановке задач ШОС, но на сегодняшний день похоже, что усилия пущены на самотек. Например, сближение Индии и Пакистана — вопрос исключительно двусторонних отношений.

Отношения Дели и Исламабада и в прошлом характеризовались светлыми моментами, но никогда еще проявления у них доброй воли на словах не подкреплялись такими решительными действиями. В начале 2011 г. крупные военные учения Индии в непосредственной близости от границ с Пакистаном не вызвали вообще никакой реакции со стороны пакистанских властей. В аналогичной ситуации 1987 г. в стране была объявлена всеобщая мобилизация. После более чем десятилетних раздумий Пакистан предоставил Индии статус наибольшего благоприятствования в торговле, что было обязательным условием по правилам ВТО. Вслед за этим стороны подписали соглашение о либерализации торговли и упрощении визового режима.

Вскоре после убийства бывшего президента Афганистана Бурхануддина Раббани, которое вызвало бурю возмущения в Кабуле, Карзай посетил Дели и подписал «стратегическое соглашение», предусматривающее активизацию экономического сотрудничества и помощь Индии в обучении афганских военных. Раньше это спровоцировало бы волну негодования в Пакистане, но на сей раз новость восприняли положительно. Существенно и то, что Исламабад снял возражения против участия Дели во втором раунде Стамбульского процесса, указав, что теперь он готов взаимодействовать со своим главным соперником по Афганистану.

Со своей стороны, Индия больше не обвиняет Пакистан в организации беспорядков в Кашмире или в других частях страны. Бывшие противники поддержали кандидатуры друг друга на членство в СБ ООН. Возможно, они не пожелают налаживать широкое сотрудничество по Афганистану (хотя многие в Индии считают, что Пакистану нужно отвести главную роль в этом процессе), но отношения явно пошли на поправку.

Интересы Индии в регионе не ограничиваются урегулированием с Пакистаном. Дели стремится конкурировать с Китаем в области добычи полезных ископаемых в Афганистане и планирует обустроить взлетно-посадочные полосы и военные госпитали в Центральной Азии. Пакистан полагает осуществление этих проектов Индией вполне легитимным.

Две южноазиатские страны также достигли прогресса в двусторонних связях с Ираном. В результате совместной операции Пакистан и Иран нанесли серьезный урон радикальной организации «Джандулла» — антииранской группировке, которая базировалась на территории пакистанского Белуджистана и получала американскую помощь. А Индия после пятилетнего затишья возобновила сотрудничество с Ираном. Тегеран ответил взаимностью, несмотря на поддержку Дели американских санкций против «исламского режима» в прошлом. Поскольку налаживание отношений с Пакистаном только началось, Индия ищет доступ к Афганистану через Иран, хотя и не желает раздражать США.

Крутой поворот в отношениях между Россией и Пакистаном не может не удивлять. Москва твердо поддерживает полноценное членство Исламабада в ШОС и уже предложила свою помощь в модернизации металлургического завода в Карачи, использующего советские технологии 1970-х годов. Она также обещала поддержать проект, предусматривающий экспорт электроэнергии из Таджикистана в Пакистан. Поскольку линии электропередачи пройдут по территории Афганистана, которая населена не пуштунами, местное население также заинтересовано в этих отношениях. Это дружеский жест и в отношении Душанбе.

Самый значительный шаг, совместно предпринятый обеими странами, — их ясная и недвусмысленная позиция по спонсируемому американцами проекту «Новый Шелковый путь». Внешне он призван дать толчок экономическому развитию региона, причем Афганистан выступает в качестве главного транспортного узла. Однако государства этой части мира считают его уловкой, призванной увековечить американское влияние, оправдать сохранение военных баз в регионе и снизить роль Ирана, Китая и России. За исключением кабульского режима ни одна страна в регионе не поддержала это предложение, обнародованное в Стамбуле 7 ноября 2011 г. Китай и Индия держались поодаль — первый был твердо уверен, что планы Вашингтона будут сорваны и без его участия, а вторая, возможно, не захотела портить отношения с США. Перестраховка индийцев не удивила Россию — державу, все еще сохраняющую немалое влияние. Пока Европа агонизирует, охваченная финансовым кризисом, Москва с ее профицитом бюджета имеет неплохие шансы восстановить влияние в бывших советских республиках Средней Азии.

Географическое положение и экономические успехи Китая дают ему в руки козыри, и, похоже, он хорошо их разыгрывает. Трубопроводные проекты с Россией и инвестиции в афганскую инфраструктуру и добычу полезных ископаемых развиваются по намеченному плану. Дели не может участвовать в американской политике сдерживания Пекина, поскольку годовой торговый оборот Индии с КНР достиг 60 млрд долл. Китай успешно транспортирует нефть из Ирана через Ормузский пролив, не обращая внимания на американскую армаду или эмбарго. Однако Китай встревожен перспективами долгосрочного американского военного присутствия. Оно оказывает негативное влияние на стратегические интересы КНР в Пакистане (развивать безопасные пути сообщения с Индийским океаном и инвестировать в богатую полезными ископаемыми провинцию Белуджистан), сужает свободу действий Пекина в регионе, хотя и не мешает Китаю продолжать вкладываться в казначейские облигации США.

Шанхайская организация сотрудничества, объединяющая Россию, Китай и четыре из пяти стран Центральной Азии, скорее всего, предоставит полноправное членство Индии и Пакистану. Афганистан получил статус наблюдателя, а Турция стала партнером по диалогу. Уникальная конфигурация ШОС позволяет ей стать региональным зонтиком, под которым Индия и Пакистан могли бы совместно решать вопросы региональной безопасности, включая те, что связаны с Афганистаном. Проблема в том, что и Индия, и Пакистан ни на миг не забывают о своих отношениях с Соединенными Штатами, а потому тянут с принятием решений, которые могли бы вызвать неудовольствие Вашингтона. Это касается, например, строительства трубопровода из Ирана. Более того, вместе с Австралией, Японией и Южной Кореей Индию привлекает сотрудничество с НАТО по проекту противоракетной обороны. Конечно, если Индия решится на него, это негативно отразится на ее положении в регионе.

По сути, то, что достигнуто государственными и негосударственными игроками региона, укрепляет их позиции и позволяет справиться с любой ситуацией, которая может возникнуть в будущем. Они проводят мудрую политику с учетом того, что совершенно неясно, чем может обернуться «конец игры» в Афганистане. Понятно, что страны Центральной Азии, сталкивающиеся с многочисленными неразрешенными внутренними и внешними проблемами, пытаются выторговать для себя все, что только можно в сложившихся обстоятельствах.

Перспективы можно расширить

Спустя несколько лет после окончания холодной войны американский политолог, дипломат и специалист по Советскому Союзу Строуб Тэлбот пришел к выводу, что либо в «новую большую игру» играют все, либо ее вообще не стоит затевать. Подобно Афганистану, весь рассматриваемый регион не сможет успешно решать стоящие перед ним задачи без всеобъемлющего консенсуса. Наличие слишком многих акторов, способных, независимо от их величины и влияния, вставить свой «клин», будет являться препятствием до тех пор, пока все они или большинство не окажутся в одной лодке. Мятежники или саботажники будут по-прежнему взрывать трубопроводы. «Перетягивание каната» между конкурирующими центрами силы способно погрузить регион в пучину хаоса на долгие десятилетия.

Хотя после окончания холодной войны Индия и Пакистан сменили предпочтения — первая приняла сторону Запада, а второй — Востока, условия новой игры настолько сложны, что они нуждаются в помощи друг друга. Индия располагает многочисленными преимуществами в силу размера, экономического веса и исторических связей с регионом, но она не реализует до конца потенциал без сотрудничества с Пакистаном, который может встать на ее пути. Исламабад претендует на то, что у него больше рычагов влияния на Афганистан, главным образом в силу географического положения и той роли, которую он играл в последние десятилетия, неизменно оказывая содействие афганским силам сопротивления. Сегодня он пожинает плоды своей политики, отразившейся как на внутреннем положении страны, так и на ее западных границах. Поэтому Пакистан нуждается в Индии, чтобы по крайней мере на восточном фронте ситуация оставалась под контролем. Представляется, что, возможно, обе державы находятся только в самом начале движения к разрядке.

Конечно, существует достаточное количество многосторонних договоренностей, открывающих путь к сотрудничеству и решению более фундаментальных задач. В целом обоюдовыгодные двусторонние отношения Индии и Пакистана могут быть дополнены четырехсторонней инфраструктурой с участием Ирана и Афганистана. Один китайский стратег выступил с рекомендациями по созданию такой инфраструктуры под названием «Памирская группа» в составе Китая, Афганистана и Пакистана. Организация Договора о коллективной безопасности (ОДКБ), созданная для объединения некоторых бывших советских республик, могла бы сыграть аналогичную, если не более полезную роль. Зонтик ШОС имеет очевидные преимущества. Эта организация уже объединила всех крупных региональных игроков — Россию, Китай и даже Индию.

Одной из целей подобной организации могло бы стать  формирование без промедления консенсусного правительства в Афганистане. Помимо обеспечения внутренней безопасности, что не способна обеспечить ни одна военная структура, а уж Афганская национальная армия и подавно, консенсус позволил бы принимать независимые решения во взаимоотношениях с другими государствами. Достаточно вспомнить политику Кабула в «буферные» годы. Она отличалась тонким и умелым балансированием между разными интересами; при этом Афганистан не угрожал соседним странам.

Совместная игра, по мнению Тэлбота, послужит на благо региона, но может поставить США в невыгодное положение. Америка не принадлежит к данной части мира, у нее больше нет денег для инвестиций здесь, и в случае честной и справедливой игры ее основные соперники выгадают значительно больше. Однако у Вашингтона достаточно жесткой силы и глобального влияния, чтобы расстроить любые невыгодные для себя планы региональных держав. Много лет назад другой представитель Соединенных Штатов, Дуайт Эйзенхауэр, предупреждал, что американский военно-промышленный комплекс способен втянуть страну в вечную войну. Таким образом, коллективный подход стран региона — это панацея от многочисленных угроз безопасности.

Сохейл Махмуд

Пакистан как гарант будущего Афганистана********

В Ливане разные этнические группы некогда предложили формулу разделения власти, аналогичная схема возможна в Афганистане.

В июле 2012 г. госсекретарь США Хиллари Клинтон наконец-то принесла официальные извинения Пакистану за инцидент на посту Салала на пакистано-афганской границе в ноябре 2011 г., когда в результате атаки сил НАТО погибли 24 пакистанских военнослужащих. Исламабад в ответ перекрыл наземные транспортные пути (НТП) снабжения войск альянса в Афганистане через порт в Карачи. Только после извинений Клинтон это направление было открыто. Закрытие НТП обошлось Вашингтону по меньшей мере в 700 млн долларов, поскольку грузы пришлось перенаправить по более дорогостоящему северному маршруту.

Надо признать, что, несмотря на трагизм этого инцидента, в некотором отношении атаки беспилотных летательных аппаратов — это надуманная проблема, поскольку сами пакистанские военные и чиновники не возражали против ударов по базам террористов. Вовсе не борьба с террором на территории Пакистана, а война в соседнем Афганистане — реальная загвоздка в отношениях.

Исламабад хотел бы видеть у власти в Кабуле лидеров движения «Талибан» — по крайней мере похоже, что такая точка зрения возобладала в коридорах власти. Создание «Талибана» в середине 1990-х годов стало продуктом противостояния советской оккупации Афганистана в 1980-е годы (т.е. взаимодействия Исламабада и США), а компактное проживание пуштунского населения в пакистанской провинции Белуджистан создает дополнительный фактор связи между Исламабадом и талибами, представляющими пуштунское большинство соседней страны.

К тому же пакистанские военные традиционно придерживались доктрины «стратегической глубины» внутри Афганистана в качестве приоритета национальных интересов. Эта концепция была частью более обширного стратегического плана противостояния с главным врагом — Индией. Однако положение изменилось, и старая доктрина утратила актуальность. Отношения между Дели и Исламабадом несколько улучшились, и угроза со стороны Индии уменьшилась. Пакистан — ядерная держава с достаточно «накачанными» военными мускулами, чтобы удерживать Индию от любых авантюр. Исламабад наращивает ядерный потенциал быстрее любой другой страны в мире, он накопил нешуточную военную мощь, и Индия никогда не нападет на него, чтобы не спровоцировать ядерный Армагеддон в Южной Азии.

Военные Пакистана обеспокоены вовлеченностью Индии в дела Афганистана и подозревают, что Вашингтон поощряет Дели к наращиванию активности. Армия убеждена, что любое участие Индии в делах Афганистана губительно для Исламабада. Однако в действительности это вовсе не обязательно так. Кабул является членом ЮААРС (Южно-азиатской ассоциации по региональному сотрудничеству), поэтому Дели имеет законные интересы в Афганистане. Пакистан должен договориться с Индией о ее невмешательстве в дела Белуджистана, прекратив поддерживать джихадистские организации на индийской территории. Дипломатические усилия способны распутать клубок противоречий и недоразумений между двумя странами.

Вывод американских и союзных войск из Афганистана не означает наступления мира. Страна слаба и раздроблена на этнические анклавы. «Талибан» неявно поддерживается Пакистаном, тогда как «Северный альянс» — Соединенными Штатами и Индией. Иран предположительно оказывает содействие хазарейцам. После вывода войск США и НАТО талибы заявят о претензиях на власть. Однако, вероятно, области, населенные узбеками, таджиками и хазарейцами, окажут им сопротивление. Сегодня «Талибан» полностью контролирует лишь южные провинции Афганистана. Администрация Карзая не только крайне коррумпирована, но и малоэффективна. Поэтому она едва ли долго продержится после того, как большая часть иностранного контингента покинет страну.

Правительство Пакистана должно протянуть руку «Северному альянсу» и другим непуштунским группировкам, предложив примирение. Исламабаду следует взять на себя инициативу в организации переговоров о передаче власти новому коалиционному правительству после вывода международных войск. В Ливане разные этнические группы некогда предложили формулу разделения власти, аналогичная схема возможна в Афганистане. Так, если президентом станет представитель пуштунской общины, то другие важные посты должны достаться меньшинствам. Выборы подождут до выработки этой формулы. Американская модель демократии вряд ли сработает, новое демократическое распределение власти между этническими группами больше отвечает интересам фрагментированной страны. Только Пакистан может быть организатором подобных переговоров, поскольку ни одна другая страна так не заинтересована в урегулировании конфликтов в Афганистане. К сожалению, лидеры Пакистана сегодня слишком неадекватны и неэффективны, чтобы выступить с необходимыми дипломатическими инициативами.

В конечном итоге западные войска должен сменить миротворческий контингент, например Организации Исламская конференция. Пакистан мог бы для начала расквартировать этот контингент на своей территории для последующего его развертывания в Афганистане.

Американцам и пакистанцам следует в режиме консультаций наметить контуры жизнеспособного правления в Афганистане и обеспечить распределение там власти. Исламабад должен, насколько возможно, облегчить заключение сделки между «Талибаном» и США. Затем нужно усадить за стол переговоров различные силовые группировки, особенно «Талибан» и «Северный альянс». Чтобы наладить содержательный внутриафганский диалог, потребуются интенсивные и хорошо скоординированные дипломатические усилия. Переговоры будут идти долго и нудно, но они необходимы. Впоследствии надо призвать других региональных игроков, таких как Индия, Россия, Китай, Иран и республики Центральной Азии, чтобы они внесли свой вклад в достойное завершение процесса.

К несчастью, правительство президента Асифа Али Зардари поглощено внутренним политическим и экономическим кризисом и неспособно на серьезные шаги. В вопросах национальной безопасности и внешней политики бал правят военные с их упомянутыми предрассудками. Между тем Исламабад должен убедить США, что Пакистан знает Афганистан лучше, чем кто-либо, и поэтому именно он должен сыграть ключевую роль.

Предлагаются следующие меры по укреплению доверия:

- Отказаться от дискредитировавшей себя политики «стратегической глубины», которую продвигают пакистанские военные. Правительство Зардари должно вырвать из рук армии контроль над курсом в отношении Афганистана и немедленно объявить о прекращении поддержки сети Хаккани и «Лашкар-э-Таиба».

- Пакистан должен взаимодействовать с Соединенными Штатами и убедить «Талибан» и другие группировки прекратить насилие и вступить в политический диалог.

- Не допустить, чтобы оппозиционный Совет Пакистана Defa-e перегнул палку в своих протестах против Соединенных Штатов.

- Объединить усилия с США для решения проблемы мусульманских экстремистов.

Со своей стороны, Вашингтону также необходимо предпринять немедленные действия:

- Прекратить тайные операции ЦРУ в Пакистане.

- Протянуть руку дружбы гражданскому обществу Пакистана и удвоить усилия в деле «завоевания сердец и умов».

- Признать, что некоторые их непродуманные действия в прошлом во многом вызвали враждебное отношение мусульман.

- Поддержать справедливую борьбу палестинцев за создание своего государства и положить конец военному подавлению и оккупации Палестины Израилем.

- Помочь в поиске окончательного решения тлеющего индо-пакистанского конфликта по поводу Кашмира.

- Открыто поддержать Исламабад в окончательной и решительной военной кампании против террористов в Северном Вазиристане. Помнить о том, что пакистанская армия истощена и перенапряжена, поэтому ей в одиночку эта задача не под силу.

- Прекратить угрозы в адрес Ирана в связи с ядерной проблематикой. Сделать ставку на дипломатию.

- Разморозить финансовую помощь Пакистану.

Вне всякого сомнения, у американцев есть противники в Пакистане. Некоторые радикалы считают, что Соединенные Штаты — враг ислама. Это мнение усугубляется досадными инцидентами, которые имели место в прошлом. Но обстоятельства меняются, а с ними и восприятие действительности. Народу Пакистана не нравится политика США, но у него нет ненависти к Америке как таковой. СМИ преувеличивают негативные эмоции с обеих сторон, но неверное истолкование намерений друг друга не должно препятствовать проведению разумной и здравой политики.

Джон Подеста, Стивен Хэдли

Как правильно уйти из Афганистана.
И оставить после себя жизнеспособное государство********

Гражданские и военные представители Соединенных Штатов должны удвоить усилия по разработке дорожной карты переговоров с участием не только США, представителей «Талибана» и администрации Карзая, но и других ключевых игроков.

Майское соглашение о стратегическом партнерстве между Соединенными Штатами и Афганистаном подписано в напряженной обстановке афганской войны. В преддверии передачи афганскому правительству ответственности за безопасность от стран НАТО и Международных сил содействия безопасности документ намечает контуры долгосрочных отношений и устанавливает рамки будущего сотрудничества. Однако в глаза бросается отсутствие в нем деталей относительно размеров поддержки, которую США обязуются предоставить Афганистану после 2014 г. Боевики между тем продолжают повсеместно атаковать наиболее уязвимые цели, убивая иностранных военных и афганцев, связанных с правительством президента Хамида Карзая. Доверие между властями Соединенных Штатов и Афганистана подорвано из-за жертв среди мирного населения, нападений на иностранных военнослужащих со стороны афганских войск, а также грубых ошибок американской стороны, включая сожжение Корана на авиабазе.

Хотя администрация Обамы наладила контакты с «Талибаном» и Пакистаном в надежде добиться урегулирования путем переговоров, стратегия передачи полномочий по-прежнему отдает приоритет военной деятельности, а не дипломатии. Сокращая свой контингент, Вашингтон вооружает регулярные и нерегулярные афганские войска и наносит удары по командирам боевиков и экстремистам в Афганистане и Пакистане. Кампания достигла некоторых успехов, в особенности в предотвращении деятельности «Аль-Каиды» и ликвидации ее руководителей в регионе, что является одним из приоритетов национальной безопасности США. Кроме того, удалось ослабить позиции талибов и восстановить контроль правительства над значительной частью юга страны.

Но, сосредоточившись на безопасности, Вашингтон не использовал в полной мере свое влияние, чтобы подвигнуть администрацию Карзая к строительству легитимного государства, где главенствует закон, между ветвями власти существует система сдержек и противовесов, проводятся относительно свободные и справедливые выборы. В результате под вопросом будущее Афганистана и американские интересы в регионе в целом. Стратегия передачи полномочий, успех которой зависит преимущественно от уровня подготовки и возможностей афганских сил безопасности, не в состоянии адекватно ответить на пороки системы управления, которые отталкивают обычных афганцев и подпитывают деятельность боевиков. Кроме того, исключительно военная стратегия не в состоянии примирить региональные кланы или полностью устранить угрозу восстаний. А учитывая глобальные меры экономии, зависимость афганского правительства и сил безопасности от международной помощи в обозримом будущем угрожает подорвать нынешнюю стратегию.

Между тем, что касается передачи политических полномочий, Афганистану предстоит столкнуться с немалыми трудностями, особенно если Соединенные Штаты и их союзники не будут уделять этой сфере такого же внимания, как вопросам безопасности. По конституции Афганистана Карзай должен покинуть свой пост после президентских выборов 2014 г. Предстоящий избирательный процесс в идеале призван обеспечить глубоко укорененную в национальной почве политическую систему, которая всеми признавалась бы в качестве легитимной. Однако партии остаются слабыми и маргинализированными, список избирателей не отражает действительности, а избирательные органы страдают от отсутствия гарантий независимости. Политики не готовы противостоять реальной угрозе того, что повторится ситуация с президентскими и парламентскими выборами 2009 и 2010 гг. с их фальсификациями и дестабилизацией.

Положение усугубляется из-за возросшего недоверия между США и Пакистаном, которые придерживаются противоположных взглядов на расклад политических сил в Афганистане и его место в системе региональной безопасности. Целью Вашингтона остается относительно стабильный Афганистан, который не станет, как прежде, прибежищем транснациональных террористических группировок и не будет раскачивать обладающий ядерным оружием Пакистан. В свою очередь, Исламабад стремится наращивать свое влияние и свести к минимуму присутствие Индии, поддерживая «Талибан», в котором доминируют пуштуны. Хотя и Соединенные Штаты, и Пакистан демонстрируют волю к сближению, разногласия затрудняют поиск точек соприкосновения даже по тем вопросам, где интересы потенциально совпадают, например, по проблемам борьбы с терроризмом и ядерной безопасности.

Задача предотвращения нестабильности потребует присутствия определенного американского контингента в Афганистане и после 2014 г. Но бессрочное сохранение нынешнего уровня иностранного военного участия невозможно. Хотя на протяжении последних 10 лет солдаты США и стран-союзниц действовали отважно и профессионально, лидеры Афганистана и Пакистана должны взять на себя ответственность за безопасность и процветание.

В этом контексте сокращение военных и финансовых вложений в Афганистан должно сопровождаться усилиями по разрешению внутриполитических аспектов конфликта. Нескоординированный уход грозит распадом немощных афганских сил безопасности и, как следствие, ослаблением государства. Это вызовет новое кровопролитие и огромные потоки беженцев внутри Афганистана и в соседние страны. Обширная территория окажется незащищенной от боевиков и террористов, что поставит под угрозу американские стратегические интересы.

Состояние кризиса

Стратегия передачи полномочий делает ставку на афганские силы безопасности и правительство в Кабуле. Но оно страдает серьезными дефектами, только международное присутствие способно их компенсировать и не допустить взрыва. Конституционная система, предоставляющая огромные полномочия исполнительной ветви без реальных сдержек и противовесов, делает злоупотребления неизбежными. Чиновники часто используют официальные государственные институты для сохранения системы патроната, что способствует распространению коррупции, сетей клиентелы и непотизма как на национальном, так и на местном уровне. Карзаю не удалось осуществить программу реформ или внедрить практику назначения чиновников на основе их заслуг. Вместо этого администрация активно противодействовала мерам, направленным на повышение ответственности госслужащих и укрепление других ветвей власти. Слабость парламента, судов и местных административных органов означает, что за оградой президентского дворца у афганцев недостаточно каналов, обеспечивающих принятие решений и ответственность лидеров.

Отсутствие прозрачной и эффективной системы правосудия и законодательства позволило «Талибану» мобилизовать внутреннюю оппозицию правительству. Умение талибов повести за собой маргиналов и недовольных обеспечивает жизнеспособность «Талибана» почти в той же мере, что и базы на границе с Пакистаном. Кроме того, централизованная политическая система, где победитель получает все, усложняет задачу примирения на местах. Практически нет гарантий, что компромисс по разделу власти между оппонентами поможет положить конец злоупотреблениям.

В отличие от других централизованных политических систем афганское правительство располагает ограниченным набором средств для самоподдержания и самоукрепления. Несмотря на двукратный рост афганской экономики с 2002 г. и прогресс в собираемости налогов и пошлин, Кабул по-прежнему зависит от международного сообщества в том, что касается большинства операций по выплате зарплат и услугам. Счет, предъявленный за полевую подготовку афганских вооруженных сил и полиции специалистами НАТО за несколько лет, значительно превышает весь государственный бюджет.

США и другие международные доноры не смогут долго сохранять объем помощи на сегодняшнем уровне. Учитывая кризисное состояние глобальной экономики, атаки на иностранных военнослужащих и гражданских специалистов, а также разногласия между Соединенными Штатами и Афганистаном, расчет на помощь извне может оказаться для Кабула чрезвычайно рискованным. Афганскому правительству необходимо расширять базу внутренней поддержки и в политическом, и в финансовом отношении. Создание более стабильной политической системы потребует провести реформы, которые помогут справиться с отсутствием подотчетности и чрезмерной централизацией исполнительной власти. Чтобы двигаться вперед после многих лет войны, правительству Афганистана также следует стремиться к политическому примирению с оппозиционными группировками, не применяющими насилия, и другими сегментами афганского общества, а также с вооруженными повстанцами.

Синхронизированная стратегия

Если совершенствовать политическую структуру Афганистана, одолевающие ее проблемы резко снизят вероятность обеспечения стабильности и безопасности после 2014 г. США нужна более прозрачная стратегия передачи полномочий, проведение которой настоятельно требует укрепления легитимности афганского правительства, примирения с акторами, вытесненными из нынешней системы (включая представителей «Талибана», которые захотят участвовать), а также регионального урегулирования с вовлечением Пакистана.

Во-первых, для укрепления легитимности власти нужна беспрепятственная передача президентских полномочий в 2014 г., когда по конституции Карзаю предстоит покинуть свой пост. В краткосрочной перспективе Соединенным Штатам нужно, как это делалось до сих пор, недвусмысленно объяснить, что условием поддержки, оговоренной в соглашении о стратегическом партнерстве, является передача полномочий законно избранному преемнику. Карзай вправе ожидать заверений, что сможет покинуть пост с достоинством, он и его семья будут в безопасности, а основные союзники и доверенные лица сохранят посты в правительстве. Если бы после истечения президентского срока Хамиду Карзаю был предложен высокий пост в Афганистане или в международных институтах, это помогло бы развеять его опасения, а заодно показало бы пример другим политическим акторам.

Для утверждения демократической процедуры передачи власти, действительно способной расширить политическое участие, необходимо, чтобы международное сообщество потребовало провести давно назревшую избирательную реформу задолго до президентских и парламентских выборов 2014 и 2015 гг. Требуется надежная система регистрации избирателей (или ее адекватная замена) вкупе с гарантиями независимости и прозрачности работы двух основных избирательных органов Афганистана — Независимой избирательной комиссии и Комиссии по рассмотрению жалоб. Обременительный процесс регистрации партий и принцип единственного непередаваемого голоса (выбор в пользу одного из потенциальных сотен кандидатов на места в парламенте) привели к ущемлению прав избирателей на прошлых выборах и затруднили формирование партий, которые могли бы более эффективно представлять интересы разрозненного политического спектра Афганистана. Поскольку США, ООН и другие международные доноры обеспечивают основную финансовую и логистическую поддержку выборов, они должны добиться, чтобы голосования 2014 и 2015 гг. соответствовали более высоким стандартам, хотя, разумеется, определение новых лидеров останется за афганским народом.

В долгосрочной перспективе Соединенным Штатам следует задействовать дипломатические рычаги, чтобы способствовать созданию более эффективной системы сдержек и противовесов и проведению других реформ, позволяющих оппозиционным группам участвовать в политике на равных условиях. Афганскому правительству следует напомнить об обещаниях, зафиксированных в соглашении о стратегическом партнерстве и в ходе международных конференций. Международное сообщество может более явственно продемонстрировать свое участие в судьбе легитимных оппозиционных групп и организаций гражданского общества, взаимодействуя с ними и спонсируя официальные программы подготовки для политических партий. Если Соединенные Штаты стимулируют активную роль парламента при назначении государственных чиновников и разработке бюджета, это укрепит способность афганцев договариваться мирным путем. Только после проведения подобных реформ Кабул сможет прислушиваться к нуждам общества и предоставит бывшим участникам противостояния возможность отстаивать свои интересы политическими, а не силовыми методами.

Далее, финансовое содействие США политическим преобразованиям в Афганистане должно быть нацелено на то, чтобы не допустить распада государства из-за снижения иностранной помощи и слабой экономики. Следует продолжить некоторые успешные инициативы, запущенные за 10 лет, например, программу Национальной солидарности и проект по развитию базовых медицинских услуг. Последний работает на уровне общин, обеспечивая предоставление услуг и разработки программ финансирования, нередко упускаемых из виду при планировании на общегосударственном уровне. Вашингтону стоит поддерживать команды управленцев в ключевых ведомствах, включая Министерство финансов и Министерство горной промышленности. Также целесообразно увеличить объем помощи, идущей через бюджет Афганистана, а не через сторонних подрядчиков, используя ее затем как рычаг, чтобы заставить правительство принять более действенные антикоррупционные меры. Среди них — судебное преследование ряда высокопоставленных чиновников, из-за которых недавно пострадал Банк Кабула. Тем самым будет послан ясный сигнал — безнаказанность перестала быть нормой.

