Современная наука
о международных отношениях
за рубежом

Российский совет

по международным делам

Хрестоматия
в трех томах

Российский совет
по международным делам

Современная наука
о международных отношениях
за рубежом

Хрестоматия
в трех томах

Редакционная коллегия

Главный редактор докт. ист. наук, член-корр. РАН И. С. Иванов

Члены коллегии докт. экон. наук С. А. Афонцев,

докт. юрид. наук, проф. А. Н. Вылегжанин,

докт. филос. наук, проф. В. С. Глаголев,

докт. экон. наук, проф., акад. РАН А. А. Дынкин,

канд. экон. наук С. Ф. Иванов,

канд. ист. наук А. В. Кортунов,

докт. полит. наук, проф. М. М. Лебедева,

докт. экон. наук, проф. Н. А. Пискулова,

докт. ист. наук, проф. В. М. Сергеев,

канд. полит. наук Э. Г. Соловьев,

канд. ист. наук Д. В. Тренин,

канд. ист. наук А. В. Фененко,

докт. филос. наук, проф. П. А. Цыганков

Составители доктор философии В. Зубок,

и научные редакторы доктор философии Э. Ширяев,

канд. полит. наук И. Н. Тимофеев,

канд. полит. наук Т. А. Махмутов,

канд. полит. наук Е. С. Алексеенкова,

В. А. Морозов

Научное редактирование раздела 7 — докт. юрид. наук, проф. А. Н. Вылегжанин.

Переводы публикаций, включенных в хрестоматию, выполнены Р. И. Алибеговым, В. В. Антоновым, А. О. Блохиной, С. А. Епифановым, Г. Б. Ермаковой, И. П. Каленовым, Л. М. Клецко, Е. В. Леоновой, В. В. Михеевым, А. А. Пименовым, Н. Сергеевой, А. Е. Таркиным, а также специалистами Русской переводческой компании.

В подготовке издания также участвовали О. С. Рождественская, В. Е. Петровский, Л. В. Филиппова, Е. С. Чимирис, Т. Латыпов.

Российский совет по международным делам не несет ответственности за содержание включенных в хрестоматию работ, достоверность использованных в них материалов, а также предлагаемые авторами выводы, обобщения, прогнозы, сценарии и т.п. Высказанные в хрестоматии мнения отражают исключительно личные взгляды и исследовательские позиции авторов и не обязательно совпадают с точкой зрения Некоммерческого партнерства «Российский совет по международным делам».

Российский совет

по международным делам

Современная наука
о международных отношениях
за рубежом

Хрестоматия
в трех томах

Том 2

НП РСМД

Москва

2015

УДК 327

ББК 66.4 (0)

С56

Выпуск хрестоматии инициирован и подготовлен
Российским советом по международным делам

С56 Современная наука о международных отношениях за рубежом : Хрестоматия в трех  томах / Под общ. ред. И. С. Иванова. — М.: НП РСМД , 2015.

ISBN 978-5-9905847-2-3

Т. 2 — 2015. 1000 с.

ISBN 978-5-9905847-4-7

Хрестоматия объединяет широкий спектр статей зарубежных исследователей международных отношений в начале XXI века: от традиционных подходов к изучению фундаментальных вопросов и проблем международных отношений и мировой политики, до более нестандартных позиций и взглядов.

Каждый раздел Хрестоматии предваряет статья видного российского международника, специально подготовленная для данного издания.

Для студентов, изучающих международных отношения, и преподавателей. Для специалистов, участвующих в подготовке решений в сфере международного сотрудничества.

УДК 327

ББК 66.4 (0)

ISBN 978-5-9905847-4-7 (т. 2) © Некоммерческое партнерство «Российский
ISBN 978-5-9905847-2-3 совет по международным делам», 2015

Содержание

Раздел 4

Международные организации, институты
и новые акторы в международных отношениях

Открывая раздел

Лебедева М. М. Акторы в международных отношениях и мировой политике 10

ООН в современной системе международных отношений

Томас Вейс. Иллюзия реформы Совета Безопасности ООН 18

Трансформация НАТО в начале XXI века

Эмануэль Адлер. Распространение сообществ безопасности: сообщества практикующих, самоограничение и трансформация НАТО в период после окончания холодной войны 34

Межгосударственные и негосударственные
организации и суверенитет

Джон Пивхаус. Друзья помогут? Региональные организации и консолидация демократии 75

Норберт Гётц. Переосмысление НПО. Идентичность заведомого неудачника международных отношений 106

Раздел 5

Безопасность: традиционные и новые вызовы

Открывая раздел

Тренин Д. В. Традиционные и новые вызовы безопасности
в международных отношениях 136

Оружие массового уничтожения, обычные вооружения
и международная безопасность

Грэхам Элисон. Ядерный беспорядок 142

Новые вызовы безопасности — Интернет

Рекс Хьюз. Договор по киберпространству 154

Несимметричные конфликты

Кэтлин Галлахер Каннингэм. «Разделяй и властвуй» или «разделяй и уступай»:
как реагируют государства на внутренне разобщенные сепаратистские движения? 179

Майкл Финдли, Джозеф Янг. Терроризм и гражданская война.
Пространственный и временной подход к концептуальной проблеме 226

Борьба с международным терроризмом и безопасность

Скот Атран. Генезис терроризма смертников 266

Томас Хегхаммер. Появление мусульманских иностранных боевиков: Ислам и глобализация джихада 285

Эри Перлиджер, Эми Педазур. Анализ социальных сетей при исследовании
проблем терроризма и политического насилия 334

Раздел 6

Факторы силы в международных отношениях:
военный, экономический и технологический аспекты

Открывая раздел

Фененко А. В. Традиционные и новые факторы силы в международных
отношениях 348

Виды и факторы силы

Абрахам Софер. Лучшая оборона? Силовое превентивное реагирование и международная безопасность 359

Ядерный потенциал и вооружения

Дэвид Холлоуэй. О дальнейшем сокращении ядерного вооружения 369

Экономический и научно-технический потенциал

Лесли Х. Гелб. Сегодня ВВП важнее силы. Внешняя политика США в эпоху экономического влияния 405

Раздел 7

Международные отношения и международное право: вопросы соотношения и взаимодействия

Открывая раздел

Вылегжанин А. Н. Вопросы соотношения и взаимодействия международных отношений и международного права 418

Принципы и нормы международного права,
их действие в межгосударственной системе

Мануэль Рама-Монтальдо. Универсализм и партикуляризм в процессе
формирования международного права 434

Пол Хью, Сара Кроко, Бенджамин Аппель. Способствует ли международное право мирному разрешению международных споров? Доказательства из исследований территориальных конфликтов начиная с 1945 года 469

Практика реализации международного права.
Международные суды

Питер Коэйманс. Правомерность применения силы (на примере недавних дел, рассмотренных Международным Cудом ООН) 517

Бет Симмонс, Эллисон Дэннер. Надежные обязательства и Международный уголовный суд 528

Взаимовлияние международного права
и международных отношений в гуманитарных областях

Джон Вестерн, Джошуа Гольдстайн. Совершеннолетие гуманитарных
интервенций 570

Раздел 8

Проблемы мировой экономики в науке о международных отношениях

Открывая раздел

Дынкин А. А., Афонцев С. А. Проблемы мировой экономики в науке
о международных отношениях 582

Национальные интересы и меркантилизм

Крис Бойл. Тайна современного богатства: меркантилизм, стоимость
и социальные основы либерального международного порядка 588

Либеральные экономические подходы

Роберт Кеохейн. Старая и новая международная политэкономия 615

Роль сырьевых и энергетических ресурсов
в международных отношениях

Майкл Леви, Элизабет Икономи, Шеннон О’Нил, Адам Сегал. Как по-настоящему победить в борьбе за «чистую» энергетику 630

Стивен Хабер, Виктор Меналдо. Природные ресурсы — предпосылка
авторитарного строя? Переосмысление «проклятия ресурсов» 646

Политэкономия глобализации

Джованни Арриги, Лу Чжан. За рамками вашингтонского консенсуса:
новый Бандунг? 704

Джагдиш Бхагвати. Запрещенная помощь. Почему международное
содействие не снижает бедность 744

Раздел 9

Вопросы экологии и климата
в международных отношениях

Открывая раздел

Пискулова Н. А. Тенденции изучения проблем экологии в современной
зарубежной науке о международных отношениях 752

Международная практика охраны природы
и предотвращения климатических изменений

Роберт Кеохейн, Дэвид Виктор. Системный комплекс по вопросам
изменения климата 763

Эндрю Харрелл, Сандип Сенгупта. Нарождающиеся сверхдержавы, отношения между Севером и Югом и глобальная политика в области
изменения климата 801

Влияние экологической проблематики на международные отношения:
роль государств и негосударственных структур

Чарльз Эбингер, Эви Замбетакис. Геополитические аспекты таяния арктических льдов 829

Раздел 10

Проблемы народонаселения
в международных отношениях

Открывая раздел

Иванов С. Ф. Проблемы народонаселения в международных отношениях 854

Демографическая динамика и международная миграция

Хенрик Урдаль. Народ против Мальтуса: еще раз о перенаселении, ухудшении качества окружающей среды и вооруженных конфликтах 875

Николас Эберстадт. Демографическое будущее: что означают для мировой экономики рост населения и его сокращение 904

Лорен Макларен. Культурный раскол Европы: миграция, мультикультурализм и политическое доверие 918

Роль диаспор в международных отношениях

Йосси Шайн, Аарон Барт. Диаспоры и теория международных отношений 961

Об авторах и составителях 996

Российский совет по международным делам 1000

Раздел 4

Международные организации, институты и новые акторы в международных отношениях

оТКРЫВАЯ РАЗДЕЛ

М. М. Лебедева

Акторы в международных отношениях и мировой политике

Акторами международных отношений и мировой политики (т.е. активно формирующими политические процессы на международном уровне) на протяжении многих лет, начиная, по крайней мере, с зарождения и развития Вестфальской системы, были государства, прежде всего государства-лидеры. И отечественная и зарубежная литература содержит огромное число работ, в которых рассматриваются государства-лидеры в качестве акторов международных отношений.

Значимой вехой в международных исследованиях по вопросам акторов стала публикация в 1972 г. книги под редакцией Дж. Ная и Р. Кеохейна «Транснациональные отношения и мировая политика»1. Во введении, которое было опубликовано отдельной статьей в 1971 г., редакторы сформулировали идею трансформации Вестфальской модели мира под влиянием деятельности негосударственных транснациональных акторов (ТНА). Они показали, что на мировой арене, начиная со второй половины ХХ столетия, активно действуют такие акторы, как «транснациональные корпорации и революционные движения, профсоюзы и научные сообщества…» (с. 331)2. Тем самым было положено начало одному из направлений неолиберализма — транснационализму, или плюрализму. Тем самым Дж. Най и Р. Кеохейн расширили представление об акторности на международной арене: наряду с государствами в качестве акторов мировой политики стали выступать негосударственные участники.

Разумеется, и раньше исследователи обращали внимание на факт активности негосударственных участников. Так, представитель реалистского направления А. Уолферс отмечал факт выхода негосударственных участников за пределы национальных границ, однако это явление рассматривалось им, впрочем, и всеми (нео)реалистами, как мало заслуживающее внимания c точки зрения влияния на политические процессы в мире^3. Иными словами, они были участниками, но никак не акторами политических процессов.

Дж. Най и Р. Кеохейн уже в начале 1970-х увидели сетевой эффект воздействия негосударственных акторов на мировую политику и поставили вопрос об изучении того, насколько данное явление значимо, что из него следует для государств и их внешней политики, для межправительственных организаций и т.д. Ими же была графически проиллюстрирована сформулированная идея о трансформации политической модели мира, когда к межгосударственному взаимодействию добавилось транснациональное взаимодействие других акторов.

В дальнейшем идея сетевой организации негосударственных акторов получила развитие в целом ряде работ. Примечательно, что одним из первых исследований в этой области стала работа М. Кастельса — ученого, принадлежащего не только к другой теоретической традиции, но и вообще работающего вне рамок международных отношений и мировой политики. М. Кастельс показал сетевой эффект взаимодействия городов^4.

Работа Дж. Ная и Р. Кеохейна внесла новый аспект в давний спор неореалистов и неолибералов, а именно о роли негосударственных ТНА^5.

В рамках неолиберальной традиции стали появляться работы, в которых в центре внимания оказывались негосударственные акторы. Эти исследования распадались, условно, на две группы: первая, наиболее обширная, объединяла работы, в которых анализировалась деятельность тех или иных транснациональных акторов: транснациональных корпораций, религиозных организаций, неправительственных организаций, их связи и взаимоотношения и т.п.6

Ко второй группе относятся работы, в которых предпринимались попытки сделать обобщенные выводы по деятельности различных акторов^7. При этом исследования авторов первой группы выступали, в определенной мере, в качестве эмпирического материала для анализа и сопоставления. В этих работах развивались идеи взаимозависимости мира и наряду с негосударственными акторами рассматривались и государства, которые, без всякого сомнения, также являются ТНА.

Сложность компаративистских исследований акторов мировой политики состоит в том, что нет единого критерия сравнения столь различных по многим параметрам акторов. Более того, определения негосударственных акторов дается через отрицание, т.е. через то, чем эти акторы не являются, а именно они не являются государствами^8.

Шагом в преодолении проблемы поиска критерия сравнения акторов явилась работа Т. Риссе. Он предпринял попытку сравнения транснациональных акторов по ряду параметров, в частности по ресурсам (политический, экономический, информационный ресурс и т.п.) и характеру организации (сетевые или иерархические)9.

Научные дискуссии также развернулись относительно того, следует ли рассматривать межправительственные организации как региональные, так и глобальные, в качестве государственных или негосударственных акторов. Тот факт, что международные организации, с одной стороны, создаются государствами, с другой — играют достаточно самостоятельную роль на мировой арене, делает вопрос об их отнесении к государственным акторам неоднозначным. Например, Ч. Кегли и Ю. Уитткопф без каких-либо сомнений рассматривают межправительственные организации в качестве государственных акторов^10, другие авторы полагают, что их следует отнести к негосударственным. Аргументы последних, согласно К. Арчеру, сводятся к следующему:

- некоторые МПО допускают участие в качестве членов территорий, которые не являются суверенными государствами. К таким организациям относятся, например, Международный телекоммуникационный союз (ITU), Всемирная метеорологическая организация;

- некоторые МПО имеют структуры, совместные с неправительственными организациями;

- МПО образуются на основе решений исполнительной власти государства. Другие же ветви власти государства в этом процессе не участвуют^11.

Аналогичный вопрос возникает и в отношении городов и внутригосударственных регионов. На международной арене они нередко ведут себя вполне самостоятельно, формируя те или иные тренды мирополитического развития. Вместе с тем они являются частью национального государства. Решая этот вопрос, разные авторы дают различные ответы. Например, по мнению ведущего исследователя глобальных городов С. Сассен, города выступают своего рода посредниками между бизнесом и национальным государством^12.

В конце ХХ — в начале ХХI в. резко возрастает активизация на международной арене различных акторов, что вызвано целым рядом причин, в частности:

- развитием информационных и коммуникационных технологий, сделавших взаимодействие доступным и быстрым;

- формированием множества негосударственных ТНА в странах Восточной Европы после окончания холодной войны.

В этот же период происходят интенсивные изменения и с самими акторами мировой политики, которые выразились в следующем.