Во-вторых, Соединенные Штаты должны способствовать политическому урегулированию противостояния между оппозиционными группировками. Любая стратегия примирения не имеет смысла без попытки вовлечь в нее «Талибан». Успех усилий не гарантирован: «Талибан» неоднократно отказывался от переговоров с правительством Афганистана, планы талибов открыть политический офис в Катаре, которые рассматривались как шаг к переговорам, так и не реализованы, а усилия США координировать обмен военнопленными зашли в тупик. И правительство, и силы повстанцев очень фрагментированы, поэтому Карзай настаивал на том, чтобы контролировать переговоры. Командиры боевиков и криминальные элементы, которым выгодно продолжение конфликта в Афганистане, и такие региональные хищники, как Иран и Пакистан, еще больше затрудняют переговоры об урегулировании.

Но даже если ничего не получится, это не пустая трата времени. Занимаясь организацией переговоров, Соединенные Штаты смогут ближе познакомиться с настроениями в Афганистане и Пакистане, уяснить, кто кого представляет в движении «Талибан», а также узнать из первых рук, как пакистанские лидеры видят будущее соседей. Усилия Вашингтона и Кабула по всеобщему вовлечению в переговорный процесс сами по себе способны ослабить повстанцев. По некоторым свидетельствам, контакты «Талибана» с США понизили моральный дух и вызвали разногласия среди лидеров боевиков.

Контуры политического урегулирования с «Талибаном» наметились уже несколько лет назад: талибы должны уважать афганскую конституцию, отказаться от вооруженного конфликта и разорвать связи с «Аль-Каидой». Однако прогресса в преобразовании общей концепции в соглашение добиться не удалось. Чтобы достичь урегулирования к 2014 г. или несколько позже, работу нужно вести серьезно и основательно.

В качестве первого шага гражданские и военные представители Соединенных Штатов должны удвоить усилия по разработке дорожной карты переговоров с участием не только США, представителей «Талибана» и администрации Карзая, но и других ключевых игроков, включая парламент, внутреннюю оппозицию, неправительственные организации, в том числе женские. Все афганское общество должно чувствовать себя комфортно в процессе переговоров с «Талибаном» и после достижения результатов. Если переговоры не будут прозрачными, у любого участника может возникнуть подозрение, что другие договаривающиеся пытаются заключить сепаратное соглашение. Тем самым под сомнением окажутся перспективы консенсуса, ослабнет сама способность лидеров вести диалог от лица своих сторонников, поскольку среди них по-прежнему не будет единого мнения о пользе диалога. Независимо от того, состоятся ли переговоры при содействии ООН, Катара, Саудовской Аравии или другого нейтрального посредника, процесс наберет обороты только при активном участии всех заинтересованных сторон.

Вашингтон должен предложить ряд мер по укреплению доверия, что способствует мирным переговорам. Лидеры «Талибана» и афганское правительство обязаны продемонстрировать своим сторонникам, что их интересы будут надежнее защищены в обстановке диалога, а не насилия. Шаги по укреплению взаимного доверия, которые обсуждаются уже сейчас, включают гарантии безопасного передвижения участников переговоров и обмен заключенными. Если боевики предпримут позитивные шаги, например, вступят в серьезный разговор с администрацией Карзая или приостановят атаки на госслужащих, Соединенные Штаты могли бы в ответ способствовать исключению представителей «Талибана» из черного списка ООН, в котором те фигурируют вместе с членами «Аль-Каиды», и из-под действия международных санкций.

В-третьих, любое политическое разрешение конфликта может быть устойчивым, только если станет частью более широкого регионального урегулирования. В частности, обязательно вовлечение пакистанцев, к этому их, вероятно, должны будут подтолкнуть американцы. Пакистан подорвал перспективы длительного мира в Афганистане, предоставив убежище, возможность подготовки и финансовую поддержку боевикам, отчасти из опасений индийского влияния. Между официальными представителями Вашингтона, с одной стороны, и гражданским руководством Пакистана, дипломатическими кругами и силами безопасности, с другой, необходим откровенный обмен мнениями, проливающий свет на то, какую роль они могут сыграть в мирном процессе. В противном случае Пакистан вряд ли использует свое влияние, чтобы заставить боевиков сесть за стол переговоров. Разумеется, правительство Карзая тоже должно участвовать в дискуссиях.

Расширенный диалог прояснит вопрос о степени готовности различных группировок участвовать в переговорах или оставаться непримиримыми противниками и, следовательно, быть потенциальными объектами применения силы. Вашингтон должен назначить дипломата, постоянно находящегося в регионе и подчиняющегося Марку Гроссману, спецпредставителю США в Афганистане и Пакистане. Вместе с представителями афганских и пакистанских властей ему предстоит разработать план вовлечения талибов в процесс урегулирования. Соединенным Штатам придется использовать метод кнута и пряника, чтобы заставить Пакистан действовать против боевиков, которые не хотят вести переговоры.

Наблюдение за соседями

Будущее Пакистана даже в большей степени, чем будущее Афганистана, определит стабильность в Южной Азии в целом, и потому имеет существенное значение для национальной безопасности США. Одной из центральных задач миссии в Афганистане было не допустить дальнейшей дестабилизации Пакистана. И все же афганский конфликт воспринимается в пакистанском руководстве и обществе в целом крайне болезненно, что приводит к трениям между Вашингтоном и Исламабадом, затрудняя отстаивание американских интересов, когда дело касается Пакистана. Среди этих интересов можно выделить три основных аспекта: уничтожение транснациональных террористических группировок, которые могут напрямую угрожать Соединенным Штатам и их союзникам; предотвращение использования или распространения страной ядерного оружия и поддержка процесса перехода к зрелой демократии с гражданскими лицами во главе.

Недоверие в отношениях чревато обострением косвенного конфликта США с Пакистаном из-за Афганистана. У Вашингтона может возникнуть соблазн отказаться даже от видимости сотрудничества и самостоятельно принять меры к тому, чтобы остановить деятельность боевиков, базирующихся в Пакистане, дабы не допустить разрастания их активности в Афганистане, Индии и других странах. Предложения по усилению давления на Исламабад включают интенсивные удары беспилотников, проведение в стране операций американского спецназа, перекрытие доступа к международным финансовым ресурсам, причисление Пакистана к государствам — спонсорам терроризма и введение санкций. Однако приостановка сотрудничества станет серьезной проблемой для интересов Соединенных Штатов. Учитывая жизнеспособность «Талибана» и неэффективность афганского правительства, подобный разрыв вряд ли приведет к достижению целей Америки в Афганистане.

Поэтому США стоит попытаться понизить градус напряженности и восстановить сотрудничество с Пакистаном в сфере политики и безопасности. Право Соединенных Штатов действовать в одностороннем порядке, если возникнет непосредственная угроза безопасности либо возобновленное сотрудничество с Исламабадом не даст результатов, не ставится под сомнение. Но в долгосрочной перспективе подход окажется крайне затратным для всех.

Именно поэтому администрация Обамы и пакистанское руководство пытаются пересмотреть отношения, в то время как в парламенте Пакистана бесконечно обсуждаются условия сотрудничества. Между Вашингтоном и Исламабадом сохраняются разногласия по ряду вопросов, включая атаки беспилотников и восприятие угрозы со стороны Индии. Но после серии кризисов за последний год стороны должны отчетливо понимать, что нуждаются в более конструктивных отношениях, соответствующих их интересам. США также следует содействовать переходу Пакистана к зрелой, светской демократии. Из-за отсутствия базовых механизмов подотчетности пакистанские гражданские и военные правительства постоянно сталкиваются с одними и теми же последствиями неспособности дать ответ на серьезнейшие политические и экономические вызовы. Неспособность дать образование и обеспечить возможности для развития молодежи, а также безуспешные попытки интегрировать экономику в региональную систему грозят привести Пакистан к серьезному отставанию от соседей.

Более демократический Пакистан, управляемый гражданскими лицами, будет более восприимчив к воле граждан, обеспечит верховенство закона и начнет разбираться с экономикой и сложными отношениями между военными и гражданскими. Тем самым стабильность в Пакистане и в его отношениях с соседями (две важные цели национальной безопасности Соединенных Штатов в регионе) станет достижимой. Несмотря на трения с Исламабадом, Вашингтон должен сделать все возможное, чтобы поддержать гражданские институты и нарождающуюся демократию.

Для начала нужен ясный дипломатический сигнал всем политическим акторам, что военные перевороты или другие, выходящие за рамки конституции, формы смещения гражданского правительства приведут к серьезнейшим последствиям. Со временем диалог с властями Пакистана также придется перевести из военного сектора в гражданский. Конечно, работать с военными через посредничество гражданского правительства, а не напрямую, может оказаться затруднительным в период, когда афганская и пакистанская внешнеполитические линии столь тесно взаимосвязаны. Но США могут начать с того, чтобы расширить взаимодействие своих военных представителей, посещающих Пакистан, с гражданскими партнерами. Более того, такие контакты не должны ограничиваться только членами правительства, нужно привлекать к диалогу все политические партии и организации гражданского общества. К тому же Вашингтон мог бы развивать отношения с лидерами более молодого поколения, с которыми связаны надежды на преобразования.

Учитывая долгосрочные перспективы демократических изменений в Пакистане, экономическое содействие не следует связывать с краткосрочными целями безопасности. Речь не идет о предоставлении помощи без всяких условий. Но условия, которые выдвигает Вашингтон, должны сводиться к обеспечению их эффективности через прозрачность и ответственность. Сюда же относится и поощрение инициативы пакистанского правительства при выдвижении собственных методов стимулирования роста.

Продолжать не покладая рук

Для соблюдения интересов США в Афганистане и одновременно уменьшения стоимости американского участия понадобится более ясная политическая стратегия, поддержанная обеими партиями и союзниками за рубежом. Она должна быть нацелена на многослойный политический процесс и давно назревшие правительственные реформы, призванные примирить различные фракции афганского общества и повысить легитимность и эффективность системы управления. Следует возобновить прочные дипломатические связи с Пакистаном, стимулировать Исламабад к участию в афганском урегулировании и учитывать долгосрочные перспективы демократизации. По мере того как Америка выводит свое участие в делах региона на более устойчивый уровень, необходимо сосредоточиться на политической стратегии, синхронизировав ее с военной деятельностью.

Многие американские политики пытались определить наилучший способ завершить десятилетнюю интервенцию в Афганистане, чтобы с таким трудом достигнутые успехи не были растрачены, а бесчисленные жертвы не оказались напрасными. Поэтому нужно отдавать себе отчет в том, что успех предложенной стратегии отнюдь не гарантирован. Но чтобы иметь хотя бы какие-то шансы, приступить нужно уже сейчас, до того как в 2014 г. начнется передача военных и политических полномочий.

Турция

Илтер Туран

Турция на подъеме:
от неразвитой страны к региональной державе********

По мере дальнейшего смещения центра силы с евро-атлантического региона в Азию Турция продолжит политику ревизионистской риторики и прагматичных каждодневных действий во внешней политике. Формируется средняя держава с честолюбивым руководителем, которая порой переоценивает свои возможности, но нацелена на усиление позиций и влияния в период мирового экономического кризиса и быстро меняющихся обстоятельств.

Турция сегодня у всех на устах, к ее развитию и политическим перспективам приковано всеобщее внимание, причем в нарастающей степени. В данной статье мы рассмотрим, каким образом за 80 лет Турция из неразвитой страны превратилась в региональную державу, а также проанализируем, как эти изменения влияют на региональную и мировую политику и экономику. Хотя Россия и Турция — очень разные страны, задачи, с которыми они сталкивались в ХХ и начале XXI в., во многом схожи, так что российский читатель найдет интересные параллели.

Годы с одной партией

Государственная модернизация и общество, сфокусированное на государстве. Турецкая модернизация, начинавшаяся как османская, была инициирована и проводилась государством. Она стала ответом на увеличивающееся военное превосходство Запада, которое со временем превратилось в постоянную угрозу целостности империи. В отличие от российской оборонной модернизации, где гораздо более выраженный акцент делался на индустриализацию, Турция сосредоточилась на культурном преобразовании общества и его вестернизации.

Военно-бюрократическая элита поставила перед собой задачу построения «современного» общества через повышение уровня образованности граждан, которым она стремилась привить «современные» ценности. Этот курс привел к созданию сильного, интервенционистского государства, для которого граждане оставались пассивными объектами восприятия перемен, необходимых с точки зрения высшего политического руководства. Правда, нередко государству не удавалось убедить значительные слои населения в выгодности этих реформ. Кроме того, подобная стратегия не приводила к мобилизации энергии и ресурсов разных слоев общества для поддержки, т.е. отсутствовали важные элементы участия народных масс, которые незаменимы в процессе общественной трансформации.

Первое республиканское руководство пыталось добиться поддержки в первую очередь элит, планируя в долговременной перспективе расширить число своих сторонников настолько, чтобы в их число вошло практически все население. Военные, бюрократия, судейский корпус, учащиеся и преподаватели университетов, а также представители полуофициальных организаций, защищавших интересы людей свободных профессий, получали современное образование и становились опорой режима. С другой стороны, связь с массами осуществлялась через местную знать, объединившуюся с государственными элитами в Республиканской народной партии (РНП). Она не имела ни массового членства, ни ясной и определенной идеологии. Скорее просто олицетворяла собой современное мировоззрение и взгляды на жизнь. Вместо того чтобы нацеливаться на трансформацию всего общества, РНП предпочитала тактику контролируемых перемен. Главной ее заботой являлась защита основных ценностей республики, таких как лаицизм (движение за секуляризацию и устранение влияния религии в различных сферах жизни общества. — Прим. ред.) и республиканство, поскольку она понимала, что если утратить бдительность, сторонники старого режима поднимут голову.

Внешняя политика нейтралитета, которая себя исчерпала. В области внешней политики первые республиканские правительства стремились разрешить вопросы, оставшиеся после подписания Лозаннского мирного договора, и изменить те его аспекты, которые Турции было труднее всего принять. Не располагая большими средствами для достижения внешнеполитических целей, страна предпочитала воздерживаться от активного участия в международных делах. Турция действовала через Международный суд или улаживала разногласия посредством переговоров. Это породило политику нейтралитета, которая проводилась до тех пор, пока не стало очевидно, что мир готовится к новой войне.

Турция заключила ряд оборонительных договоров, стремясь при этом не испортить отношения с крупными державами антигитлеровской или гитлеровской коалиции. С другой стороны, стратегическое расположение страны побуждало остальных искать ее расположения, и это дало Турции возможность после подписания Конвенции Монтрё 1936 г. восстановить суверенитет над турецкими проливами, утраченный по Лозаннскому миру, а также вернуть контроль над Антиохией-Александреттой, которую французы пытались включить в Сирийский мандат 1939 г.

К величайшему разочарованию стран антигитлеровской коалиции, Турция на протяжении всей Второй мировой войны сохраняла нейтралитет. Когда союзные войска захватили инициативу, они настаивали на использовании турецкой территории для борьбы с немцами, чтобы быстрее завершить боевые действия. Однако Анкара не дала согласия и потребовала предоставить ей вооружение, обещанное в соглашениях, чтобы самой позаботиться о своей защите. Многие турки считают, что нейтралитет спас страну от «освобождения» советскими войсками, поскольку в противном случае она бы стала частью «мира социализма».

Конечно, нейтралитет имел издержки. Советы утратили заинтересованность в расширении Договора о дружбе и ненападении 1925 г. Будучи черноморской державой, Советский Союз выражал настойчивое желание изменить режим турецких проливов и правила пограничного контроля между Турцией и Грузинской ССР. Рузвельт поддерживал первое из двух этих требований. Турция почувствовала угрозу, но ей не хватало друзей в новом мировом порядке.

Внешняя обеспокоенность, внутренние перемены и присоединение к НАТО. Отец-основатель республики Мустафа Кемаль Ататюрк умер в 1938 г., и через войну Турция прошла под руководством Исмета Инёню. Когда война подошла к концу, президент Инёню понял, что в условиях обостряющегося соперничества между западным и советским блоками Турции следует присоединиться к Западу. Решение объяснялось скорее интересами безопасности, чем соображениями идейного или духовного родства. Но оно потребовало перестройки внутренней политики. Президент Инёню рассудил, что Турция лучше ассимилируется в западный лагерь, если допустит политическую конкуренцию.

Два фактора облегчили переход к демократии. Во-первых, в военное время Турция экспортировала сельскохозяйственную продукцию и сырье. Активная коммерческая деятельность привела к появлению бизнес-элиты. Новая прослойка стремилась спроецировать свое экономическое влияние и силу на политическую арену, занятую местной знатью — приверженцами старых традиций, тесно связанных с РНП. Требование перемен поддержало и крестьянство, вынужденное в годы войны терпеть лишения, помогая обеспечивать полную военную мобилизацию.

Во-вторых, у режима не было идеологической опоры для сохранения однопартийной системы. Фактически нацеленность турецких руководителей на вестернизацию предполагала, что Турция захочет стать похожей на Западную Европу, для которой было характерно демократическое устройство.

Демократизация произошла довольно быстро. В 1946 г. в выборах было разрешено участвовать нескольким партиям. Демократическая партия (ДП) получила несколько мест в парламенте. За этим последовали либеральные перемены в избирательной системе, законы об ассоциациях, печати и полиции. Четыре правительства, сформированные РНП и находившиеся у власти с 1946 по 1950 г., колебались между либерализацией и возвратом к однопартийному правлению. Однако Инёню не отклонялся от курса и привел страну к выборам 1950 г., на которых ДП одержала убедительную победу. К тому времени Турция начала получать экономическую помощь от Соединенных Штатов, сначала в соответствии с программой четырех пунктов (программа президента Трумэна, предусматривающая экономическую поддержку слаборазвитым странам. — Прим. ред.), а затем с планом Маршалла. В 1949 г. Турция стала членом Совета Европы.

Гораздо труднее было вступить в Североатлантический альянс. Европейских членов НАТО беспокоило, что присоединение Турции не только отвлечет американские ресурсы от их стран, но и увеличит территорию, которую блоку придется защищать. Тем самым Западная Европа рисковала оказаться перед лицом новых угроз. С другой стороны, англичане считали Ближний Восток, в который включали и Турцию, зоной своего влияния, а потому не желали присоединения Анкары к организации, однозначно находившейся под управлением США. Кроме того, союзники считали, что турки зарекомендовали себя ненадежными партнерами, поскольку, по их мнению, во время войны не выполнили взятых обязательств. Чтобы опровергнуть этот аргумент, Анкара выделила в помощь американцам и их союзникам пехотную бригаду для участия в защите Южной Кореи, которую попыталась оккупировать Северная Корея.

Хотя многие члены организации без энтузиазма встретили членство Турции в НАТО, Соединенные Штаты понимали, что Анкара сможет заметно увеличить ее возможности. Речь шла о безопасности Восточного Средиземноморья, об образовании южного фланга и о том, что Турция наряду с Норвегией могла бы взять в клещи советские войска в случае их атаки на центральном направлении. В 1952 г. Турция вместе с Грецией стали членами НАТО.

Годы холодной войны

В разгар холодной войны отдельные члены альянса вынуждены были подчиниться американскому руководству. Для Турции это лидерство было более приемлемым, чем для некоторых других союзников, по двум причинам. Во-первых, она была более уязвима перед лицом угроз, исходивших от стран Варшавского договора, чем многие другие члены НАТО. Во-вторых, она была экономически слаба и зависима от военно-экономической помощи, которую ей оказывал блок. Связь с альянсом дала Турции возможность модернизировать военное оснащение, усовершенствовать подготовку военнослужащих и увеличить оборонные возможности. Она также помогала преодолевать кризисы, поражавшие турецкую экономику с почти прогнозируемыми интервалами.

Экономический аспект взаимодействия с западными союзниками нуждается в пояснении. Республика наследовала аграрную экономику, но отдельные деревни не были интегрированы в национальную систему хозяйствования. Еще до того, как Турция присоединилась к НАТО, американская экономическая помощь позволила начать строительство дорог, благодаря чему у аграрных провинций появилась возможность влиться в большую экономику. Крестьяне могли продавать свою продукцию на рынках турецких городов. Всего за несколько лет в стране сформировалась единая и постоянно расширяющаяся хозяйственная система. Резко вырос спрос на товары и услуги, удовлетворять который становилось труднее с каждым годом.

Первая мировая война высосала из страны и без того ограниченные ресурсы. Капитала, необходимого для восстановления, у Турции не было. Государство пыталось выделять фонды на промышленное развитие. В 1933 г. был даже принят соответствующий план, реализации которого помешала новая война. Коммерсанты, производившие, собиравшие и продававшие сырье и сельскохозяйственную продукцию, накопили во время войны определенный капитал, но эта общественная прослойка, сосредоточенная преимущественно в небольших городах, не могла стать застрельщиком индустриализации. После войны государство снова взяло на себя руководство индустриализацией, инвестируя в промышленность, а также предоставляя дешевые кредиты частным предпринимателям.

Главный посыл политики индустриализации заключался в замещении импорта. Сторонники этой линии стремились уменьшить зависимость Турции от внешнего мира. Однако этот подход не выдержал проверку практикой. Хотя производство росло, а потребность в импорте уменьшалась, это привело лишь к изменению структуры импорта, в котором стал преобладать капитал и промежуточные товары, а не конечная продукция. Неспособность финансировать подобного рода импорт могла обернуться закрытием заводов и массовой безработицей. А поскольку товары не отличались высоким качеством и конкурентоспособными ценами, единственным способом финансирования экономики стало заимствование.

Несоответствие между доходами от экспорта сырья и сельскохозяйственной продукции и внешними расходами приводило к периодическим кризисам. Экономический рост финансировался внешними заимствованиями до тех пор, пока не возникли сомнения в способности Турции возвращать долги. Когда необходимые средства найти не удавалось, начинался кризис. Будучи южным форпостом евро-атлантической безопасности, Анкара не раз убеждала союзников помочь ей в преодолении трудностей. Сложилась даже определенная традиция, по которой западные партнеры периодически просили Турцию начать реформы, ввести строгие меры экономии и осуществить девальвацию лиры под руководством МВФ. В ответ союзники во главе с США, а затем с Германией создавали консорциумы с целью восполнения потребностей Турции в твердой валюте. После стабилизации экономической ситуации повторялся тот же процесс расширения производства, который рано или поздно приводил к неспособности обслуживать займы и к новому кризису.

Нефтяной шок 1973 г. показал несостоятельность стратегии импортозамещающей индустриализации. В течение следующих семи лет попытки справиться с экономическими трудностями не давали результатов. Частные производители, со временем существенно укрепившиеся, пришли к пониманию необходимости серьезной корректировки экономической политики. В конце 1979 г. Турция не смогла импортировать достаточное количество топлива для удовлетворения своих внутренних потребностей и выплачивать жалованье дипломатам. Суровая реальность вынудила задуматься о смене экономического курса. 24 января 1980 г. совет министров изменил правила, введенные в годы Второй мировой войны для «защиты турецкой лиры». Были сняты многочисленные ограничения на владение иностранной валютой, ее перемещение и продажу.

Мало кто в Турции понимал, что это решение запускает механизм радикальной трансформации. Вскоре экспорт пошел в рост, появилась твердая валюта, экономика стала расти как на дрожжах. Произошедшие изменения положили начало росту на базе экспорта, который продолжается поныне. Спустя сравнительно небольшой промежуток времени турецкая экономика интегрировалась в международную и превратилась в 17-ю экономику мира и шестую экономику Европы по объему ВВП. Турция также стала членом «Большой двадцатки».

Трансформация

Выбор в пользу экспортно-ориентированного экономического роста в 1980 г. был первым из двух важных событий, вызвавших трансформацию внутренней и внешней политики. Турция превратилась в «торгующее государство», где главную роль играют экономические соображения, а не факторы безопасности в чистом виде. Говоря иначе, концепцию безопасности переосмыслили, признав, что экономика играет ведущую роль в ее обеспечении, тогда как в прежние годы этому не придавалось такого большого значения.

Второе важное событие — конечно, окончание холодной войны, ознаменовавшееся распадом Советского Союза и Варшавского договора. Исчезновение «врага» означало, что у стран НАТО стало меньше ограничений в выработке внешней политики и установлении более тесных отношений с бывшими противниками, включая Россию. Можно сказать, что 1991 г. явился точкой отсчета новой внешней политики.

Торговая ориентация побуждает Турцию искать новые рынки по всему миру. Помимо непосредственных соседей — России и бывших советских республик — это также балканские государства и страны Ближнего Востока, Африка, Китай и остальная Азия, а также крупные государства Латинской Америки. Все эти рынки стали важными мишенями для турецкой экономической экспансии. Когда экономические соображения приобрели гораздо большее значение для выработки внешнеполитического курса, турецкие правительства начали более чутко относиться к политическим интересам стран, с которыми Анкара расширяла или планировала расширять двустороннюю торговлю.

Во внутренней политике, что не менее важно, избиратели стали оценивать то или иное правительство в основном по экономическим успехам. Аргументы, основанные на идеологических клише и/или соображениях укрепления безопасности, которые сопровождаются призывами «потуже затянуть пояса», пользуются все меньшей популярностью. Кроме того, поскольку страна все более процветает, в основном благодаря частной инициативе, гражданское общество чувствует себя сильнее и увереннее, выдвигая требования к власти. Независимые организации гражданского общества также усиливаются и распространяются. Турецкая политика становится более демократичной, и общественное мнение играет растущую роль.

Если коротко обобщить сказанное, то после 1991 г. турецкая внешняя политика претерпела существенные изменения, которые можно разделить на два периода. На первом этапе Турцию можно охарактеризовать как лояльного союзника, интересы которого шире интересов альянса. На втором — как самостоятельного игрока на мировой арене. Первый период, начавшийся в 1991 г., продолжался до выборов 2007 года. Во втором периоде страна находится сейчас.

Лояльность с собственными интересами

С 1991 г. внешняя политика Турции была нацелена на развитие более тесных и многоплановых связей с бывшими противниками, а также странами, недавно получившими независимость. Должное внимание уделялось сохранению и совершенствованию хороших отношений с Западом, поскольку Анкара считала, что ее основные интересы находятся там.

О том, какое значение Турция придавала связям с Западом, лучше всего судить по ее настойчивому стремлению присоединиться к Европейскому союзу. Турция проявила заинтересованность в тесных отношениях с Европейским экономическим сообществом сразу после его возникновения. Кульминацией стало заключение в1963 г. Договора об ассоциированном членстве Анкары, в 1970 г. он был дополнен протоколом о трехступенчатом процессе, который подготовит страну к интеграции в ЕС. Нежелание быстро двигаться к цели было взаимным. С одной стороны, Турция опасалась, что полноценное членство серьезно подорвет независимость и хрупкую экономику. С другой — Европа не хотела, чтобы неразвитая экономика Турции тяжелым бременем легла на плечи более продвинутых европейских государств. Тем не менее в 1996 г. был заключен таможенный союз. Хотя Турцию в отличие от ряда восточноевропейских стран не пригласили присоединиться к ЕС на встрече 1997 г. в Люксембурге (что вызвало энергичные протесты с ее стороны), в 1999 г. в Хельсинки она была объявлена страной-кандидатом, и в 2005 г. начала переговоры о вступлении.

Турция с готовностью участвовала в совместных акциях с НАТО. Она выделяла войска для участия в миротворческих операциях в Ливане, Сомали, Боснии, Македонии, Косово и Афганистане. Также она оказала поддержку введению бесполетной зоны на севере Ирака в рамках военно-гуманитарной операции «Утешение», призванной помочь курдскому меньшинству. Единственное крупное разногласие этого периода имело место в 2003 г., когда Турция не позволила Соединенным Штатам использовать свою территорию для отправки войск в Ирак. Оглядываясь назад, можно понять и объяснить нежелание Турции сотрудничать с Вашингтоном в этом вопросе. Анкару беспокоило, что американская интервенция стимулирует курдский сепаратизм в юго-восточном регионе страны, граничащем с Ираком. Турция была также озабочена тем, что ее пособничество США подорвет улучшающиеся отношения с арабским миром. Однако вскоре Вашингтон и Анкара начали латать дыры, поскольку у них слишком много общих интересов. И если бы отказ Турции пропустить американские войска стал развилкой в двусторонних отношениях, это нанесло бы огромный ущерб обеим сторонам.

В этот период Турция прилагала усилия, чтобы развивать связи с соседями, а также улучшать взаимодействие со странами Ближнего Востока. Она начала выстраивать контакты с теми регионами, с которыми у нее раньше их не было — например, с Африкой к югу от Сахары и Латинской Америкой. Интенсифицировались и отношения с Россией — прежде всего за счет расширения экономических связей. Россия — не только обширный рынок для турецких товаров и услуг, но и важный источник поставок энергоносителей.

Турция как автономный игрок

Июльские выборы 2007 г., похоже, стали поворотным моментом во внутренней и внешней политике Турции. Они продемонстрировали растущую поддержку Партии справедливости и развития, а также тот факт, что оппозиция слишком слаба, чтобы бросить вызов правительству. К этому времени турецкая экономика стабильно росла шесть лет подряд. Став более уверенным в себе, правительство постепенно перешло к более независимому внешнему курсу, особенно после назначения министром иностранных дел Ахмета Давутоглу. Считается, что он оказывал большое влияние на выработку внешнеполитического курса еще до назначения, а получив министерский портфель, сформулировал новые принципы внешней политики.

В сжатом виде доктрина Давутоглу звучала так: «Никаких проблем с соседями» — мирно разрешать любые споры и конфликтные ситуации с соседними государствами. Давутоглу также провозгласил, что любое событие, происходящее в пограничных регионах, не может не волновать Турцию, и она непременно будет там присутствовать. Эта доктрина внешне не противоречит общей ориентации страны на поддержание связей с западными союзниками. Тем не менее центр тяжести перемещается на соседние государства и регионы. Но, что важнее, Анкара начала проводить независимую внешнюю политику, не всегда совпадающую с приоритетами традиционных союзников.