1. Масштабы транснационализации (иными словами, масштабы деятельности за пределами национальных границ одного государства) стали огромными. Международных неправительственных организаций по разным оценкам насчитывается от 7 тыс.13 до 30 тыс.14 Такие разительные различия обусловлены критериями, которые используются при определении международных НПО. Что касается бизнеса, то здесь еще более впечатляющие цифры. По данным Всемирного банка, в середине 2000-х годов насчитывалось 77 тыс. транснациональных корпораций^15, и их количество продолжает расти. При этом активность на международной арене проявляют не только крупные, но также средние и мелкие компании. На конец ХХ в. примерно каждое третье предприятие среднего и малого бизнеса в США и каждое седьмое в Японии работает на транснациональном уровне^16. Мелкий и средний бизнес имеет достаточно гибкие, в значительной степени сетевые структуры, которые хорошо приспосабливаются к различным, в том числе и меняющимся условиям.

Транснационализация выражается и во многих других параметрах, в частности в мобильности населения, свободе перемещения через национальные границы, включении почти всех стран и регионов в транснациональные отношения и т.д. Результатом транснационализации становится развитие взаимозависимости за счет «увязки» разных центров, создания сложных сетевых структур взаимодействия.

2. Наряду с процессом транснационализации наблюдается процесс гибридизации акторов, а также переплетение их функций. Суть этого заключается в том, что, во-первых, становится невозможно жестко разделить акторов на государственных и негосударственных. Особенно интенсивно этот процесс стал развиваться в ХХI в. Создаются различного типа партнерства, а именно государства и бизнеса, НПО и государства, бизнеса и НПО и т.п.

Во-вторых, одновременно происходит размывание специфики функций конкретных акторов. Так, в сфере безопасности сегодня в конфликтных регионах наблюдается масштабное вовлечение частных военных компаний. Например, во время военной операции США в Ираке в 2003 г. каждый десятый человек, вовлеченный в нее с американской стороны, был из так называемых частных компаний по обеспечению безопасности. Они решали вопросы логистики, обучения персонала и т.п. Все это находит отражение в исследованиях^17.

В то же время государство порой не только выполняет регулятивные функции в сфере экономики, но и само становится игроком. Так, по этому пути пошла Исландия, которая в большом количестве до кризиса 2008 г. скупала европейские компании, набирая при этом долги. В результате она оказалась на грани дефолта. Если в отношении частных структур существовали механизмы, препятствующие подобному рискованному поведению, то в отношении национальных государств они не действовали.

Наконец, еще один пример. Сегодня бизнес все больше вовлекается в социальную сферу, причем не только работников своей компании (такая практика прослеживается с давних времен), но и во всемирном масштабе. Свидетельством тому служит появление в XXI в. при содействии ООН Глобального договора. Социальная ответственность бизнес-структур в глобальном масштабе — новая для них функция.

3. Кардинальные изменения наблюдаются на уровне ключевого актора международных отношений — государства. Во-первых, происходит расслоение ресурсного потенциала государств. Если ранее ресурс государства во многом был слит воедино (что и обеспечивало лидерство государств), то в конце ХХ — начале XXI в. наряду с самостоятельным военно-политическим ресурсом все более отчетливо выделяются различные виды экономического ресурса (энергетический, финансовый и т.п.), а также социально-гуманитарный. Примером последнего может служить образовательный ресурс. Он также становится важной составляющей современного развития мира. Примером здесь может служить Австралия, которая, начиная с конца прошлого столетия, выходит на передовые позиции в мире по предоставлению образовательных услуг^18.

Во-вторых, происходит расслоение государств, находящихся в единой политической системе, получившей название Вестфальской, по отношению к самой этой системе. Появляются государства преимущественно вестфальские, преимущественно поствестфальские (страны ЕС), преимущественно довестфальские (например, Сомали)19. В каждой из этих категорий есть свои государства-акторы мировой политики.

В-третьих, получает развитие феномен трансгосударственности. Его суть состоит в том, что различные министерства и ведомства начинают активно взаимодействовать со своими партнерами за рубежом. Первые проявления этого были отмечены еще в 1970 г. на примере Европейского экономического сообщества. Л. Н. Линдберг и С. А. Шайнголд показали, как министерства сельского хозяйства шести стран Европейского экономического сообщества путем переговоров создали своего род клуб защиты интересов фермеров и модернизации сельского хозяйства^20.

В начале XXI в. трансгосударственность выходит далеко за рамки ЕС и распространяется в мире, что хорошо показано в исследовании А.-М. Слотер^21. При этом государственные структуры во взаимодействие с зарубежными партнерами вовлекают и негосударственных акторов. Это хорошо прослеживается на примере высшего образования в Европе, где в Болонском процессе участвуют как государственные, так и негосударственные университеты.

4. Появляются новые феномены, которые ярко демонстрируют акторность негосударственных структур и организаций. Для иллюстрации ограничимся несколькими примерами. Первый — хрестоматийный пример, когда по инициативе целого ряда НПО в конце 1990-х годов в Оттаве были подписаны межгосударственные соглашения о запрете производства и использования противопехотных мин. Данный пример, как НПО стали инициаторами соглашений между государствами, получил широкое освещение в зарубежной научной литературе^22.

Другой пример — теракты 11 сентября 2001 г. и «Аль-Каида» в качестве актора мировой политики. Этот пример многократно анализировался в литературе. В более общем виде в исследовательской традиции сформировалось целое направление по изучению негосударственных акторов, использующих насилие (violent non-state actors)23. Следует отметить, что современные технологии позволяют слабому участнику стать сильным с точки зрения нанесения ущерба другим, что способствует развитию такого рода акторов, усиливает их влияние на мировую политику.

Наконец, еще один пример, который в отличие от предыдущих не получил должного анализа в научной литературе, а именно: в 2001 г. Дж. O’Нейлом, аналитиком Goldman Saсhs, была выделена группа стран с быстро развивающимися экономиками и привлекательными с инвестиционной точки зрения — Бразилия, Россия, Китай и Индия (БРИК). Сами эти страны тогда еще не видели себя как группу. После выделения эти страны стали обретать организационно-политические очертания группы: проводить встречи, а немного позднее пригласили в свои ряды Южную Африку. Трудно сказать, как дальше будет функционировать BRICS и каково ее будущее, но важен сам факт воздействия негосударственного актора на формирование политических процессов. Негосударственная коммерческая структура Goldman Saсhs выступила фактически как политический актор, «создав» межгосударственное объединение. В этом смысле рейтинговые агентства можно назвать новым, зарождающимся актором мировой политики.

5. В последнее время все чаще наблюдаются процессы образования новых акторов мировой политики, или участников, которые все ближе подходят к этой категории. Приведенный выше пример с Goldman Saсhs хорошо иллюстрирует факт становления нового актора. Примечательно, что в данном случае бизнес-структурой был использован не столько экономический или финансовый ресурс, сколько информационный.

В будущем можно ожидать усиление процесса образования новых акторов мировой политики. Их ресурсы также усиливаться. Например, события на Ближнем Востоке, получившие название «арабской весны», продемонстрировали возможности мобилизационного ресурса негосударственных акторов, хотя эта мобилизация ограничивалась региональным уровнем.

Описанные изменения отмечаются на уровне как государств, так и негосударственных акторов, их возрастающее влияние на политические процессы, происходящие в мире, ведут к тому, что акторы все чаще оказываются в фокусе международных исследований. Появляются не только отдельные статьи, но все чаще и монографии по изучению как самих акторов, в частности негосударственных, так и их деятельности в различных сферах^24.

Очевидно, что изучение акторов мировой политики в дальнейшем будет интенсифицироваться и дифференцироваться. А это означает, что данное направление исследований ожидает бурное развитие.

Примечания

1 Keohane R. O., and Nye J. S. Introduction // Transnational Relations and World Politics / R. O. Keohane, J. S. Nye (eds). Cambridge: Harvard University Press, 1972.

2 Keohane R. O., Nye J. S. Transnational Relations and World Politics: An Introduction / International Organization // 1971. Vol. 25. No 3. P. 329–349. URL: http://www.ucm.es/info/sdrelint/ficheros_materiales/materiales016.pdf.

3 Wolfers A. The Actors in World Politics // Theoretical Aspects of International Relations / W. T. R. Fox (ed.). Notre Dame, Indiana: Univ. of Notre Dame Press, 1959. P. 75–87.

4 Castells M. The Rise of the Network Society. The Information Age: Economy, Society and Culture. Cambridge, MA: Blackwell, 1996.

5 См., напр., Transnational Relations, and Realism: Alternative Perspectives on World Politics // The Global Agenda. 2nd ed. / Ch. W Kegley, Eu. R. Wittkopf (eds). N.Y.: Random House, 1988. P. 257–271.

6 См., напр., NGOs, the UN, and Global Governance / Th. G. Weiss, L. Gordenker (eds.). Boulder, L.: Lynner, Rienner Publ., 1996; Natsios A. S. An NGO Perspective // Peacemaking in International Conflicts: Methods and Techniques / I. W. Zartman, J. L. Rasmussen (eds). Washington D.C.: United States Institute of Peace, 1997. P. 337–361; Haynes J. Transnational Religious Actors and International Politics // Third World Quarterly. 2001. Vol. 22. No 2. P. 143–158.

7 См., напр.: Mansbach R. W., Ferguson Y. H., Lampert D. E. The Web of World Politics: Nonstate Actors in the Global System. N.J.: Prentice-Hall, 1976; Rosenau J. N. The Study of Global Interdependence: Essays on the Transnationalisation of World Affairs. L.: Frances Pinter, 1980; Non-State Actors in World Politics / Ed. by D. Josselin, W. Wallace. N.Y.: Palgrave, 2001.

8 В приведенной в данной Хрестоматии статье Норберта Гётца, в частности, обсуждается вопрос о названии одного из наиболее признанных негосударственных акторов мировой политики — международных неправительственных организаций.

9 Risse Th. Transnational Actors and World Politics // Handbook of International Relations / Ed. by W. Carsnaes, Th. Risse, B. A. Simmons. L., a.o.: Sage, 2002. P. 255–274.

10 Kegley Ch. World Politics: Trend and Transformation. 11th ed. Belmont: Tomson Higher Education, CA, 2007.

11 Archer C. International Organisations. 3d ed. L.; N.Y.: Routledge, 2001.

12 Sassen S. The State and the Global City / S. Khagram, P. Levitt (eds) // The Transnational Studies. N.Y.: Routledge, 2008. P. 78.

13 Bloodgood E. The Yearbook of International Organizations and Quantitative Non-State Actor Research // The Ashgate Research Companion to Non-State Actors / Ed. by B. Renalda Aldershot. Ashgate, 2011. P. 19–33.

14 Kegley Ch. W. World Politics: Trend and Transformation. 11th ed. Belmont: Tomson Higher Education, CA, 2007.

15 United Nations Conference on Trade and Development (UNCTAD). World Investment. Report 2006. URL: http://www.unctad.org/en/docs/wir2006_en.pdf.

16 Fujita M. The Transnational Activities of Small and Medium-Sized Enterprises. Dordrecht a.o.: Kluver, 1998.

17 Avant D. The Market for Force: The Consequences of Privatizing Security. Cambridge: Cambridge University Press, 2005.

18 UNESCO. Statistical Yearbook. Paris, 1999.

19 Подробнее см.: Poggi G. States and state systems: democratic, Westphalian or both? // Review of International Studies. 2007. Vol. 33. P. 577–595; Лебедева М. М. Акторы современной мировой политики: локальные действия — глобальные последствия // Материалы 4-го Конвента РАМИ Пространство и время в мировой политике и международных отношениях / Под ред. А. Ю. Мельвиля: В 10 т. Т. 1: Акторы в пространстве и времени мировой политики // Под ред. М. М. Лебедевой. М.: МГИМО-РАМИ, 2007. С. 43–54.

20 Lindberg L. N., Scheingold S. A. Europe’s Would-Be Polity: Patterns of Change in the European Community. Englewood Cliffs, NJ: Prentice Hall, 1970.

21 Slaughter A.-M. A New World Order. Princeton University Press, Princeton; Oxford, Community, Englewood Cliffs, NJ: Prentice Hall, 1970, 2004.

22 См., напр., Bray J. Web Wars: NGOs, Companies and Governments in an Internet-Connected World // Greener Management International. 1998. Winter. Issue 24. P. 115–129. URL: http://www.shockandawe.us/archives/Environment/webwars.htm.

23 См., напр., Thomas T. S., Kiser St. D., Casebeer W. D. Warlords Rising: Confronting Violent Non-state Actors. N.Y.: The Rowman & Littlefield, 2005.

24 The Ashgate Research Companion to Non-State Actors / Ed. by B. Renalda. Burlington: Ashgate, 2011.

ООН в современной системе международных отношений

Томас Вейс

Иллюзия реформы Совета Безопасности ООН*

Может ли изменение числа членов или процедур Совета Безопасности Организации Объединенных Наций повысить его авторитет? В споре по поводу возможных санкций ООН в отношении использования силы в Ираке дебаты об авторитете Совбеза перешли от адекватного уровня представительства к вопросу о том, может ли этот орган ограничить доминирующее влияние США. Надо сказать, что препятствия для поддержания авторитета Совета Безопасности выходят за рамки процедуры — эксклюзивное постоянное членство и право вето — и включают беспрецедентную американскую военную мощь. За исключением расширения состава Совета в 1965 г. с 11 до 15 членов, усилия реформировать Совет Безопасности с момента образования этой организации в 1945 г. постоянно оканчивались неудачей; в настоящее время непревзойденная мощь США делает такие попытки практически бесполезными.

В то же время при выборе среди имеющегося в наличии набора тактик и стратегий Вашингтону следует серьезно подумать относительно односторонних действий. Более эффективное использование Совбеза в его нынешней форме — и вообще более широкое использование системы ООН, — как правило, отвечает интересам США и должно оставаться предпочтительным вариантом политики.

История неудач реформирования

Принцип реформирования Устава ООН, который включает в себя все изменения, начиная от институциональных целей и структур до повседневных оперативных процедур, сохраняет значимость для дипломатов в Нью-Йорке как официальный пункт повестки дня и как постоянная неофициальная тема для обсуждения на коктейльных вечеринках. Однако на практике какие-то фундаментальные и существенные реформы оказываются практически невозможными. Фактически только три поправки были сделаны к Уставу ООН за почти 60 лет — и все они касались только количества мест в двух из шести органов, один раз в Совбезе и два раза в Экономическом и социальном совете Организации Объединенных Наций. Термин «реформа» используется гораздо чаще и гораздо шире, чем конституциональные изменения в политике ООН; например, в начале срока своих полномочий генеральные секретари ООН обычно начинают осуществлять так называемые реформистские меры, которые просто касаются кадровых изменений и перемещений управленческого персонала^1.

История усилий по реформированию Совбеза, направленных на то, чтобы Совбез в большей степени отражал увеличение количества членов ООН и меняющуюся международную политику с момента учреждения этого органа, не дает оснований надеяться на какие-то значительные изменения. Учредители ООН намеренно поделили права и роли стран-участниц, создав универсальную Генеральную Ассамблею с очень общими функциями и ограниченный по составу Совет Безопасности, обладающий полномочиями по поддержанию мира, причем обязательным условием для принятия решений являлся принцип единогласия великих держав. Такой механизм был создан в противоположность Совету Лиги Наций, общим исполнительным комитетом для всех функций этой организации, чьи усилия по поддержанию безопасности оказывались плачевными именно потому, что они требовали согласия всех государств. Места, навечно закрепленные за великими державами той эпохи — Соединенными Штатами, Советским Союзом, Францией, Соединенным Королевством и Китаем, — сейчас известными как Постоянная пятерка (П-5), с правом вето по важным решениям, явились существенным компонентом первоначального соглашения 1945 г.