Однако Турция по-прежнему намерена вместе со своими традиционными союзниками участвовать в построении такого мира, в котором преобладали бы демократические ценности и рыночные институты и где отношения не строились бы на применении силы. Именно эта ориентация на общие ценности составляла основу сотрудничества с союзниками по НАТО в прошлом и остается фундаментом партнерства со странами Запада. В частности, в последнее время Турция поддерживала западных союзников в Египте, Ливии и Сирии. Та же общая ориентация побудила Анкару дать согласие на размещение натовских радаров в Восточной Турции в рамках противоракетной обороны. Союзники Турции приветствовали ее инициативы по углублению мирного процесса. В частности, они одобрили посредничество Анкары на переговорах между Сирией и Израилем для сближения позиций по вопросу о Голанских высотах в 2008 г. Точно так же получили широкое одобрение усилия Турции по смягчению позиции в отношении Армении, хотя они и не принесли заметных успехов.

Однако продолжение союзнических отношений не позволяет закрывать глаза на серьезные проблемы. Это трения между Турцией и ЕС, между Турцией и США, а также стремление Анкары играть более заметную роль в мировой политике в связи с ростом ее экономической мощи и влияния. Наверно, стоит проанализировать эти три главные причины разногласий.

Турция и Европейский союз

Хотя трансформация турецкой экономики и ее интеграция в мировую экономику усилили желание Турции стать полноправным членом Евросоюза, окончание холодной войны и последовавшие изменения в области европейской безопасности снизили заинтересованность в этом Брюсселя. В турецко-европейских отношениях появилось три проблемных области.

Во-первых, политики ЕС указывают на проблемы в области соблюдения прав человека. Анкара пытается соответствовать ожиданиям Европейского союза, производя изменения на законодательном уровне, обучая чиновников более чуткому отношению к соблюдению прав граждан и создавая специализированные агентства для устранения недостатков, отмечаемых ЕС. В Турции даже ограничена власть военных, которая была постоянным поводом для критики со стороны Брюсселя. Это произошло благодаря судебным процессам, на которых за подготовку интервенции и за деятельность, дискредитирующую гражданские власти, были осуждены высокопоставленные военные чины.

Вторая проблема — это Кипр. Во время последнего крупного расширения Европейского союза Греция пригрозила сорвать весь процесс, если Кипр не войдет в состав объединенной Европы. Брюссель уступил давлению, тем самым нарушив фундаментальный принцип, гласящий, что кандидат на присоединение к ЕС должен прежде уладить все споры с соседними странами, чтобы они не оказались головной болью Брюсселя. Став членом Евросоюза, Кипр решил, что ему не нужно идти на компромиссы в деле объединения острова. Логика Никосии состоит в том, что, учитывая желание Турции присоединиться к ЕС, объединение и так произойдет рано или поздно.

Однако факты свидетельствуют об обратном. Хотя Кипр заблокировал восемь или более разделов на переговорах об интеграции Турции, позиция Анкары о характере приемлемого решения не изменилась, зато возникли другие «осложнения». Турция блокировала сотрудничество между ЕС и НАТО, поскольку Евросоюз не вправе представлять интересы Турции при планировании обороны Западной Европы. В свою очередь, Кипр не может быть допущен на советы НАТО. Не так давно между греческим Кипром, с одной стороны, и турецким кипрским государством и Турцией — с другой, разгорелся новый конфликт по поводу разведки нефтегазового месторождения в исключительной экономической зоне острова.

Хотя Кипр является одним из препятствий на пути дальнейшего строительства отношений между Анкарой и ЕС, имеются и другие помехи, усугубляемые склонностью некоторых членов Евросоюза использовать разделенный остров в качестве предлога для отказа в предоставлении Турции полноправного членства. Так что не следует переоценивать роль одной маленькой страны в этом деле.

Это приводит к третьей проблеме. Некоторые ключевые члены Евросоюза, такие как Франция и Германия, сомневаются в целесообразности интеграции Турции, предлагая ей в качестве альтернативы особые отношения. Хотя иногда главной причиной их позиции называют отсутствие культурно-религиозной общности, не следует упускать из виду, что присоединение Турции изменит баланс внутри единой Европы и бросит вызов франко-германскому кооперативу, которым Европейский союз сегодня является.

Турецко-европейские отношения сегодня находятся в состоянии стагнации. Анкара утратила первоначальный энтузиазм по поводу присоединения к европейской семье, хотя последние правительства Турции подтверждают преданность европейским ценностям. Со своей стороны, ЕС не сумел стать тем центром силы, которым стремился быть, и сегодня столкнулся с серьезными экономическими проблемами. Стороны делают все возможное для того, чтобы отношения не были окончательно испорчены. Турция строит важные двусторонние связи с отдельными членами Евросоюза, которые ей выгодны и интересны. Несмотря на разговоры о том, что Турция рано или поздно вольется в ЕС, в настоящее время нет убедительных доводов в пользу столь радужного будущего турецко-европейских отношений. И перспектива вступления в Евросоюз все в меньшей степени определяет проводимую Турцией внешнюю политику.

Турция и Соединенные Штаты

После окончания холодной войны в турецко-американских отношениях постепенно нарастало напряжение. Американское руководство, привыкшее определять стратегии и политический курс НАТО, полагало, что продолжит действовать в том же духе. Турция же считала себя вправе действовать более самостоятельно с учетом резко изменившихся обстоятельств.

Понимая общность интересов и желая сохранить тесные связи, установившиеся в годы холодной войны, Анкара и Вашингтон попытались подыскать подходящее выражение, чтобы описать свои взаимоотношения. Поначалу охарактеризовав их как «стратегические», они затем предпочли фразу «образцовое партнерство». Хотя это определение не указывает на конкретный характер отношений, ясно, что обе стороны хотели бы сотрудничать для продвижения общих интересов. Оба государства отличаются прагматизмом, они ориентированы на будущее и стараются не зацикливаться на прошлых разногласиях.

Однако наличие многочисленных центров силы и влияния в американской политической системе чревато возникновением неожиданных проблем во взаимоотношениях. Деятельность этнических лобби в Конгрессе США, особенно в Палате представителей, привела к принятию эмбарго на поставки вооружений в Турцию, которое длилось с 1974 по 1977 г. Совсем недавно возникла напряженность в связи с принятием резолюций о геноциде армян. Хотя этот документ не дал конкретных результатов, подобные шаги крайне эмоционально воспринимаются турецкой общественностью, и она, в свою очередь, может заставить правительство предпринять радикальные шаги, которые станут настоящим испытанием для «образцового партнерства».

До недавнего времени Анкара могла рассчитывать на поддержку еврейского лобби, которое выступало противовесом армянскому и греческому влиянию в американском Конгрессе. Однако постепенное ухудшение отношений между Израилем и Турцией, начавшееся с жестких израильских бомбардировок сектора Газа, достигло кульминации, когда израильтяне убили девять турецких граждан на борту корабля, перевозившего гуманитарную помощь для жителей Газы. Американо-израильский комитет по общественным связям (AIPAC) осудил действия Турции как провокацию, так что Анкара больше не может рассчитывать на поддержку еврейского лобби в американском Конгрессе.

Несмотря на имеющиеся и потенциальные проблемы, обе страны зависят друг от друга, а значит, приложат силы к тому, чтобы сохранить дружеские, рабочие отношения. Турции не только нужны американские разведданные и некоторые передовые виды вооружений для противодействия курдскому терроризму на северо-востоке страны, но и более широкие гарантии безопасности, которые дает членство в НАТО. С другой стороны, Соединенным Штатам нужно работать с Турцией для стабилизации положения на Ближнем Востоке.

Турция как формирующаяся держава

В последние годы целый ряд факторов привел к тому, что турецкие политики и стратеги стали считать свою страну региональной державой, способной влиять на мировую политику. Прежде всего этому способствовали впечатляющие экономические достижения, страна постепенно перестала полагаться на поддержку и помощь других государств и международных организаций. С другой стороны, появившиеся экономические ресурсы дали Турции возможность оказывать помощь более бедным государствам, входящим в сферу ее интересов, таких как республики Центральной Азии, а также небольшим и сравнительно бедным балканским странам.

Притязаниям Турции на роль регионального лидера также способствовал отказ других стран, таких как Египет, от традиционной роли лидера арабского мира. Способность вести переговоры с конфликтующими сторонами только укрепила Анкару в новой роли. Наконец, лидерство Турции упрочилось благодаря наличию в ней дееспособной демократической системы, позволяющей на протяжении последнего десятилетия формировать стабильные и эффективные правительства.

Ни один из этих факторов не мог бы объяснить устремлений Анкары, если не принять во внимание желание примерить на себя роль регионального и мирового лидера в международной политике. Когда новое политическое руководство Турции стало увереннее действовать на международной арене, его посетило болезненное осознание того факта, что существует мировой порядок с устоявшейся философией, ценностями, кодексами поведения, основополагающими предпосылками и международными организациями. Оно также осознало, что мировой порядок устроен преимущественно в интересах победителей во Второй мировой войне, а новичкам нелегко стать частью этой системы и оказывать влияние, даже несмотря на возросший политический вес и экономическое влияние.

Турецкий премьер-министр Реджеп Тайип Эрдоган, разочарованный неэффективностью, неискренностью и двойными стандартами, присущими нынешнему мировому порядку, решил одновременно сотрудничать с его ключевыми игроками и бросать ему вызов. Соответственно, Эрдоган проголосовал против резолюции Совета Безопасности ООН о введении санкций против Ирана и выступил с резкой критикой Объединенных Наций на сессии Генеральной Ассамблеи в сентябре 2011 г., в то же время одобрительно высказавшись об операциях НАТО в Ливии.

Некоторые обозреватели назвали подобное поведение «самоутверждением третьего мира», другие говорят, что уместней вспомнить о «голлизме». Вместо того чтобы мучительно подбирать подходящий термин, лучше описать эту линию поведения по существу. Новая внешняя политика Турции ревизионистская по риторике, но вполне традиционалистская по фактическим действиям. Риторика частично может быть конвертирована в реальную политику, если будут подходящие условия на международной арене, но это прояснится лишь в среднесрочной перспективе.

Турецкому премьер-министру нравится бывать с визитами в странах региона, где ему удается заручиться поддержкой широких масс при помощи ревизионистской риторики и заявлений о поддержке демократизации. Он добился изоляции Израиля с целью принудить его положить конец бедствиям палестинского народа, но пока этот курс не принес реальных плодов. Если говорить о прагматичных действиях, Эрдоган добивается отмены визовых ограничений между Турцией и странами региона, а также роста торговли и инвестиций с соседями.

Похоже, что Анкара продолжит подобную политику по мере дальнейшего перемещения центра силы из евро-атлантического региона к Азии. Было бы ошибочно приписывать Турции такие грандиозные внешнеполитические цели, как руководство всем мусульманским миром или восстановление Османской империи. В действительности мы наблюдаем формирование средней державы с честолюбивым руководителем, которая порой переоценивает свои возможности, но нацеливается на усиление позиций и влияния в период мирового экономического кризиса и в условиях быстро меняющихся обстоятельств.

Несколько слов о российско-турецких отношениях

Как изменение турецкой внешней политики влияет на российско-турецкие контакты? Нынешний уровень отношений, при котором между двумя странами растет торговый оборот, отменены визовые ограничения и Россия намеревается построить атомную электростанцию в Турции, — неотъемлемая часть перемен. Нет оснований подозревать, что эти связи, особенно в сфере экономики, не получат развития в предстоящие годы. Однако можно смело предположить, что помимо сотрудничества между двумя странами будет развиваться и определенная конкуренция.

В чем суть этой конкуренции? Во-первых, претензии Турции на роль региональной державы подразумевают те территории, которые Россия склонна считать зоной своего исключительного влияния. Речь идет прежде всего о Кавказе и Центральной Азии. Во-вторых, если Россия заинтересована в монополизации поставок энергоносителей и маршрутов их доставки в Европу, то Турция заинтересована в их диверсификации. В-третьих, Россия отождествляет себя с авторитарными режимами на Ближнем Востоке, тогда как Турция привержена демократическим переменам. В-четвертых, Россия является бенефициаром мирового порядка, сложившегося после Второй мировой войны, который Турция оспаривает. Можно легко добавить и другие области соперничества, со временем неизбежно возникнут новые.

Психологический надлом, который России пришлось пережить в связи с ее низведением с позиций сверхдержавы до уровня державы средней, региональной, а также ощущение опасности в связи с подобными переменами; авторитарный характер российского политического строя, недостатки юридической и правовой системы, неспособность к развитию подлинно рыночной экономики, стремление использовать экономические инструменты для достижения политических целей — все это составляет фон, на котором любые незначительные проблемы способны легко перерасти в серьезные трудности. Турция, со своей стороны, может стать излишне самонадеянной из-за укрепления позиций на международной арене и недостаточно учитывать российскую психологию или озабоченности. Эти непростые обстоятельства требуют благоразумия, осторожности и терпения для поддержания и развития взаимовыгодных отношений.

ЮАР

Крис Альден, Макси Шёман

ЮАР в компании гигантов:
стремление к лидерству в условиях меняющегося мирового порядка********

Континентальный экономический гигант и самопровозглашенный лидер африканского развития — ЮАР, наконец обретает собственный национальный голос. Вдохновленная приглашением присоединиться к БРИКС — группе крупнейших развивающихся экономик, членством в «Группе двадцати» и вторым сроком в Совете Безопасности ООН, Претория начинает пожинать плоды десятилетней деятельности Табо Мбеки — как в континентальном, так и в мировом масштабе. Оборонительная тактика, столь характерная для внешней политики Африканского национального конгресса (АНК) в постапартеидную эпоху, осталась в прошлом, сменившись открытыми претензиями на лидерство в рамках Африканского континента. В результате куда увереннее стало участие ЮАР в континентальных делах — от государственного строительства в Демократической Республике Конго (ДРК) и Южном Судане до беспрецедентно активной деятельности в Зимбабве. И все же как в самой стране, так и на Африканском континенте, и в международном сообществе остались определенные сомнения в том, что Претория сумеет проводить внешнюю политику, соответствующую ее новому статусу^1. Собственно, уже и сейчас по некоторым признакам можно говорить о том, что рост удельного веса ЮАР на мировой арене сопряжен с непредвиденными затратами, осложнениями и проблемами. Взять, к примеру, враждебный прием, оказанный южноафриканской женщине-политику, в конечном итоге все же занявшей пост главы Комиссии Африканского союза, или настороженную внутри- и внешнеполитическую реакцию на позицию правительства по вопросу об иностранной интервенции в Ливии в 2011 г. Можно сказать, что внешняя политика ЮАР — при всей ее вновь обретенной уверенности и решительности — по-прежнему ограничивается тремя факторами: так и не разрешенной проблемой государственной идентичности; целым рядом внутриполитических ограничений, связанных с материальными ресурсами и факторами внутренней политики, а также неоднозначной реакцией Африканского континента на лидерские притязания ЮАР. Путы этих обстоятельств будут постоянно сковывать ЮАР, не давая ей претворить свои международные амбиции и позиции государства на международной арене в конкретные внешнеполитические достижения.

Данная статья посвящена анализу процесса переориентации внешней политики ЮАР, приведения ее в соответствие с возросшим статусом государства — ведь новая внешняя политика должна поддерживать и отражать новую репутацию страны как признанного лидера Юга и, возможно, потенциального мирового лидера. Рассмотрим мы и факторы, препятствующие ЮАР в реализации этих амбиций. В частности, речь пойдет, во-первых, о соотношении между государственной идентичностью ЮАР и ее притязаниями на региональное и глобальное лидерство. Во-вторых, об институционализации внешней политики страны, ориентированной на БРИКС (как явствует, например, из новой «Белой книги» по внешней политике, из позиционного документа по БРИКС Казначейства и Департамента торговли и промышленности, а также из факта учреждения Агентства по партнерству в развитии ЮАР, отражающего претензии ЮАР на лидерство). И, в-третьих, о внутренних и внешних факторах, ограничивающих решительную внешнюю политику ЮАР и препятствующих стране в достижении амбициозных целей как в региональном, так и в глобальном масштабе.

ЮАР, БРИКС и идея регионального лидерства

Можно сказать, что внешняя политика ЮАР нацелена на решение одной всеобъемлющей задачи, стоявшей перед ней в те времена, когда у власти находилось белое меньшинство, оставшейся актуальной после победы демократии и не решенной по сей день. Речь идет о всемирном признании ЮАР лидером Африканского континента^2. И хотя основания для этих притязаний со временем менялись, именно сами притязания определяли внешнюю политику всех южноафриканских правительств, кем бы они ни возглавлялись — Смэтсом или Форстером, Манделой или Мбеки. Даже продолжительное дипломатическое противостояние между правящей Национальной партией и нелегальным АНК, по сути дела являвшееся борьбой двух конкурирующих концепций социального устройства ЮАР, сводилось в значительной степени к состязанию нормативных заявлений на глазах у международной аудитории. Спор шел почти исключительно о стратегиях завоевания международного признания (и сопровождался попытками блокирования соответствующих усилий противоположной стороны). О тех же устремлениях свидетельствует и серия важных и разнонаправленных решений и шагов: выход из Содружества (1961 г.) и повторное вступление в него (1994 г.); приостановка членства в институтах ООН и его последующее возобновление; добровольный отказ от ядерного оружия (1993 г.); участие в конкурсе на проведение чемпионата мира по футболу 2010 г. и проведение этого чемпионата; успешная организация целого ряда мировых саммитов (с 1994 г.)… Именно в этом контексте следует рассматривать и усилия ЮАР по «зачислению» в группу БРИКС (плюс ключевая роль страны в «Группе двадцати», плюс ее повторное членство в Совете Безопасности ООН в 2011–2012 гг.), и сопровождавший эти усилия подъем внешней политики ЮАР.

Центральным элементом плана ЮАР по достижению статуса великой державы является обеспечение стране позиций регионального лидера. Эти притязания коренятся очень глубоко, отражая самые разные дискурсы власти, владеющие воображением интернационалистски ориентированных политических лидеров страны со времени прихода к власти Яна Смэтса (который занял пост премьер-министра почти столетие назад), включая продолжительное президентство Тамбо Мбеки, и до сегодняшнего дня. Эта интернационалистская тенденция внешней политики ЮАР проявлялась и проявляется в параллельных (хотя и отчетливо разнохарактерных) импульсах, отражающих подход южноафриканских лидеров к такой задаче, как вписывание страны в структуру международной политики при всей ее изменчивости и текучести^3. Для Смэтса Британское Содружество наций вкупе с Лигой Наций и ее наследницей, Организацией Объединенных Наций, было основой нового международного порядка, формирующегося после затяжного глобального конфликта^4. В этом контексте он и рассматривал расширение интересов ЮАР и даже в какой-то момент — перспективы сдвига территориальных границ страны «ближе к сердцу континента»5. Чрезмерно оптимистичная оценка Смэтсом готовности Африканского континента (и Британской империи) поддержать его устремления была основана на той военно-дипломатической роли, которую играла ЮАР в качестве проводника интересов союзников на Африканском континенте в обеих мировых войнах.

Мбеки, заступивший на свой пост в 1998 г. в совершенно иной внутриполитической обстановке, но тоже на фоне глобальных трансформационных процессов, также исповедовал южноафриканский интернационализм, находящий опору в универсализме все той же Организации Объединенных Наций, однако он пытался с его помощью переломить некоторые из идеологических догм и тенденций предыдущих правительств белого меньшинства^6. Борясь с концепцией времен апартеида, согласно которой ЮАР была «островком европейской цивилизации» на Африканском континенте, Мбеки активно возражал против исключения ЮАР из общеафриканского контекста, опираясь при этом на политику стимулирования и поддержки африканского возрождения и на принцип многосторонних отношений в масштабах региона^7. Придерживаясь таких позиций, а также решительно антиимпериалистических взглядов в ситуациях наподобие конфликта в Зимбабве, он старался избежать малейших подозрений в намерениях постапартеидного правительства ЮАР использовать свои ресурсы для каких бы то ни было принудительных акций на Африканском континенте^8. Эта новая «африканистская» тенденция оказалась, однако, неразрывно связанной с представлением о том, что ЮАР удалось сохранить уникальный статус на континенте благодаря характеру смены политического дискурса в стране и унаследованной ею экономике, обеспечившей ей статус развивающейся страны со средним уровнем дохода^9. Моральная подоплека этого процесса, принципы континентального институционального строительства, доводы в пользу неолибералистских основ развития — все это Мбеки свел воедино, провозгласив Новое экономическое партнерство в интересах развития Африки (NEPAD)10.

Вполне четко выраженные и исторически обусловленные, прошлые формы южноафриканского интернационализма тем не менее содержали в себе элементы, предвосхищавшие нынешние интересы ЮАР, связанные с включением страны в БРИКС, «Группу двадцати» и другие международные группы. В отличие от остальных стран БРИКС, ЮАР практически полностью основывает свои притязания на статус великой державы на намерении добиться положения регионального лидера и защитника. Истоки этого намерения могут варьироваться: во время войн ХХ в. и холодной войны, в которую был вовлечен западный альянс, это было военное доминирование; в более близкие к сегодняшнему дню времена аргументация сдвинулась в экономическую сферу: ЮАР на настоящий момент является крупнейшей экономикой Африканского континента^11; кроме того, играют роль и апелляции к миротворческим усилиям ЮАР. В основе всего этого лежит представление о том, что некоторые аспекты регионального лидерства — в том числе и те, которые можно отнести к рубрике «мягкой силы», — лучше всего реализуются корректным применением финансовых и административных ресурсов. На самом деле на вопрос о том, может ли комплекс экономических индикаторов (ВВП, финансовые системы, инвестиционный капитал, присутствие корпораций и т.д.) адекватно трансформироваться в эффективную внешнюю политику, Претории еще только предстоит ответить. При молчаливом нежелании (и — до известной степени — неспособности) южноафриканского правительства накладывать экономические санкции на Зимбабве вопрос о претворении экономического веса в региональное лидерство представляется неуместным. В то же время значительные вложения финансового и политического капитала ЮАР в образование таких организаций и структур, как Африканский союз (АС), Секретариат NEPAD и Панафриканский парламент, вкупе с ведущей ролью, которую страна играет в формировании субрегиональных институтов (Банк развития Южной Африки и Южноафриканский таможенный союз — SACU), свидетельствуют о недюжинных усилиях, предпринимаемых Преторией для демонстрации соответствия страны требованиям, предъявляемым к региональному лидеру.

Притязания ЮАР на привилегированную роль континентального лидера, ставшие особенно очевидными после ряда неудач, которые потерпела ООН в начале 1990-х в Сомали и Руанде, получают определенную поддержку благодаря широкому распространению принципа «субсидиарности», заложенного в ст. 53 главы VIII Устава ООН, где выделены регионы, управление которыми является «совместным предприятием», организуемым формирующейся глобальной архитектурой обеспечения мира и безопасности^12. Хотя перед региональными организациями и ставятся время от времени соответствующие задачи, интернационализм политики ЮАР, ее устойчивая репутация единственного представителя Африки в форумах мировых экономических групп — от совещаний «зеленой комнаты» Всемирной торговой организации (ВТО) до заседаний «Группы двадцати» — и даже высокий уровень научно-исследовательских организаций, подвизающихся в области внешней политики и безопасности, — все это сыграло роль в формировании распространенного во всем мире мнения о том, что ЮАР является тем самым субъектом, с которым следует иметь дело во всех сферах, касающихся континентальных вопросов и проблем.

Именно в контексте начинающегося процесса глобального перераспределения сил на мировой арене и следует рассматривать членство ЮАР в БРИКС. Рост значения БРИКС, вступление ЮАР в эту группу — так же как и роль ЮАР в «Группе двадцати» и в BASIC^13, ее второй срок в СБ ООН — все это вписывается в более общий контекст усилий развивающихся держав в условиях гегемонии Запада, в особенности США, стремящихся обеспечить себе какое-то место для пробы сил. На самом деле много раз отмечалось, что ЮАР не вполне соответствует критериям БРИКС. Как явствует из табл. 1, показатели ЮАР весьма далеки от цифровых индикаторов экономической мощи других стран: размеры территории, численность населения, объем экономики — эти и другие факторы, выделяющие остальные страны из числа прочих стран мира, демонстрирующие их прогресс на пути к достижению в течение трех-пяти десятилетий доминирующих позиций в глобальной экономике, в случае с ЮАР явно выбиваются из общей тенденции^14.

Таблица 1

БРИКС: основные экономические индикаторы —
сравнение с Африканским регионом

Площадь (млн км^2)

Население (млн чел.)

Размер экономики (млрд долл. США)

Темпы экономического роста (٪ в год)

ВВП на душу населения по ППС (долл. США)

Бразилия

8,5

204

2170

7,5

10 800

Китай

9,6

1300

10 090

10,3

7600

Индия

3,3

1200

4 600

10,4

3500

Россия

17,0

139

1477

3,8

15 900

ЮАР

1,2

51

524

2,8

10 700

Нигерия

0,9

155

378

8,4

2500

Африка

30,2

967

1 600

4,9

4610*

Примечание. * — по Центральной и Западной (южнее Сахары) Африке эта цифра составляет 2108 долл. США.

Источник: Статистические данные, предоставленные Африканским банком развития, статистика ЮАР и Программы развития ООН.

Однако если рассматривать БРИКС как политический форум, то ЮАР вполне уместна в этой группе. Страна разделяет цели и надежды партнеров по БРИКС, она еще не утратила международный кредит доверия, заработанный при отказе от системы апартеида, и пользуется репутацией «естественного» и «очевидного» лидера Африканского континента — все это весьма веские основания для ее включения в БРИКС. Получается, что членство в БРИКС стало для ЮАР одновременно и доказательством ее статуса, и средством его повышения. В самом деле, добиваясь приглашения присоединиться к группе, Претория в 2010 г. предприняла массированные лоббистские кампании во всех странах БРИК — вплоть до того, что чиновники одной из этих стран охарактеризовали как «неловкие» старания ЮАР доказать свою «БРИК-пригодность»15. В качестве еще одной иллюстрации исключительной сконцентрированности внешней политики ЮАР на достижении международного признания можно привести такой эпизод. Добившись в декабре 2010 г. приглашения от китайского правительства войти в БРИК, Претория поспешно заказала служебную экспертную оценку реальных преимуществ, которые членство в этой группе может обеспечить стране^16. Иными словами, остается еще подспудный страх, что экономические преимущества, которые страны БРИКС — и в особенности Китай — могут обеспечить ЮАР, не так уж очевидны и не вполне гарантированы. То же самое мы видим в проекте документа АНК по текущему международному положению (2012 г.): здесь Африканский континент представляется плацдармом противостояния между Востоком и Западом, упоминаются «неоимпериалистические экономические отношения» с могущественными державами, в то время как План национального развития на 2011 г. содержит положение о важности «исследования вопроса о том, может ли возвышение Китая повлечь за собой дальнейшую маргинализацию Африки»17.

Институциональное лидерство на глобальном Юге
во внешней политике ЮАР

Вхождение ЮАР в БРИКС, ее лидирующие позиции в целом ряде других международных и континентальных форумов, неизменное амплуа стража мира и миротворца на Африканском континенте, уровень развития и благосостояния по сравнению с соседями по континенту, а также целый ряд внутренних нужд и целей — все это придало свежий импульс деятельности внешнеполитического сообщества, вышедшей на новый виток в конце 2009 г. Это оживление никоим образом не изменило основные внешнеполитические принципы и цели ЮАР. Скорее оно свелось к поискам путей активирования новой позиции страны, добившейся международного признания своей лидирующей роли. Иными словами, в понимании внешнеполитического сообщества ЮАР стала играть на международной арене роль игрока мирового масштаба (в эту роль входят такие амплуа, как посредник-объединитель, связующее звено, антиимпериалистический агент, разработчик проектов, региональный лидер и защитник)18. Маите Нкоана-Машабане, министр международных отношений и сотрудничества, следующим образом понимает роль ЮАР: «Мы сами себе отводим роль прогрессивного проводника позитивных изменений. На практике это означает роль миротворца и переговорщика в Африке и статус защитника интересов Африки за границей»19. На основании этой концепции и оценок ее применимости южноафриканские должностные лица, отвечающие за внешнюю политику страны, в течение последних трех лет концентрировали усилия на укреплении лидерских позиций ЮАР, стараясь всячески подчеркивать эту самопровозглашенную роль страны во всех ее внешнеполитических шагах. В этом отношении унаследованная от Мбеки активная международная позиция приобретает фундаментальное значение для создания имиджа державы, готовой взять на себя роль лидера. Эта настроенность на региональную и глобальную деятельность проявилась как в политическом, так и в институциональном ключе в целом ряде инициатив, запущенных еще при президенте Мбеки и продолженных его преемниками.

Процесс институционализации притязаний ЮАР на континентальное лидерство начался в рамках более масштабного проекта Мбеки — проекта международного активизма: в рамках его реализации ЮАР постоянно участвовала во всех саммитах «Группы восьми», имеющих отношение к Африке, — начиная с саммита 2000 г. на Окинаве. Этот же проект предусматривал ведущие позиции президента Мбеки в развитии и финансировании инициативы NEPAD, роль ЮАР в создании Африканского союза, а также некоторые более частные виды деятельности (например, предложения об организации, поддержке и спонсировании мирных переговоров между различными конголезскими партиями в конце 1990-х и начале 2000-х годов). Отдельные инициативы ЮАР провалились — во всяком случае, по утверждению некоторых международных и африканских политических деятелей (например, заявленная президентом Мбеки «тихая дипломатия» в Зимбабве или попытка примирения враждующих сторон в Республике Кот-д’Ивуар). Тем не менее все эти попытки недвусмысленно продемонстрировали стремление выдвинуться на центральные роли в управлении регионом и упрочить свое влияние на континенте. Неожиданный проигрыш Мбеки на голосовании по выдвижению кандидата в президенты во время конференции в Полокване (декабрь 2007 г.) практически ничего не изменил во внешнеполитических перспективах ЮАР и в ее претензиях на континентальное лидерство — эстафету перехватил Джейкоб Зума, занявший пост президента в 2009 г.

Параллельно с этим стартовал — с изрядным запозданием — процесс внутренней институционализации в рамках тогдашнего Департамента иностранных дел; в конце 2008 г. был выпущен проект документа по внешней политике, в перспективе предполагалось создать соответствующую «Белую книгу» для передачи на рассмотрение парламенту — в основном с целью «кодификации» внешней политики ЮАР^20. По прошествии беспокойного года, в течение которого Мбеки был смещен с должности президента, пост главы государства занял и.о. президента, и, наконец, в 2009 г. на выборах победил соперник Мбеки — Джейкоб Зума, внимание руководства вновь вернулось к этому процессу. В 2010 г. прошла серия семинаров и дискуссий, организованных Департаментом международных отношений и сотрудничества (бывшим Департаментом иностранных дел), в которых приняли активное участие представители гражданского общества^21. В то же время в очередную редакцию Национального плана развития (НПР) ЮАР в конце 2011 г. было включено положение об образовании в начале 2012 г. министерской рабочей группы в рамках Департамента международных отношений и сотрудничества с целью подготовки рекомендаций по приведению внешней политики страны в соответствие с НПР^22. Составленный силами Национальной плановой комиссии под руководством Тревора Мануэля, НПР ставит во главу угла рост национальной экономики и развитие экономической дипломатии, вопросам внешней политики уделяется лишь второстепенное внимание — в частности, идет речь об «африканской повестке дня». Параллельно с этим документом в марте 2012 г. вышел в свет «проект документа по государственной политике в международных отношениях», выпущенный АНК. Здесь наряду с констатацией теперь уже условной «прогрессивной интернационалистской повестки дня» в качестве основы внешней политики ЮАР декларировался акцент на «внутренней политике, отражающей национальные ценности и интересы»23.

Отметим, что весь этот внутриполитический процесс дает исчерпывающее представление о национальных интересах — в противоположность ситуации, имевшей место при администрациях Манделы и Мбеки^24. Национальные интересы ЮАР, как отмечалось на различных обсуждениях и семинарах, включают в себя не только материальные цели, требующие от правительства такой внешней политики, которая обеспечила бы максимальное соответствие внутренним нуждам страны, но и отведение ЮАР достойной роли на внешнеполитической арене — в особенности роли антиимпериалистического агента. На конференции глав миссий в июле 2001 г. глава Департамента международных отношений и сотрудничества Нкоана-Машабане упомянула о том, что ЮАР играла и продолжает играть роль «строителя мостов» и что страна является неотъемлемой частью «прогрессивных сил, во всем мире делающих все возможное для построения лучшего и более справедливого мирового порядка»25. В ответ на вопрос одного из парламентариев о выгодах членства в БРИКС президент Зума высказался в том духе, что членство страны в БРИКС укрепляет «позиции ЮАР как ворот в Африку»26.

Преодоление гегемонии США и Запада — один из заметных аргументов дискурса, но не менее отчетливо звучит и утверждение о том, что ЮАР не устроит замена одного гегемона другим — скорее всего это завуалированный намек на Китай и на отношения Китай—ЮАР в африканском контексте. Впрочем, здесь следует отметить, что ЮАР рассматривает членство в БРИКС как средство расширения своего присутствия и укрепления позиций на международной арене, кроме того, также повышения статуса страны как серьезного глобального игрока — а этот статус требует поведения, соответствующего репутации растущей экономики. Отчасти убежденность в том, что ЮАР — наряду с партнерами по БРИКС — играет важную роль в мировой политике, основана на ее богатом миротворческом опыте на Африканском континенте (в Бурунди, в ДРК^27, в Южном Судане), сопряженном и с чувством разочарования: при том что ЮАР во многих случаях брала на себя издержки установления мира, стабильности и послевоенного восстановления, плоды в итоге пожинали другие страны^28. Такое положение дел привело к пониманию того, что стране необходимо четко и открыто определить круг своих национальных интересов.

Еще одним важным направлением внешней политики ЮАР, с недавних пор усвоившей уверенный и напористый характер, является вступление страны в «клуб» глобальных доноров — с исключительным акцентом на Африке. Этот императив, напрямую связанный с «ребрендингом» Департамента иностранных дел, переименованного в Департамент международных отношений и сотрудничества, отражает стремление части администрации Претории (разделяемое партнерами по БРИК) привести внешнеполитические институты в максимальное соответствие с деятельностью других развивающихся стран. И хотя их карманы даже близко не сравнимы по глубине с карманами некоторых других новоиспеченных доноров, главным образом товарищей по БРИК, согласно некоторым оценкам, общая стоимость участия ЮАР в двусторонней и многосторонней донорской помощи превосходит целевые показатели ООН, составляющие 0,7% ВВП^29, — немало для африканской страны. Роль донора становится все более важной для ЮАР: в 2010 г. Нкоана-Машабане объявила об учреждении Южноафриканского партнерского агентства по развитию (SADPA), которое начнет функционировать после утверждения парламентом законопроекта о SADPA. Особенно интересным аспектом южноафриканского подхода к оказанию донорской помощи является стремление ЮАР стать «партнером по развитию». У этого термина два значения. Он указывает на то, что, с одной стороны, ЮАР хочет не «просто» быть донором, а инициировать партнерские отношения в реализации планов по развитию между страной-донором и страной-реципиентом. С другой же стороны, он подразумевает, что ЮАР желает использовать свое относительное преимущество, заключающееся в наличии у нее, страны Африканского континента, опыта работы на этом континенте и соответствующих знаний. Этот опыт и эти знания ЮАР может передавать донорам со стажем и донорам-новичкам, участвуя таким образом в своего рода тройственном партнерстве ЮАР—донор—реципиент. Хороший пример такого трехстороннего сотрудничества — договор между ЮАР, Вьетнамом и Гвинеей, касающийся производства пищевых товаров и безопасности в Гвинее^30.

Параллельно с этой идеей развивалась концепция ЮАР как «входных ворот» континента — концепция, поддерживаемая как южноафриканскими корпорациями, так и правительственными кругами ЮАР, считающими, что страна выступает в роли безопасной платформы для иностранных инвесторов, заинтересованных в изучении экономических возможностей других стран Африки. Самоидентификация ЮАР в качестве путеводной звезды для международного бизнеса основывается на международном признании ее финансовой системы, благоприятной для деловой активности обстановке и осведомленности (порой мнимой) о положении дел в других странах континента — при этом игнорируется отсутствие или ограниченность опыта взаимодействия ЮАР с некоторыми африканскими странами. Тем не менее такое амплуа ЮАР является важным выражением исключительных позиций ЮАР на Африканском континенте, лишенных к тому же расистской подоплеки^31. Используя этот двоякий подход к донорской помощи и прибегая к коммерческому оппортунизму, вполне способному конкурировать с бесстыдно меркантилистским подходом других стран БРИК к внешней и экономической политике, ЮАР преследует собственные материальные и нематериальные интересы: с одной стороны, обеспечивая оптимальные возможности для южноафриканского бизнеса в Африке, с другой — выступая в своей концептуальной роли регионального лидера и защитника, посредника-объединителя и связующего звена.

Проблемы глобальной внешней политики ЮАР

Несмотря на неуклонное укрепление международной репутации ЮАР, недавнее вступление страны в БРИКС и неоднократное и настойчивое подтверждение ею роли регионального и глобального игрока, стране приходится иметь дело с рядом ограничений, не позволяющих ей в полном объеме воплотить все внешнеполитические замыслы и реализовать различные ролевые концепции. Такого рода ограничения коренятся в структурной слабости национальной экономики, недостаточно высоком институциональном потенциале и постоянно возникающих на международном уровне сомнениях относительно законности притязаний ЮАР на роль полномочного представителя Африканского континента.

Получение ЮАР статуса члена БРИКС было сопряжено с оценками экономического состояния страны. И все же имеется несколько тревожных признаков, свидетельствующих о том, что экономический потенциал ЮАР все с большим и большим трудом позволяет стране сохранять свои позиции — в том числе и по отношению к другим развивающимся экономикам. Некоторые даже придерживаются мнения о том, что статус ЮАР как ведущей экономики континента тоже находится под угрозой. По данным Standard Chartered, Нигерия с ее растущим средним классом и доходами от нефтедобычи к 2023 г. вполне может превзойти ЮАР по такому показателю, как ВВП^32. При этом нигерийская экономика сейчас стремительно наращивает темпы роста, а ЮАР изо всех сил старается их не снизить. Некоторые аналитики предупреждают даже, что ЮАР «начинает отставать [от других африканских стран] в относительной конкурентоспособности в связи с ростом структурных ограничений»33.

На внутриполитическом поле страна имеет дело с огромными проблемами, тормозящими развитие. Высокий уровень безработицы — лишь одна из этих проблем. При численности населения в 50 млн человек лишь 12,7 млн имеют работу. Выплаты социальных пособий тяжелым гнетом ложатся на государственный бюджет: согласно оценкам, около 13,8 млн граждан ЮАР получают такие пособия — при том, что налоги платят лишь 5 млн человек. Слабая налоговая база страны, тающая на глазах ввиду многочисленности безработного населения, составляющего ядро электоральной поддержки правящей партии, может со временем полностью лишить страну возможности преследовать столь амбициозные внешнеполитические цели — несмотря даже на то, что эти цели (по крайней мере на бумаге) тесно связаны с национальными нуждами и интересами.

В бюллетене South African economic update от 20 июля 2011 г. Всемирный банк указал на тот факт, что объем привлеченных инвестиций недостаточен для того, чтобы обеспечить рост экономики ЮАР на том уровне, который можно счесть уровнем устойчивого экономического роста (6–7% в год, реальная цифра за 2011 г. — около 3%)64. Причиной этого может быть недостаточный объем сбережений, рост прогнозируемых рисков, структурные препятствия — такие как низкий уровень развития транспортной инфраструктуры — и невозможность или неспособность свести воедино «две экономики» страны: высокоиндустриальную развитую «легальную» экономику и находящуюся на низком уровне развития экономику «теневую», функционирующую в отдаленных черных поселениях. Помимо вышеперечисленного, Всемирный банк упоминает такой феномен, как более конфликтные трудовые отношения по сравнению с другими развивающимися странами. И это при том, что профсоюзы ЮАР (крупнейший из которых, федерация COSATU — Конгресс южноафриканских профсоюзов, является членом правящего тройственного альянса) постоянно требуют повышения заработных плат и «давят» на правительство, не позволяя ему поддаться призывам к либерализации регулирования рынка труда.

По сравнению с Китаем, ключевым партнером по БРИКС, чья экономическая эффективность объясняется главным образом быстрым ростом производства, ЮАР переживает сейчас период деиндустриализации: вклад производства в ее валовой внутренний продукт (ВВП) сократился с 30% (1980-е годы) до менее чем 15% (к 2009 г.). Экономика по-прежнему значительно зависит от добычи природных ресурсов, однако проблемы есть даже в добывающем секторе. В других странах с большим удельным весом добывающей отрасли в экономике, таких как Австралия, Канада или Индонезия, добыча в течение последнего десятилетия растет на 15–17% в год, в ЮАР же она ежегодно падает на 1%35. Постоянно ведущиеся обсуждения национализации ключевых секторов экономики, в том числе добывающей отрасли, и перераспределения земли, инициируемые влиятельной Молодежной лигой АНК (впрочем, в самой партии эта идея тоже находит отклик), вносят в общую ситуацию элемент неопределенности, отталкивающий зарубежных инвесторов и соответственно замедляющий и без того весьма скромный рост.

Вторым препятствием на пути формирования сильной внешней политики, соответствующей новой ситуации в мире, является относительно невысокий институциональный потенциал ЮАР. Президент Зума в значительной степени вернул контроль над внешней политикой, сконцентрированный до этого в руках президента, Министерству иностранных дел, однако должностные лица Департамента международных отношений и сотрудничества и сейчас еще не всегда могут в полной мере контролировать все аспекты внешнеполитической деятельности. В 2011 г., когда страна принимала 17-ю Конференцию сторон Рамочной конвенции ООН по изменению климата (КС-17), участники одного из самых статусных международных мероприятий стали свидетелями жестоких баталий между Департаментом международных отношений и сотрудничества и Департаментом окружающей среды. Такого рода эпизоды представляют серьезную угрозу для того имиджа страны, ведущей ответственную и последовательную политику, который так усердно культивирует Претория^36. И хотя соперничество между властными институтами — вещь, встречающаяся повсеместно, конференция КС-17 рассматривалась как важная проба сил ЮАР — проверка ее пригодности к роли лидера в решении вопросов глобального управления и возможность продемонстрировать способность страны выступать в роли посредника и «строителя мостов» между Севером и Югом. Успех министра иностранных дел и председателя КС-17 Нкоаны-Машабане, которой в последний момент удалось спасти саммит в Дурбане от срыва, продемонстрировал способность ЮАР урегулировать критические ситуации и в то же время подтвердил решающую роль Департамента международных отношений и сотрудничества в международных отношениях высокого уровня^37. Однако уровень институциональной подготовки сотрудников Департамента внешних отношений и других министерств порой прискорбно низок: круг задач, выполняемых ими, весьма обширен, знаний же и опыта у них явно недостаточно. В результате имеют место пересечение и дублирование задач, бюрократическая междоусобица и «приступообразный» характер деятельности в реализации политических решений, исходящих от разных группировок в правительстве. К примеру, главную роль в ознакомлении участников одного из общественных форумов с концепцией национальных интересов ЮАР взяла на себя национальная служба разведки^38. Она же представила ряд методических рекомендаций по отдельным вопросам, очевидно находящимся за пределами ее штатной компетенции (например, по вопросу изменения климата). Мало того что такого рода демарши представляют собой попытку влияния на внешнюю политику со стороны министерских органов, не имеющих к ней отношения, от Национальной плановой комиссии до Торгово-промышленного департамента, — они еще и способствуют созданию имиджа внешнеполитического курса, находящегося не в ладах с самим собой.

Институционального потенциала недостает не только Департаменту международных отношений и сотрудничества — тем же недугом страдает и Министерство обороны: несовершенное планирование, нехватка средств, устаревшее или непригодное оборудование, дисциплинарные проблемы, не доведенные до конца преобразования — все это ставит под вопрос возможность адекватного применения военной силы как в оборонных, так и в миротворческих целях^39. Выступая в 2009 г., министр обороны Линдиве Сисулу заявил, что расширение участия ЮАР в миротворческих операциях затруднено в связи с ухудшением состояния военной инфраструктуры и потерей квалифицированных кадров^40. Серьезность ситуации недавно получила подтверждение в подробном отчете Комитета по анализу вопросов обороны, где анализировались оборонный потенциал страны и нужды Национальных вооруженных сил ЮАР^41.

Проблемы, препятствующие формированию адекватного внешнеполитического курса, не ограничиваются внутриправительственным соперничеством: не следует забывать и о неустанных попытках партийных функционеров АНК и других групп (в особенности конгресса профсоюзов COSATU) диктовать правительству внешнюю политику, отвечающую их интересам. Не помогли даже специально инициированные дебаты о судьбе государственной власти: хотя на декабрьской национальной конференции АНК 2012 г. дальнейшее пребывание Зумы у власти поддержало вполне убедительное большинство, сами по себе горячие баталии, сделавшие необходимым это голосование, не только продемонстрировали отсутствие единства внутри партии, но и привели к бесплодному расходу дефицитной политической энергии, а также отвлекли внимание от актуальных вопросов управления. На самом деле комментаторы указывали на борьбу за власть, разгоревшуюся между штаб-квартирой АНК «Лутули-Хаус» (Luthuli House) и аппаратом президента. При этом «Лутули-Хаус» ясно дает понять, что президент занимает свой пост ровно столько, сколько позволяет партия, а посему определение политического курса — дело партийных тяжеловесов, от президента же требуется только следовать полученным указаниям. Эти внутриполитические дебаты достигли апогея в марте 2011 г., когда неопределенность позиции ЮАР и последующее голосование по Резолюции 1973 СБ ООН по Ливии подверглись жесткой критике со стороны старших функционеров Национального исполнительного комитета АНК, Молодежной лиги АНК и Коммунистической партии ЮАР, что стало еще одним подтверждением неподготовленности Претории к принятию трудных решений (к этому мы вернемся ниже).

Спорная с точки зрения мировой общественности законность притязаний ЮАР на роль лидера Африки остается предметом разногласий на континенте — именно это является источником третьей проблемы, затрудняющей реализацию внешнеполитических амбиций страны. Претензии ЮАР на ведущие роли в масштабах континента и мира не всегда поддерживаются ее соседями: некоторые африканские страны скептически относятся к самовосприятию ЮАР, объявившей себя региональным посредником, лидером и защитником. С аналогичной проблемой сталкиваются и партнеры ЮАР по БРИКС. ЮАР подверглась суровой критике за участие в попытках Африканского союза (АС) урегулировать послевыборный кризис в Республике Кот-д’Ивуар в первые месяцы 2011 г. АС назначил бывшего президента Табо Мбеки посредником от АС — шаг, рассердивший западноафриканские государства, в особенности Нигерию, которая, будучи лидером Экономического сообщества стран Западной Африки (ECOWAS), сочла вмешательство Мбеки неуместным и противоречащим подходу к этому кризису самой Нигерии. Невзирая на статус представителя АС, полученный Мбеки, Нигерия и некоторые ее соседи назвали как посредничество Мбеки, так и позицию южноафриканского правительства в целом «подливанием масла в огонь ивуарийского кризиса»42 — главным образом потому, что видели в этом навязывание идей ЮАР и угрозу собственным усилиям по урегулированию кризиса. Тот факт, что ЮАР является единственным африканским государством — членом «Группы двадцати», также вызывает раздражение других африканских государств^43. И самый красноречивый пример. Заявление о смещении с должности председателя Комиссии АС Жана Пинга и его замене кандидатом от ЮАР напрямую противоречило принципам преемственности, принятым в организации, и вызвало бурный протест со стороны франкоязычной Африки вообще и западноафриканских государств в частности. При первом голосовании на саммите АС в Аддис-Абебе в начале 2012 г. один из высокопоставленных африканских дипломатических представителей в АС отметил, что «наглое поведение ЮАР на Африканском континенте» вызвало негодование многих африканских стран и что если зайдет речь о постоянном представителе Африки в Совете Безопасности, «Африка не проголосует за ЮАР»44.

И хотя ЮАР удалось в упомянутой ситуации со сменой руководства Комиссии АС заручиться поддержкой стран — членов Сообщества развития стран Южной Африки (SADC), столь неприкрытая напористость внешней политики страны усугубила опасения остальной Африки относительно далекоидущих видов ЮАР на континентальное первенство. Даже южноафриканские аналитики признали, что голосование в АС испортило отношения ЮАР со многими африканскими государствами, и прежде всего с Нигерией^45. Последовавшее в начале 2012 г. обострение отношений между двумя странами с полной ясностью продемонстрировало, что Нигерия не намерена пассивно терпеть притязания ЮАР на континентальное лидерство^46. Тем не менее ЮАР (и ее партнеры по SADC, прежде всего Ангола и Зимбабве) упорно добивалась того, чтобы во главе главной общеафриканской организации стоял представитель ЮАР, и в середине июля 2012 г. бывший министр иностранных дел ЮАР, а затем министр внутренних дел Нкосазана Дламини-Зума наконец одержала победу над действующим председателем, Жаном Пингом, в результате четырехраундного выборного марафона. И хотя южноафриканские политические лидеры и комментаторы не забывали подчеркивать, что избрание Дламини-Зумы стало победой всего Южноафриканского региона, а также всех африканских женщин (она первой из всех женщин континента заняла столь высокий пост), что на посту председателя Комиссии она будет действовать в интересах Африки, а не ЮАР, это не помогло стране избежать обвинений в применении «тактики бульдозера» и в «покупке голосов»47. Лежащее в основе этого инцидента соперничество за континентальное лидерство между ЮАР и Нигерией освещалось после победы Дламини-Зумы и нигерийской прессой. Боладжи Акиньеми, бывший министр иностранных дел Нигерии, высказался о «неприемлемом ущербе статусу и политике Нигерии в Африке» и призвал к «борьбе с этими притязаниями на лидерство»48.

Столь негативное отношение к ЮАР на континенте, хотя и не является особенной новостью, свидетельствует о наличии постоянного препятствия на пути к достижению поставленных внешнеполитических целей, а именно — к обеспечению готовности соседей по континенту воспринимать ЮАР как лидера и ведущую нацию. Обеспечение такой готовности остается одной из важнейших задач страны, желающей реализовать свои великодержавные амбиции. И хотя другие страны БРИКС тоже не воспринимаются как несомненные лидеры в своих регионах (хотя сомнений в их державности ни у кого не возникает), стремление ЮАР стать членом БРИКС (и других международных форумов) коренится в другом — а именно в возможности говорить и действовать в этих группах от имени всего Африканского континента. Следовательно, необходимо изыскать стратегию и тактику убеждения соседей по континенту в том, что ЮАР достойна статуса континентального лидера и всеми признана в этом статусе.

Одной из таких стратегий стало основание SADPA — Южноафриканского партнерского агентства по развитию, концептуальное и институциональное назначение которого, как было отмечено выше, заключается не только в координации и концентрации деятельности ЮАР по оказанию помощи другим странам, но и в инициации тройственных партнерств, дающих стране возможность выступать в роли «посредника» при оказании содействия в развитии. В данном случае акцент делается не столько на традиционных отношениях донор—реципиент, сколько на партнерстве как ключевом элементе усилий ЮАР по содействию региональному развитию. Для ЮАР такого рода деятельность, основанная в значительной степени на развитии инфраструктуры, могла бы стать практическим инструментом реализации собственных внешнеполитических принципов и укрепления в осознании себя региональным посредником, лидером и защитником (разновидность подхода «Африка — на первом месте»). При этом в то же время страна инвестирует средства в перспективные возможности, что соответствует национальным экономическим потребностям самой ЮАР. Приведем пример. В 2011 г. Банк развития Южной Африки (Southern African Development Bank) выдал кредит Анголе — на поддержку и развитие автодорожной инфраструктуры. Этот проект призван обеспечить повышение эффективности системы снабжения алмазодобывающей отрасли и оптимизировать автомобильное сообщение Анголы с другими районами Южноафриканского региона. Ангола, правда, несколько встревожена участием ЮАР, опасаясь, что в долгосрочной перспективе этот проект необходим ЮАР для построения прямой цепочки поставок добыча — рынок^49. Получается, что отношения ЮАР с остальной Африкой, от которых зависят лидерские позиции страны на континенте и в мире, требуют непростых компромиссов.

И компромиссы эти не ограничиваются простым приведением национальных интересов в соответствие с идеалами и перспективами континентального лидерства. Речь идет о трудном выборе между разными внешнеполитическими принципами ЮАР. Очень часто (это отмечают и многие комментаторы, анализирующие внешнюю политику страны^50) возникает коллизия между «африканскими планами», подразумевающими завоевание и сохранение признания африканскими странами лидерских позиций ЮАР, и решимостью бороться за соблюдение прав человека, сохраняя верность принципам демократии и верховенства закона. Самым наглядным примером головоломных задач, с которыми постоянно имеет дело ЮАР, являются, наверное, отношения с Зимбабве — в особенности в случаях, когда повестка дня сама по себе служит проверкой страны на верность идеям панафриканизма и независимости от традиционно доминирующих северных великих держав. Заключенный при посредничестве ЮАР пакт об управлении (Глобальное политическое соглашение) между правящей партией страны ЗАНУ-ПФ и двумя версиями Движения за демократические перемены стремительно теряет какое бы то ни было значение: все большую силу набирают военные, при этом отношение к условиям соглашения в основном индифферентное, а то и открыто враждебное. Зума намеренно избегает контактов с Мугабе на мероприятиях SADC — и за последние два года стало окончательно ясно, что на настоящем этапе конфликта власти ЮАР намерены поддержать возвращение к принципу верховенства закона — даже рискуя отпугнуть собственный панафриканистски настроенный электорат как в стране, так и за рубежом. Является ли удаление Мугабе истинной целью Зумы, настаивающего на проведении в стране честных выборов под контролем международных наблюдателей, — вопрос, остающийся открытым для обсуждения^51.

Даже в отношениях с небольшими странами, находящимися в сфере прямого влияния ЮАР, правительство демонстрирует разнонаправленные тенденции использования внешнеполитического инструментария, призванного подтвердить их приверженность базовым принципам. В начале июля 2011 г. ЮАР объявила о предоставлении прямой экстренной помощи Свазиленду — в виде займа в размере 2,4 млрд рандов. Свазиленд — последняя оставшаяся в регионе наследственная монархия, страна, известная чудовищными нарушениями прав человека и принципов демократии. Первый транш кредита был предназначен для стабилизации экономики страны, а вот следующие два транша, предоставление которых было изначально запланировано на 2012 и 2013 гг., предполагалось выдать при условии проведения Свазилендом ряда бюджетных преобразований, которые, согласно некоторым прогнозам, должны были подтолкнуть его в направлении конституционной демократии. В то же время стало известно, что правительство ЮАР в 2010 г. санкционировало продажу Свазиленду оружия, боеприпасов и средств подавления массовых беспорядков на сумму 11 млрд рандов, что, разумеется, поставило под сомнение чистоту его намерений и действий^52.

Куда проблематичнее выдвижение такого рода условий в случае с более крупными странами — такими как Зимбабве или, скажем, Ливия. Последнее стало ясно в начале 2011 г., когда Зума попытался принудить Каддафи согласиться на мирные переговоры с Национальным переходным советом Ливии. При решении таких сложных задач ЮАР необходимо образовать коалицию с кем-то на континенте. Как показывает опыт прошлого, этот процесс так же сильно зависит от настроений и прихотей конкретных государственных лидеров, как и от соблюдения принципов, заложенных в конституции АС. Более того, к своей великой досаде, Претория осознала, что простое исповедание либеральных ценностей может стать причиной обвинения в действиях в интересах Запада^53.

Влияние всех этих сдерживающих факторов на успехи ЮАР в достижении внешнеполитического лидерства наиболее очевидно в поведении страны на уровне региональных и международных институтов. К примеру, несмотря на наличие многочисленных подтверждений статуса международного лидера и на членство в самых авторитетных южных (и не только) группах и сообществах, ЮАР до сих пор не сумела найти оптимальный баланс между своей ролью самостоятельного игрока и амплуа посредника—объединителя—связующего звена. Одним из весьма красноречивых подтверждений тому, что ЮАР пока не освоилась со статусом самостоятельного игрока, можно считать ее голосование в Совете Безопасности ООН: неспособность прийти к общему решению с партнерами по БРИКС при голосовании по Резолюции 1973, устанавливающей запрет на полеты над Ливией. Ни остальные члены БРИКС, ни партнеры по АС не одобрили принятого ЮАР решения, ставшего яблоком раздора и в АНК, и в Департаменте международных отношений и сотрудничества. И вновь одни презрительно назвали ЮАР лакеем американцев, другие в пух и прах разбранили ее за нерешительность и неспособность следовать принятым решениям^54. Решимость ЮАР вести себя в Совете Безопасности соответственно своему статусу независимого игрока (имелось в виду скорее дистанцирование от Запада, нежели от всех членов Совета Безопасности) следовало куда тщательнее подкрепить консультациями и выработкой подлинного понимания правил игры. Второй срок ЮАР в Совете Безопасности оказался в своем роде уникальным — в смысле состава этого органа: в него вошли все пять членов БРИКС и (что очень важно) Нигерия в качестве непостоянного члена. Такое стечение обстоятельств предоставляло беспрецедентную возможность принять меры к укреплению единства БРИКС и продвижению «африканской программы» ЮАР. Неадекватное голосование ЮАР не только продемонстрировало определенный уровень ее наивности и неспособности к «импровизированному принятию здравых политических решений»55, но и поставило страну в унизительное положение, когда АС принялся критиковать интерпретацию Резолюции 1973, предлагаемую НАТО, и призывать к «гуманитарной паузе», которая позволила бы провести переговоры. Неспособность понять суть политики и принципов работы Совета Безопасности, самыми важными из которых можно, пожалуй, считать образование коалиций с государствами-единомышленниками и необходимость проведения многочисленных консультаций с другими игроками — такими как АС, значительно обесценивает усилия ЮАР по достижению статуса международного лидера.