На конференции в Сан-Франциско, где был разработан Устав ООН, делегаты, недовольные возрождением чего-то вроде системы «Европейского концерта» образца XIX в., в которой более могущественные государства получили особые роли, но которые также не хотели мешать эффективному созданию нового мирового органа, ожидали, что в недалеком будущем будет созвана конференция по рассмотрению действия договора для всех членов ООН, чтобы обсудить изменения в Уставе и организационных структурах. Хотя в ст. 109 оговаривалась возможность созыва Генеральной конференции «для целей пересмотра настоящего Устава», страны П-5 предпочли поставить более высокую планку для внесения каких-либо изменений^2. Они не только сопротивлялись усилиям по созыву такой конференции, но также ясно дали понять, что намерены гарантировать свое право вето. Усилившаяся поляризация стран–членов ООН во время холодной войны в 1950-х годах предотвратила созыв такой конференции, и она так до сих пор и не состоялась.

Состав и процедуры принятия решений Советом Безопасности в том виде, в котором они были изначально определены в Уставе ООН, подвергались все большей критике по мере того, как вслед за ускорением деколонизации начало неуклонно и резко возрастать количество членов организаций. Между созданием ООН в 1945 г. и концом первой волны деколонизации в 1963 г. количество стран–участниц ООН увеличилось с 51 до 114. Первоначально только шесть азиатских и африканских стран были членами ООН, а спустя два десятилетия более половины членов ООН были странами из этих двух развивающихся континентов. В результате эти новые деколонизированные страны требовали более справедливого отражения их количества и приоритетов в Совете Безопасности и всей системе ООН.

Большинство правительств на словах поддерживает несерьезный призыв к справедливости, особенно путем увеличения количества членов и упразднения права вето. Однако никакого прогресса ни в количественном, ни в процедурном отношении не было достигнуто, поскольку нет никакого консенсуса в отношении четкой конфигурации Совета Безопасности или отмены права вето. Это правда, что Совбез не отражает реального распределения силы в XXI в., тем не менее предложения реформ, исходящие от дипломатов и аналитиков, никогда не касались истинного дисбаланса между местами за столом и реальным военным потенциалом за пределами Совета Безопасности. Вместо этого делалась попытка ликвидировать дисбаланс между общим количеством стран в мире и количеством членов Совета Безопасности, а также оспаривать абсолютное право вето, принадлежащее пяти странам.

Единственная существенная реформа Совета Безопасности имела место в 1965 г., после того как две трети всех членов ООН ратифицировали, а все пять постоянных членов Совбеза одобрили Резолюцию 1990 (утвержденную Генеральной Ассамблеей в декабре 1963 г.), предлагавшую расширить состав Совбеза с 11 до 15 членов и требуемое большинство — с 7 до 9 членов. Эксклюзивное право вето, закрепленное за пятью постоянными членами, было оставлено без изменения.

Вопрос, должен ли Совет Безопасности отражать возрастающее количество членов ООН, не говоря уже о торжественном заявлении, содержащемся в ст. 2 Устава ООН, подчеркивающем «принцип суверенного равенства всех стран-участниц», вновь возник в 1990-х годах, и, что парадоксально, как побочный продукт первых успехов Совета Безопасности в начале эры завершения холодной войны. Постоянная пятерка, которая все чаще оказывалась на одной волне, достигала между собой консенсуса по целому ряду вопросов в закрытом режиме, прежде чем обратиться ко всему Совету Безопасности^3. Однако логика аксиомы «если вещь не сломана, не чини ее» уступила место ворчанью по поводу представительства. И снова аргумент в пользу расширения был связан с вопросом справедливости, а не практического влияния.

Целый ряд решений об усилении миротворческих операций в зонах, которые ранее парализовали деятельность Совета, включая несколько горячих точек, ранее вызывавших напряженность в отношениях между Востоком и Западом (Афганистан, Намибия, Камбоджа и Никарагуа), и конец Ирано-иракской войны, казалось, явились сигналом нового этапа активности Совбеза и роста авторитета ООН в принятии решений по вопросам международного мира и безопасности. Такие решения создали для Совбеза прецеденты, позволившие предпринять действия против Ирака при его вторжении в Кувейт в 1991 г. и затем в обход суверенитета Ирака оказать помощь курдам и вмешаться в действия режима в Багдаде^4.

Совет Безопасности внезапно начал действовать так, как было первоначально задумано. Суверенитет уже более не был чем-то неприкосновенным^5. Страны, не являющиеся членами Совбеза, также хотели играть свою роль и защитить свои собственные точки зрения, чтобы избежать риска быть проигнорированными новым кондоминиумом П-5. Более того, консенсус стал обычным явлением, и наложение вето стало казаться неуместным анахронизмом: в период между январем 1990 г. и июнем 2003 г. было наложено только 12 вето по важным вопросам по сравнению с 193 в течение предшествовавших 45 лет^6.

В январе 1992 г. вновь избранный генеральный секретарь Бутрос Бутрос-Гали начал свой срок полномочий с созыва первого в истории совещания в верхах Совета Безопасности и вскоре после этого опубликовал свой динамичный доклад «Повестка дня для мира»7, содержащий амбициозные планы в отношении роли ООН в поддержании международного мира и безопасности. В 1995 г., в преддверии полувековой годовщины образования ООН, на экране международного радара обозначился подходящий символический момент. «Не пора ли реструктурировать состав Совета Безопасности и пересмотреть его устаревшие процедуры с тем, чтобы вопросы права доминировали над вопросами военной мощи». Вот такое бытовало тогда мнение, и такие предложения высказывались на 38-м этаже дома 1 на UN Plaza, а также видными политическими деятелями^8.

Два постоянных процедурных препятствия

Логика призывов в начале 1990-х годов о необходимости признать, что мир изменился, отказаться от права вето и удвоить количество постоянных членов Совбеза (причем Германия и Япония вместе с гигантами развивающегося мира, такими как Индия, Египет, Бразилия и Нигерия, выдвигали очень сильные аргументы в отношении членства, чтобы отразить новый мировой порядок) тут же столкнулась с двумя актуальными проблемами^9.

Вето

Ссылаясь на необходимость избежать условий, которые повлекли за собой крах Лиги Наций, П-5 настаивали на том, что каждый из них должен иметь право вето в отношении поправок к Уставу ООН. Ст. 108 по существу предоставляет каждому постоянному члену козырную карту, которая позволяет сводить на нет любые усилия, направленные на урезание его официальных полномочий, хотя практически все остальные 186 стран-участниц критикуют право вето как несправедливое^10. Право вето было и остается препятствием для реформ как из-за того, что П-5 заинтересованы в сохранении своей власти, так и потому, что Устав не требует, чтобы они от него отказались.

Руководствуясь «государственными соображениями», страны используют любые имеющиеся институты для достижения своих целей. Хотя можно утверждать, что Великобритания, Франция, а также Россия больше не считаются великими державами, их статус постоянного члена, обладающего правом вето, дает им возможность играть важную роль в международной политике. Как показывают дебаты по Ираку, усиление роли Совета Безопасности — основная цель французской и российской внешней политики, — что дает этим странам возможность высказывать свое мнение по поводу того, где и как использовать американскую военную мощь, до тех пор пока США будут работать в этих рамках. Страны П-5, включая США, в сущности, охраняют сами себя, и они не пойдут на то, чтобы без сопротивления отказаться от права вето.

Членство

Политический паралич, когда вопрос касается принятия решения о кандидатах на постоянно сменяемые места или о новых постоянных местах в Совете Безопасности — последние с правом вето или без него, — еще более затрудняет успешную реформу Совбеза. Увеличение количества членов за пределы нынешних 15 постоянных и 10 непостоянных, сменяющихся каждые два года, представляется достаточно приемлемым, чтобы отражать большее многообразие. В то же время те, кого больше интересуют результаты, чем процедура, не преминули отметить, что Совет Безопасности, состоящий из 21 или 25 членов, вряд ли будет работать более эффективно — при такой «урезанной» Генеральной Ассамблее наверняка возросли бы шансы того, что один обозреватель назвал Сидячей войной по поводу Ирака^11.

Более того, такая группа была бы слишком большой для проведения серьезных переговоров и слишком маленькой, чтобы представлять всех членов ООН. Таким образом, согласие на некоторое расширение с тем, чтобы предоставить больше мест за столом явно недостаточно представленному «глобальному Югу», не означает, что достигнут консенсус по поводу того, какие страны следует добавить^12.

Еще более трудно достигнуть соглашения по поводу новых постоянных членов. Если проблема заключалась в доминировании индустриально развитых стран, почему очевидными кандидатами были Германия и Япония? Разве Италия в какой-то степени не принадлежит к этой категории? Может быть, было бы больше смысла представить Европейский союз, а не отдельно Париж, Лондон, Берлин и Рим? А как отнеслась бы Аргентина к кандидатуре Бразилии? Пакистан к Индии? Южная Африка к Нигерии? Как такие традиционно верные члены ООН, как Канада и страны Северной Европы, восприняли бы план, оставляющий их на вторых ролях, одновременно повышая роль более крупных развивающихся стран, ряд которых представляет угрозу международному миру и безопасности? Более того, если вето будет недемократичным и ослабляющим эффективность работы Совета Безопасности, следует ли предоставлять такую привилегию новым постоянным членам? Не понизит ли это еще более наименьший общий знаменатель?

С момента своего учреждения в 1993 г. организация с самым длинным наименованием в анналах многосторонних дискуссий — Открытая рабочая группа по вопросу о соразмерном представительстве и увеличении числа членов Совета Безопасности и другим вопросам, относящимся к Совету Безопасности, — рискует также установить рекорд по продолжительности отсутствия каких-либо результатов в течение самого длительного промежутка времени. Этот орган в миниатюре отражает проблемы, свойственные всей организации: ООН так поглощена тем, чтобы обеспечить нормальную процедуру, что она часто игнорирует последствия.

За рамками процедуры: адаптируясь к новому миру

В последнее время возникла третья проблема: приобретение Вашингтоном статуса, который бывший министр иностранных дел Франции Юбер Ведрин метко назвал гипердержавой. Биполярность уступила место тому, что считалось превосходством США, но продемонстрированные военные успехи в Иракской войне не оставили никаких сомнений в том, что термин «превосходство» — колоссальное преуменьшение. Ученые обсуждают нюансы экономических и культурных рычагов, являющихся результатом американской мягкой силы^13, но твердой валютой международной политики, несомненно, остается военная мощь. До войны в Ираке Вашингтон уже тратил больше средств на военные нужды, чем 15–25 стран мира вместе взятых (в зависимости от того, кто считал); с выделением дополнительных ассигнований на войну в размере 79 млрд Соединенные Штаты сейчас тратят на военные нужды больше, чем весь остальной мир^14.

Притом что масштабы глобального присутствия США можно сравнить с любой империей на протяжении всей истории^15, усилия Совета Безопасности по контролю за действиями США начинают напоминать усилия римского сената контролировать императора. Дипломаты в штаб-квартире ООН почти единогласно охарактеризовали дебаты в отношении отозванной резолюции перед войной в Ираке как «референдум не о путях разоружения Ирака, а об использовании силы со стороны США»16. Картина еще более усложнялась из-за раскола между европейцами по поводу будущей конфигурации и лидерства на континенте, причем жертвами стали общая политика в области безопасности и обороны ЕС и вступление НАТО в Совбез.

Сегодня существуют две международные «организации» — ООН с глобальным членством и Соединенные Штаты с глобальным охватом и мощью. Вся эта возня по поводу реформирования Устава ООН — просто отвлекающий маневр. Критики американской гегемонии утверждают, что использование военной мощи должно базироваться на авторитете ООН, а не на потенциале, но на самом деле оба этих понятия неразделимы. Поскольку для осуществления принудительных мер ООН всегда вынуждена обращаться к другим государствам, возглавляемые или одобренные ею военные операции имеют место только в случае согласия на них США. Участие вооруженных сил других стран в основном имеет лишь политическую ценность — оно не играет значимой роли в наведении порядка (в противоположность миротворческим операциям). Такая ситуация не изменится до тех пор, пока европейцы не начнут тратить значительно больше на оборону, с тем чтобы они тоже могли обладать самостоятельной военной мощью. Этот аргумент не потеряет своей силы даже в том случае, если будет заключено новое трансатлантическое соглашение об объединении дополняющих друг друга американских военных и европейских гражданских институтов для отражения общих угроз безопасности^17.

Для того чтобы Совет Безопасности мог проводить в жизнь свои коллективные решения, обязательным условием, в настоящий момент и в обозримом будущем, является участие США. Если цель Совбеза — помешать Вашингтону делать то, что он считает жизненно важным для своих интересов, только безнадежный романтик может думать, что это возможно. Хотя интуитивно такую реакцию можно понять, пока не было случая, чтобы единственная остающаяся сверхдержава продолжала принимать политическое или финансовое участие в организации, чьей целью стало ограничение ее влияния.

Если Совет Безопасности будет достаточно часто продолжать серьезные разногласия с внешней политикой США по критически важным вопросам, ООН может начать напоминать своего канувшего в Лету предшественника — Лигу Наций. По этому поводу президент Джордж У. Буш высказался в своем обращении к Генеральной Ассамблее в сентябре 2002 г.: «Мы создали Совет Безопасности Организации Объединенных Наций с тем, чтобы в противоположность Лиге Наций наши обсуждения были чем-то большим, чем просто разговоры, а наши резолюции — больше, чем пожелания»18. Позднее в этом же месяце была опубликована Национальная стратегия Соединенных Штатов администрации Буша, и ее смысл был совершенно ясен: «Мы будем готовы действовать самостоятельно, когда того потребуют наши интересы и наши уникальные обязанности»19. Короче, администрация Буша — и никакая другая американская администрация — никогда не позволят международным институтам ограничивать действия США, которые они сочтут необходимыми для своей национальной безопасности.

Будущая проблема для сторонников ООН носит двоякий характер: определить, когда Совет Безопасности будет способствовать усилению военной мощи США, и убедить их в том, что многосторонние действия будут отвечать интересам США. Здесь тонкость в том, чтобы суметь определить, в какой ситуации Вашингтон и мировая организация будут действовать совместно, т.е. когда американцы снова признают важность легитимности ООН?

Эволюционные, а не революционные изменения

Хотя яркие заявления последнего десятилетия не привели к реформе Устава ООН, они, несомненно, позволили произвести прагматические изменения в методах работы Совета Безопасности^20. Новые процедуры работы Совета, предложенные по инициативе стран-участниц, — это конкретный, хотя и небольшой прогресс, способствующий большей открытости и подотчетности, а также более многостороннему участию в принятии решений^21. Таким образом, были предприняты шаги в направлении повышения демократической подотчетности Совета Безопасности^22.

В течение последнего десятилетия председатель СБ ООН (должность, сменяющаяся каждые два года) взял за правило регулярно информировать нечленов и прессу о частных консультациях с тем, чтобы распространялась информация, а не слухи. Сейчас также распространяются предварительные повестки дня и проекты резолюций, которые ранее держались в секрете. Совбез регулярно проводит консультации с ответственными должностными лицами ООН и странами, которые направляют свои вооруженные силы для поддержания усилий ООН, и несколько раз проводил заседания на уровне министров иностранных дел или глав государств, стараясь повысить гласность в отношении важных дискуссий и решений.

По просьбе стран или регионов, переживающих кризис, Секретариат ООН в последние два года начал организовывать миссии представителей Совета Безопасности с тем, чтобы более подробно ознакомиться со всем спектром мнений и поделиться своим опытом непосредственно на местах. В соответствии с так называемой формулой Арриа по имени бывшего венесуэльского посла Диего Арриа, который в 1993 г. организовал неофициальную встречу с приехавшим с визитом священником, чтобы обсудить конфликт в бывшей Югославии, отдельные члены Совета Безопасности могут приглашать других лиц для откровенного обмена мнениями с независимыми экспертами и гражданским обществом. Также имеют место более официальные встречи с главами подразделений или организаций ООН, а также частные встречи с генеральным секретарем и командой его ответственных сотрудников.

Результатом дебатов по реформе также явились и другие предложения, которые пока не вылились в поправки к Уставу и содержат альтернативные, более дипломатичные подходы к решению вопроса о вето. Страны П-5 могли бы, например, добровольно проявлять бóльшую сдержанность, ограничив использование права вето только в отношении вопросов, которые подпадают под обязательные положения об исполнении решений, принятых в соответствии со Статьей VII Устава^23. Когда речь идет о гуманитарной интервенции, П-5 могли бы воздержаться в тех случаях, когда не затрагиваются жизненно важные интересы^24. Конечно, такие ограничения не представляли бы никаких гарантий и также создавали бы необычный прецедент призыва к отдельным странам отказаться от прав, приобретенных по договорам. Как вариант, коалиции государств могли бы попытаться добиться морального одобрения институтов вне рамок Совета Безопасности. Комиссия по Косово, независимая группа защитников прав человека, недвусмысленно заявила об этом, утверждая, что гуманитарная война НАТО в 1999 г. была «незаконной» (поскольку она не была санкционирована Советом Безопасности), но «легитимной» (поскольку она была этически оправданна)25.

Другой способ обойти вето предполагает созыв «Чрезвычайной специальной сессии Генеральной Ассамблеи согласно процедуре “Единство в пользу мира”»26.

Хотя эта процедура применялась только три раза для санкционирования военных действий — последний раз в начале 1960-х годов в Конго, — она использует идею коалиции доброй воли, что в конечном счете и является одной из старейших целей дипломатии. Весьма чувствительный бойкот, например, был объявлен Италии Лигой Наций в связи с Абиссинией в конце 1930-х и Организацией Объединенных Наций — Южной Африке до конца апартеида в начале 1990-х годов. Первоначальная резолюция «Единство в пользу мира» даже содержала статью, касающуюся добровольного создания сил ООН в случаях, когда Совет Безопасности не мог действовать, т.е. был парализован в связи с применением права вето.

Использование Генеральной Ассамблеи может быть полезным при необходимости обойти вето члена Совета Безопасности, находящегося в явном международном меньшинстве, но такой путь возможен только до определенного предела. Когда вопрос безопасности передается на рассмотрение Генеральной Ассамблеи, основным препятствием для его решения становится требование присутствия и голосования двух третей стран-членов. Хотя решение по такому вопросу может быть только рекомендательным (в то время как решения Совета Безопасности являются обязательными), необходимая поддержка Генеральной Ассамблеи может иметь моральный и политический вес, достаточный, чтобы квалифицировать использование силы как «легальное» даже без одобрения Совета Безопасности. В таком случае предпринятые действия будут, разумеется, считаться законными^27.

Мнения расходятся в отношении того, насколько разумно поднимать вопрос об использовании силы вне Совета Безопасности. Многие страны, особенно некоторые европейские и развивающиеся страны, не хотят признавать легитимность военной силы, которая прямо не санкционирована Совбезом, даже для гуманитарных целей^28. Несмотря на все ее недостатки и отсутствие реформ, эти страны считают международную политическую процедуру в Совете Безопасности по крайней мере упорядоченной. На самом деле все большему количеству законодателей на Западе легитимная санкция Совета Безопасности необходима, чтобы дать согласие на развертывание национальных вооруженных сил. Отказ от этой процедуры, как это имело место со стороны НАТО в случае с Косово и действиями Соединенных Штатов и Англии в отношении Ирака, ставит под угрозу те хрупкие правила, которые регулируют существование международного сообщества^29.

Анализируя юридическое «крючкотворство», характерное для оправдания применения силы в Ираке, Майкл Байерс, профессор права Университета Дьюка, недавно выдвинул концепцию «исключительной противозаконности». Вместо того чтобы пытаться изменить старые и в основном эффективные правила, говорит он, «не лучше ли при исключительных обстоятельствах, когда существует реальная угроза и Совбез не готов действовать, государствам просто следует нарушать международное право без выдвижения надуманных и потенциально дестабилизирующих оправданий»30.

Но в любом случае адаптация к реальному поведению Совета Безопасности, а не официальные поправки или реформы в отношении его членства или процедур скорее могут сохранить и упрочить авторитет Совета Безопасности. Попытки официального реформирования Совбеза вряд ли смогут пробить брешь в подходе стран к принятию им решений. Достижение большей открытости в прошлом не превратилось в нечто тривиальное, но более чем десять лет дискуссий не привели ни к каким реформам Устава ООН. И сейчас будет то же самое.

Инициатива остается за Вашингтоном, а не Нью-Йорком

Согласно Уставу ООН, в современном мире Совет Безопасности должен продолжать нести «основную ответственность за поддержание международного мира и безопасности». Однако он также будет сохранять тех же самых постоянных членов, наделенных правом вето, и, по всей вероятности, то же количество непостоянных членов. «Основная задача Совбеза», как говорит нам президент Международной академии мира Дэвид Малоун, — это «способность привлекать Соединенные Штаты, регулировать использование ими силы и дисциплинировать их импульсы»31.

Будет ли неспособность реформирования Устава ООН компрометировать авторитет Совета Безопасности, особенно в вопросах, связанных с использованием силы? Ответ на это — «вероятно, нет» или, по крайней мере, «не больше, чем в прошлом». Изменение состава Совета Безопасности в любом случае не сможет ликвидировать его главные недостатки — право вето и почти полную зависимость от американской военной мощи. Короче, Совет Безопасности будет оставаться самой первой инстанцией для санкционирования использования силы. Бывший министр иностранных дел Австралии и президент Международной кризисной группы Гэрет Эванс указал на наличие более трудного вопроса: «А должен ли он быть последней инстанцией?»32

Вашингтон и другие постоянные члены, конечно, ответят «нет». Великие державы обычно преследуют собственные интересы на своем заднем дворе без благословления ООН — посмотрите на Кот-д’Ивуар, Сьерра-Леоне, Чечню или Синьцзян. Однако американский «задний двор» значительно больше, чем у других государств, а способность США распространять свою военную мощь по всему миру вообще не имеет себе равных. И друзья, и враги чувствуют себя некомфортно в связи с нынешними действиями США, которые комиссар по внешней политике Евросоюза Крис Пэттен назвал «овердрайвом в одностороннем порядке»33.

Вашингтону следует помнить, что Совет Безопасности может не только повысить легитимность американских действий, но также взять на себя долю риска и бремени, такие как стабилизация послевоенного Ирака после отмены санкций Советом Безопасности. Если вспомнить, что сомалийский синдром был доминирующим фактором внутренней политики США в 1990-х годах, то можно предположить, что перспективы финансовой помощи и сокращения численности человеческих жертв станут более привлекательными для американского общественного мнения и ограничат энтузиазм США в отношении будущих односторонних операций. Если экономика США будет оставаться вялой, а самооборона расширится посредством упреждающих действий, роль ООН будет становиться все более привлекательной^34.

В некоторых случаях интересы США могут быть обеспечены наилучшим образом путем многостороннего принятия решений. Выбор состоит не между ООН как марионеточным органом, не имеющим никакого веса, не между осью угодничества и осью бесполезности. Скорее, в зависимости от конкретного вопроса, позиций других потенциальных союзников и вероятности коллективных военных действий, Вашингтон благодаря своей мощи имеет редкую историческую возможность действовать или в одностороннем, или в многостороннем порядке^35.

Политические вопросы всегда можно решать через Совет Безопасности, но Вашингтону не следует или всегда, или никогда идти по этому пути. Совершенно очевидно, что ни одна администрация США не позволит Совбезу затрагивать свои интересы в области национальной безопасности. Тем не менее Совет Безопасности еще не раз может послужить жизненно важным интересам США, а также дать им зеленый свет для осторожных, обдуманных действий — при международном согласии — а может быть, и оказать восторженную поддержку.

Война с терроризмом — очевидный пример совпадения американских и международных интересов в области безопасности. Борьба с этой чумой, несомненно, требует трансграничного сотрудничества, если мы хотим добиться хотя бы скромных успехов в перекрытии финансовых потоков для террористских организаций или в улучшении качества разведки. Совет Безопасности, например, немедленно отреагировал на нападение на Всемирный торговый центр и Пентагон, безоговорочно осудив терроризм в Резолюции № 1368 от 12 сентября 2001 г. Резолюция, которая отличается своей краткостью, но охватывает широкий круг вопросов, содержит однозначное признание «неотъемлемого права на индивидуальную или коллективную самооборону в соответствии с Уставом», что помогло повысить легитимность операций в Афганистане и обеспечить им поддержку. Она также улучшила перспективы осуществления других видов международного сотрудничества, как, например, обмен разведывательной информацией и противодействие отмыванию денег. Всего две недели спустя Совет Безопасности принял знаковую Резолюцию № 1373, в соответствии с которой, согласно ст. VII Устава ООН, «все страны обязаны лишать террористов, независимо от причин, местонахождения или времени, возможностей осуществлять свою деструктивную тактику»36.

Среди других примеров общих интересов можно назвать борьбу с опасностью глобального распространения инфекционных заболеваний (включая распространение ВИЧ/СПИД, вируса Эболы и атипичной пневмонии), а также возобновившиеся инспекции вооружения и постконфликтную реконструкцию в Ираке. Возрастающее участие ООН в жизни послевоенного Ирака имеет важные символические и реальные преимущества, так же как международные усилия по борьбе с пандемиями. Однако следует не только говорить об интересах других стран, но и обращать на них больше внимания. Если Вашингтон не готов время от времени предпринимать определенные усилия и вносить вклад в решение проблем в других странах и регионах, их правительства вряд ли будут готовы оказать поддержку, когда это будет необходимо для американских приоритетов.

История многосторонних действий Вашингтона в ХХ в. содержит «противоречивые сигналы», о чем напоминает нам Эдвард Лак из Колумбийского университета^37. С одной стороны, США являются инициатором создания практически всего нынешнего поколения международных институтов, начиняя с НАТО до Бреттон-Вудских институтов и всей организации ООН. С другой стороны, США часто держались на расстоянии и даже вышли из Международной организации труда и Организации Объединенных Наций по вопросам образования, социальным и культурным вопросам. В последнее время, конечно, несколько других инициатив (включая Киотский протокол, Статут Международного уголовного суда и запрет на противопехотные мины) получили в лучшем случае весьма холодный прием со стороны США, а в худшем — были встречены с явной враждебностью. Такая двойственность вряд ли изменится, учитывая нынешнюю ситуацию с Советом Безопасности, особенно поскольку военное превосходство США существует наряду с усиливающимися настроениями официальных лиц и общественности в других странах в пользу расширения круга стран, принимающих решения на международных форумах, особенно что касается развертывания вооруженных сил.

Стиль также имеет значение. В дебатах по санкционированию использования вооруженных сил в Ираке было трудно определить, чье поведение было более грубым — Вашингтона или Парижа. Тем не менее Соединенные Штаты пошли на выполнение очень рискованной задачи при очень незначительной дипломатической и материальной поддержке. Могла ли немного более терпимая администрация, с большей выдержкой работающая внутри системы НАТО, добиться принятия Совбезом жизненно важной резолюции? Если использовать творческий подход, рычаги власти США могут быть использованы для привлечения других стран на свою сторону, и дипломатия может победить. Например, непопулярное предложение сократить вклад Вашингтона в бюджет ООН в конце концов было принято в результате консенсуса в декабре 2000 г. благодаря умелому руководству посла Ричарда Холлбрука и необычному финансированию, предоставленному Тедом Тернером. Хотя в этом случае ставки явно были ниже, решение этой проблемы не было легкой задачей. Тем не менее, в противоположность фиаско по Ираку, американская дипломатия оказалась результативной^38.

Явно возрастающие аппетиты США в отношении односторонних действий вызывают болезненную реакцию среди интернационалистов как внутри страны, так и за границей. США имеют больше предложений, чем это осознает администрация Буша, для «многосторонности по выбору», как сказал бывший руководитель отдела политического планирования Ричард Хаас. Места за столом Совета Безопасности являются основным вопросом реформы в Нью-Йорке, но их значимость явно иллюзорная, учитывая централизацию власти в Вашингтоне. Страна, которая имеет, из чего выбирать, и платит за это, играет ключевую роль. В то же время желательно, чтобы хозяин был более благосклонным, поскольку США следует сохранять многосторонние возможности Совета Безопасности и Организации Объединенных Наций в целом, которые обычно служат интересам США, а также более широким интересам международного сообщества.

Примечания

1 См. Kofi A. Annan, Renewing the United Nations: A Programme for Reform, A/51/1950, July 14, 1997. Для обсуждения вопросов в рамках дискуссии см. Andy Knight, A Changing United Nations: Multilateral Evolution and the Quest for Global Governance (New York: Palgrave, 2000).

2 См. Ruth B. Russell. A History of the United Nations Charter: The Role of the United States, 1940–1945 (Washington, D.C.: Brookings Institution, 1958), p. 742–749. Последние точки зрения — см. see Rosemary Foot, S. Neil MacFarlane, and Michael Mastanduno, eds., The United States and Multilateral Organizations (Oxford and New York: Oxford University Press, 2003).

3 См. Cameron Hume, The United Nations, Iran and Iraq: How Peacemaking Changed (Bloomington: Indiana University Press, 1994); C. S. R. Murthy, “Change and Continuity in the Functioning of the Security Council Since the End of the Cold War”, International Studies 32, no. 4 (October–December 1995): 423–439.

4 Обзор — см.Thomas G. Weiss, David P. Forsythe, and Roger Coate. The United Nations and Changing World Politics, 4th ed. (Boulder, Colo.: Westview Press, forthcoming), главы 3 и 4.

5 Jarat Chopra and Thomas G. Weiss, “Sovereignty Is No Longer Sacrosanct: Codifying Humanitarian Intervention”, Ethics and International Affairs 6 (1992): 95–118.

6 См. David M. Malone, “Introduction”, in The Future of the UN Security Council, ed. David M. Malone (Boulder, Colo.: Lynne Rienner, в печати).

7 Boutros Boutros-Ghali, An Agenda for Peace, 1995 (New York: United Nations, 1995) (включает в себя первоначальный текст доклада 1992 г. Вместе с более скромным приложением за 1995 г.).

8 См. Commission on Global Governance, Our Global Neighbourhood (Oxford and New York: Oxford University Press, 1995); Independent Working Group on the Future of the United Nations, The United Nations in Its Second Half-Century (New York: Ford Foundation, 1995). Анализ того, как эксперты помогли придать форму реформе ООН—см. Edward C. Luck, “Blue Ribbon Power: Independent Commissions и UN Reform”, International Studies Perspectives 1, no. 1 (2000): 89–104.

9 Обзор возможных изменений, обсуждавшихся в то время, — см. Bruce Russett, Barry O’Neil, and James Sutterlin, “Breaking the Security Council Logjam”, Global Governance 2, no. 1 (January–April 1996): 65–79.

10 Дискуссии — см. Russell, History of the United Nations Charter, p. 713–719; Bruce Russett, ed., The Once and Future Security Council (New York: St. Martin’s Press, 1997), p. 2–5; Townsend Hoopes and Douglas Brinkley, FDR and the Creation of the U.N. (New Haven: Yale University Press, 1997), p. 198–203.

11 David C. Hendrickson, “Preserving the Imbalance of Power”, Ethics and International Affairs 17, no. 1 (2003): 160.

12 См. James P. Muldoon Jr. et al., eds., Multilateral Diplomacy and the United Nations Today (Boulder, Colo.: Westview Press, 1999), p. 7–77.

13 Joseph E. Nye Jr., The Paradox of American Power: Why the World’s Only Superpower Can’t Go It Alone (Oxford and New York: Oxford University Press, 2002). Продолжение этого спора после войны в Ираке см. Joseph E. Nye Jr., “U.S. Power and Strategy After Iraq”, Foreign Affairs 82, no. 4 (July/August 2003): 60–73.