Внезапное и полное изменение ЮАР, изначально поддержавшей Резолюцию 1973, своей позиции по голосованию высвечивает еще одну проблему, с которой приходится иметь дело правительству, — проблему взаимоотношений с Европой и Северной Америкой (называемыми еще Западом и Севером). Понятно, что основное внимание ЮАР необходимо уделять отношениям со странами Юга — следуя ее собственным внешнеполитическим принципам и поставленным ею перед собой целям. Однако в случае с этими традиционными партнерами ЮАР часто ведет речь о «диалоге Север—Юг», проводя четкое разграничение между своими позициями по отношению к Северу и по отношению к Югу^56. И дело здесь не только в риторике: это время от времени находит выражение в дипломатических диспутах между Преторией и западными столицами — в диспутах на самые разные темы, от войны в Афганистане до соглашений о партнерстве с Евросоюзом и позиций, занимаемых в ООН. С точки зрения южноафриканских политиков опыт сотрудничества с Западом, например голосование по Резолюции 1973, зачастую свидетельствует о том, что западным странам, в особенности трем постоянным членам Совета Безопасности — Великобритании, США и Франции, — доверять нельзя. 29 июля 2011 г., обращаясь к аудитории Южноафриканского института международных отношений, замминистра международных отношений и сотрудничества Эбрахим Эбрахим заявил, что ЮАР проголосовала за гуманитарное вмешательство в Ливии, однако это вылилось в инициацию смены режима. В результате «многие страны, включая и ЮАР, чувствуют себя преданными западными державами в вопросе о Резолюции 1973 и в дальнейшем едва ли пожелают поддержать какую бы то ни было резолюцию по Сирии, инициированную Великобританией, Соединенными Штатами и Францией»57. О том же чувстве свершившегося предательства говорил и Табо Мбеки, заявивший в интервью, опубликованном 31 июля 2011 г., что «Африка потеряла веру в ООН». Он обвинил Организацию Объединенных Наций в том, что она контролируется Западом («бесчестными людьми» в терминологии Мбеки), и заявил, что контроль со стороны Запада «приведет к тому, что сильные государства [Запад] будут назначать угодных им лидеров и добьются контроля над континентом»58.

Еще одной упущенной возможностью продемонстрировать свое лидерство в реформировании ключевых международных институтов можно считать тот факт, что ЮАР так и не удалось сформировать коалицию — в сотрудничестве с партнерами по БРИКС, которая поддержала бы в июне 2011 г. кандидата на пост исполнительного директора МВФ, выдвинутого Югом. Поддержка кандидата от Мексики Аугустина Карстенса колебалась в диапазоне от прохладной до нулевой, что же касается призыва АС выбрать «неевропейского, а именно африканского кандидата», — он не получил вовсе никакого отклика^59. Аналогичный сценарий был разыгран при выдвижении кандидата на пост президента Всемирного банка в марте 2012 г. Три африканские страны, одной из которых была ЮАР, поддержали выдвижение африканского кандидата — министра финансов Нигерии Нгози Оконджо-Ивеалы, однако и в этот раз не удалось объединить усилия глобального Юга для лоббирования его поддержки. И если Север, в особенности три постоянных члена СБ ООН и их ближайшие союзники, со временем разработали некий modus operandi, обеспечивающий определенный уровень «ротации полномочий» в сфере международной политики, то объединения развивающихся стран типа БРИКС пока не смогли прийти к аналогичным соглашениям — и едва ли это произойдет в обозримом будущем. В связи со своим статусом развивающихся эти страны скорее сосредоточены главным образом на национальных интересах и на обеспечении себе возможных преимуществ — именно поэтому им так плохо удаются целенаправленные совместные действия. Для ЮАР ситуация усугубляется тем, что страна разрывается между необходимостью согласовывать свои позиции с партнерами по БРИКС и приверженностью интересам Африканского континента.

Разработка механизмов сотрудничества с Западом на основе доверия и взаимного уважения — эта задача давно является для ЮАР одной из основных. Следует отметить, что другие страны БРИКС неизменно проявляют заинтересованность в формальном диалоге с Соединенными Штатами и ЕС, будучи связанными с ними достаточно тесным экономическим сотрудничеством и даже общими стратегическими интересами (в особенности это касается Индии и Бразилии). И даже при относительно прохладных отношениях правительства Китая и России умеют таким образом изолировать спорные вопросы и острые углы (скажем, проблему Далай-ламы или вторжения в Грузию), что они не затрагивают другие важные аспекты их отношений с Западом. Склонность ЮАР трактовать внешнюю политику в терминах манихейства, наделяя игроков глобальной внешнеполитической сцены определенными моральными качествами (причем в форме, зачастую ведущей к недопониманию и недоразумениям), нередко выливается в чересчур эмоциональные демарши — наподобие процитированных выше высказываний Мбеки и Эбрахима. Лидерство — в Африке или в масштабах всего мира — требует более сдержанных внешнеполитических трактовок и признания того факта, что все государства имеют право определять свой внешнеполитический курс, в первую очередь исходя из собственных национальных интересов.

Заключение

Южноафриканская внешняя политика добилась многого в реализации долгосрочных исторических амбиций страны, заключающихся в достижении международного признания статуса ЮАР как ведущей африканской державы и ее ключевой роли прогрессивного интернационалистского лидера глобального Юга. Став членом ведущих международных групп и форумов, Претория обеспечила себе уникальную трибуну для озвучивания позиций ЮАР по целому ряду актуальных международных вопросов. ЮАР продемонстрировала свою способность мобилизовать внутренние ресурсы для соответствия требованиям, налагаемым ее высоким статусом. Однако на этом пути неизбежно возникают и будут возникать проблемы, не в последнюю очередь обусловленные тем, что участие ЮАР в этих структурах тесно связано с ее ролью представительницы интересов Африканского континента. Оказавшись в компании гигантов и заняв в ней достаточно заметные позиции, ЮАР со временем неизбежно поймет и примет тот факт, что как развивающиеся, так и развитые страны в своей внешней политике могут как преследовать национальные интересы, так и поддерживать некие универсальные ценности.

Из этого вытекает, что ЮАР тоже следует научиться артикулировать собственные национальные интересы, а значит — принимать участие в традиционном, проверенном временем процессе «обмена голосами», составляющем основу тактики голосования в Совете Безопасности ООН, и признать, что те или иные решения неизбежно станут предметом осуждения со стороны других африканских государств, а может быть, даже покажутся самой ЮАР небезупречными с моральной точки зрения (и в любом случае подвергнутся жесткой критике как в стране, так и за рубежом). В этом смысле те средства, которые использовала ЮАР для того, чтобы мировая общественность воспринимала ее как представителя и выразителя интересов Африканского континента, будут неизбежно порождать все новые дилеммы, требующие максимальных усилий для обеспечения баланса между собственными интересами и стремлением играть роль регионального «строителя мостов», посредника и защитника. В случаях, подобных ситуациям в Зимбабве, Кот-д’Ивуаре и Ливии, конфликт между интересами соответствующего режима и широко понимаемыми принципами солидарности и приоритета прав человека будет снова и снова ставить перед ЮАР трудные и неудобные вопросы. Однако выработав последовательную и четкую внешнеполитическую линию, отражающую проблемы и интересы внутренней политики, ЮАР может обрести более авторитетный голос в вопросах, касающихся Африканского континента, а также завоевать доверие международной общественности в статусе одного из глобальных лидеров.

Уверенная и настойчивая внешняя политика ЮАР, сводящаяся главным образом к обеспечению стране роли лидера глобального Юга в условиях меняющегося на глазах мирового порядка, неизбежно будет сталкиваться с проблемами — разнообразными и сложными. Среди них будут и непростые внутриполитические ситуации, и вопросы идентичности, и необходимость балансирования между притязаниями на континентальное и глобальное лидерство, а также между этими притязаниями и реальностью, выражающейся в низких темпах экономического роста, высоком уровне бедности и недостатке рабочих мест, в особенности для молодежи. Самой трудной и самой главной задачей страны было и остается преодоление этой суровой реальности и достижение амбициозных внешнеполитических целей.

Примечания

1 Интервью с иностранными дипломатами, апрель 2011 г. Примерно те же сомнения высказаны в: The Economics (24 March 2011), где внешняя политика страны описывается как «совершенно непоследовательная», и, позднее, в многочисленных рассуждениях о «внешнеполитических дилеммах» ЮАР в связи с отношениями страны с Республикой Кот-д’Ивуар и Ливией — с акцентом на международной и континентальной политике ЮАР.

2 См. Основные научные работы на эту тему, начиная с: James Barber and John Barratt, South Africa’s foreign policy: the search for status and security, 1945—1988 (Cambridge: Cambridge University Press, 1990); Deon Geldenhuys, The diplomacy of isolation (Johannesburg: Macmillan, 1984); Scott Thomas, The diplomacy of liberation (London: I. B. Tauris, 1996); Chris Alden and Garth le Pere, South Africa’s post-apartheid foreign policy, Adelphi Paper 362 (London: Oxford University Press and International Institute for Strategic Studies, 2003); Maxi Schoeman, ‘South Africa as an emerging middle power, 1994–2003’, in John Daniel, Adam Habib and Roger Southall, eds, State of the nation: South Africa 2003–2004 (Pretoria: HSRC Press, 2004); Chris Landsberg, The quiet diplomacy of liberation (Johannesburg: Jacana, 2004).

3 Один из самых подробных анализов феномена интернационализма в политике ЮАР см. в: Candice Moore, ‘Governing parties and southern internationalism: a neoclassical realist approach to the foreign policies of South Africa and Brazil 1990–2010’, PhD diss., London School of Economics and Political Science, 2011.

4 Margaret Macmillan, Peacemakers: six months that changed the world (London: John Murray, 2001), pp. 97—9; William Hancock, Smuts: the fields of force, 1919–1950 (Cambridge: Cambridge University Press, 1968), pp. 16–17.

5 Hancock, Smuts, p. 152. Barber и Barratt пишут: «Смэтс всегда лелеял экспансионистские амбиции относительно расширения границ на север, в области Центральной и Восточной Африки. Он верил, что Содружество снабдит его средствами для достижения этой цели» (Barber and Barratt, South Africa’s foreign policy, pp. 18–19). Deon Geldenhuys анализирует внешнюю политику правительства Национальной партии эпохи апартеида в: Deon Geldenhuys, The diplomacy of isolation, а Scott Thomas в: The diplomacy o fliberation рассматривает антиапартеидную дипломатию нелегального АНК того же периода.

6 Современная внешняя политика ЮАР освещается в огромном множестве работ. О предпереходном периоде см.: Chris Alden, ‘ANC diplomacy’, South African Journal of international Affairs 1: 1, 1993, p. 80–95; Landsberg, The quiet diplomacy of liberation. О периоде президентства Манделы см.: James Barber, Mandela’s world (Oxford: Oxford University Press, 2006); Maxi van Aardt, ‘A foreign policy to die for: South Africa’s response to the Nigerian crisis’, Africa Insight 26: 2, 1996, p. 107–19; Alden and le Pere, South Africa’s post-aparteid foreign policy; Schoeman, ‘South Africa as an emerging middle power’; James Hamill and Donna Lee, ‘A middle power paradox’, International Relations 15: 4, 2001, p. 33–56; Laurie Nathan, ‘Consistency and inconsistencies in South Africa foreign policy’, International Affairs 81: 2, 2005, p. 361–372.

7 См., например: Thabo Mbeki, ‘The African Renaissance, South Africa and the world’, in Africa: the time has come (Cape Town: Tafelberg/Mafube, 1998), p. 239–251.

8 См., например: Nathan, ‘Consistency and inconsistencies in South African foreign policy’.

9 См., например: Mbeki, ‘Europe and South Africa: an economic perspective’, in Africa: the time has come, pp. 215–223.

10 Alex de Waal, ‘What’s new in the New Partnership for Africa’s Development?’, International Affairs 78: 3, July 2002, p. 463–475; Ian Taylor, ‘The New Partnership for Africa’s Development and the global political economy: towards the African century or another false start?’, unpublished paper, University of Stellenbosch, 2003.

11 Именно по этой причине вооруженным силам ЮАР была отведена определенная роль в мертворожденной структуре службы безопасности Британии времен начала холодной войны — Ближневосточной оборонной организации (MEDO). Впрочем, некоторые скептики в Лондоне утверждали, что состояние вооруженных сил ЮАР было «плачевным». См.: Barber and Barratt, South Africa’s foreign policy, p. 158–178.

12 Andy Knight, A changing United Nations: multilateral evolution and the quest for global governance (Basingstoke: Palgrave, 2000), p. 158–178.

13 Бразилия, Китай, Индия, ЮАР и США — группа государств, представившая в 2010 г. проект копенгагенского климатического соглашения.

14 Mzukisi Qobo and Mills Soko, ‘Creating more walls than BRICs’, Mail and Guardian, 7–13 Jan. 2011, p. 25.

15 Интервью с дипломатом БРИК, Претория, март 2011 г.

16 Интервью с бывшим старшим дипломатом ЮАР, Претория, 20 марта 2012 г.

17 ‘Positioning South Africa in the world’, National Development Plan: Vision 30, ch. 7, p. 17, http://www.info.gov.za/view/DownloadFileAction?id=154433, последнее обращение 13 ноября 2012 г.

18 Kal Holsti, ‘National role conceptions in the study of foreign policy’, International Studies Quarterly 14: 3, Sept. 1970, pp. 233–309.См. также: Stephen G. Walker, ed., Role theory and foreign policy analysis Durham, NC: Duke University Press, 1987); Philippe Le Prestre, ed., Role quests in the post-Cold War era: foreign policies in transition (Montreal: McGill — Queen’s University Press, 1997).

19 Maite Nkoana-Mashabane, ‘SA’s aim: champion of Africa’s interests abroad’, Sunday Independent, 15 Jan. 2012, p. 6.

20 Этот процесс так и не был доведен до конца при Мбеки — возможно, в связи с тем, что, руководствуясь централизаторскими соображениями, он сконцентрировал все конструктивное внешнеполитическое сообщество, так же как и специалистов в других областях, в администрации президента. См.: Alden and le Pere, South Africa’s post-apartheid foreign policy, p. 30–31.

21 В рамках этих семинарских сессий в Претории в октябре 2010 г. прошло двухдневное мероприятие Департамента международных отношений и сотрудничества, на котором присутствовали высшие должностные лица департамента, а также многочисленные представители научной общественности и гражданского общества. В обсуждениях приняли участие должностные лица Департамента международных отношений и сотрудничества, других правительственных департаментов, ученые и представители гражданского общества. Позднее некоторые аспекты проекта «Белой книги», касающиеся внешней политики, были переданы для обсуждения по меньшей мере в два университета: в Университет Йоханнесбурга (февраль 2011 г.) и в Университет Претории (апрель 2011 г.).

22 National Development Plan: Vision for 2030, http://www.npconline.co.za, последнее обращение 7 ноября 2012 г.

23 African National Congress, ‘International relations discussion document’, March 2012, p. 7, 25, http://www.anc.org.za/docs/discus/2012/internationalb.pdf, последнее обращение 13 ноября 2012 г.

24 Размышляя о периодах президентства Манделы и Мбеки, один весьма авторитетный аналитик сказал буквально следующее: «Есть мнение… что ЮАР ведет себя так, будто у нее вовсе нет собственных интересов или как будто общие ценности для нее куда важнее национальных интересов»: Siphamandla Zondi, ‘The interest-versus-human rights debate in context: anoverview’, in Reconciling national interests and values: a dilemma for South Africa’s foreign policy? (Pretoria: Institute for Global Dialogue, 2011), p. 8.

25 M. Nkoana-Mashabane, ‘Remarks by Minister of International Relations and Cooperation, Ms Maite Nkoana-Mashabane, on the occasion of the O. R. Tambo Dinner during the Heads of Mission Conference, Velmore Conference Centre, 14 July 2011’, http://www.dfa.gov.za/docs/speeches/2011/mash0715.html, последнее обращение 13 ноября 2012 г.

26 ‘Parliamentary question: presidency: benefits of BRICS’, 24 March 2011, http://defenceweb.co.za/index.php?view=article&catid=86%3, последнее обращение 8 июня 2011 г.

27 О Бурунди см.: Kristina Bentley and Roger Southall, An African peace process: Mandela, South Africa and Burundi (Pretora: HSRC Press, 2005). Исчерпывающий обзор и анализ роли ЮАР в установлении мира и государственном строительстве в ДРК см. в: Maud Dlomo, ‘South Africa’s post-conflict transitional diplomatic effort in the DRC: lessons learnt, 1990–2009’, Master’s diss., University of Pretoria, May 2010. См. также: John Stremlau, ‘South Africa’s greatest diplomatic success: the Democratic Republic of the Congo’s turn to democracy’, in Elizabeth Sidiropoulos, ed., South Africa yearbook of international affairs 2006–2007 (Johannesburg: South African Institute of International Affairs, 2008), p. 245–252.

28 Dlomo, ‘South Africa’s post-conflict transitional diplomatic effort in the DRC’.

29 Brendan Vickers, ‘Towards a new aid paradigm: South Africa as African development partner’, Cambridge Review of International Affairs 25: 4, 2012, special issue on ‘Rising states, rising donors: the BRICS and beyond’.

30 ‘Media advisory’, Department of International Relations and Cooperation, Pretoria, 20 July 2011, http://www.dfa.gov.za/docs/2011/tripcoop0719.html, последнее обращение 13 ноября 2012 г.

31 См.: Chris Alden and Mills Soko, ‘South Africa’s economic relations with Africa: hegemony and its discontents’, Journal of Modern African Studies 43: 3, 2005, pp. 367–392.

32 ‘Oil: Standard Bank plans multi-billion dollar investments in Nigeria’, Daily Independent, 27 June 2011, www.nigeria70.com/nigerian_news_paper/oil_standard_bank_plans_multi_billion_dollars_inves/355732, последнее обращение 13 ноября 2012 г.

33 Sure Kamhunga, ‘SA in danger of losing status as gateway to Africa — business experts’, http://www.businessday.co.za/articles/Content.aspx?id=165376, 21 February 2012, последнее обращение 7 ноября 2012 г.

34 World Bank, ‘South Africa economic update 2011’, 20 July 2011, www.worldbank.org/wb/slideshows/south-africa-economic-update, последнее обращение 12 ноября 2012 г. Прогноз экономического роста на 2012 г. составляет все те же скромные 3%. См.: SACCI Monthly Data Dashboard March 2012, http://www.randtrustblog.co.za/south-africa-gdp-growth-2012, последнее обращение 7 ноября 2012 г.

35 ‘Grondverdeling onrealisties’ [Перераспределение земли нереалистично], Beeld, 28 July 2011, p. 14.

36 Yolandi Groenewald and Mmanaledi Mataboge, ‘Cloud over preparations for COP-17’, Mail and Guardian, 29 July — 4 Aug. 2011, p. 5.

37 Khadija Patel, ‘While COP17 hailed “a success”, SA slammed as mediator’, http://dailymaverick.co.za/article/2011-12-12-while-cop17-hailed-a-success-sa-slammed-as-mediator, последнее обращение 13 ноября 2012 г.

38 Moe Shaik, ‘Conceptualising South Africa’s national interest’, презентация, представленная в Университете Претории 6 апреля 2011 г. На момент представления этой презентации Шейк, бывший посол ЮАР, занимал пост директора Иностранного отделения Государственного агентства безопасности в Департаменте государственной безопасности.

39 Guy Oliver, ‘Analysis: South Africa: paper tiger of African peacekeeping operations’, 6 Jan. 2012, http://www.irinnews.org/Report/94597/Analysis-South-Africa-paper-tiger-of-African-peacekeeping-operations, последнее обращение 13 ноября 2012 г.

40 Цит. по: Emmanuel Nibishaka, ‘South Africa’s peacekeeping role in Africa: motives and challenges of peacekeeping’, Rosa Luxemburg Foundation Southern Africa, no. 2, 2011, p. 4.

41 Draft South African Defence Review, 12 April 2012, www.info.gov.za/view/DownloadFileAction?id=163572, последнее обращение 13 ноября 2013 г.; см. также: Philip de Wet, ‘From bully boys to wimps: the decline of the SA’s military’, Mail and Guardian Online, 4 May 2012, http://mg.co.za/article/2012-05-04-lack-of-funds-leaves-sa-vulnerable, последнее обращение 13 ноября 2012 г.; Peter Kagwanja, ‘An encumbered regional power? The capacity gap in South Africa’s peace diplomacy in Africa’, occasional paper (Pretoria, HSRC Press, 2009), p. 1–36.

42 ‘Côte d’Ivoire: South Africa is fuelling Ivorian crisis — Ecowas’, Vanguard, 8 Feb. 2011, http://allafrica.com/stories/printable/201102090037.html, последнее обращение 7 ноября 2012 г. Другие комментаторы изложили суть дела в еще более резких тонах — см., например: ‘Jacob Zuma’s reckless attempt to undermine ECOWAS’ authority in the Ivory Coast’, published online by Newstime Africa on 10 Feb. 2011, http://www.newstimeafrica.com/archives/16131, последнее обращение 7 ноября 2012 г.

43 Интервью с чиновником Департамента внешних отношений и сотрудничества, Претория, 3 августа 2011 г.

44 Интервью, 14 июля 2011 г. Дипломат дал интервью на условиях соблюдения анонимности.

45 Интервью с бывшим высокопоставленным южноафриканским дипломатом, Претория, 20 марта 2012 г.

46 См.: James Kimer, ‘Nigeria—South Africa diplomatic spat highlights growing regional rivalry’, http://www.nigeriaintel.com/2012/03/09/nigeria-south-africa-diplomatic-spat-highlights-growing-regional-rivalry/, последнее обращение 13 ноября 2012 г.

47 ‘SA will need to build bridges at the African Union’, http://mg.co.za/article/2012-07-16-sa-will-need-to-build-bridges-at-the-au, последнее обращение 13 ноября 2012 г., и: ‘African leaders divided after AU vote’, http://www.news24.com/Africa/News/African-leaders-divided-after-AU-vote-20120716, последнее обращение 13 ноября 2012 г.

48 ‘Nigeria’s bloody nose at the African Union’, SAFPI, 18 July 2012, http://allafrica.com/stories/201207180435.html, последнее обращение 13 ноября 2012 г.

49 ‘Diamond mining in Angola: enter China and South Africa’, Polityorg.za, 21 July 2011, http://www.polity.org.za/article/diamond-mining-in-angola-enter-china-and-south-africa-2011-07-19, последнее обращение 7 ноября 2012.

50 См., например: Nathan, ‘Consistency and inconsistencies in South African foreign policy’.

51 ‘South Africa and US ready to turn the knife on Robert Mugabe’, Zimbabwe Mail, 30 March 2011, http://www.thezimbabwemail.com/zimbabwe/7680.html, последнее обращение 13 ноября 2012 г.

52 ‘Statement on negotiations with Swaziland’, SA Treasury, 27 Aug. 2012, politicsweb.co.za/politicsweb/view/politicsweb/en/page71656?oid=422471&pid=71656, последнее обращение 1 декабря 2012; Guy Lamb, ‘South Africa arms Swazi government ahead of crackdown on pro-democracy protests’, Institute for Security Studies, Pretoria, 15 April 2011.

53 Van Aardt, ‘A foreign policy to die for’.

54 См., например: ‘South Africa’s foreign policy: oll over the place’, The Economist, 24 March 2011.

55 Sean Christie, ‘SA at the UN: do they jump or are they pushed?’, Mail and Guardian Online, 6 May 2011, http://mg.co.za/article/2011-05-06-do-they-jump-or-are-they-pushed, последнее обращение 13 ноября 2012.

56 См., например: ‘Bidget vote speech: Minister of International Relations and Cooperation Honorable Ms Maite Nkoana-Mashabane, National Assembly, 31 May 2011’, http://www.dirco.gov.za/docs/speeches/2011/masho531.html, последнее обращение 7 ноября 2012 г.

57 Лекция заместителя министра международных отношений и сотрудничества Эбрахима Эбрахима в Южноафриканском институте международных отношений (SAIIA), 22 июля 2011 г., http://www.dfa.gov.za/docs/speeches/2011/ebra0722.html, последнее обращение 13 ноября 2012 г.

58 Nkululeko Ncana, ‘Mbeki: Africa has lost faith in the UN’, Sunday Times (Johannesburg), 31 July 2011, p. 4.

59 ‘Appointment of the new IMF managing director — time for a long overdue change — time for an African’, African Union Statement, Department of Economic Affairs, 8 June 2011, http://au.int/en/dp/ea/content/appointment-new-imf-managing-director-time-long-overdue-change-%E2%80%93-time-african-union-statemen, последнее обращение 13 ноября 2012 г.

Африка южнее Сахары

Алекс де Вааль

Миссия бесконечна? Миротворчество
на «рыночной площади» африканской политики********

В своем докладе Совету Безопасности ООН за 2001 г. Генеральный секретарь ООН Кофи Аннан по поводу стратегии завершения миротворческих операций подчеркивал: «Конфликты… становятся управляемыми не тогда, когда они вовсе устранены из данного общества, но тогда, когда их можно урегулировать мирным путем, через осуществление государством своих суверенных прав и в целом в процессе функционирования субъектов управления. Во многих случаях эффективная стратегия, ведущая к этой цели, состоит в том, чтобы помочь воюющим сторонам, противостоящим друг другу как в политическом, так и в экономическом отношении, уйти с поля битвы в институциональные рамки и инициировать там процесс мирного урегулирования, чтобы затем и другие спорные вопросы решать мирным путем. Для облегчения перехода к такому процессу мандат миротворческой миссии должен включать полномочия, предусматривающие учреждение способствующих миру институтов, поощрение благотворных изменений в образе правления, а также становление режима верховенства права. Комиссия должна оказывать помощь сторонам конфликта в создании легитимных и располагающих доверием широких слоев общества институтов»1.

Аннан завершил свой доклад указанием на то, что успех международного участия в миротворческих операциях или в операциях по поддержанию мира зависит от степени дееспособности государственных институтов (созданных до конфликта или вновь учрежденных), которые занимаются урегулированием конфликтов. В принципе такой подход Аннана корректен, но, к несчастью, самые трудноразрешимые конфликты в мире происходят в тех странах, в которых любые подобные государственные институты прежде всего встроены в структуру традиционных социальных общностей, в сети взаимоотношений по модели «патрон — клиент», — и именно такими они останутся в предвидимом будущем. Люди там не только интересуются политическими вопросами, но и сражаются из-за них, однако они не в состоянии ни объединиться в соответствии со своими политическими предпочтениями в правильно структурированные организации современного типа, ни разрешить свои конфликты посредством государственных институтов и в духе верховенства права.

В данной статье мы утверждаем, что политическую жизнь в подобных странах лучше всего рассматривать через призму давно укоренившихся социально-культурных норм, точно таких же, как и те, которые регулируют жизнь на патриархальной африканской рыночной площади. Такой тип организации политической жизни, с одной стороны, обусловлен хрупкостью современных государственных структур или провалом их попыток внедриться в традицию. С другой стороны, он представляет собой дееспособную альтернативу государственным структурам, которая позволяет стране жить своей жизнью. Более того, поскольку государственные институты формируются именно под определяющим влиянием патриархальной системы, то и международные миротворческие усилия все глубже погрязают в деловых обыкновениях «рыночной площади». Международные миротворцы действуют там вполне безуспешно, так как мало знают о ее правилах, а также просто не обладают необходимыми умениями и опытом функционирования в условиях «рыночной площади». Отсюда следует, что как только миротворческие усилия вступают в противоречие с законами «рыночной площади» и господствующими на ней связями по модели «патрон — клиент» (разумеется, эти связи закреплены в сознании причастных к ним лиц), достигнутое благодаря посредничеству международных миротворцев мирное соглашение остается в силе лишь благодаря непрерывному присутствию международных гарантов — без всякой надежды на разработку какой-либо стратегии выхода из миротворческой операции.

О хрупкости государственных институтов

С формальной точки зрения структура мирных переговоров между участниками внутреннего вооруженного конфликта сходна со структурой переговоров между независимыми государствами. Представители правительства и повстанцев сидят друг против друга за столом переговоров, так как посредники заранее обговорили их равный статус. Если документ согласован, его фиксируют в письменной форме, как и международный договор. Если ООН посылает миротворческую миссию в данную страну, то ее мандат и образ действий, образно говоря, суть «внуки» соответствующих атрибутов миротворчества ООН в кашмирском (1948 г.) и Суэцком (1956 г.) кризисах. Впрочем, шаг за шагом и мирные соглашения, и миссии по поддержанию мира настолько отдалились от своих истоков, что ныне они заключаются и действуют в совершенно других условиях и преследуют радикально изменившиеся цели. Оба инструмента миротворчества вводились в действие сначала в условиях гражданских войн, а затем в условиях внутренних конфликтов в странах с исключительно слабыми государственными институтами. Все это, вместе взятое, привело к тому, что «постепенная реализация мандата» миротворцев включала не только мирное урегулирование, но также и установление демократического правления, реабилитацию участников конфликта и возвращение их к мирной жизни, проведение судебных разбирательств и защиту гражданского населения. Все эти цели не соответствуют такому мандату миротворческих миссий, каким он был первоначально задуман^2.

Авторы трудов по проблемам банкротства государства и хрупкости государственных институтов основное внимание уделяют тем мерам, которые могли бы помочь государству, переживающему кризис, приблизиться к состоянию нормального государства, управляемого институтами, свободными от влияния клик и фракций. Согласно определению Всемирного банка, хрупкие государства «характеризуются крайне слабыми институтами, неустойчивым политическим курсом и неэффективной системой управления. Получаемая такими государствами помощь в соответствующей среде не оказывает ожидаемого воздействия, потому что правительства не способны или не склонны эффективно использовать финансовые средства для сокращения масштабов бедности»3. В данном тезисе особенно примечательно то, сколь оперативно эксперты Всемирного банка в своих рассуждениях переходят от перечисления объективно необходимых мер к перечню субъективных препятствий на пути их осуществления, т.е. к трудностям, с которыми сталкивается государство в использовании международной помощи для достижения тех целей, на которые выделены средства. Посредством таких построений утверждается неразрывная связь с теоретически сформулированной концепцией «хрупкого» или «несостоявшегося» государства, которое отклоняется от нормативов «хорошего образа правления» и не считает своим приоритетом «развитие любой ценой».