14 См. Center for Defense Information, “Last of the Big Time Spenders: U.S. Military Budget Still the World’s Largest, and Growing”, www.cdi.org/budget/2004/world-military-spending.cfm (по состоянию на 19 июня 2003 г.) (таблица основана на данных, предоставленных Министерством обороны США и Международным институтом стратегических исследований).

15 См. Paul Kennedy, The Rise and Fall of the Great Powers (New York: Random House, 1987).

16 James Traub, “The Next Resolution”, New York Times Magazine, April 13, 2003, p. 51.

17 См. Andrew Moravcsik, “Striking a New Transatlantic Bargain”, Foreign Affairs 82, no. 4 (July/August 2003): 74–89.

18 George W. Bush, выступление на Генеральной ассамблее ООН, Нью-Йорк, 12 сентября, 2002, www.whitehouse.gov/news/releases/2002/09/print/20020912-1.html (по состоянию на 19 июня 2003).

19 The National Security Strategy of the United States of America, September 2002, p. 31, www.whitehouse.gov/nsc/nss.pdf (по состоянию на 19 июня 2003 г.).

20 См. “Note by the President of the Security Council, Procedural Developments in the Security Council — 2002”, S/2002/603, May 30, 2002; обсуждение — см. Malone, The Future of the UN Security Council, pt. 4.

21 Обсуждение инноваций основано на: Edward C. Luck, “Reforming the United Nations: Lessons from a History in Progress”, International Relations Studies and the United Nations Occasional Papers no. 1 (New Haven: Academic Council on the UN System, 2003), p. 13–14, www.yale.edu/acuns/publications/UN_Reform/Luck_UN_Reform.pdf (по состоянию на 22 июня 2003 г.).

22 See Charlotte Ku and Harold K. Jacobson, eds., Democratic Accountability and the Use of Force in International Law (Cambridge and New York: Cambridge University Press, 2003).

23 См. Independent Working Group on the Future of the United Nations, United Nations in Its Second Half-Century, p. 16; Russett, O’Neill, and Sutterlin, “Breaking the Security Council Logjam”, p. 77.

24 International Commission on Intervention and State Sovereignty (ICISS), The Responsibility to Protect (Ottawa: ICISS, 2001), p. XIII.

25 Independent International Commission on Kosovo, Kosovo Report: Conflict, International Response, Lessons Learned (Oxford and New York: Oxford University Press, 2000), p. 4.

26 ICISS, Responsibility to Protect, p. XIII.

27 Расширенная дискуссия, связанная с гуманитарной интервенцией см. Thomas G. Weiss and Don Hubert, The Responsibility to Protect: Research, Bibliography, and Background (Ottawa: ICISS, 2001), главы 6 и 7.

28 См. Mohammed Ayoob, “Humanitarian Intervention and State Sovereignty”, International Journal of Human Rights 6, no. 1 (spring 2002): 81–102.

29 Hedley Bull, The Anarchical Society: A Study of Order in World Politics, 3rd ed. (New York: Columbia University Press, 2002). Современная дискуссия, связанная с оригиналом книга Булля, 1977 г. см. Robert Jackson, The Global Covenant: Human Conduct In a World of States (Oxford and New York: Oxford University Press, 2000); Mohammed Ayoob, “Humanitarian Intervention and International Society”, Global Governance 7, no. 3 (July–September 2001): 225–230.

30 Michael Byers, “Letting the Exception Prove the Rule”, Ethics and International Affairs 17, no. 1 (2003): 15. Байерс выдвинул аналогичный аргумент в отношении Косово в: Michael Byers and Simon Chesterman, “Changing the Rules about Rules? Unilateral Humanitarian Intervention and the Future of International Law”, in Humanitarian Intervention: Ethical, Legal and Political Dilemmas, eds. J. F. Holzgrefe and Robert O. Keohane (Cambridge and New York: Cambridge University Press, 2003), p. 177–203.

31 David M. Malone, “Conclusions”, in The Future of the UN Security Council.

32 Gareth Evans, “The Responsibility to Protect and September 11” (speech sponsored by the Department of Foreign Affairs and International Trade, Ottawa, December 16, 2002).

33 Chris Patten, “Jaw-Jaw, not War-War”, Financial Times, February 15, 2002, p. 16.

34 For details of this argument, see Mats Berdal, “The UN Security Council: Ineffective but Indispensable”, Survival 45, no. 2 (summer 2003): 7–30.

35 См. Stewart Patrick and Shepard Forman, eds., Multilateralism and U.S. Foreign Policy: Ambivalent Engagement (Boulder, Colo.: Lynne Rienner, 2002). Более краткое изложение основной дискуссии, но с упором на моральный аспект, содержится в: Stewart Patrick, “Beyond Coalitions of the Willing: Assessing U.S. Multilateralism”, Ethics and International Affairs 17, no. 1 (2003): 37–54. Дополнительный материал с упором на международную реакцию на решение Вашингтона действовать в одиночку см. David M. Malone and Yuen Foong Khong, eds., Unilateralism and U.S. Foreign Policy: International Perspectives (Boulder, Colo.: Lynne Rienner, 2003).

36 Дискуссии см. Jane Boulden and Thomas G. Weiss, Terrorism and the UN: Before and After September 11 (Bloomington: Indiana University Press, forthcoming); International Peace Academy, Responding to Terrorism: What Role for the United Nations? (New York: International Peace Academy, 2003).

37 Edward C. Luck, Mixed Messages: American Politics and International Organization, 1919–1999 (Washington, D.C.: Brookings Institution, 1999).

38 См. Gert Rosenthal. “The Scale of Assessments of the UN’s Budget: A Case Study of How the U.S. Exercises Its Leverage in a Multilateral Setting”, Global Governance (в печати).

Трансформация НАТО
в начале XXI века

Эмануэль Адлер**

Распространение сообществ безопасности: сообщества практикующих, самоограничение и трансформация НАТО в период после окончания холодной войны***

В данной статье обсуждается ряд аналитических и нормативных аргументов, в которых подчеркивается ведущая роль практики при объяснении расширения сообществ безопасности. Аналитический аргумент заключается в том, что коллективные смыслы, на которых основаны мирные изменения, когнитивно эволюционируют — т.е. они закрепляются в ожиданиях и предрасположенностях (диспозициях) индивидов и институционализируются на практике — из-за сообществ практикующих. Мы понимаем под этим термином группы практиков, разделяющих общие взгляды, которые связаны, как неофициально, так и контекстуально, общим интересом к познанию и использованию общей практики. Нормативный аргумент заключается в том, что сообщества безопасности основываются частично на общем понимании рациональных и моральных ожиданий и диспозиций самоограничения. Этот тезис проиллюстрирован на примере успешного расширения сообщества безопасности, основу которого составляли государства Североатлантического договора (НАТО), за счет включения в него в 1990-х годах центрально- и восточноевропейских стран, чему способствовало сообщество практикующих в области кооперативной безопасности, явившееся результатом хельсинкского процесса и обогатившее НАТО практикой, необходимой для распространения самоограничения.

Введение

Барри Бузан (Buzan, 2004: 222–227) недавно предложил «авангардную теорию эволюции и распада социальных структур», в соответствии с которой институты «прорастают» изнутри наружу, начиная свое существование как локальные структуры или подсистемы, которые в конце концов могут принять глобальную форму. В качестве примера можно привести развитие международного сообщества на основе европейских государств. Объяснения в соответствии с авангардной теорией отталкиваются от теорий институционального расширения, в частности теорий принуждения (DiMaggio and Powell, 1991). Другие теории институционального расширения исходят из «риторического действия» (Schimmelfennig, 2003, 2005); социального влияния (Johnston, 2001); и нормативной диффузии, включающей имитацию (Acharya, 2004), социализации и убеждения (DiMaggio and Powell, 1991; Risse, 2000; Checkel, 2005) международными организациями (Gheciu, 2005a, 2005b) или транснациональными сетями (Keck and Sikkink, 1998). Хотя эти теории не являются взаимоисключающими и хотя на определенных этапах приобретают значение различные механизмы, они могут быть недостаточными, поскольку не делают основной акцент на практику или практика не занимает должного места в казуальной и конститутивной части объяснений.

Однако, согласно теории когнитивной эволюции сообществ практикую-щих, представленной в данной статье, авангарды или «носители» социальных структур через функциональные и географические границы — это не обязательно государства или общественные сети, а скорее «сообщества практикующих» (Wenger, 1998a), представляющих собой группу практиков-единомышленников, которые неформально, а также контекстуально связаны общим интересом в изучении и применении общей практики (Snyder, 1997; Wenger, 1998a; Lave and Wenger, 1991). Поэтому, чтобы объяснить распространение институтов, необходимо, чтобы практика играла ведущую роль. Различные практики (Schatzki, Knorr Cetina, и von Savigny, 2001; Neumann, 2002), фоновые знания^1, которые являются их составной частью, и среда, в которой они применяются, фактически делают возможным социализацию и убеждение политических акторов и в конечном счете их рациональный расчет.

Принятие на вооружение новой практики может не только привести к самопреобразованию, но также быть составной частью способности изменить социальную структуру. Это связано с тем, что диффузия практики влечет за собой не только количественное или географическое увеличение группы агентов, которые ее применяют, но и участие новых агентов в сообществе практикующих, где происходит познание и где вырабатываются и трансформируются смыслы и идентичности. В практике и при помощи практики эти сообщества стимулируют лингвистические и перцепционные ожидания, диспозиции и идентичности, которые выживают, оказываясь в более благоприятных условиях. Облегчая инновацию и стабилизацию практик, сообщества структурируют сознание и намерение, создают агентства и способствуют эволюции или распространению социальной структуры. Распространение социальной структуры также облегчается благодаря приобретению новых материальных и организационных возможностей, т.е. «мобилизации» в смысле, в котором этот термин употребляется Бруно Латуром (Bruno Latour, 1999), — создавая союзы, конкурируя за овладение ресурсами и их мобилизацию, приобретая приверженцев и разрабатывая интерпретации, которые увязывают интересы с договорными идентичностями, — и в результате овеществления фоновых знаний, на которых базируется практика (Wenger, 1998a).

Однако определение аналитического механизма, такого как авангардное сообщество практикующих, недостаточно для объяснения эволюции нормативных явлений, таких как мирные изменения. Нам также необходим аргумент, соединяющий аналитический механизм с сущностью социальной структуры, которую мы пытаемся объяснить^2. Таким образом, я соединяю этот аналитический механизм с нормативным теоретическим аргументом, показывая, что один тип сообществ практикующих — сообщества безопасности (Deutsch et al., 1957; Adler and Barnett, 1998) — распространился путем одновременной эволюции фоновых знаний и субъективности самоограничения.

Совокупный эффект сообществ практикующих и институционализации самоограничения объясняет как социальную конструкцию рациональности, в том смысле, что практика кооперативной безопасности, соотнесенная с самоограничением, помогает сформировать надежные ожидания мирных изменений, так и нормативную эволюцию, в том смысле, что самоограничение приводит к безопасности через сотрудничество.

Для иллюстрации этого утверждения я показываю, что успешному расширению сообщества безопасности, состоявшего из западных государств, за счет включения центрально- и восточноевропейских стран (ЦВЕ) в 1990-х годах, и в основном неудачным более поздним попыткам изменить «Большой Ближний Восток» способствовало сообщество практикующих в области «кооперативной безопасности», которое, выйдя из недр хельсинкского процесса, обеспечило европейские институты, в частности Европейский союз (ЕС) и Организацию Североатлантического договора (НАТО), практическими рекомендациями, необходимыми для распространения социальной структуры. Поскольку я не могу в одной статье обсудить сложные социальные процессы, связанные с институционализацией кооперативной безопасности, а также полный жизненный цикл расширения Евроатлантического сообщества безопасности на восток и на юг, я проиллюстрирую только одно звено в этой цепи — частичную трансформацию НАТО в 1990-х годах и его последующие попытки еще более расширить сообщество безопасности. Вот почему моя иллюстрация будет в основном посвящена тому, какие практики берутся на вооружение институтами и как они распространяются, а не тому эффекту, который они производят на конкретные государства (эти вопросы в основном освещаются в литературе по социализации и убеждению). Данная статья — некое введение в общие принципы моей основанной на практике теории распространения сообществ безопасности. В ней содержится частично эмпирическая иллюстрация, и есть необходимость в большем количестве эмпирического материала.

Хотя в последних исследованиях расширение НАТО в 1990-х годах рассматривалось с различных точек зрения — организационное выживание (McCalla, 1996), институциональная функциональная адаптация (Wallander, 2000), риторические действия/анализ рентабельности (Schimmelfennig, 2003, 2005) и нормативное убеждение (Gheciu, 2005a, 2005b) — все они всячески пытались объяснить распространение социальных структур сообществ безопасности. Хотя выживание и адаптация играли определенную роль в трансформации НАТО, характер выживания и стратегия адаптации в значительной степени были продиктованы практикой, которая была принята на вооружение НАТО в конце холодной войны. Более того, хотя можно утверждать, что потенциальные новые члены НАТО действовали опосредствованно — изначально стремясь стать членами НАТО из-за озабоченности по поводу будущей угрозы со стороны России (однако см. Epstein, 2005: 94) — именно их приверженность институту сообщества безопасности, действовавшему исходя из практики кооперативной безопасности, а не оборонительному союзу, изменила их идентичность и, если уж на то пошло, и лицо европейской безопасности после окончания холодной войны. Интересы государств-кандидатов и логика европейской безопасности трансформировались постоянно и одновременно в процессе трансформации и расширения НАТО (Ciuta, 2002: 52). Кроме того, хотя социализация и убеждение были важными для осуществления либерально-демократических реформ в странах Центральной и Восточной Европы (ЦВЕ) (Gheciu, 2005a, 2005b), они в первую очередь стали возможными благодаря тому, что «шаблоны» предлагались и обсуждались в НАТО в духе «кооперативной безопасности» (Johnston, 2005: 1023).

Кроме того, сообщество безопасности распространялось путем диффузии не только демократических ценностей, но также и субъективности самоограничения.

Нормы и практика либеральной демократии и нормы и практика самоограничения тесно связаны, и в некоторых случаях было бы неразумно рассматривать их как отдельные нормативные категории. Нормы самоограничения могут быть необходимыми (но недостаточными), и либерально-демократические нормы необязательны для самоограничения (что подтверждается нелиберальными сообществами безопасности). Таким образом, представляется, что упор именно на нормы и практику самоограничения в данной статье является оправданным. Соотнесенное с вопросами мирных изменений, самоограничение становится одним из основных факторов демократии, который делает возможным расширение сообщества безопасности.

В следующем разделе я дам определение основным понятиям и разовью далее теорию сообществ практикующих, показывая, что практика улучшает наше понимание когнитивной эволюции. Я также выдвину некоторые гипотезы в отношении условий, которые лежат в основе успешного распространения социальных структур. Затем я кратко остановлюсь на том, как и почему самоограничение лежит в основе эволюции солидарности и надежных ожиданий мирных изменений. Затем я дам определение кооперативной безопасности, охарактеризую трансформацию НАТО за последнее десятилетие и проанализирую трансформацию НАТО в агента сообществ практикующих. В заключение я предложу читателям анализ того, как теория сообществ практикующих может помочь развитию теории международных отношений в новых направлениях и как ее можно применить к другим областям международных отношений.

Сообщества практикующих и их когнитивная эволюция

Сообщества практикующих

Практика — это основанные на знаниях, значимые модели социально признанной деятельности, являющиеся составной частью сообществ, процедур и организаций, которые структурируют опыт (Swidler, 2001: 79; см. также Schatzki, 2001a: 2; Knorr Cetina, 2001). Она существует не вне или отдельно от дискурса (ср. Neumann, 2002) и, в отличие от привычек, может быть усвоена от других и может осуществляться хорошо или плохо, правильно или неправильно (Barnes цитируется по работе Neumann, 2002: 630f.). Поэтому практика может развиваться и распространяться вместе со знанием и дискурсом. Практика — это одновременно «объективированный» смысл и дискурс, которые застывают в физической материи и деятельности, находясь как бы в состоянии постоянного становления; это стабильность без изменения.