Некоторые авторы — также теоретически — утверждают, что опирающиеся на помощь извне и в основном чисто технические подходы к проблемам государственного строительства тем не менее вполне реализуемы^4. Другое исследование содержит лишь эмпирические примеры, иллюстрирующие такое предположение; его авторы, впрочем, приходят к выводу, что «государства невозможно заставить эффективно работать, подталкивая их извне»5. Подобное заключение, разумеется, вполне корректно, однако авторы оставляют без ответа вопрос о том, какова должна быть международная стратегия помощи тем государствам, которые, по всей видимости, так и не встали на путь государственного строительства «изнутри», т.е. именно тем государствам, у которых пока нет шансов начать функционировать «по Веберу» или «по Локку». Сорок лет назад Сэмюэл Хантингтон заметил: «Самое важное различие между государствами состоит не в форме управления, а в его степени»6. С. Хантингтон отличал правительства (демократические и тоталитарные), которые управляют благодаря сильным институтам и на основе консенсуса, от тех правительств, которым это не удается.

Многие африканисты утверждают, что государства в состоянии функционировать и не по Хантингтону на протяжении неопределенно длительного времени, правда, результаты такого правления не будут столь уж желанны для многих их граждан. Партнерами слабых государственных институтов могут выступать сильные и жизнеспособные социальные структуры^7. Поистине вездесущи в странах Африки неопатриархальные системы властвования, которые являются гибридами традиционных моделей «патрон — клиент» и современных политических институтов^8. Некоторые настаивают на том, что подобные системы властвования в Африке «работают» и будут «работать» еще долгое время^9. Представители данного течения мысли не отрицают, что у людей в Африке, в том числе у политических лидеров, есть твердые политические убеждения. Просто те политические институты, которые служат для реализации их политических программ — партии, парламенты, министерства, — функционируют в иной, непривычной для этих институтов патриархальной среде и подчиняются иным социально-культурным правилам. Африканцы возмущены и разочарованы несправедливостью их правителей, однако местные институты не функционируют таким образом, чтобы исправить причиненное зло и привести к власти лидеров, которые вдохновили бы массы.

Различия между институциональным и патриархальным образом управления очевидны и для повстанцев, и для правительств, и они сохраняются как в военное, так и в мирное время. Термин «новые войны», введенный Мэри Калдор (Kaldor), применяется по отношению к конфликтам в плохо управляемых странах, а не по отношению к каким-либо новым формам вооруженного противостояния^10. В государствах с прочно институционализированными правительственными институтами любые повстанческие силы, сумевшие бросить вызов правительству, сами достаточно дисциплинированы и структурированы, их иерархизированное командование способно координировать политическую и военную стратегию, чтобы призвать к отказу от насилия, когда сочтет нужным это сделать. В странах с патриархальным образом управления и правительство, и повстанцы действуют одинаково, используя родственные, племенные и патронажно-клиентские связи, а также поощряют бесчинства наемных формирований. Однажды начавшись, такие слабо направляемые «новые войны» длятся очень долго, их трудно раз и навсегда окончить.

Международные миротворцы и миростроители не обращают должного внимания на то, каким именно образом функционируют государства со слабыми правительственными институтами и сильным влиянием патриархальной «рыночной площади». В частности, заслуживают самого пристального внимания способы улаживания конфликтов в таком обществе — или неспособность это сделать. В рамках нынешней практики разрешения конфликтов соблюдается определенная иерархия шагов, причем формальный институционально-юридический подход бесспорно доминирует над практическими мерами, которые принимаются в соответствии со специфическими местными обычаями заключения политических сделок. Видимо, данная иерархия присуща миротворческой деятельности во всех конфликтах, происходящих в разных регионах мира, в том числе и в Африке. По мере того, как возрастают возможности миротворцев, повышается и качество их деятельности^11. Однако часто случаются и неудачи. Многие высказывают сомнения по поводу итогов ряда масштабных многомандатных миротворческих операций в ходе наиболее кровавых конфликтов. Действительно, в случаях с Демократической Республикой Конго, Суданом и Сомали такой подход себя не оправдал.

Хотя политологи, историки и этнографы и изучают функционирование государств постколониальной Африки (а также их дисфункциональность), в том числе и внутренние конфликты в этих государствах, они становятся на редкость лаконичны, когда от них требуется ответ на вопрос о том, как покончить с такими конфликтами^12. И если в самом деле «в Африке удается!» (Africa works), в значительной мере благодаря использованию патриархальных традиций и родоплеменных связей, то какое это имеет отношение к процессу успешного мирного урегулирования? На патриархальной политической «рыночной площади» единственно возможным стабильным результатом может быть лишь подкуп одновременно всех элит тем актором, который располагает наибольшими ресурсами. Военные победы редко бывают решающими. Чаще всего проигравшая сторона быстро продает победителю свою лояльность по более низкой, чем раньше, цене. Самый лучший результат не приводит к стабилизации обстановки, поскольку всякая лояльность — изменчивая и сугубо временная, она зависит от колебаний цен на лояльность на политической «рыночной площади». Отсюда следует, что успешной может стать лишь такая международная миротворческая инициатива, участники которой поддержат самого мощного оптового скупщика лояльностей, того, кто лучше остальных разбирается в ценах на партии и способен выжить политически даже после ухода из страны его международных спонсоров. Хорошие примеры такого урегулирования являют Мозамбик и Сьерра-Леоне. Без соблюдения изложенного предварительного условия всякая миротворческая инициатива может исказить истинную цену лояльности. Эта цена или снизится в результате поддержки миротворцами самого состоятельного покупателя (обычно это правительство), или непомерно возрастет из-за поддержки ими «продавцов» (обычно это повстанцы, нынешние или бывшие). Заключенное в соответствии с таким сценарием соглашение становится временной сделкой, которую соблюдают лишь до тех пор, пока не изменятся условия на политической «рыночной площади». А это в свою очередь означает, что гарантией соблюдения условий сделки становится увековечение присутствия на политической «рыночной площади» иностранных спонсоров-миротворцев.

О законах «рыночной площади»

В любой стране существуют политические конфликты, требующие разрешения или той или иной формы регулирования. Факты наличия непримиримых политических убеждений и взглядов в любой стране не препятствуют становлению государственности, но скорее бросают вызов дееспособности институтов такого государства. В Западной, Центральной и Северо-Восточной Африке лишь в немногих регионах существуют государственные институты, способные управлять такими непримиримыми политическими взглядами и приблизиться тем самым к установлению монополии на организованное насилие. Таковы, например, Эфиопское нагорье и Эритрея. Нижний Египет — другой такой регион. Патриархальность существует и там, однако она регулируется государством и подчинена его интересам. В других регионах патриархальность и государственные институты или пребывают в гармонии, или уравновешивают друг друга, создавая впечатление того, будто мы имеем дело с примером классической государственности. Поразительными примерами такого рода являются Руанда и Уганда. Еще один пример — столица Судана Хартум и его ближайшие окрестности. Коммерческие возможности этого региона столь велики, что позволяют ему контролировать весьма обширную периферию. В Судане в целом также существует консенсус (впрочем, весьма хрупкий) внутри столичной элиты, выработавшей целый кодекс политических взаимоотношений.

На прочих бескрайних просторах Африки политическая жизнь вполне корректно характеризуется как аукцион, в ходе которого провинциальные элиты пытаются выторговать у того или иного столичного центра наивысшую цену за свою лояльность. На рыночной площади не считаются с государственными границами. Киншаса, Кигали и Кампала соперничают в борьбе за лояльность элит восточного Конго (ДРК); Аддис-Абеба и Асмара заняты тем же самым в Сомали. Пояс безопасности и коммерческого влияния Хартума охватывает также обширные территории Чада, Центрально-Африканской Республики, Уганды, равнинные районы Эфиопии и Эритреи.

Ярмарка лояльностей действует также и на более низком уровне управления, и там провинциальные элиты обеспечивают себе поддержку, в том числе электоральную и вооруженную, со стороны территориальных группировок в обмен на деньги, рабочие места и на право вести торговлю или заниматься грабежом. В некоторых экстремальных случаях продаются и покупаются даже простые люди. В данной статье мы не рассматриваем проблемы местного политического рынка. Подобные политические рынки функционируют и внутри столичных элит. Само существование многочисленных соперничающих центров власти и влияния является характерной чертой образа правления в ряде имеющих важное значение государств, в частности, в Судане, что и усиливает нестабильность политической ситуации в этой стране. Данная характерная черта также обусловливает неразрешимость сотрясающих Судан политических кризисов^13 — и мы эту особенность также здесь не анализируем.

Наша статья отчасти дополняет анализ Роберта Бейтса (Bates), который утверждает, что катастрофическое падение доходов африканских государств в 1980-х годах (обусловленное влиянием бедности и мерами бюджетной экономии) привело к тому, что политически близорукие лидеры отказались от долгосрочной стратегии поощрения и развития местных источников богатства и перешли к хищническому их налогообложению, преследуя при этом краткосрочные фискальные выгоды^14. Р. Бейтс не ищет ответа на вопрос — что именно помогло бы сделать этот процесс обратимым. В то же время элементарный здравый смысл заставляет предположить, что было бы крайне сложно обратить вспять стратегию первичного накопления, нацеленную на быстрое получение сиюминутных выгод. Мы утверждаем, что патриархальные правители ни в коем случае не могут стать некими провидцами, способными обеспечить приток рассчитанных на долгосрочную перспективу производительных инвестиций или создание сколько-нибудь долговечных государственных институтов. По крайней мере, на подобное немыслимо надеяться в течение краткого мандата нынешних операций по поддержанию мира.

Данная модель содействует образованию «промежуточных» элит, которые как покупают чужую, так и продают собственную лояльность на политической «рыночной площади». К этой категории можно причислить правителей беднейших стран, а также повстанческих руководителей и/или милитаристов, располагающих достаточными частными средствами (таковы Жан-Пьер Бемба в Демократической Республике Конго [вице-президент ДРК в 2003–2006 гг., предстал перед Международным уголовным судом в Гааге в 2010 г.], покойный лидер повстанческой группировки этноса овимбунду УНИТА Жонас Савимби в Анголе, а также различные сомалийские милитаристы). Если для какого-либо промежуточного лидера складываются особенно благоприятные обстоятельства, он оказывается в состоянии создать целую иерархию покупателей и продавцов лояльности, поскольку может распоряжаться достаточным для этого объемом ресурсов. Например, когда Чад начал экспортировать нефть, нефтяные доходы и суверенная рента в совокупности позволили правителю этой страны из соискателя лояльности превратиться в ее покупателя.

Принимая во внимание перечисленные обстоятельства, мы можем сформулировать довольно простые основные правила заключения политических сделок. Лидеры провинциальных элит стремятся максимально повысить цену, которую они запрашивают за свою лояльность у столичных элит (как правило, у правительств). Они стараются добиться этого, применяя доступные им средства — голоса избирателей, манипуляцию сотрудничеством в сфере экономики, а также прямое насилие. Столичные элиты, со своей стороны, стремятся свести к минимуму цену, которую они вынуждены платить за лояльность провинциалов. У них тоже есть средства экономического давления, они тоже могут прибегнуть к насилию. Весьма редки случаи, когда достигнутой провинциальными и столичными элитами сделке удается продержаться более двух-трех лет без возвращения за стол переговоров. Правила политической «рыночной площади» позволяют возобновить такие переговоры по мере изменения ситуации на ней; впрочем, нарушение договоренностей до истечения одного года после их достижения считается делом скверным.

Во многих странах со слабыми политическими институтами законы политической «рыночной площади», в основном, исключают насилие и не выходят за пределы государственных границ. Достойными примерами здесь являются Сенегал и Танзания. Сознавая, что доморощенная сенегальская демократия позволяет каждому получить свою долю национального богатства^15, сенегальские правители в должной степени включают ее в систему патриархальных связей в целях поддержания социального мира. Важным исключением из этого правила является Казаманс (юго-западная часть Сенегала, расположенная между Гамбией и Гвинеей-Бисау; до 1886 г. — португальская колония; очаг сепаратистского мятежа. — Прим. пер.). В Танзании президент Джулиус Ньерере (первый руководитель страны в 1961–1985 гг., лидер правящей Революционной партии до 1990 г.) обращал особое внимание на создание широко разветвленной сети первичных организаций своей партии, единственной в стране, он умел вовремя отслеживать первые признаки вероятного предъявления потенциально дестабилизирующих требований со стороны местных элит. В начале 1980-х годов он весьма прагматически реагировал на восстание сунгусунгу (охранные отряды этносов сукума и ньямвези. — Прим. пер.) на севере Танзании, признав повстанцев законными выразителями чаяний народа и оставив за ними право на ношение оружия. Сунгусунгу стали, таким образом, признанными правительством ополченцами. Десятилетием позже, одержав убедительную победу на референдуме об учреждении однопартийного государства, Ньерере все же осознал, что будущее — за многопартийной системой, и пошел на уступки меньшинству, требовавшему перехода к многопартийности. Тем самым он продлил правление своей Чама Ча Мапиндузи (Революционной партии).

Некоторые страны, переживающие политические потрясения, тем не менее успешно с ними справляются, так что эти потрясения не раскалывают политическую элиту. Примером такого государства является Нигерия. Провинциальные элитарные группировки, не удовлетворенные размером той доли национального достояния, которая им досталась, требуют более высокой платы за лояльность — посредством выборов, межпартийного торга и даже насилия. Поскольку большинство лидеров элитарных группировок довольны их собственным положением в условиях статус-кво, они редко применяют насилие в своей среде. Поэтому к насилию в рамках нигерийской системы властвования прибегают те люди на местах, кого не касаются условия межэлитных сделок, — в основном молодежь, которая стремится присоединиться к местным элитам или сменить их.

На протяжении 30 лет президенту Заира Мобуту Сесе Секо удавалось сохранять контроль над политической «рыночной площадью», лишь в ограниченных масштабах прибегая иногда к насилию. Гораздо чаще, чем любой другой правитель независимого африканского государства, он признавал, что именно патриархальность и коррупция являлись тем «клеем», благодаря которому удавалось скреплять единство страны, сохраняя при этом присущий Мобуту специфический стиль правления^16. Ему не удалось подкрепить и легитимировать свою авторитарную власть осязаемыми успехами в области экономики и социальной сферы, не говоря уже об установлении режима верховенства права. Мобуту, как и многие другие лидеры, обратился к возрождению патриархальных традиций^17. В отличие от правителей Нигерии, например, Мобуту попеременно то приближал к своей особе, то повергал в немилость своих основных соперников из среды элит, заставляя их конкурировать в борьбе за его благосклонность. В конце 1990-х годов эта система была заменена регионализированной политической «рыночной площадью», на которой организованное насилие стало основным средством выдвижения требований и отказа в их удовлетворении. В переименованной Демократической Республике Конго элиты, а также соседние с ДРК государства пока еще не достигли консенсуса по вопросу о том, каким образом следует регулировать функционирование политической «рыночной площади», и поэтому вполне логично, что именно насилие, направленное на физическое уничтожение противника, стало методом политической борьбы.

Суданский конфликт иллюстрирует другой вариант внутриполитической эволюции. На протяжении 30 лет кровопролития в условиях фактического совмещения войны и мира провинциальные элиты выстроили такую модель поведения, в соответствии с которой они начинали очередной раунд торговли за привилегии со столичной элитой, организуя выборочные нападения на важные для столицы экономические объекты, а также нанося ущерб имиджу столицы в сфере соблюдения прав человека. Излюбленными мишенями являются лавки и грузовики торговцев, фермы коммерческого сектора, объекты нефтедобычи и трубопроводы, ирригационные сооружения, полицейские участки, солдаты-отпускники и отдаленные военные посты, а также банки. Если претендующая на влияние группа является частью национального военного истеблишмента, то для начала переговоров с властями ей бывает достаточно объявить о мятеже. Тем самым недовольная провинциальная элитарная группировка привлекает всеобщее внимание к факту своего существования и к той угрозе центральной власти, которую она представляет. Фактически речь идет о повышении платы за лояльность. В большинстве случаев правящая элитарная группировка отвечает на мятеж очередным актом насилия, нацеленным на то, чтобы снизить политический вес повстанцев, уничтожив их самих, присвоив или уничтожив и их «фонды», т.е., контролируемые ими деревни, угодья, скот, а также их женщин, мужчин и детей. Такой ответ является предостережением для прочих потенциальных мятежников. Гуманитарная цена этого ответа выше, чем цена брошенного властям вызова. Совершив эти взаимосвязанные, но асимметричные акты насилия, стороны конфликта пересматривают свои требования, которые могут выдвинуть на возможных переговорах. Они могут помириться или назначить время и место нового раунда переговоров. Правительство также может избрать другой путь — договориться с другой соперничающей провинциальной элитарной группировкой, поручить ей присвоить «фонды» противника^18.

На протяжении длительных периодов военных действий на Юге Судана, а также до и после периода ожесточенных столкновений в Дарфуре (с середины 2003 г. до конца 2004-го) имели место не только бои между правительственной армией и повстанцами, но и своеобразные политические маневры, включавшие также применение насилия. В такие времена — а именно они стали в Судане нормой! — правила игры были хорошо известны всем сторонам конфликта. И суданские элиты демонстрировали тогда поразительную учтивость в общении друг с другом, в том числе и со своими закоренелыми политическими противниками.

Время от времени уровень насилия повышается на порядок или даже более, в том случае если одна сторона конфликта или сразу обе его стороны предвидят возможность или опасаются угрозы изменения соотношения сил на политической «рыночной площади». И в моменты действительного или потенциального изменения правил игры рушится консенсус между элитами. Это произошло, например, когда Суданская народно-освободительная армия (Sudan People’s Liberation Army, SPLA) практически полностью захватила в 1992 г. город Джуба, столицу тогдашней суданской Экваториальной провинции. То же самое произошло и в конце 1990-х годов, когда суданское правительство боролось за контроль над нефтеносными районами провинции Верхний Нил, чтобы развернуть добычу и экспорт нефти, а также когда дарфурское восстание могло привести в 2003 г. к разгрому суданской армии. Подобные сравнительно кратковременные экстремальные эпизоды продолжаются 1–2 года, не более. И именно такова ожидаемая продолжительность жизни всех заключавшихся в Судане политических сделок.

Суданская политическая «рыночная площадь» обычно функционирует по правилам, хорошо известным элите. Однако в данном случае ситуация осложняется тем, что суданский аукцион политических лояльностей интернационализирован, а «внешние» игроки политического рынка часто не следуют суданскому своду правил. С самых первых дней мятежа на Юге Судана Эфиопия была вовлечена в поддержку повстанцев, а к середине 1990-х годов поддержку им в той или иной степени оказывали все соседи Судана, за исключением Кении. Некоторые из этих государств поступали так в связи с тем, что Судан в свою очередь спонсировал повстанцев на их территории^19. Регионализация политической «рыночной площади» увеличила число покупателей и тем самым повысила цену лояльности. Интернационализация конфликтов в Судане также привела к «рыночной интеграции» его с другими региональными конфликтами, например, в ДРК. Вовлечение в конфликт Эфиопии, Эритреи и Уганды в свою очередь привело к втягиванию в него США. Хотя Америка выделила в связи с этими конфликтами довольно скромные ресурсы (по сравнению с другими, в том числе по сравнению с Эфиопией, Чадом и Ливией), причем эти средства не были предоставлены в форме прямой помощи по модели «патрон — клиент», все же отношения между акторами политического рынка были искажены под влиянием обещаний широко рекламируемых шагов, направленных на изменение политического режима, а также обещаний военной интервенции. Резкий скачок цен на лояльность возмутил влиятельных деятелей в суданском правительстве, которые не желали переплачивать тем людям, которых они могли бы купить подешевле.

Как устранить сбои в функционировании политического рынка

В соответствии с нашим анализом характерной чертой политической жизни африканских стран со слабыми государственными институтами является конкуренция в борьбе за господствующие позиции в системе патриархальных связей. Поскольку продавцы лояльности (провинциальные элиты) в состоянии прибегнуть к насилию, а покупатели лояльности (правительство) не могут или не станут использовать свое подавляющее военное превосходство для того, чтобы незамедлительно подавить недовольство, постольку насилие становится рутинным методом заключения политических сделок. Политическая «рыночная площадь» «с применением насилия» может стать приемлемой для элит данной страны в той мере, в какой насилие регулируется внутри страны благодаря достижению консенсуса ее элит. Однако у нас есть вполне резонный повод для беспокойства в связи с тем, что даже страны, накопившие сорокалетний опыт управления своими внутренними политическими рынками, быстро сползают к ситуации, в которой конфликты становятся и насильственными, и неуправляемыми. Подобные риски иллюстрируются примерами Кот-д’Ивуара и Кении.

Долгосрочное решение, позволяющее устранить подобные риски, сводится к учреждению таких политических институтов, которые позволяли бы регулировать конфликты и предотвращать их сползание в насильственную фазу. Однако такая политическая эволюция, по-видимому, окажется возможной лишь в отдаленном будущем. А до тех пор нам следует позаботиться о том, как предвидеть и предотвращать насильственный взлом патриархальных политических систем, каким образом на политической «рыночной площади» изыскивать пути к решению существующих конфликтов. На практике речь идет о скупке лояльностей и о достижении состояния равновесия.

В рамках первого сценария (скупка лояльностей) самый богатый покупатель (правительство) выкладывает на стол средства, достаточные для того, чтобы всем элитам досталась какая-либо доля. Если данная страна пребывает в мире, однако существует вероятность того, что на предстоящих выборах победит оппозиция, тогда необходимо принять меры к тому, чтобы конкуренция из политической сферы не перешла в военную. Крайне необходимым шагом в такой ситуации является достижение сделки в рамках патриархальной системы — до выборов, а не после них, как свидетельствуют недавние примеры Кении и Зимбабве. В стране, характеризуемой политической конкуренцией с применением насилия, решающее значение имела бы скупка лояльностей, причем правительству следует пойти на то, чтобы заплатить более высокую цену. Прекрасным примером этого является Ангола после гибели Савимби в 2002 г. Правящая партия МПЛА (MPLA, Народное движение за освобождение Анголы) сумела купить по сравнительно низкой цене поддержку почти всех соперничающих элит, включая и ряд сторонников Савимби (численность их после смерти лидера уменьшилась). Нигерия представляет собой вариант такого решения, однако с той важной оговоркой, что скупка лояльности элит отчасти перевела конфликт с общегосударственного на местный уровень, где региональные элиты по-прежнему прибегают к насилию, выторговывая выгодные условия политических сделок.

Вариант скупки лояльностей может подойти для маленькой страны, в которой наличествует ощутимое иностранное присутствие. Примером может служить Сьерра-Леоне. Гражданская война откровенно свидетельствовала о том, что лояльность открыто выставляется на аукцион, а у повстанцев и солдат правительственных войск нет никаких угрызений совести в связи с тем, что они разыгрывают сражения без победителей и побежденных лишь для того, чтобы вместе грабить рынки и склады с товарами, поступившими по линии международной помощи^20. Бывшие враги становятся друзьями и пытаются общими силами произвести государственный переворот. Конфликт в Сьерра-Леоне удалось разрешить благодаря массированному иностранному военному и финансовому присутствию в этой стране, причем последнее было настолько значительным для этого сравнительно маленького государства с еще более чем скромной по масштабам экономикой, что доступ к ресурсам, поступавшим по линии помощи, позволял занять господствующие позиции в рамках системы отношений «патрон–клиент». Значительная часть образованных сьерралеонцев работала, напрямую или косвенно, в системах распределения иностранной помощи или обслуживания иностранного военного присутствия в стране. Боевые действия британских коммандос против тех, кто пытался взвинтить цену своей лояльности посредством захвата заложников, показала сьерралеонцам, что Левиафан не готов смириться с тем, что насилие играет роль наилучшего средства достижения политических договоренностей. Важную роль сыграло и географическое окружение. В соседней Либерии проводилась точно такая же международная военная операция, а другой сосед, Гвинея, активно ее поддержала.

Альтернативный способ действий — достижение равновесия сил на политическом рынке в условиях, когда различные центры патриархального патронажа контролируют сравнимые по масштабам ресурсы и поэтому в состоянии бросать друг другу вызов и сдерживать друг друга. Поскольку в большинстве случаев основным источником финансовой подпитки претензий на патронаж является суверенная рента, это обстоятельство приводит к тому, что для перераспределения этой суверенной ренты необходимы конституционные договоренности. В тех странах, в которых традиции патриархальности доминируют над законом — а таковы все страны, о которых мы ведем речь, — подобное разрешение конфликтов представляется возможным лишь при условии вмешательства со стороны иностранного Левиафана.

Соглашение о всеобъемлющем мирном урегулировании в Судане (Sudan’s Comprehensive Peace Agreement, CPA) можно рассматривать как попытку изготовить именно такое изделие гибридного конституционно-патриархального типа, применение которого на практике позволило бы столице Южного Судана — Джубе — получать иностранную помощь, а также значительную долю нефтяных доходов и составить собственный оборонный бюджет. Однако поскольку добываемая на Юге нефть перекачивается по трубопроводам через северную часть Судана, а доходы от ее экспорта получаются прежде всего Хартумом и только затем уже передаются Джубе, отношения между сторонами СРА неравные и в силу этого нестабильные. Поскольку нет трубопровода, по которому можно было бы транспортировать нефть из Южного Судана к побережью Индийского океана, минуя Северный Судан, Юг Судана, по-видимому, обречен в таких условиях оставаться недостаточно состоятельным покупателем на политической «рыночной площади», контролируемой Хартумом. Ситуация не изменится и в том случае, если Южный Судан станет независимым государством (независимость Южного Судана по итогам референдума была провозглашена 9 июля 2011 г. — Прим. пер.).

Если механизмы политической «рыночной площади» исправны, то нетрудно предсказать судьбу усилий по мирному урегулированию. Мирные соглашения будут соблюдаться только в том случае, если формальные договоренности о поправках к конституции и о разделе власти будут содействовать реализации скупки лояльностей в рамках патриархальной модели. Если же это условие не выполнено, то соглашения о мире станут обычными сделками на политическом рынке, и выполнять их будут до тех пор, пока это соответствует интересам обеих сторон. Такие соглашения будут рассматривать как пакты об обеспечении безопасности и о патронаже между правительством и избранными провинциальными элитами; при этом другие провинциальные элиты исключаются из сферы действия данного соглашения. Подобные соглашения на самом деле могут привести к повышению уровня насилия в стране, поскольку «исключенные» прибегнут к насилию для подкрепления своих требований. Кроме того, подписавшие пакт попытаются подавить сопротивление «исключенных», организовав против них полицейскую операцию или проведя принудительное разоружение их отрядов. Официальное, вполне легитимное и конвенциональное соглашение о мире будет соблюдаться только в том, исключительном в условиях Африки случае, если сторонами вооруженного конфликта являются институционализированные государства (например, Эфиопия и Эритрея).

До тех пор пока миротворческие операции будут осуществляться в условиях политической «рыночной площади», миротворцы неизбежно становятся игроками, а не судьями матчей. Если масштабы миротворческой операции сравнительно велики по сравнению с масштабами данной страны, то миротворцы становятся единственными покупателями на политическом рынке лояльностей, Левиафаном, который диктует свою волю и навязывает мир. Как уже отмечалось, именно это случилось в Сьерра-Леоне и почти то же самое случилось в Либерии и в Кот д’Ивуаре. ЕС, осуществляя вмешательство в Центрально-Африканской Республике, располагал сходным экономическим потенциалом. Во всех других случаях миротворцы становились лишь еще одними партнерами в сделках купли-продажи во время аукциона лояльностей. При этом они были неловкими, неуклюжими торговцами, ими легко манипулировали или их одурачивали более опытные и хитроумные местные игроки.

В тех случаях, когда очевидны перспективы урегулирования в рамках политического рынка (в Анголе или в Чаде — если только Судан сократит масштабы поддержки повстанцев), тогда миротворческие силы могут быть полезны, создавая угрозу вооруженного давления извне. Их присутствие может сделать процесс урегулирования менее длительным и более приемлемым для элит и отдельных входящих в их состав группировок. Если соседние государства поддерживают ту сторону конфликта, которая располагает незначительными средствами для скупки лояльностей, или, как минимум, эти государства отказываются делать собственные ставки на аукционе лояльностей, — тогда цены на аукционе падают, и мирное урегулирование может реализоваться на практике (таковы случаи Мозамбика и Бурунди). В 2006 г. возможность поддержать внутреннее урегулирование в Сомали посредством скупки лояльностей торговцами Могадишо сорвалась, поскольку Эфиопия и США выступили против нее из-за поддержки данной инициативы Эритреей и исламистскими элементами в самом Сомали. Осмысленный же подход к проблемам сомалийского урегулирования предполагал финансовую поддержку бизнесменов из Могадишо, потому что таким образом удалось бы получить рычаг давления на те воинствующие элементы, влияние которых могло бы быть сочтено нежелательным.

С гораздо более опасными вызовами миротворческие миссии сталкиваются в тех случаях, когда главные игроки на политическом рынке располагают значительными средствами и привыкли считать насилие излюбленным орудием политической борьбы (именно так обстоят дела в ДРК и Судане). В таких случаях у миротворческих миссий, как правило, слишком мало ресурсов, чтобы повлиять на торговую сделку. Доходы местных элит от эксплуатации рудников и месторождений металлов намного превышают все, что могут привезти с собой миротворцы, и именно эти средства местные игроки-патроны умело размещают на соответствующих политических рынках, тогда как международные агентства неэффективно расходуют свои ресурсы. Все же и их средств бывает достаточно, чтобы повлиять на политический рынок и сделать недолговечным любое достигнутое на нем соглашение.