Сообщество практикующих «состоит из людей, которые неформально, а также контекстуально связаны общим интересом в познании и применении общей практики» (Snyder, 1997)3. Более конкретно, это конфигурация области знания, которая представляет собой единомыслие, сообщество людей, которое «создает социальную структуру познания», и общая практика, которая воплощает «знания, которые сообщество развивает, разделяет и поддерживает» (Wenger et al., 2002: 28–29)4. Область знаний наделяет практиков чувством совместного предприятия, которое «помогает сообществу преодолеть трудности коллективного развития общей практики» и постоянно подвергается пересмотру его членами. Люди функционируют как сообщество через отношения взаимодействия, которое связывает «членов в единую социальную общность». Общая практика, в свою очередь, поддерживается набором коллективных ресурсов, таких как процедуры, чувства и дискурсы (Wenger, 1998a: 72–85, 209; Wenger, 1998b).

Многие транснациональные сообщества и сети, являющиеся предметом обсуждения в литературе по международным отношениям, — «эпистемологические сообщества» (Haas, 1992; Adler, 1992), «транснациональные адвокатские сети» (Keck and Sikkink, 1998), «сообщества безопасности» (Deutsch et al., 1957) и «критические сообщества» (Rochon, 1998) — можно рассматривать как разновидности сообществ практикующих. Другие сообщества, описанные в общественных и гуманитарных науках, также могут быть концептуально приняты за разновидности сообществ практикующих — это «сообщества дискурса» (Wuthnow, 1989) и «сообщества печати» (Tarrow, 1994) в социологии, «интерпретационные сообщества» в литературоведении (Fish, 1980) и в правоведении (Johnstone, 1991). Хотя все эти сообщества могут концептуально рассматриваться как сообщества практикующих, дифференциация остается ценной, если — как это имеет место в большинстве научно-исследовательских программ, посвященных изучению этих различных концепций, — конкретно практика, которая поддерживает эти сообщества, не выдвигается на первый план. Однако, так же как и в данной статье делается попытка продвинуть вперед программу исследований в области сообществ безопасности, концентрируя внимание на одном сообществе безопасности именно как сообществе практикующих, исследования в области других сообществ и сетей также могли бы пойти по такому же пути и способствовать проведению более глубокой программы (может быть, даже сравнительной) по сообществам практикующих^5.

«Сообщество практикующих» может включать такое количество концепций, поскольку оно охватывает не только сознательные и дискурсивные аспекты и фактическое осуществление социальных изменений, но также и социальное пространство, где структура и агентство частично перекрывают друг друга и где пересекаются знание, власть и сообщество. Сообщества практикующих — это интерсубъективные социальные структуры, которые являются нормативной и эпистемологической почвой для действий, но они также и агенты, состоящие из реальных людей, которые — работая по каналам сетей, через национальные или организационные границы и в кулуарах правительства — влияют на политические, экономические и социальные события. Как таковые сообщества практикующих помогают сделать выбор между структурой и социальным действием, особенно когда фоновые знания материализуются в практику.

Хотя сообщества практикующих можно найти повсюду, они не поддаются нашей четкой классификации социальных феноменов. Их можно понять только аналитически и относительно, как социальные пространства, которые организованы вокруг практики и в которых значимые социальные отношения имеют место на основе «слабых связей», где практики «известны только в одном очень ограниченном отношении и… может быть, мы никогда не столкнемся c ними лицом к лицу» (Urry, 2004: 116; Granovetter, 1973).

Тем не менее сообщества практикующих находятся в определенных местах и представлены в материальном мире (Sassen, 2000). Они отличаются от часто используемого понятия «сеть» (Castells, 1996) главным образом потому, что их деятельность не только включает функциональную межличностную, межгрупповую и межорганизационную передачу информации, как это имеет место в сетях, но также и процессы социальной коммуникации и формирования идентичности, с помощью которых практикующие договариваются о смыслах и закрепляют их, изучают практики и осуществляют политический контроль.

Поскольку границы сообществ практикующих определяются знаниями и идентичностью людей и дискурсом, связанным с конкретной практикой, сообщества практикующих, в отличие от сетей, не обязательно «конгруэнтны с овеществленными структурами институциональных филиалов, подразделений и границ» (Wenger, 1998a: 118–119). Поскольку границы образуются в практике и вокруг нее, сообщества практикующих устанавливают связи с их социальной средой и с другими сообществами практикующих для создания констелляций сообществ практикующих (Wenger, 1998a: 129); например, дипломаты и финансовые аналитики или брокеры и финансовые консультанты. Сообщества практикующих — это не международные субъекты в формальном смысле, но они сосуществуют и пересекаются с ними. На самом деле правительственные чиновники и их соответствующие сети (Slaughter, 2004), а также негосударственные представители подхватывают то, что изначально привносится в коллективное сознание и внимание сообществами практикующих. Более того, государственные интересы развиваются главным образом потому, что какое-то сообщество практикующих первым попыталось повлиять на концептуальные принципы, используемые при осмыслении интересов (Rochon, 1998: 23). Точно так же мир, счастье и гармония не являются обязательными свойствами сообщества практикующих (Wenger, 1998a: 77). Сообщества практикующих не обязательно предполагают хорошую или плохую практику. Скорее имеет значение то, что практикуют люди, независимо от плохого или хорошего результата.

Если представить наш мир состоящим из сообществ практикующих, мы увидим, например, транснациональные сообщества дипломатов, имеющих общую дипломатическую культуру, общие ценности и интересы, которые являются неотъемлемой частью их практики. Мы также видим торговцев из разных стран, даже конкурирующих между собой, которые разделяют определенный интерес, знания, дискурс и идентичность при познании и применении их деловой практики. Подобно международным финансовым трейдерам (Knorr Cetina и Bruegger, 2002), они, возможно, никогда не встретятся друг с другом, но присущие им интерсубъективные знания и дискурс отличают их от остального мира.

Поскольку люди делают то, что делают частично из-за «сообществ практикующих», которые они формируют и поддерживают, когда эти сообщества расширяются за пределы функциональных и географических границ, их фоновые знания структурируют все большую долю идентичностей и интенциональных действий людей. Таким образом, сообщества практикующих — это познавательные сообщества, где «познание» означает участие (и взаимодействие) в формировании смыслов, идентичностей и языка сообществ практикующих и их членов (Wenger, 1998a: 55). Как источник социальной структуры, познание — это «то, что изменяет нашу способность заниматься практической деятельностью, понимание того, почему мы ею занимаемся, и ресурсы, которые мы имеем в нашем распоряжении для того, чтобы поступать таким образом» (Wenger, 1998a: 95–96). Для индивида познание означает не только переосмысление смыслов, но также и трансформацию их идентичностей (Wenger, 1998a: 215). Более того, индивиды приобретают свои знания, когда они научаются принимать участие в знании других. Однако с коллективной точки зрения познание означает эволюцию фоновых знаний или замену одного набора концептуальных категорий, которые люди используют, чтобы придать смысл реальности, на другой такой набор. С этой точки зрения познание требует не только интернализации индивидом новых знаний, но также и институционализации диспозиций и ожиданий в практической деятельности и через нее.

Сообщества практикующих способствуют познанию новых идентичностей через согласование и овеществление смыслов. Способность успешно согласовывать и овеществлять смыслы — одна из высших форм власти. Согласно Венгеру, ни «идентификация, ни способность согласовывать не является по своей природе коллективной или индивидуальной. Однако именно их взаимодействие в конкретных ситуациях определяет смысл коллективного или индивидуального как опыта идентичности» (Wenger, 1998a: 212).

Участие в сообществах практикующих также образует идентичность «через формы компетентности, которые являются его следствием» (Wenger, 1998a: 152), где компетентность относится к осуществлению практики. Процессы вовлеченности, воображения и выравнивания также играют важную роль. Вовлеченность позволяет индивидам действовать в соответствии с нормами сообщества и обсуждать свое участие в нем. Воображение позволяет его членам связывать собственный опыт с опытом других. Выравнивание, в свою очередь, позволяет им объединять свои материальные и идеальные ресурсы во имя того, чем они все вместе занимаются (Wenger, 1998a: 173–174). Кроме других видов идентификации, которые касаются взаимоотношений практиков, например, со своей семьей или государством, вовлечение в общую практику заставляет их делиться своей идентичностью и ощущать, что они — это «мы».

Поскольку сообщества практикующих конкурируют с другими сообществами в области успешной институционализации своих практик, их способность овеществлять знание и узаконивать и таким образом воспроизводить и распространять свою практику требует мобилизации организационных и материальных ресурсов. Сообщества практикующих расширяются, когда их агенты успешно конкурируют в области эпистемологической и материальной власти и когда им удается заставить нечленов принять их практику, постичь знания и дискурс сообщества и таким образом принять его идентичность.

Когда новые агенты присоединяются к сообществу практикующих, они также приобретают способность влиять на сообщество и изменять его. Таким образом, практика является частью механизма когнитивной эволюции социальной реальности, а не только его воспроизводства (Giddens, 1984).

Когнитивная эволюция

«Когнитивная эволюция» относится к эволюционному процессу коллективного познания^6, который объясняет, как сообщества практикующих учреждаются, как распространяются и институционализируются их фоновые знания, как происходит преимущественный отбор их ожиданий и диспозиций и как распространяется социальная структура^7. Теория когнитивной эволюции помогает понять, почему определенные идеи воплощаются в практику и почему и как эта практика эволюционирует. Поскольку в этой концепции подчеркивается положение о том, что с помощью практики эволюция фоновых знаний на макроуровне производит изменения в ожиданиях и диспозициях на микроуровне, она отличается от тех, что характерны для индивидуального обучения, понимаемого просто как изменение убеждений отдельных индивидов (Levy, 1994).

Понятие «фоновые знания», под которыми здесь понимается совершенствование того, что Джон Серль назвал «багаж знаний»8, а Пьер Бурдье — «габитус»9, может быть понято только в их связи с практикой. Оно как двуликий Янус, поскольку, кроме того, что является интерсубъективным знанием, встроенным в практику, оно также включает субъективное представление интерсубъективности^10 — главным образом ожидания, диспозиции, и предваряющие интенцию способности, которые делают возможным интенциональные состояния. Фоновые знания — тот контекст, внутри которого происходит рациональное действие — не только лиц, которые способствовали институционализации практики, но также лиц, которые позднее, в результате приобретения знаний, присоединяются к сообществу практикующих. Однако фоновые знания «не обеспечивают единообразие группы или сообщества, а организуют их различия вокруг распространенного понимания реальности» (Adler и Bernstein, 2005: 296). Это дает возможность практикам разделять одинаковые взгляды, связанные с их практикой, принимать одинаковые объяснения причин и действовать исходя из здравого смысла. Способность к рациональному мышлению и поведению прежде всего исходит из прежнего опыта индивидуума; рациональность «расположена» не только в головах людей, но также и в эволюционирующем запасе знаний (Searle, 1998).

Согласно теории когнитивной эволюции, отбор и институционализация на макроуровне новых фоновых знаний объясняет выживание ожиданий и диспозиций в умах индивидов. Эти субъективности затем становятся причинами для действий индивидов, чья практика и фоновые знания институционализированы. Таким образом, поскольку сообщества практикующих — это не только коллективные знания, которые поддерживают практику в течение определенного времени, но также агенты, которые практикуют то, что они знают, активное распространение практики организациями, которые включают в себя сообщества практикующих, способствует эволюции фоновых знаний и развитию и динамической стабилизации новых субъективностей.

Макромеханизм, объясняющий отбор и институционализацию фоновых знаний, который определяет практику, становящуюся превалирующей и распространяющейся, — это не благополучие окружающей среды, как в эволюции природы, а инвестиция в смысл. Под этим я подразумеваю придание смыслам идентичности авторитета и естественности такого рода, которое может иметь место только в практике. Сообщества практикующих расширяются, поскольку повторяющаяся практика способствует институционализации определенной практики; последняя, в свою очередь, определяет выживание фоновых знаний, на которых основывается практика, и таким образом оказывает влияние на ожидания индивидов и их предрасположенности к действию. Несколько факторов способствуют функционированию этого механизма и создают возможности для расширения сообществ практикующих:

1. «Символическая власть» (Bourdieu, 1977) — которую я предпочитаю называть «когнитивная власть» (Antoniades, 2003: 29) — это способность придавать материальным объектам устойчивый социально легитимный смысл. Когда она используется по отношению к практике, она уменьшает привлекательность конкурирующих практик и шанс того, что эта практика будет уничтожена или забыта. Когнитивная власть какой-то практики также означает ее способность реорганизовать социальную жизнь, создать новую социальную платформу и предложить ранее недоступные режимы сознания и дискурса (Wuthnow, 1989: 3).

2. Практика, которая становится приемлемой для доминирующих коалиций внутри стран и правительственных сетей, имеет гораздо больше шансов превратиться в институт и расширить конститутивный охват социальных структур. Творцов политики, возможно, привлекают не «самая подходящая» практика или самые эффективные институты, а скорее те, которые способствуют обеспечению баланса или временного консенсуса между конкурирующими трендами внутри и между правительствами и обществами и которые могут служить в качестве объединяющего фактора для формирования стабильных коалиций.

3. Сообщества практикующих могут пересекать когнитивный порог и расширяться при наличии благоприятных условий (Gladwell, 2002). «Переломный момент» зависит не только от количества практикующих, но также и от социально сконструированных определений новизны и успеха определенной практики; последние зависят не только от контекста и интерпретации, но также и от теорий людей о том, что приводит к успеху. Более того, если ожидания каждого лица зависят от того, чего ожидают другие, и если ожидания каждого из этих индивидов зависят от их коллективных фоновых знаний, тогда изменение, затрагивающее даже небольшое количество ведущих индивидов, может образовать положительную обратную связь и привести к изменениям в фоновых знаниях и практике и, следовательно, к структурным изменениям.

4. Для того чтобы стать институциональными и натурализованными, фоновые знания должны укорениться в организационной рациональности и процедурах. Когда чиновники организации присоединяются к практике, они мобилизуют от имени сообщества практикующих ресурсы и технологии организации, репутацию и международную легитимность и в конце концов фоновые знания практики. Более того, они пытаются изменить окружающую среду таким образом, чтобы повысить легитимность и естественность практики.

5. Для когнитивной эволюции могут иметь позитивное значение выбор времени и темпы, с которыми практики принимают новые смыслы и мобилизуют ресурсы для их реализации.

Микромеханизм, который поддерживает когнитивную эволюцию, включает в себя вызванные практикой изменения в ожиданиях и диспозициях и, следовательно, в практических причинах. Поскольку идентичности накладываются на практиков в результате работы сообществ практикующих, участие практиков в развивающихся формах взаимодействия друг с другом, их борьба за «определение, в чем заключается смысл данного предприятия, примирение противоречивых интерпретаций, изобретение новых терминов и пересмотр определений старых терминов и отказ от них, создание и отказ от процедур» (Wenger, 1998a: 96) изменяет перцепционные и лингвистические интерпретации. в результате возникает определенный набор знаний со словесным описанием и чувством знакомства с предметом, порождая мотивационные диспозиции, которые структурируют опыт (Searle, 1995: 33–36). Однако, поскольку агенты рефлексивно интерпретируют и оценивают фоновые знания и могут стать эмоционально привязанными к конкретным объектам и субъектам, рефлексивность, суждение и эмоции способствуют эволюции фоновых знаний и практик и таким образом эволюции их сообщества.

Тот факт, что когнитивная эволюция поддерживается расширением сообществ практикующих, является одной из причин, почему сообщества практикующих пытаются социализировать и убеждать нечленов. Поэтому инструментальные стратегические выборы, социализация и убеждение происходят на фоне ожиданий и диспозиций, находящихся внутри сообщества практикующих, что структурирует согласование смыслов и идентичностей.

Сообщества самоограничения

Члены сообщества безопасности разделяют рациональные и моральные ожидания и диспозиции самоограничения, в частности воздержание от использования силы (ср. Bjola and Kornprobst, 2007). Самоограничение упраздняет насилие, поскольку люди внутри сообщества безопасности решают конфликты через компромисс и по правовым и дипломатическим каналам. Однако самоограничение не есть исключительно принадлежность анализа рентабельности, социализации и нормативной диффузии, основанной на убеждении, или моральных директив какой-то отдельной идеологической доктрины, такой как либерализм Канта: его можно обнаружить, в частности, в практике сообществ безопасности. Расширение сообщества безопасности можно проследить до его роли в трансформации идентичностей нечленов: в основе этой трансформации лежат нормативные эффекты, сопровождающие эволюцию толкований самоограничения, основанных на практике. Это особенно очевидно, когда практики — военные лидеры, принимающие участие в решениях своего государства об использовании силы^11.

Этот тезис частично основан на мыслях, высказанных Норбертом Элиасом (Norbert Elias, 1982), который назвал самоограничение основным «генетическим» материалом процесса цивилизации. Под самоограничением Элиас подразумевал субъективную диспозицию, развивающуюся вместе с «процессом цивилизации», которая восходит к сильным государственным институтам, созданным для контроля за использованием физической силы, и к взаимозависимостям, которые являются результатом более широких социальных отношений. Согласно Элиасу, необходимо понимать коллективное сознание в соотнесении с видами и механизмами насилия, которые общество считает законными или незаконными.

Однако, с моей точки зрения, самоограничение развивается не только во внутригосударственных политических сообществах и сетях, но также и внутри транснациональных сообществ практикующих. Психологический подход Элиаса к самоограничению включает обуздание эмоций и аффективных состояний и «расширение психического пространства за пределы данного момента в прошлое и будущее» (1982: 236). Хотя эмоции должны сдерживаться, чтобы самоограничение могло стать институциональным, и эмоции играют определенную роль в формировании «мы — ощущения» — например, «удовлетворение при виде того, что наши (успешные) усилия проявления самодисциплины и моральное поведение отражаются в наших собственных действиях» (Williams, 2001: 540), — коллективные надежные ожидания самоограничения достигаются главным образом в результате процессов, связанных с когнитивной эволюцией. Самоограничение не есть (только) политический выбор в какой-то определенный момент и не просто привычка — хотя оно может начаться с привычки, — это диспозиция. Его фактическое эмпирическое выражение, другими словами, связанные с ним практические действия, различаются во времени и пространстве.

Я также обязан своим тезисом Майклу Уильямсу (Michael Williams, 2001: 538–539), который утверждает, что «отношения между признанием и идентичностью в либерализме» основываются на приверженности определенной форме субъективности — субъективность самоидентичности и взаимного признания, — которая связывает либералов с дисциплинарной структурой сообщества и служит фундаментом либерально-демократических норм и институтов, находя в них свое выражение. В том, как «либеральное сообщество исключает и “инкорпорирует” тех, кто стоит вне его» (Williams, 2001: 542), есть трудноуловимая, но тем не менее влиятельная сила. Так же как и в случае с НАТО, это накладывает бремя ответственности, требующее соответствия нормативным стандартам сообществ безопасности, которые изображаются как «универсальные», на тех, кто находится вне этого сообщества (Williams, 2001: 543)12.

Аргумент Уильямса — убедительное доказательство развития либеральных сообществ безопасности. Распространение социальных структур происходит через механизм идентичность/власть, который зависит не только от признания либералами, но также и от дисциплинированной субъективности. Однако трудно провести четкую границу между тем, где кончается воздействие либерального сознания и начинается влияние либеральной практики: сами процессы признания, как отмечает Уильямс, не только определяются абстрактными принципами, но есть «явно политические процессы и практики, предполагающие и позволяющие проявление достаточной силы» (Williams, 2001: 526). Сосредоточение на практической основе сообществ безопасности оставляет открытой возможность развития (зарождающихся) нелиберальных сообществ безопасности, таких как Ассоциация стран Юго-Восточной Азии (АСЕАН) (Acharya, 2001). Так как сообщества практикующих, которые образуются вокруг либеральной практики, распространяются на нелиберальные сообщества, последние могут иметь способность развивать субъективности самоограничения, такие как кооперативная безопасность, что поможет им эволюционировать в нелиберальные сообщества безопасности. Представляется проблематичным чрезмерное использование принципов Канта для объяснения эволюции либеральной социальной структуры и особенно аргумента, что хотя все государства получают признание, но не все пользуются уважением (Williams, 2001: 543): сообщество, к которому сначала присоединяются нечлены, где они научаются приобретать самоограничение, — это сообщество практикующих, которое может включать всех тех, кто хочет осуществлять определенную практику и обеспечивать им уважение. Либеральное признание, таким образом, требует прежде всего либеральной практики.

И все же я согласен с аргументом Уильямса (Williams, 2001: 339), что «либеральный конституционализм в этом отношении зиждется на “эпистемологическом сообществе”, в более глубоком смысле, чем этот термин обычно понимается, и эта эпистемологическая приверженность связана со структурой дисциплинированной субъективности в конституции либеральных институтов». Такое «более глубокое эпистемологическое сообщество» на самом деле есть сообщество практикующих. Эпистемологическая приверженность, в свою очередь, связана с фоновыми знаниями сообщества практикующих, которое не обязательно должно быть либеральным. Хотя эта структура, на которой основано сообщество безопасности, связана со структурой «дисциплинированной субъективности», ее зарождение и эволюция зависят не только от самопризнания, которое выступает следствием признания кантовских ценностей, но также и главным образом от вовлечения нечленов сообщества безопасности сообществом практикующих, чьи процессы изменяют идентичности и могут привести к кантовскому «признанию».

Индивидуальный рациональный и моральный выбор не противоречит моему аргументу; но я подчеркиваю, что рациональные и моральные доводы находятся, включены, воплощены и являются составной частью сообществ практикующих. Таким образом, рациональное и моральное самоограничение соотносится с местом, которое занимает сообщество, где агенты «могут увидеть в других какую-то часть себя» (Erskine, 2000: 586).

Трансформация кооперативной безопасности НАТО

Кооперативная безопасность

Кооперативная безопасность относится к «модели межгосударственных отношений, предполагающей возникновение споров, однако ожидается, что они будут возникать в пределах согласованных норм и установленных процедур» (Nolan, 1994: 5). Таким образом, это «естественная» практика безопасности сообществ безопасности. Более конкретно, кооперативная безопасность — это целый комплекс практик безопасности, принятых на вооружение главным образом многосторонними институтами сообществ безопасности, исходя из предпосылки, что угрозы безопасности сообщества решаются наилучшим образом путем укрепления доверия и диалога, кооперативными мерами по улучшению качества жизни и содействием региональным идентичностям, и в частности включением соседних государств в сообщество в качестве членов или партнеров. Предлагая безопасность и экономическое партнерство, многосторонние институты сообщества побуждают и учат партнеров усваивать основные стандарты и практики сообщества, тем самым способствуя стабильности и мирным изменениям.

Партнерства (Attinà, 2001) должны убеждать партнеров в том, что изучение практики сообщества единомышленников и готовность разделять свою идентичность с его членами сделает их частью этого сообщества и даст им возможность пользоваться плодами безопасности, экономическими и культурными преимуществами, которое оно предлагает. Основная цель партнерств, таких как Европейско-средиземноморское партнерство Европейского союза (EMP)13 и Новая европейская политика добрососедства (ENP)14, является (когнитивное) создание региона, подобно недавним попыткам НАТО создать «регионы» в Балтии. Согласно Венди Ларнер и Уильяму Уолтерсу (Wendy Larner and William Walters (2002: 415, 418), регионы — это механизмы либерального регионального управления, которые работают «на расстоянии… включая своих [региональных членов] в проекты (возможно, “миссии”) реформ, рационализации и национального совершенствования» и путем построения «государств и их народов как ответственных за выбор». Влияние силы также очевидно в том магнетическом притяжении, которое «главные» страны (Deutsch et al., 1957) оказывают на других членов сообщества и на своих соседей.

Практика кооперативной безопасности, с ее признанием неделимости, всеобъемлемости и инклюзивности безопасности, была продуктом хельсинкского процесса. В дополнение к Заключительному акту (1975) СБСЕ воплотило нормы и правила кооперативной безопасности в режимах Стокгольмского (1986–1990) и Венского документов (1990–1999) по мерам укрепления доверия и безопасности, в Парижской хартии для новой Европы (1990), Кодексе поведения по политико-военным аспектам безопасности (1994) и Хартии европейской безопасности (1999) (Leatherman, 2003).

Практика кооперативной безопасности распространилась по различным европейским институтам и все в большей степени становилась частью их собственной деятельности. Совет Европы, например, поставил перед собой задачу превратить всю Европу в «обширную зону демократической безопасности» (Tarschys, 1995: 1). Подобным же образом Европейский союз разработал ряд инициатив, включая EMP и ENP, в основе которых лежит практика кооперативной безопасности. Эта стратегия создания «кольца друзей» (Commission of the European Communities, 2003: 4) вокруг расширенного Европейского союза опирается на практику кооперативной безопасности СБСЕ, особенно что касается партнерств и формирования региона.

НАТО адаптировал кооперативную безопасность таким образом, чтобы она соответствовала ее военным и политическим характеристикам и новым ролям, таким как ее расширение на восток. В контексте НАТО кооперативная безопасность приобрела форму:

1) политического диалога, «который направлен на укрепление доверия через передачу друг другу информации/обмены»;

2) практического сотрудничества, направленного на «области, касающиеся военных и оборонных вопросов, а также вопросов безопасности, до политических и экономических вопросов», и способствует «прозрачности в национальном оборонном планировании и формировании военного бюджета, а также демократическому контролю вооруженных сил»;

3) более тесных связей с другими международными организациями и региональными институтами, такими как ЕС, ООН и Организация по обеспечению безопасности и сотрудничества в Европе (ОБСЕ) с целью создания сети тесно связанных институтов кооперативной безопасности (Johansson, n.d.: 14–15).

Частичная трансформация НАТО в 1990-х годах

Не изменяя своей сущности как оборонительного союза, НАТО в 1990-х годах постепенно двигался в направлении кооперативной безопасности. Это «почти как если бы НАТО, после того как она в 1990–1991 гг. расстроила планы по созданию общеевропейской организации под эгидой ОБСЕ, постепенно трансформировалась в организацию, подобную последней — совместный контрольный орган для Евроатлантического региона» (Yost, 1998: 161). В процессе этого НАТО смог бы совершенствовать свою собственную кооперативную безопасность, инициативы по построению сообщества и практики, оставшиеся от холодной войны (cр. Gheciu, 2005b: гл. 2). Традиция, которая уходит корнями в собственный Устав НАТО 1949 г., и особенно в доклад Хармеля 1967 г., поддержавший идею разрядки международной напряженности (NATO, 1967), способствовала тому, что позднее кооперативная практика НАТО была одобрена. Например, Североатлантический совет НАТО (ССАС) 1991 г. был «явно задуман как продолжение практики НАТО» (Wallander, 2000: 720). Однако, как будет показано далее, практика НАТО после 1991 г. представляет собой квантовый скачок по сравнению с практикой НАТО во время холодной войны. Более того, хотя члены НАТО разделяли «мы-ощущение» до его трансформации и в течение длительного времени считалось, что они являются сообществом безопасности, НАТО стало институтом, который полностью соответствует практике сообщества безопасности только тогда, когда такая практика стала частью самого смысла существования этого института.

Первый шаг в трансформации НАТО, явившийся результатом окончания холодной войны, заключался в осторожном принятии новых интеллектуальных предпосылок европейской безопасности, признании того, что практика кооперативной безопасности СБСЕ отражала эти предпосылки, и попытках поставить НАТО, а не СБСЕ во главу новых европейских усилий в области безопасности. Следующая стадия наступила с признанием факта, что если европейская безопасность теперь означала стирание враждебных границ между Западом и Востоком, то расширение НАТО являлось «реальной необходимостью» (Moore, 2002: 7) и что до тех пор, пока Россия не рассматривала расширение как направленное против нее, а как общеевропейскую меру безопасности, НАТО могло оставаться в центре европейской безопасности. Расширение НАТО также обеспечило бы устойчивое американское влияние в Европе после завершения холодной войны, заверило бы европейцев, которые настаивали на продолжающемся включении в архитектуру европейской безопасности, и приветствовалось бы странами ЦВЕ, которые хотели бы присоединиться к НАТО, а не к СБСЕ. На самом деле то серьезное предпочтение, которое элиты стран ЦВЕ отдавали расширению НАТО, и их усилия по лоббированию в Западной Европе и США помогли подвинуть западных руководителей в направлении расширения (Schimmelfennig, 2003). Однако, поскольку ни министры, ни послы не сумели достичь соглашения по противоречивым вопросам, чиновники НАТО (de Wijk, 1997: 45) и эксперты также сыграли главную роль в трансформации; эксперты присоединились к сообществу практикующих кооперативную безопасность в начале 1990-х и способствовали распространению этой практики, обеспечив ее интеллектуальную легитимность.

Решающий стимул к изменениям был получен на Лондонском саммите (июль 1990 г.), на котором была четко сформулирована цель трансформации НАТО (NATO, 1990), и на Римском саммите (ноябрь 1991 г.), где была принята стратегическая концепция, основывающая политику безопасности НАТО на диалоге, сотрудничестве и поддержании коллективного оборонительного потенциала (NATO, 1991: § 4). Еще более важным стал тот факт, что Римская декларация учредила ССАС, и это было первой попыткой организационно оформить партнерство между Востоком и Западом в областях, связанных с безопасностью, таких как оборонное планирование или гражданско-военные отношения (NATO, 1991: § 12). Включавший в себя министров иностранных дел и представителей стран НАТО (тогда их было 16), страны ЦВЕ и все государства–преемники Советского Союза, включая Балтию (всего 38 стран), ССАС стал попыткой НАТО перехватить у ОБСЕ инициативу построения сообщества, одновременно приняв на вооружение практику, сходную с той, которую использовала ОБСЕ.

Программа «Партнерство ради мира» (ПРМ), которая, по мнению британского эксперта Ника Уильямса, представляет собой «самую широкую и интенсивную программу военного сотрудничества, когда-либо существовавшую в Европе» (цитируется по: Yost, 1998: 98), была официально принята на Брюссельском саммите в январе 1994 г. В «убеждении, что стабильность и безопасность в евроатлантическом регионе могут быть достигнуты только через сотрудничество и совместные действия» (NATO, 1994: § 2), сначала ПРМ была с трудом воспринята военным персоналом НАТО. «Военные НАТО, и, в частности, американские военные, сначала имели сомнения в отношении смещения акцента в своей деятельности с планирования и проведения учений на традиционную миссию коллективной обороны и сохранение разделительного барьера между членами и нечленами. Однако с приобретением опыта военные стран–членов НАТО стали с энтузиазмом поддерживать ПРМ (Wallander, 2000: 720). Исходя из нескольких интервью, Уоллондер отмечает: «Чиновники согласны, что сила “Партнерство ради мира” заключается в том, что это практическая, конкретная программа сотрудничества в области безопасности, которая сосредоточена на военных миссиях, планировании и учениях: “Весь смысл ПРМ заключался в том, чтобы научить, как НАТО все это делает”» (полковник Стив Рэндольф, цитируется по Wallander, 2000: 728). Короче, через ПРМ партнеров «учат брать на вооружение практику НАТО» (Wallander, 2000: 730).