Логика политической «рыночной площади» обусловливает тот факт, что международно гарантированное мирное соглашение может на деле оказаться менее, а не более устойчивым и долговечным, чем внутреннее урегулирование. В ходе внутреннего урегулирования стороны содействуют сближению своих позиций и ценностей и согласовывают цену, которая отражает эти их достижения. Через несколько лет цена может измениться, однако с большой вероятностью можно провести по этому вопросу новые переговоры, не слишком рискуя подорвать стабильность. Присутствие международных гарантов не меняет фундаментальную сущность такого мирного соглашения, которое остается всего лишь торговой сделкой, соблюдаемой до тех пор, пока согласованная плата за лояльность точно соответствует истинной цене этой лояльности. В таких случаях международные гаранты сталкиваются с четырьмя важнейшими проблемами.

Во-первых, участие международных гарантов в переговорах влияет на цену лояльности. В ДРК их участие снизило цену лояльности провинциальных элит и было на руку президенту ДРК Жозефу Кабиле. Западные правительства и ООН признали предрешенные результаты выборов, отвергли притязания проигравшего на какую бы то ни было долю власти и влияния в стране, хотя он — Жан-Пьер Бемба — получил 36% голосов. Более того, Ж.-П. Бемба был арестован в Бельгии и передан в распоряжение Международного уголовного суда в Гааге. По сути дела, речь шла об акте устранения из политики — вполне в духе традиций политической «рыночной площади», и этот акт отнюдь не менее драматичен, чем физическое устранение сотен ближайших сотрудников Бембы и тысяч его избирателей. Международные силы также перевезли Бембу из конголезской тюрьмы в Нидерланды и пытались положить конец восстанию на востоке Конго во имя защиты гражданского населения и сохранения власти свободно избранного правительства. Проблема для миссии ООН в Конго (MONUC) состоит в том, что если миссия покинет ДРК, Кабила или будет вынужден заплатить намного более высокую цену за лояльность провинциальных лидеров, или должен будет вести еще одну войну.

В Судане присутствие международных гарантов имело противоположный эффект, поскольку оно повысило цену лояльности до таких значений, которые правящий Суданский национальный конгресс (заведомо самый обеспеченный покупатель на политическом рынке и основной источник патриархальной власти) счел явно завышенными. Со своей стороны СПЛА считает, что полученные южанами выгоды после подписания СРА обусловлены поддержкой со стороны США. СПЛА продолжает рассчитывать на сотрудничество с Америкой, еще больше повышая тем самым собственную значимость. Вооруженные движения Дарфура основывают свою значимость также на риторике американского конгресса и на эффекте развернутой в Америке кампании «Спасем Дарфур!», тогда как хартумские переговорщики все еще оценивают свою значимость, принимая во внимание лишь факторы внутреннего политического рынка. Если логика этого рынка все еще корректна и суданский конфликт будет урегулирован в итоге скупки элит, то международное вмешательство лишь замедляет этот процесс и усугубляет связанные с ним риски. Принципы справедливости и права, разумеется, не имеют отношения к данным расчетам.

С этими расчетами, однако, связана вторая важная проблема, стоящая перед любыми международными миротворческими миссиями. Она заключается в том, что международные игроки, как правило, считают, что обязаны способствовать реализации достигнутых договоренностей, поскольку они в этом внутренне убеждены, так как считают эти договоренности обязывающими. Между тем внутренние игроки интерпретируют договоренности чисто инструментально, лишь постольку, поскольку они в данный момент им выгодны. Так развивались события в ДРК, то же самое, вероятно, произойдет и в Судане, где правящий Национальный конгресс не спешит проводить в жизнь положения СРА и полностью игнорирует мирное соглашение по Дарфуру, так как Хартум считает, что заплатил за них слишком высокую цену. СПЛА жизненно заинтересована в вовлечении внешних игроков, особенно США, в споры о ходе реализации СРА, поскольку это способствует поддержанию на высоком уровне цены Юга на политическом рынке; в противном случае эта цена снизится. У Вашингтона нет достаточной политической воли добиваться окончательного разрешения кризиса. Он оказывает чисто риторическую поддержку Суданскому национальному конгрессу и одновременно поощряет СПЛА. Если миссия ООН в Судане (UNMIS), уполномоченная контролировать ход выполнения СРА, настроена действовать в строгом соответствии с юридическими нормами, Суданский национальный конгресс легко может втянуть ее в конфликт, обвиняя UNMIS в потворстве СПЛА (за то, что деятельность UNMIS способствовала повышению цены СПЛА на политическом рынке). Со своей стороны СПЛА вполне может обвинить UNMIS в потворстве Суданскому национальному конгрессу, поскольку миссия явно не расположена принуждать стороны строго выполнять их формальные обязательства по СРА.

И в ДРК, и в Судане миссии по поддержанию мира — MONUC, UNMIS и African Union — UN Hybrid Operation in Darfur (UNAMID) — предоставляют политические субсидии партии или группе партий в целях поддержания искусственного равновесия. Такая практика чревата рисками в кратко- и долгосрочной перспективе. В частности, опасность кроется в том, что навязанное извне решение терпит крах, как только политические или военные катастрофы принуждают миссии покинуть страну. С этим обстоятельством связан и более отдаленный во времени риск. Все три миссии могут стать бессрочными, поскольку как только они покинут страну, цены лояльностей на политическом рынке быстро изменятся, и это приведет к новой войне. До тех пор пока миссии пребывают в стране, по крайней мере некоторые из внутренних покупателей и продавцов лояльностей будут воздерживаться от чистосердечной поддержки политической сделки, поскольку знают, что в будущем внутренние силы предложат им на политическом рынке более удовлетворительные условия.

Третья проблема состоит в том, что посредники и миротворцы испытывают искушение как можно глубже проникнуть в социально-политические структуры раздираемой конфликтами страны. Институционализированное государство или повстанческое движение может назначить для ведения переговоров лицо, которое занимает должное положение и действительно обладает властью, достаточной для того, чтобы разработать мирное соглашение или осуществить на практике прекращение огня. Такое соглашение может быть всеобъемлющим. Однако в погрязшем в конфликтах патриархальном обществе совершенно недостаточно иметь дело лишь с одним индивидуумом, пусть и уполномоченным на то и, на первый взгляд, достаточно авторитетным. Причина в том, что любые проявления лояльности к этой личности, откуда бы они ни исходили, могут исчезнуть. Приходится торговаться о заключении мира и о его поддержании — «в розницу». Следовательно, посредникам, миротворцам и разного рода аналитикам надо знать назубок малейшие детали данного конфликта. Дело в том, что мир можно установить, лишь разрешив каждый, пусть самый мельчайший, спор в рамках всего конфликта^21.

Усердие при изучении и разрешении местных проблем заслуживает похвалы. Однако попытки внешних игроков «в розницу» торговать миротворчеством и поддержанием мира также может оказаться бесполезным, поскольку сам факт внешнего вмешательства в конфликт изменяет цены лояльности на весь период присутствия миротворческих миссий, и в итоге любое решение с участием внешних сил становится еще менее долговечным, чем то, которое могли бы согласовать внутренние игроки в ходе переговоров между собой. Участие в миротворчестве, например, местных неправительственных организаций могло бы облегчить мирный процесс, сведя к минимуму искажающее влияние вмешательства внешних сил. Однако когда в дело вмешиваются дипломаты-тяжеловесы или вооруженные миротворцы, они наверняка изменят цены на политическом рынке, возможно, сами об этом и не догадываясь.

В свою очередь все это порождает четвертую проблему, стоящую перед международными гарантами, которая заключается в том, что они могут вообще не осознавать своего значения на местной политической «рыночной площади». Чем в большей степени они руководствуются добрыми намерениями, высокими моральными ценностями и убежденностью в том, что подписанное сторонами мирное соглашение является обязывающим их документом, тем меньше они способны разобраться в хитросплетениях местной политики и в ее законах — и тем более вредоносной становится их роль.

Заключение: как завершать миротворческие операции

В докладе Кофи Аннана, озаглавленном «Без стратегии нет выхода» (No exit without strategy), обозначены три цели, достижение которых «часто», по его словам, ведет к успешному завершению миротворческих миссий. Вот эти цели: повышение уровня внутренней и внешней безопасности страны; укрепление ее политических институтов и улучшение методов управления; восстановление экономики и социальной сферы и их трансформация^22. Тот факт, что Аннан говорил скорее о процессе миротворчества, нежели о его результатах, а также употребленное им довольно осторожное слово «часто» свидетельствуют о реалистической оценке им трудностей на пути достижения любой из перечисленных трех целей. Как отмечается в настоящей статье, усилия, необходимые для достижения этих целей, несоизмеримы с возможностями страны со слабыми государственными институтами. В докладе Кофи Аннана по существу нет содержательных политических директив для тех, кто уполномочен планировать стратегию миротворческих операций. Всего за несколько месяцев до того, как в ходе обсуждений на заседаниях Совета Безопасности ООН стала дебатироваться концепция «обязанности по защите» (responsibility to protect)23, которая предполагает расширение рамок миротворческого мандата, Генеральный секретарь ООН фактически признал, что реалистическое определение понятия «успех миротворческой операции» пока не разработано.

Кроме того, речь должна идти и о гуманитарном измерении этого «успеха». Речь в данном случае идет о судьбах простых людей в стране, погрязшей в конфликтах. Даже если в стране не разрешены политические разногласия между сторонами и конфликт продолжается на низком уровне интенсивности, некоторые важные гуманитарные компоненты безопасности могут быть сохранены. Можно сократить численность жертв вооруженного насилия, голода и болезней. Основные социальные службы можно восстановить. Гораздо сложнее вернуть в родные места перемещенных лиц и беженцев, поскольку для этого сначала необходимо достичь прочного политического урегулирования и восстановить условия элементарной физической безопасности граждан. Подобный подход обладает собственной значимостью. В частности, наличие доступных для сравнения и измерения базовых индикаторов человеческого существования наверняка сделает более реалистическими выводы о степени эффективности миротворческих операций, повысит стандарты их оценки, которые обычно дают сами гуманитарные агентства. Такой подход также позволяет осознать важность продолжения гуманитарных операций независимо от политического контекста той или иной страны. Разумеется, этот подход страдал бы неполнотой, если игнорировались бы политические факторы, не уделялось бы необходимое внимание человеческому достоинству, сохранности собственности, а также справедливости.

В конечном счете «успех» определяет сама политическая «рыночная площадь». В соответствии с патриархальной моделью политической жизни самым стабильным решением является всеобъемлющая скупка лояльностей. Именно такое политическое решение благотворно для соответствующей страны. Однако у такого решения есть два важных недостатка. Первый состоит в том, что подобное решение фактически выдает лицензию на коррупцию, причем выгоды для простых граждан отнюдь не гарантированы. Если определение «успеха» основано на том, что заключено мирное соглашение между сторонами конфликта, то гуманитарным критериям оно будет соответствовать лишь в том случае, если в результате такого урегулирования будут исключены гуманитарные кризисы, которые имманентно присущи подобным конфликтам, будут восстановлены источники средств существования граждан и возобновлено функционирование социальных служб. Несмотря на то что существующие проекты реконструкции разрушенных войнами государств подвергаются критике, все же очень многое можно сделать для минимизации дисфункций государственных институтов в таких странах. Другой изъян политического решения на внутренней политической «рыночной площади» состоит в том, что любая всеобщая скупка лояльностей действенна лишь в условиях относительной стабильности политического рынка. Порожденный такой скупкой режим будет подвержен кризисам в том случае, если иссякнут финансовые источники, если основной покупатель будет устранен или станет недееспособным или новые элиты бросят вызов политическому статус-кво. Все это — не повод отвергать всеобщую скупку, особенно в тех случаях, когда ей нет альтернативы. Скорее это повод обратить самое пристальное внимание на те сделки, которые составляют основу данного торгово-политического соглашения, а также осуществлять их мониторинг с тем, чтобы вовремя, на первых этапах назревающего кризиса, уловить признаки того, что данное политико-торговое соглашение перестает соблюдаться.

Вполне рутинным заблуждением является представление о том, будто мирные соглашения, завершающие гражданские войны, устраняют глубинные причины конфликтов. Если противостоящие стороны конфликта сильны и институционализированы, они сами урегулируют ситуацию с учетом собственных интересов и не допустят никакого международного посредничества, в рамках которого им были бы предъявлены какие-либо дополнительные требования. Весьма характерно, что от сторон конфликта редко требуют уважения демократии и ответственности перед контролирующими органами, даже если они действительно способны принять на себя такие обременительные обязательства. В слабо институционализированном государстве, в котором господствует патриархальность, любые попытки обратиться к предполагаемым глубинным причинам конфликта — социальной несправедливости, недостатку либеральной демократии, неравенству в уровнях экономического развития различных регионов — могут не содействовать, но и препятствовать решению более скромных, зато более реалистичных задач, решение которых было бы основано на сделках между игроками политической «рыночной площади». Однако противостоящие стороны в каждой данной стране слишком слабы по сравнению с международными посредниками и Советом Безопасности ООН и потому готовы согласиться с гораздо более тягостными условиями мирного урегулирования, которое предусматривает навязчивый международный мониторинг выполнения договоренностей, а также обременительное содействие международных посредников в реализации этих договоренностей.

Формальные требования, обычно предъявляемые международными миротворческими миссиями, предполагают включение в текст мирного соглашения обязательства сторон содействовать политическим преобразованиям, причем миротворцы получают далеко идущий мандат на надзор над ходом таких преобразований. Мировое сообщество предъявляет такие всеобъемлющие требования, потому что никто ему в этом не препятствует и поскольку дипломаты обычно надеются на то, что они в состоянии достичь таких целей. Противостоящие стороны внутреннего конфликта принимают эти требования, потому что они слабы или потому что им выгодно утверждать, будто они искренне привержены достижению декларируемых миротворцами целей. Однако в очень многих случаях эти цели недостижимы, а когда международные миротворческие силы пытаются добиться реализации подобных задач, они погрязают в трясине политических сделок на патриархальной «рыночной площади», причем не могут уйти оттуда без риска вызвать новый кровопролитный конфликт.

Все три компонента необходимы для конечного успеха — четко сформулированное мирное соглашение, повышение уровня личной безопасности, а также политическая сделка между элитами. Первый и основный вывод из этой статьи заключается в том, что именно сделка между элитами является первым по важности и самым содержательным компонентом мирного урегулирования. Отсюда следует, что любой международный посредник, международный миротворец или международная миссия по поддержанию мира обязаны соответствующим образом планировать и направлять свою деятельность. Второй вывод заключается в том, что сегодняшние сценарии политического урегулирования для стран с хрупкими государственными институтами сами слишком хрупки. Созданные в их рамках политические подмостки самым очевидным образом не выдерживают веса международного вмешательства, для которого они и призваны создавать опору. Ввиду этого такие сценарии необходимо пересмотреть.

Примечания

1 См.: United Nations Security Council, ‘No exit without strategy: Security Council decision-making and the closure or transition of United Nations peacekeeping operations’, Report of the Secretary General, UNS/2001/391, New York. 20 April 2001, p. 2.

2 См.: Victoria K. Holt and Tobias C. Berkman, The impossible mandate? Military preparedness, the responsibility to protect and modern peace operations [Washington, DC: Henry L. Stimson Center, 2006].

3 См.: World Bank Independent Evaluation Group, Engaging with fragile states: an IEG review of World Bank support to low-income countries under stress [Washington, DC: World Bank, 2006].

4 См.: Ashraf Ghani and Clare Lockhart, Fixing failed states: a framework for rebuilding a fractured world [Oxford: Oxford University Press, 2008].

5 См.: Simon Chesterman, Michael Ignatieff and Ramesh Thakur, «Conclusion: the future of state-building», in eiusde, «Making states work: state failure and the crisis of governance» [Tokyo: UN University Press, 2005].

6 См.: Samuel Huntington, Political order in changing societies [New Haven, CT: Yale University Press, 1988, p. 1].

7 См.: Joshua Forest, Lineage of state fragility: rural civil society in Guinea-Bisau [Athens, OH: Ohio University Press, 2003].

8 См.: Michael Schatzberg, Political legitimacy in Middle Africa; father, family, food [Bloomington, IN: Indiana University Press, 2001].

9 См.: Patrick Chabal and Jean-Pascal Deloz, Africa works: disorder as political instrument [London: James Currey, 1999].

10 См.: Mary Kaldor, New and old wars: organized violence in a global era [Cambridge: Polity, 1999].

11 См.: Virginia Page Fortna, Does peacekeeping work? Shaping belligerents` voices after civil war [Princeton, NJ: Princeton University Press, 2008].

12 Именно по этой причине концепция «банкротства государства» и «хрупкости государственных институтов» подвергается сегодня критике. См.: Tobias Hagman and Markus Hoehne, «Failures of the state failure debate: evidence from Somali territories», Journal of International Development 20; 7, 2008; www3.interscience.wiley.com/journal/109866190issue.

13 См.: Alex de Waal, «Sudan: the turbulent state», см. eiusde: «War in Darfur and the search for peace» [Cambridge, MA: Harvard University Press, 2007].

14 См.: Robert Bates, When things fell apart: state failure in late century Africa [Cambridge: Cambridge University Press, 2008].

15 См.: Frederic Shaffer, Democracy in transition: understanding politics in an unfamiliar culture [Ithaca, NY: Cornell University Press, 1998].

16 См.: Jean-Francois Bayart, The state in Africa: the politics of the belly [London, Wiley, 2009].

17 См.: Achille Mbembo, On the postcolony [Berkeley: University of California Press, 2002].

18 Таким образом, мы утверждаем, что применительно к случаям применения насилия на патриархальной политической «рыночной площади» нуждается в пересмотре модель Каливаса [Kalyvas], разработанная в ходе изучения случаев применения насилия институционализированными противниками в ходе гражданских войн. См.: Stathis Kalyvas. The logic of violence in civil war [Cambridge: Cambridge University Press, 2006].

19 См.: Alex de Waal, «The politics of destabilization in the Horn, 1980 — 2001», см. eiusde: Islamism and its enemies in the Horn of Africa [London: Hurst, 2004].

20 См.: David Keen, Conflict and collision in Sierra Leone [Oxford: James Currey, 2005].

21 Мимоходом заметим, что гуманитарные миссии тоже вовлекаются в конфликты, так как подобные операции и их результаты тесно связаны с самой природой насилия, проявляемого в ходе миротворческого процесса. Поэтому старшие должностные лица миссий по оказанию гуманитарной помощи также становятся знатоками всех деталей межобщинных отношений в ДРК и Судане.

22 См.: UN Security Council, «No exit without strategy», p. 4.

23 См.: International Commission on Intervention and State Sovereignty, The responsibility to protect [Ottawa: International Development Research Centre, 2001].

Об авторах и составителях

Айкенберри Джон (G. John Ikenberry) — профессор факультета политологии и Школы общественных и международных отношений им. Вудро Вильсона Принстонского университета, содиректор Центра изучения проблем международной безопасности Принстонского университета (США)

Алексеенкова Елена Сергеевна — программный менеджер Российского совета по международным делам, научный сотрудник Центра глобальных проблем Института международных исследований МГИМО(У) МИД России

Альден Крис (Chris Alden) — профессор, соруководитель программы «Африка и международные отношения» Лондонской школы экономики и политических наук (Великобритания)

Балмер Саймон (Simon Bulmer) — профессор Университета Шеффилда (Великобритания)

Банк Андре (André Bank) — научный сотрудник Немецкого института глобальных и региональных исследований (Германия)

Баттаглино Хорхе (Jorge Battaglino) — профессор Университета Торквато ди Телла (Аргентина)

Бекли Майкл (Michael Beckley) — преподаватель кафедры политологии Университета Тафтса (США)

Бжезинский Збигнев (Zbigniew K. Brzezinski) — член правления, сопредседатель консультативного совета Центра стратегических и международных исследований (США), советник президента США по национальной безопасности (1977–1981), старший научный сотрудник, профессор Школы перспективных международных исследований при Университете Джона Хопкинса (США)

Брукс Стивен (Stephen G. Brooks) — доцент Дартмутского колледжа (США)

Булли Дэн (Dan Bulley) — старший преподаватель Университета Квинс в Белфасте (Великобритания)

Буэно де Мескита Брюс (Bruce Bueno de Mesquita) — профессор Нью-Йоркского университета (США), старший научный сотрудник Гуверовского института войны, революции и мира Стэнфордского университета (США)

Вальбьёрн Мортен (Morten Valbjørn) — доцент Орхусского университета (Дания)

Гейтс Роберт (Robert M. Gates) — министр обороны США (2006–2011), президент Техасского университета A&M (2002–2006), директор ЦРУ (1991–1993) (США)

Глаголев Владимир Сергеевич — профессор Кафедры философии МГИМО (У) МИД России

Голдстоун Джек (Jack A. Goldstone) — профессор Школы государственной политики Университета Джорджа Мейсона (США), внештатный научный сотрудник Института Брукингса (США)

Де Вааль Алекс (Alex de Waal) — профессор Школы права и дипломатии им. Флетчера в Университете Тафтса (США), исполнительный директор Всемирного фонда мира (США)

Дрезнер Даниел (Daniel W. Drezner) — профессор Школы права и дипломатии им. Флетчера в Университете Тафтса (США), внештатный научный сотрудник Института Брукингса (США)

Дуррани Асад (Asad Durrani) — генерал-лейтенант в отставке, глава Межведомственной разведки Пакистана (ISI) (1990–1992), ректор Национального университета обороны (1993) (Пакистан)

Закария Фарид (Fareed Zakaria) — журналист, телеведущий телеканала «CNN» (США), колумнист газет «Washington Post», «The New York Times», журнала «The Atlantic» (США)

Зубок Владислав — профессор Лондонской школы экономики и политических наук (Великобритания)

Индик Мартин (Martin S. Indyk) — вице-президент и директор международных программ Института Брукингса (США), специальный представитель США по Ближнему Востоку (2013–2014)

Кеннеди Эндрю (Andrew B. Kennedy) — старший преподаватель Школы государственной политики имени Кроуфорда Австралийского национального университета (Австралия)

Кортунов Андрей Вадимович — генеральный директор Российского совета по международным делам

Котани Тецуо (Tetsuo Kotani) — ведущий научный сотрудник Японского института международных отношений (Япония)

Крепиневич-младший Эндрю (Andrew F. Krepinevich, Jr.) — президент Центра стратегических и бюджетных оценок, член Совета по международным отношениям (США)

Кротц Ульрих (Ulrich Krotz) — профессор, заведующий кафедрой международных отношений Европейского университетского института (Италия)

Купер Роберт (Sir Robert F. Cooper) — специальный советник Европейской Комиссии по Мьянме (2013–2014), член Европейского совета по международным делам (Великобритания)

Леви Майкл (Michael А. Levi) — старший научный сотрудник по проблемам энергетики и окружающей среды, директор Центра геоэкономических исследований им. Мориса Гринберга Совета по международным делам (США)

Левитт Малкольм (Malcolm Levitt) — старший советник консалтинговой группы Kreab&Gavin Anderson, отделение в Брюсселе (Бельгия)

Леффлер Мелвин (Melvyn P. Leffler) — профессор университета Вирджиния (США)

Либерталь Кеннет (Kenneth G. Lieberthal) — старший сотрудник Центра исследований Китая Института Брукингса (США)

Ливен Анатоль (Peter Paul Anatol Lieven) — профессор Лондонского Королевского колледжа (Великобритания)

Лю Юй (Yu Liu) — доцент Университета Цинхуа (КНР)

МакФарлейн Нил (S. Neil MacFarlane) — профессор Оксфордского университета (Великобритания)

Макфол Майкл (Michael A. McFaul) — профессор Стэнфордского университета (США), старший научный сотрудник Гуверовского института и Института международных исследований имени Фримана Спогли Стэнфордского университета (США), посол США в России (2011–2014)

Мансур Питер (Peter R. Mansoor) — заведующий кафедрой военной истории Университета штата Огайо (США), начальник штаба командования Многонациональными силами в Ираке (2007–2008)

Махмуд Сохейл (Sohail Mahmood) — член консультативного совета Европейского центра информационной политики и безопасности (ECIPS), профессор, заведующий кафедрой международных отношений Престонского университета в Исламабаде (Пакистане)

Махмутов Тимур Анварович — заместитель программного директора Российского совета по международным делам

Маэр Ричард (Richard Maher) — преподаватель Брауновского университета (США)

Монтгомери Эвен (Evan B. Montgomery) — старший научный сотрудник Центра стратегических и бюджетных оценок (США)

Моравчик Эндрю (Andrew Moravcsik) — профессор Школы общественных и международных отношений им. Вудро Вильсона, директор программы исследований ЕС Принстонского университета (США)

Морозов Владимир Анатольевич — программный координатор Российского совета по международным делам

Морроу Джеймс (James D. Morrow) — профессор политологии, научный сотрудник Центра политических исследований Мичиганского университета (США)

Мюллер Джерри (Jerry Z. Muller) — профессор и заведующий кафедрой истории Католического университета Америки (США)

Най-младший Джозеф (Joseph S. Nye, Jr.) — почетный профессор Института государственного управления им. Джона Ф. Кеннеди Гарвардского университета, член правления Центра Белфера по науке и международным делам при Гарвардском университете (США)

О’Хэнлон Майкл (Michael E. O’Hanlon) — старший научный сотрудник и соруководитель Центра безопасности и разведки XXI века Института Брукингса (США)

Олтман Роджер (Roger C. Altman) — заместитель министра финансов США (1993–1995), председатель правления и генеральный директор консалтинговой фирмы «Evercore Partners» (США)

Патерсон Уильям (William E. Paterson) — почетный профессор Астонского университета (Великобритания)

Педраса Луис Далланегра (Luis Dallanegra Pedraza) — профессор Национального университета Росарио, научный сотрудник Национального совета научных и технических исследований» (CONICET) (Аргентина)

Пенья Феликс (Félix Peña) — профессор и директор магистерской программы Национального университета имени Третьего февраля, член исполнительного комитета Аргентинского совета по международным отношениям (Аргентина)

Пир Башарат (Basharat Peer) — журналист, политический обозреватель, блогер электронной версии газеты «The New York Times»

Подеста Джон (John Podesta) — советник Президента США по вопросам изменения климата и энергетической политики, бывший председатель Центра американского прогресса (США)

Поузен Барри (Barry R. Posen) — профессор, директор Программы исследования проблем безопасности Массачусетского технологического института (США)

Сагар Рахул (Rahul Sagar) — доцент Школы государственной политики имени Ли Куан Ю (Сингапур), доцент Совместного колледжа Йельского университета и Национального университета Сингапура (Сингапур)

Садер Эмир (Emir Sader) — профессор Государственного университета Рио-де-Жанейро (Бразилия), член Консультативного научного комитета программы управления социальной трансформации ЮНЕСКО

Саймс Дмитрий (Dimitri K. Simes) — президент, генеральный директор Центра национальных интересов, издатель журнала «The National Interest» (США)

Сергеев Виктор Михайлович — директор Центра глобальных проблем Института международных исследований МГИМО (У) МИД России

Сиверсон Рэндолф (Randolph M. Siverson) — почетный профессор Калифорнийского университета в Дэвисе (США)

Смит Аластер (Alastair Smith) — профессор Нью-Йоркского университета (США)

Старк Ханс (Hans Stark) — генеральный секретарь комитета по изучению франко-германских отношений Французского института международных отношений, профессор Университета Парижа IV Сорбонна (Франция)

Тимофеев Иван Николаевич — программный директор Российского совета по международным делам, доцент Кафедры политической теории МГИМО (У) МИД России

Томас Скотт (Scott M. Thomas) — старший преподаватель Университета Бата (Великобритания)

Туран Илтер (İlter Turan) — профессор Стамбульского университета Бильги, ректор Стамбульского университета Бильги (1998–2001) (Турция)

Уолтц Кеннет (1924–2013) (Kenneth N. Waltz) — профессор Калифорнийского университета в Беркли и Колумбийского университета (США)

Уолфорт Уильям (William C. Wohlforth) — профессор Дартмутского колледжа (США)

Фаррелл Генри (Henry Farrell) — доцент университета Джорджа Вашингтона (США)

Финнемор Марта (Martha Finnemore) — профессор Университета Джорджа Вашингтона (США)

Хаас Ричард (Richard N. Haass) — президент Совета по международным делам (США)

Хамид Шади (Shadi Hamid) — научный сотрудник Института Брукингса (США)

Хейл Генри (Henry E. Hale) — доцент Университета Джорджа Вашингтона, директор программы «Новые подходы к изучению и безопасности в Евразии»

Херрманн Ричард (Richard K. Herrmann) — приглашенный профессор Школы права при Университете Уиденер (США)

Хун Хэфун (Ho-Fung Hung) — доцент кафедры социологии Университета Джона Хопкинса (США)

Хэдли Стивен (Stephen J. Hadley) — председатель совета директоров Института мира США, советник Президента США по национальной безопасности (2005–2009)

Цюрн Микаэль (Michael Zürn) — профессор Свободного университета Берлина, заведующий отделом проблем глобального управления Берлинского Центра общественных наук (ФРГ)

Чекел Джеффри (Jeffrey T. Checkel) — профессор, заведующий кафедрой международного права и защиты прав человека им. Саймонса Университета Саймона Фрейзера (Канада)

Чэнь Диндин (Dingding Chen) — преподаватель Университета Макао (КНР)

Шарма Ручир (Ruchir Sharma) — руководитель департамента по развивающимся рынкам в банковском холдинге «Морган Стенли» (США)

Шевенман Жан-Пьер (Jean-Pierre Chevènement) — почетный президент Республиканского и гражданского движения, министр промышленности Франции (1981–1983), министр образования (1984–1986), министр обороны (1988–1993), бывший министр внутренних дел (1997–2000) (Франция)

Шёман Макси (Maxi Schoeman) — профессор и член Совета Преторийского университета (ЮАР), профессор Университета Джорджа Мейсона (США)

Ширяев Эрик — профессор Университета Джорджа Мейсона (США)

Шэннон Вон (Vaughn P. Shannon) — старший преподаватель Государственного университета Райта (США)

Эдельман Эрик (Eric S. Edelman) — член совета директоров Института мира США, старший научный сотрудник Центра Белфера по науке и международным делам при Гарвардском университете, заслуженный член Центра стратегических и бюджетных оценок (США), заместитель Министра обороны США (2005–2009)

* Благодарю Мэтью Рендалла за его комментарии по предыдущей редакции этого эссе.

** Wohlforth W. C. The Russian-Soviet Empire: A Test of Neorealism // Review of International Studies. 2001. Vol. 27. P. 213–235. © British International Studies Association, published by Cambridge University Press, translated with permission.

Перевод и публикация осуществляются с разрешения Cambridge University Press, оригинал статьи — Wohlforth W. C. The Russian-Soviet Empire: A Test of Neorealism // Review of International Studies. 2001. Vol. 27. P. 213–235.

*** MacFarlane S. N. The ‘R’ in BRICS: Is Russia an Emerging Power? // International Affairs. 2006. Vol. 82. No 1. P. 41–57. © 2006 The Royal Institute of International Affairs.

Reproduced with permission of Blackwell Publishing Ltd.

Перевод и публикация осуществляются с разрешения Blackwell Publishing Ltd.

**** Simes D. K. Losing Russia: The Costs of Renewed Confrontation // Foreign Affairs. 2007.
No 86(6). P. 36–52. © 2007 Council on Foreign Relations, publisher of Foreign Affairs. All rights reserved. Distributed by Tribune Content Agency.

***** Waltz K. N. Globalization and American Power // The National Interest. 2000. No 59. P. 46–56.

****** Збигнев Бжезинский, «Что случилось с Обамой?», перевод интервью опубликован на портале журнала «Россия в глобальной политике» (٠٣.٠٧.٢٠١٣). [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.globalaffairs.ru/global-processes/Chto-sluchilos-s-Obamoi-١٦٠٦٥.

******* Роджер Олтман, Ричард Хаас, «Американское расточительство и американская мощь. Последствия финансовой безответственности», перевод статьи Altman R. C., Haas R. N. American Profligacy and American Power. The Consequences of Fiscal Irresponsibility // Foreign Affairs. 2010. Vol. 89. No 6. © Council on Foreign Relations, опубликован на портале журнала «Россия в глобальной политике» (14.02.2011). [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.globalaffairs.ru/number/Amerikanskoe-rastochitelstvo-i-amerikanskaya-mosch-15112.

******** Джозеф Най-младший, «Будущее американской власти. Доминирование и упадок в перспективе», перевод статьи Joseph S. Nye-Jr. The Future of American Power. Dominance and Decline in Perspective // Foreign Affairs. 2010. Vol. 89. No 6. © Council on Foreign Relations, опубликован на портале журнала «Россия в глобальной политике» (20.12.2010). [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.globalaffairs.ru/number/Buduschee-amerikanskoi-vlasti-15053.

******** Роберт Гейтс, «Помогая другим, защищать себя. Будущее американской помощи другим странам — в обеспечении безопасности», перевод статьи Gates R. M. Helping Others Defend Themselves. The Future of U.S. Security Assistance // Foreign Affairs. 2010. Vol. 89. No 3. © Council on Foreign Relations, опубликован на портале журнала «Россия в глобальной политике» (30.06.2010). [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.globalaffairs.ru/number/Pomogaya-drugim-zaschischat-sebya-14876.

******** Даниел Дрезнер, «Есть ли у Обамы большая стратегия? Почему в смутные времена нам нужны доктрины», перевод статьи Drezner D. W. Does Obama Have a Grand Strategy? Why We Need Doctrines in Uncertain Times // Foreign Affairs. 2011. Vol. 90. No 4. © Council on Foreign Relations, опубликован на портале журнала «Россия в глобальной политике» (02.08.2011); [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.globalaffairs.ru/number/Est-li-u-Obamy-bolshaya-strategiya-15279.

******** Мелвин Леффлер, «Теракты 11 сентября в ретроспективе. Большая стратегия Джорджа Буша. Переосмысление», перевод статьи опубликован на портале журнала «Россия в глобальной политике» (22.10.2011). [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.globalaffairs.ru/number/Terakty-11-sentyabrya-v-retrospektive-15358.

******** Майкл Макфол, «Демократия на марше? Америка и продвижение ее ценностей», перевод статьи опубликован на портале журнала «Россия в глобальной политике» (٠٢.٠٨.٢٠١١). [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.globalaffairs.ru/number/Demokratiya-na-marshe-١٥٢٨٠.

******** Мартин Индик, Кеннет Либерталь, Майкл О’Хэнлон, «Оценка внешней политики Обамы. Прогрессивный прагматик пытается изменить ход истории», перевод статьи Indyk M., Lieberthal K., O’Hanlon M. Е. Scoring Obama’s Foreign Policy. A Progressive Pragmatist Tries to Bend History // Foreign Affairs. 2012. Vol. 91. No 3. © Council on Foreign Relations, опубликован на портале журнала «Россия в глобальной политике» (01.07.2012). [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.globalaffairs.ru/number/Otcenka-vneshnei-politiki-Obamy-15602.

******** Мелвин Леффлер, «Оборона на диете: как бюджетные кризисы улучшили стратегию США», перевод статьи Leffler M. P. Defense on a Diet. How Budget Crises Have Improved U.S. Strategy // Foreign Affairs. 2013. Vol. 92. No 6. © Council on Foreign Relations, опубликован на портале журнала «Россия в глобальной политике» (16.12.2013). [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.globalaffairs.ru/number/Oborona-na-diete-16256.

******** Генри Фаррелл, Марта Финнемор, «Конец лицемерия: американская внешняя в политика в век утечек», перевод статьи Farrell H., Finnemore M. The End of Hypocrisy. American Foreign Policy in the Age of Leaks // Foreign Affairs. 2013. Vol. 92. No 6. © Council on Foreign Relations, опубликован на портале журнала «Россия в глобальной политике» (16.12.2013). [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.globalaffairs.ru/number/Konetc-litcemeriya-16249.

******** Майкл Леви, «Энергетические возможности Америки: как использовать новые источники американской силы», перевод статьи Levi M. America’s Energy Opportunity. How to Harness the New Sources of U.S. Power // Foreign Affairs. 2013. Vol. 92. No 3. © Council on Foreign Relations, опубликован на портале журнала «Россия в глобальной политике» (29.06.2013). [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.globalaffairs.ru/number/Energeticheskie-vozmozhnosti-Ameriki-16039.

******** Стивен Брукс, Джон Айкенберри, Уильям Уолфорт, «Назад пути нет: в защиту активной позиции США», перевод статьи Brooks S. G., Ikenberry G. J., Wohlforth W. C. Lean Forward. In Defense of American Engagement // Foreign Affairs. 2013. Vol. 92. No 1. © Council on Foreign Relations, опубликован на портале журнала «Россия в глобальной политике» (03.03.2013). [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.globalaffairs.ru/number/Nazad-puti-net-15872.

******** Барри Поузен, «Умерить пыл: доводы в пользу менее активной внешней политики», перевод статьи Posen B. Pull Back: The Case for a Less Activist Foreign Policy // Foreign Affairs. 2013. Vol. 92. No 1. © Council on Foreign Relations, опубликован на портале журнала «Россия в глобальной политике» (03.03.2013). [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.globalaffairs.ru/number/Umerit-pyl-15871.

******** Фарид Закария, «Можно ли поправить дела Америки? Новый кризис демократии», перевод статьи Zakaria F. Can America Be Fixed? The New Crisis of Democracy // Foreign Affairs. 2013. Vol. 92. No 1. © Council on Foreign Relations, опубликован на портале журнала «Россия в глобальной политике» (03.03.2013). [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.globalaffairs.ru/number/Mozhno-li-popravit-dela-Ameriki-15866.

******** Авторы выражают признательность редакторам World Politics и анонимным рецензентам за ценные замечания и предложения.

******** Krotz U., Maher R. International Relations Theory and the Rise of European Foreign and Security Policy // World Politics. 2011. Vol. 63. No 3. P. 548–579. © Trustees of Princeton University, published by Cambridge University Press, translated with permission.

Перевод и публикация осуществляются с разрешения Cambridge University Press, оригинал статьи — Krotz U., Maher R. International Relations Theory and the Rise of European Foreign and Security Policy // World Politics. 2011. Vol. 63. No 3. P. 548–579.

******** Moravcsik A. Europe After the Crisis // Foreign Affairs. 2012. No 91(3). P. 54–68. © 2012 Council on Foreign Relations, publisher of Foreign Affairs. All rights reserved. Distributed by Tribune Content Agency.

******** Автор хотел бы выразить искреннюю признательность Жюли Смит и анонимному рецензенту за ценные замечания, высказанные по первому варианту статьи.

******** Malcolm Levitt. The City and EMU // International Affairs. 2012. Vol. 88. Issue 6. P. 1261–1275. DOI: 10.1111/j.1468-2346.2012.01131.x Copyright © 2012 The Author(s). International Affairs © 2012 The Royal Institute of International Affairs. Published by Blackwell Publishing Ltd.

This is an unofficial translation of an article that appeared in a Wiley publication. The publisher has not endorsed this translation.

Permission conveyed through Copyright Clearance Center, Inc.

Данный перевод не является официальным переводом статьи, опубликованной в издании Wiley, и не заверен издателем.

Права получены через Copyright Clearance Center, Inc.

******** Cooper R. Britain and Europe // International Affairs. 2012. Vol. 88. No 6. P. 1191–1203. © 2012 The Author(s). International Affairs © 2012 The Royal Institute of International Affairs.

Reproduced with permission of Blackwell Publishing Ltd.

Перевод и публикация осуществляются с разрешения Blackwell Publishing Ltd.

******** Мы хотели бы выразить признательность рецензентам за конструктивные отзывы, а также поблагодарить Vladimir Handl, Sebastian Harnisch и Daniela Kitz. К данной работе применима стандартная оговорка об ограничении ответственности. В предыдущей редакции эта статья была представлена на Конференции европеистов, Монреаль, 15–17 апреля 2010 г.

******** Bulmer S., Paterson W. E. Germany and the European Union: from ‘tamed power’ to normalized power? // International Affairs. 2010. Vol. 86. Issue 5. P. 1051–1073. DOI: 10.1111/j.1468–2346.2010.00928.x Copyright © 2010 The Author(s). International Affairs © 2010 The Royal Institute of International Affairs. Published by Blackwell Publishing Ltd.

This is an unofficial translation of an article that appeared in a Wiley publication. The publisher has not endorsed this translation.

Permission conveyed through Copyright Clearance Center, Inc.

Данный перевод не является официальным переводом статьи, опубликованной в издании Wiley, и не заверен издателем.

Права получены через Copyright Clearance Center, Inc.

******** Chevènement J.-P. Le «retour» de la France dans l’OTAN: une décision inopportune // Politique étrangère. 2009. № 4 (hiver). P. 873–879.

******** Stark H. Paris — Berlin: relation solide, rapports asymétriques, politiques antinomiques // Politique étrangère. 2012. № 4 (hiver). P. 769–781.

Перевод и публикация осуществляются с разрешения Французского института международных отношений (Institut Français des Relations Internationales).

******** Тецуо Котани, «Зигзаг неудачи», перевод статьи опубликован на портале журнала «Россия в глобальной политике» (20.12.2010). [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.globalaffairs.ru/number/Zigzag-neudachi-15065

******** Транскрипция фамилии и первого иероглифа имени предположительная, поскольку иероглифы неизвестны. — Прим. пер.

******** Hung Ho-fung. America’s Head Servant? The PRC’s Dilemma in the Global Crisis // New Left Review. 2009. No 60. P. 5–26.

Reproduced with permission of New Left Review.

Перевод и публикация осуществляются с разрешения New Left Review.

******** За отзывы на первоначальный вариант статьи автор выражает благодарность Сэмюэлу Берковицу, Ричарду Беттсу, Майклу Хоровицу, Роберту Джервису, Эндрю Натану, Дайан Пфандстайн, Стефано Реччиа, Уильяму Уолфорту, Сильване Сепеда и анонимным рецензентам.

******** Beckley M. China’s Century? Why America’s Edge Will Endure // International Security. 2011/12, Winter. No 36(3). P. 41–78. © 2011 by the President and Fellows of Harvard College and the Massachusetts Institute of Technology.

******** Liu Yu & Chen Dingding. Why China Will Democratize // TheWashington Quarterly. 2012. No 35(1). P. 41–63.

Reprinted by permission of Taylor & Francis LLC (http://www.tandfonline.com).

Перевод и публикация осуществляются с разрешения Taylor & Francis LLC. [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.tandfonline.com.

******** Sagar R. State of Mind: What Kind of Power will India Become? // International Affairs. 2009. Vol. 85. No 4. P. 801–816. © 2009 The Author(s). Journal Compilation © 2009 Blackwell Publishing Ltd/The Royal Institute of International Affairs.

Reproduced with permission of Blackwell Publishing Ltd.

Перевод и публикация осуществляются с разрешения Blackwell Publishing Ltd.

******** Автор выражает благодарность за комментарии и замечания к предыдущим вариантам этой статьи, которые высказали Sumit Ganguly, Alexader Liebman, Tanvi Madan, Vipin Narang, Srinath Raghavan и пожелавшие остаться неизвестными редакторы журнала International Security. Автор также благодарит всех представителей органов власти Индии, которые согласились дать интервью для этой статьи.

******** Kennedy A. B. India’s Nuclear Odyssey: Implicit Umbrellas, Diplomatic Disappointments, and the Bomb // International Security. Fall, 2011. No 36(2). P. 120–153. © 2011 by the President and Fellows of Harvard College and the Massachusetts Institute of Technology.

******** Peer B. India’s Broken Promise: How a Would-Be Great Power Hobbles Itself // Foreign Affairs. 2012. No 91(3). P. 158–165. © 2012 Council on Foreign Relations, publisher of Foreign Affairs. All rights reserved. Distributed by Tribune Content Agency.

******** Термин, характеризующий псевдодемократический режим, при котором участие народа в управлении государством ограничивается периодическим посещением избирательных участков. — Прим. пер.

******** Sader Emir. The Weakest Link? Neoliberalism in Latin America // New Left Review. 2008. No 52. P. 5–31.

Reproduced with permission of New Left Review.

Перевод и публикация осуществляются с разрешения New Left Review.

******** Эта работа стала возможной благодаря стажировке, организованной отделом исследований Открытого межамериканского университета. Автор благодарит за комментарии Фернандо Лопес-Альвеса, Роберто Русселя и Марсело Сагиера из Университета Торквато ди Телла.

******** Battaglino J. M. Transformaciones en la seguridad internacional en la post Guerra Fría: su impacto en América del Sur // Estudios Internacionales. 2008. № 160. P. 7–33.

******** Pedraza L. D. Política latinoamericana. Su inserción mundial (Hacia una Teoría Política Realista-Sistémica-Estructural sobre América Latina) // Reflexión Política. 2010. Vol. 12. Núm. 23. P. 34–51.

******** Peña F. Integración regional e inserción internacional de América Latina en un mundo de múltiples opciones // La agenda internacional de América Latina: entre nuevas y viejas alianzas / Dieter W. Benecke ... [et.al.]; coordinado por Dörte Wollrad; Günther Maihold; Manfred Mols. — 1a ed. Buenos Aires: Nueva Sociedad; Fundación Friedrich Ebert; Stiftung Wissenschaft und Politik, 2011. P. 97–110.

******** Sharma R. Bearish on Brazil. The Commodity Slowdown and the End of the Magic Moment // Foreign Affairs. 2012. No 91(3). P. 80–87. © 2012 Council on Foreign Relations, publisher of Foreign Affairs. All rights reserved.

******** Edelman E. S., Krepinevich A. F., & Montgomery E. The Dangers of a Nuclear Iran: The Limits of Containment // Foreign Affairs. 2011. No 90(1). P. 66–81. © 2011 Council on Foreign Relations, publisher of Foreign Affairs. All rights reserved. Distributed by Tribune Content Agency.

******** Goldstone J. A. Understanding the Revolutions of 2011 // Foreign Affairs. 2011. No 90(3). P. 8–16. © 2011 Council on Foreign Relations, publisher of Foreign Affairs. All rights reserved. Distributed by Tribune Content Agency.

******** Hamid S. The Rise of the Islamists // Foreign Affairs. 2011. No 90(3). P. 40–47. © ٢٠١١ Council on Foreign Relations, publisher of Foreign Affairs. All rights reserved. Distributed by Tribune Content Agency.

******** Valbjorn M., Bank A. The New Arab Cold War: Rediscovering the Arab Dimension of Middle East Regional Politics // Review of International Studies. 2012. Vol. 38. No 1. P. 3–24.© British International Studies Association, published by Cambridge University Press, translated with permission.

Перевод и публикация осуществляются с разрешения Cambridge University Press, оригинал статьи — Valbjorn M., Bank A. The New Arab Cold War: Rediscovering the Arab Dimension of Middle East Regional Politics // Review of International Studies. 2012. Vol. 38. No 1. P. 3–24.

******** Анатоль Ливен, «Понять Пакистан. Почему простые рецепты там не работают», перевод статьи опубликован на портале журнала «Россия в глобальной политике» (11.06.2011). [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.globalaffairs.ru/number/Ponyat-Pakistan-15226.

******** Автор выражает благодарность Ли Беннич-Бьоркману, Кристоферу Берглунду, Шарлотте Фриднер-Паррат, Всеволоду Гуницкому, Даниэлю Люссьеру, Израелю Маркесу, Келли Макманн, Оксане Шевель, Олександру Фисуну (Li Bennich-Bjorkman, Christofer Berglund, Charlotta Friedner-Parrat, Vsevolod Gunitskiy, Danielle Lussier, Israel Marques, Kelly McMann, Oxana Shevel, Oleksandr Fisun), анонимным рецензентам статьи и участникам семинара по компаративной политике Колумбийского университета, Форуму Уппсала факультета государственного управления Университета Уппсала и семинару Программы новых подходов к анализу и безопасности в Евразии за их конструктивные замечания по более ранним вариантам статьи.

******** Hale H. E. Formal Constitutions in Informal Politics: Institutions and Democratization in Post-Soviet Eurasia // World Politics. 2011. Vol. 63. No 4. P. 581–617. © Trustees of Princeton University, published by Cambridge University Press, translated with permission.

Перевод и публикация осуществляются с разрешения Cambridge University Press, оригинал статьи — Hale H. E. Formal Constitutions in Informal Politics: Institutions and Democratization in Post-Soviet Eurasia // World Politics. 2011. Vol. 63. No 4. P. 581–617.

******** Асад Дуррани, «Большая игра» для всех. Афганистан после ухода НАТО: последствия для региональной безопасности», перевод статьи опубликован на портале журнала «Россия в глобальной политике» (23.12.2012). [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.globalaffairs.ru/number/Bolshaya-igra-dlya-vsekh-15794.

******** Сохейл Махмуд, «Пакистан как гарант будущего Афганистана», перевод статьи опубликован на портале журнала «Россия в глобальной политике» (05.09.2012). [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.globalaffairs.ru/number/Pakistan-kak-garant-buduschego-Afganistana-15650.

******** Джон Подеста, Стивен Хэдли, «Как правильно уйти из Афганистана. И оставить после себя жизнеспособное государство», перевод статьи Hadley S., Podesta J. D. The Right Way Out of Afghanistan. Leaving Behind a State That Can Govern // Foreign Affairs. 2012. Vol. 91. No 4. © Council on Foreign Relations, опубликован на портале журнала «Россия в глобальной политике» (05.09.2012). [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.globalaffairs.ru/number/Kak-pravilno-uiti-iz-Afganistana-15649.

******** Илтер Туран, «Турция на подъеме: от неразвитой страны к региональной державе», перевод статьи опубликован на портале журнала «Россия в глобальной политике» (22.10.2011). [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.globalaffairs.ru/number/Turtciya-na-podeme-15362.

******** Alden C., Schoeman M. South Africa in the Company of Giants: the Search for Leadership in a Transforming Global Order // International Affairs. 2013. Vol. 89. Issue 1. P. 111–129. DOI: 10.1111/1468-2346.12007 Copyright © 2013 The Author(s). International Affairs © 2013 The Royal Institute of International Affairs. Published by Blackwell Publishing Ltd.

This is an unofficial translation of an article that appeared in a Wiley publication. The publisher has not endorsed this translation.

Permission conveyed through Copyright Clearance Center, Inc.

Данный перевод не является официальным переводом статьи, опубликованной в издании Wiley, и не заверен издателем.

Права получены через Copyright Clearance Center, Inc.

******** De Waal A. Mission Without End? Peacekeeping in the African Political Marketplace // International Affairs. 2009. Vol. 85. No 1. P. 99–113. © 2009 The Author(s). Journal Compilation © 2009 Blackwell Publishing Ltd/The Royal Institute of International Affairs.

Reproduced with permission of Blackwell Publishing Ltd.

Перевод и публикация осуществляются с разрешения Blackwell Publishing Ltd.

Рис. 1. Доля доходов от экспорта в ВВП восточноазиатских стран
в 1965–2004 гг.

* Под другими странами Восточной Азии понимается среднее значение показателей Японии, Южной Кореи и Тайваня, исключая показатели Гонконга и Сингапура из-за высокой доли реэкспортной торговли в их экономике.

Источник: World Bank and Taiwan Economic Data Center, AREMOS database.

Рис. 2. Доля личного потребления в ВВП восточноазиатских стран
в 1960–2004 гг.

* Под другими странами Восточной Азии понимается среднее значение показателей Японии, Южной Кореи, Тайваня, Гонконга и Сингапура.

Источник: World Bank and Taiwan Economic Data Center, AREMOS database.

Таблица 1

Экспорт стран Восточной Азии в США и в другие страны мира (трлн долл. США)

1985

1995

2005

США

Мир

США

Мир

США

Мир

Китай

2,3

27,3

24,7

149,0

163,3

762,3

Япония

66,7

177,3

122,0

443,3

136,0

594,9

Южная Корея

10,8

30,3

24,3

131,3

41,5

284,3

Тайвань

145,8

30,7

26,4

113,0

29,1

198,0

Гонконг

9,3

30,2

37,9

173,6

46,5

289,5

Сингапур

4,8

23,0

21,6

118,2

23,9

207,3

Источник: IMF Direction of Trade Statistics; Taiwan Economic Data Center AREMOS.

Рис. 3. Доля золотовалютных резервов в ВВП восточноазиатских стран

* Под другими странами Восточной Азии понимается среднее значение показателей Японии, Южной Кореи, Тайваня, Гонконга и Сингапура.

Источник: World Bank and Taiwan Economic Data Center, AREMOS database.

Рис. 4. Доля восточноазиатских стран и Китая в долгосрочных внешних государственных обязательствах США (%)

Источник: US Treasury.

Рис. 5. Заработная плата в промышленности стран Восточной Азии, в процентах от аналогичной в США

Источники: US Bureau of Labor Statistics, Foreign Labor Statistics (Japan and Asian Tigers); China Statistical Yearbook.

Рис. 6. Совокупный объем денежных переводов из деревень в города
(млрд юаней в постоянных ценах)

Источник: Huang, Rozelle, Wang, Ididem.

Рис. 7. Заработная плата, доходы и личное потребление
(% от ВВП)

Источник: China Statistical Yearbook.

Рис. 8. Индекс роста инвестиций и потребления (1980–2008 гг.)

Источник: China Data Center.

Таблица 1

Южная Америка: ратификация основных международных договоров,
региональных правил и контроля экспорта

А. Об ОМУ
и обычных вооружениях (всего 14)

%

B. О терро-ризме
(всего 8)

%

C. О трансна-
циональной преступности
(всего 4)

%

D. Режимы экспорт-ного контроля
(всего 7)

%

Общее число ратифи-каций (всего 33)

%

Аргентина

13

93

8

100

3

75

7

100

31

94

Боливия

8

57

7

88

2

50

0

0

17

51

Бразилия

12

86

6

75

3

75

3

43

24

73

Чили

11

79

8

100

3

75

0

0

22

67

Колумбия

8

57

5

63

2

50

0

0

15

45

Эквадор

10

75

7

88

3

75

0

0

20

61

Парагвай

9

64

7

88

2

50

0

0

18

56

Перу

11

79

7

88

4

100

0

0

22

67

Уругвай

12

86

7

88

3

75

1

14

23

70

Венесуэла

9

64

5

63

3

75

0

0

17

51

Среднее число ратификаций

10

71

6,7

85

2,8

70

1,1

16

21

63,5

А. Об ОМУ и обычных вооружениях: 1. Межамериканский договор о взаимной помощи; 2. Американский договор о мирном разрешении споров; 3. Договор Тлателолко; 4. Договор о нераспространении ядерного оружия; 5. Конвенция о запрещении химического оружия; 6. Конвенция о запрещении разработки, производства и накопления запасов бактериологического и токсичного оружия и об их уничтожении; 7. Договор о всеобъемлющем запрещении ядерных испытаний; 8. Конвенция о запрещении противопехотных мин; 9. Конвенция о запрещении военного или любого иного враждебного использования средств воздействия на природную среду; 10. Конвенция о некоторых видах обычных вооружений; Конвенция о запрещении или ограничении применения конкретных видов оружия, которые могут считаться наносящими чрезмерные повреждения или имеющими неизбирательное действие; 11. Межамериканская конвенция по борьбе с незаконным производством и оборотом огнестрельного оружия, боеприпасов, взрывчатых веществ и других опасных материалов; 12. Межамериканская конвенция о транспарентности приобретений обычных вооружений; 13. Конвенция о физической защите ядерного материала; 14. Инициатива о безопасности в сфере нераспространения.

В. О терроризме: 1. Международная конвенция о борьбе с захватом заложников; 2. Конвенция о маркировке пластических взрывчатых веществ в целях их обнаружения; 3. Протокол о борьбе с незаконными актами насилия в аэропортах; 4. Конвенция о борьбе с незаконным захватом воздушных судов (Гаагская конвенция); 5. Конвенция о борьбе с незаконными актами, направленными против безопасности гражданской авиации (Монреальская конвенция); 6. Конвенция 1988 г. по борьбе с незаконными актами, направленными против безопасности морского судоходства (Конвенция SUA); 7. Международная конвенция о борьбе с бомбовым терроризмом; 8. Международная конвенция о борьбе с финансированием терроризма.

С. О транснациональной преступности: 1. Конвенции Организации Объединенных Наций против транснациональной организованной преступности; 2. Протокол о предупреждении и пресечении торговли людьми, особенно женщинами и детьми, и наказании за нее, дополняющий конвенцию ООН против транснациональной организованной преступности; 3. Протокол против незаконного ввоза мигрантов по суше, морю и воздуху, дополняющий конвенцию Организации Объединенных Наций против транснациональной организованной преступности; 4. Протокол против незаконного изготовления и оборота огнестрельного оружия, его составных частей и компонентов, а также боеприпасов к нему.

D. Режимы экспортного контроля: 1. Комитет Цангера; 2. Группа ядерных поставщиков; 3. Австралийская группа; 4. Режим контроля за ракетными технологиями (РКРТ); 5. Вассенарские договоренности; 6. Объединенная конвенция о безопасности обращения с отработавшим топливом; 7. Международный кодекс поведения по предотвращению распространения баллистических ракет.

Современная наука о международных отношениях
за рубежом

Хрестоматия

в трех томах

Под общ. ред. Игоря Сергеевича Иванова

Составители и научные редакторы:

Зубок Владислав,

Ширяев Эрик,

Тимофеев Иван Николаевич,

Махмутов Тимур Анварович,

Алексеенкова Елена Сергеевна,

Морозов Владимир Анатольевич

Том 3

Подписано в печать 01.12.2014. Формат 70×100 1/16.

Усл. печ. л. 89,05. Тираж 1000 экз. Заказ

НП «Российский совет по международным делам»

119180 Москва, Б. Якиманка, 1.

E-mail: welcome@russiancouncil.ru www.russiancouncil.ru

Оригинал-макет подготовлен
ЗАО Издательство «Аспект Пресс».

111141 Москва, Зеленый проспект, 8.

E-mail: info@aspectpress.ru www.aspectpress.ru

Отпечатано в филиале «Чеховский печатный двор»
ОАО «Первая Образцовая типография»
142300, Чехов, ул. Полиграфистов, 1. Тел.: (495) 988-63-76

Российский совет по международным делам (РСМД) — некоммерческое партнерство, созданное по распоряжению Президента Российской Федерации. Совет ставит перед собой следующие задачи:

- содействовать проведению в России исследований по основным направлениям внешней политики России и актуальным вопросам мировой политики,

- формировать условия для совершенствования процесса подготовки специалистов-международников,

- развивать взаимодействие российских научных организаций с иностранными экспертно-аналитическими центрами по вопросам международных отношений.

Совет выступает связующим звеном между государством, экспертами, бизнесом и гражданским обществом в решении внешнеполитических задач.

Учредители РСМД:

- Министерство иностранных дел Российской Федерации;

- Министерство образования и науки Российской Федерации;

- Российская академия наук;

- Российский союз промышленников и предпринимателей;

- Информационное агентство «Интерфакс».

Основные направления деятельности РСМД:

- исследовательская работа и международная экспертиза;

- учебно-просветительская работа;

- коммуникационная и публичная деятельность;

- международная деятельность.

Наши контакты:

Интернет-портал: www.russiancouncil.ru

Адрес: 119180, Москва, ул. Большая Якиманка, д. 1.

Тел.: +7 (495) 225 6283

Факс.: +7 (495) 225 6284

E-mail: welcome@russiancouncil.ru

Совет зарегистрирован 19 апреля 2011 г. УФНС по г. Москве.
ОГРН 1117799006753. Свидетельство серия 77 №013839523.