Концепция «Партнерства ради мира» (ПРМ) включает в себя широкую программу практических мер, таких как усиление «прозрачности» в национальном оборонном планировании и бюджетных вопросах, обеспечение демократического контроля за вооруженными силами, поддержание боеспособности и боеготовности к проведению операций под эгидой НАТО и/или в рамках ОБСЕ, развитие военного сотрудничества с НАТО в целях совместного планирования, подготовки личного состава и проведения учений, а также создание вооруженных сил, более приспособленных к совместным действиям с войсками НАТО (NATO, 1994: § 3). С учетом этих целей каждый из участников альянса учредил свое бюро по связи в штаб-квартире НАТО, а также координационный отдел по согласованию миротворческих операций — при штабе Верховного главнокомандующего Объединенными вооруженными силами НАТО в Европе (SHAPE). Изабель Франсуа, сотрудник Управления оборонного планирования и операций НАТО, так оценивает пользу практического сотрудничества: «Путем обучения, профессиональной подготовки и проведения учений НАТО экспортирует свою модель ведения дел в страны, которые вовсе необязательно рассчитывают на вступление в альянс в будущем» (François, 2000: 1).

С учетом достигнутого успеха НАТО принял решение о дальнейшем расширении партнерских инициатив. В 1994 г. был запущен проект «Средиземноморский диалог» (MD) с участием Египта, Израиля, Иордании, Мавритании, Марокко и Туниса (к которым в 2000 г. присоединился Алжир). В рамках Диалога проводятся регулярные политические дискуссии (не менее двух раз в год) и более конкретные мероприятия, например научные исследования. В качестве дополнительного стимула для осуществления двойного расширения НАТО также достиг договоренности об институциональном партнерстве с Москвой (ср. Asmus, 2002: 175–211). Основополагающий акт, подписанный в мае 1997 г. между НАТО и Россией, учредил Совместный постоянный совет, создаваемый в целях «повышения уровня доверия, единства целей и практики консультаций и сотрудничества» (NATO, 1997a: 5). Кроме того, Россия открыла свое представительство при НАТО во главе с руководителем в ранге посла. В мае 2002 г. на римской встрече в верхах вместо Совместного постоянного совета был создан Совет НАТО–Россия (NATO, 2002b), и с тех пор стали проводиться совещания с участием России как равноправного партнера альянса. В плане развития отношений с Украиной была основана Комиссия НАТО–Украина, деятельность которой в 2002 г. была закреплена принятием Плана действий НАТО–Украина. По окончании «оранжевой революции» в 2005 г. НАТО вступил в «интенсивный диалог» с Украиной по вопросам возможного членства в организации и ключевых реформ. В течение нескольких лет старшие офицеры украинской армии регулярно обучались на курсах при военном колледже НАТО в Риме и в школе НАТО в Германии.

В мае 1997 г. на встрече НАТО в Синтре Совет североатлантического сотрудничества (NACC) был преобразован в Совет евроатлантического сотрудничества (EAPC). Это консультативный орган в составе 46 членов и партнеров альянса, призванный повысить роль последних в совместном принятии решений и планировании, активизации ПРМ, расширении спектра консультаций по острым вопросам, таким как контроль над вооружениями (NATO, 1997b: § 6, 7, and 11). Совет также допускал возможность совместного обсуждения с участием всех заинтересованных сторон проблем субрегиональной безопасности на Южном Кавказе, Балтийском море, в Центральной и Восточной Европе, Юго-Восточной Европе и Центральной Азии (Johansson, n.d.: 22). На встрече в Синтре также было принято решение о подкреплении процесса ПРМ за счет ряда практических инициатив, таких как процесс планирования и анализа и концепция оперативных возможностей. Говоря о процессе ПРМ и работе Совета, тогдашний генеральный секретарь НАТО Хавьер Солана заявил, что в течение последних лет внедрялись различные элементы комплексного подхода к коллективной безопасности в Европе и евроатлантическом регионе (1997: 3–4).

В 1999 г. на саммите в Вашингтоне в состав НАТО были приняты три новых члена (Чешская Республика, Венгрия и Польша), а также утвержден План действий по членству в НАТО (МАР) для оказания помощи отдельным странам в приобретении статуса полноправного члена альянса, — аналогично функциям программы ПРМ пятилетней давности (Schimmelfennig, 2003: 256). Была также принята новая Стратегическая концепция, официально подтвердившая преобразование НАТО в «подлинное партнерство между всеми демократическими евроатлантическими странами» (NATO, 1999: § 33). Так, поразительным образом НАТО стал рассматривать партнерство, как и антикризисное управление, в качестве одной из своих «основополагающих задач в сфере безопасности» (NATO, 1999: § 3). Новая Стратегическая концепция НАТО показала, что баланс между извечной внутренней (строительство, поддержание и распространение западного сообщества и конкретных внутренних институтов) и внешней (геостратегической) логикой безопасности в стратегической теории и практике НАТО в 1990-х годах явно сместился в сторону внутренней логики (Gheciu, 2005b). Эту «внутреннюю» логику с явно выраженной «внешней» ориентацией подчеркнул Николас Бернс, бывший посол США в НАТО: «Вся ориентация НАТО сместилась в сторону партнерства; наши партнеры становятся не менее ценными, чем члены организации» (личная переписка, 20 сентября 2004 г.).

Трансформация НАТО также очевидна в смысле участия организации в построении структуры регионов. В 1999 г. НАТО выступил с инициативой по Юго-Восточной Европе, направленной на создание долгосрочной системы региональной безопасности и стабильности, и учредило бригаду стран Юго-Восточной Европы (SEEBRIG) в составе Албании, Болгарии, Греции, Италии, Македонии, Румынии и Турции (Apparthurai, 2001: 3). НАТО также участвует в создании региональной структуры на Кавказе: создана целевая рабочая группа по перспективному региональному сотрудничеству, задача которой — повышение «прозрачности» и укрепление мер доверия в регионе. Страны Балтии стали еще одним регионом, «учреждение» которого было связано с докладом «Рэнд Корпорейшн» по проблемам безопасности балтийских стран 1996 г. (Asmus and Nurick, 1996).

Вскоре после событий 11 сентября 2001 г. впервые в истории НАТО обратился к Статье 5 о совместной обороне и пересмотрело прежнее «географическое» понимание безопасности в пользу «функциональной» концепции (Robertson, 2003: 2), например, путем перемещения некоторых своих операций в Центральную Азию. В ответ на события 11 сентября в октябре 2001 г. НАТО инициировал операцию «Активные усилия» — боевые корабли НАТО были направлены в восточную часть Средиземного моря с задачей обнаружения и пресечения террористической деятельности. В 2002 г. на встрече в верхах в Праге НАТО официально пригласило к участию в альянсе семь новых членов, утвердило новую концепцию борьбы с терроризмом, а также приняло решение о создании Сил реагирования НАТО. Одновременно альянс вновь выступил за развитие партнерских отношений. Для объединения всех моделей сотрудничества, в рамках которых реализуются партнерские отношения членов НАТО, был разработан новый механизм, План индивидуального партнерства (IPAP) (ср. Weaver, 2004: 2). Кроме того, был принят План действий партнерства против терроризма (NATO, 2002с: § 9). План призывал страны–участницы Средиземноморского диалога к участию в рабочих встречах, семинарах и других мероприятиях (в каждом конкретном случае) (NATO, 2002с: § 15). Пражский саммит также решил «существенно повысить политический и практический формат Средиземноморского диалога» (NATO, 2002a: § 10).

Встреча в верхах в Стамбуле, состоявшаяся в июне 2004 г., стала весьма важной с точки зрения развития партнерства НАТО со странами Средиземноморья и так называемого Большого Ближнего Востока. Стамбульская инициатива о сотрудничестве (ICI) была предложена заинтересованным странам ближневосточного региона, особенно членам Совета сотрудничества арабских государств Персидского залива^15. Эта инициатива делает основной акцент на практические аспекты сотрудничества в области обороны и безопасности (NATO, 2004: § 37). В Стамбуле было также решено «развить Средиземноморский диалог до уровня подлинного партнерства» (NATO, 2004: 4). Предусматривается, что эта задача будет реализована путем «более предметного практического сотрудничества», аналогичного механизмам действия ПРМ (NATO, 2004: § 8, 37). Кроме непосредственного участия (в каждом конкретном случае) в соответствующих учениях ПРМ альянс также предлагает создание каналов взаимодействия между странами Средиземноморского диалога и НАТО. Стамбульская инициатива о сотрудничестве (ICI) и усиление Средиземноморского диалога дополняют операции НАТО в Афганистане и Ираке и являются частью «послесентябрьской» стратегии альянса по использованию партнерства и созданию региональных структур для стабилизации и, по возможности, стимулирования процесса демократизации «Большого Ближнего Востока». Однако, когда НАТО столкнулось с критическими последствиями событий 11 сентября 2001 г., имеющаяся практика уже изменила альянс. НАТО не только перенаправило свои военные усилия на борьбу с международным терроризмом, но и переориентировало свое сотрудничество в области безопасности на политическую трансформацию Ближнего Востока.

НАТО как институт сообщества практикующих

По мнению Чиута, поскольку «самобытность сообщества безопасности предполагает определенный набор практических действий, а также определенную модель и среду, в которой эти действия осуществляются», не следует рассматривать расширение сообщества безопасности без практики, способствующей более широкому распространению самоограничения. Вероятно, изначально политика расширения НАТО была направлена на укрепление альянса за счет вступления в него бывших противников, расширения демократии и соблюдения прав человека в странах ЦВЕ, а также на обеспечение институционального выживания в условиях завершения холодной войны. Однако НАТО смог трансформироваться и пересмотреть собственные цели, благодаря частичному принятию концепции и практики в сфере кооперативной безопасности, а также чувству общности и совместных действий, поддержанному целой гаммой идеологических и материальных ресурсов сообщества. В свою очередь, эти изменения позволили расширить число членов сообщества, для которых самоограничение субъективно и совокупно является определяющим в плане трансформации в сторону миролюбия.

Вряд ли можно утверждать, что только материальные факторы и/или соображения выгоды заставили НАТО изменить свой подход равновесия сил в пользу концепции сообщества безопасности. Во-первых, такой шаг противоречил бы анархической природе системы международных отношений, которая не исчезла с окончанием холодной войны. Во-вторых, без концептуального изменения понимания безопасности принятие модели кооперативной безопасности было бы бессмысленным для НАТО даже после окончания холодной войны. Тогда в процессе пересмотра концепции североатлантической (фактически общемировой) безопасности имело бы смысл вести переговоры и убеждать партнеров по альянсу соблюдать демократические принципы и права человека (Gheciu, 2005b). Общение и убеждение стран ЦВЕ и в конечном счете их рациональное мышление стали возможными благодаря практическим действиям НАТО в сфере кооперативной безопасности — на основе понимания их значимости и условий, в которых они были реализованы.

С реальным прекращением существования биполярного мира страны ЦВЕ обратили свои взоры на ОБСЕ, пользовавшейся большим уважением в силу той роли, которую она сыграла в окончании холодной войны, а также на Евросоюз. Достаточно быстро эти страны осознали, что ОБСЕ не является сильной структурой (в основном по сравнению с Россией) и что Евросоюз слишком медлителен в своих действиях (Asmus, 2002: 11; Jacoby, 2004: 118ff.). К этому времени конкретных решений о путях трансформации НАТО еще не было принято. Но руководство и функционеры НАТО осознавали, что для выживания альянса необходимы перемены и что существуют насущные интересы стран ЦВЕ и внутренние интересы США в плане расширения НАТО и что для этого имеется практика обеспечения кооперативной безопасности ОБСЕ, которая способствовала развалу Советской империи. Более того, обеспечение кооперативной безопасности не было чем-то новым для натовской бюрократической машины. И поскольку ценности либерализма являлись частью натовской философии со времен основания альянса (Williams and Neumann, 2000), «педагогический» подход к привлечению новых партнеров в сообщество единых ценностей имел смысл. Таким образом, НАТО воспринял идеи кооперативной безопасности ОБСЕ, однако в силу своей природы и опыта военной организации трансформировало их. Так, был разработан целый ряд «гибридных» мер (Howorth, 2004: 212; Croft, 2000), которые позволили НАТО (но не ОБСЕ) стать практически панъевропейской системой кооперативной безопасности.

Однако руководство НАТО не располагало большим опытом в области кооперативной безопасности как альтернативе политике равновесия сил между альянсами, при этом разрядку и хельсинкский процесс можно рассматривать как начало длительного процесса накопления опыта. После завершения холодной войны возникла необходимость разработки новой концепции евроатлантической безопасности в условиях отсутствия политического равновесия. Более того, в отличие от своих европейских союзников, США никогда не поддерживали идей кооперативной безопасности. В условиях окончания холодной войны НАТО имел потенциальную возможность расширения на Восток с использованием классических средств дипломатии, но не более того.

Впрочем, расширение НАТО на Восток предоставило альянсу возможность стать передовым институтом кооперативной безопасности сообщества практикующих, и именно такой путь в конечном счете был избран организацией. С помощью механизмов ПРМ и других партнерских форматов НАТО не только приступило к процессу внутренней трансформации, но и смогло убедить и расположить своих партнеров к соблюдению принципов самоограничения. Эти реалии возникли на базе совместных встреч оборонных ведомств, где тысячи офицеров вооруженных сил стран-партнеров осваивали принципы отношений между гражданским обществом и армией, разделения сил, отчетности вооруженных сил, практики межведомственного и международного сотрудничества и по возвращении на родину передавали свои знания подчиненным (ср. Gheciu, 2005b: 149; см. Jacoby, 2004: 135). Распространение общих принципов самоограничения путем расширения конкретных институтов подразумевает политические действия и полемику: НАТО пытался достичь консенсуса по модели гражданского контроля, проводя просветительские акции и оказывая поддержку определенным внутренним акторам (Epstein, 2005: 85ff.). Как утверждает Джонатан Эйал (1997: 702), «огромное количество молодых офицеров из стран Центральной Европы прошли подготовку в западных военных учебных заведениях, буквально тысячи офицеров обучались английскому или (реже) французскому языку. Также была разработана система двусторонних визитов», что помогло развитию чувства «внутреннего» партнерства участников. Помимо этого, НАТО проводил официальные и неформальные консультации с представителями стран ЦВЕ, опросы общественного мнения в поддержку членства в НАТО и «активно общалось с молодыми чехами и румынами, как военными, так и гражданскими» (Gheciu, 2005a: 988, 990, 994). Субъективизм также рождался в процессе участия в миротворческих миссиях (типа IFOR и КFOR, ср. Gheciu, 2005b: 138, 149), направленных против отдельных лиц и группировок, не желавших соблюдать принципы самоограничения. По словам заместителя генерального секретаря НАТО Балазино (1998: 8), путем такого практического сотрудничества в сфере безопасности НАТО культивировало «культуру совместной безопасности в евроатлантическом регионе»16.

Поскольку НАТО расширял число своих членов как по практическим, так и по нормативным соображениям, каждая новая кризисная ситуация толкала функционеров в сторону практических мер сотрудничества в области безопасности, и в 1999 г. партнерство стало основным компонентом новой Стратегической концепции альянса. С той поры НАТО выстраивал свои практические действия в соответствии со своей функцией институционального инструмента сообщества безопасности. Для примера рассмотрим формат ПРМ: его основная задача — стимулирование партнеров не только к получению опыта, необходимого для «подтягивания» своих вооруженных сил до уровня натовских стандартов, но и постижение (на личном опыте) способов, с помощью которых демократические государства контролируют использование насильственных действий. Поэтому формат ПРМ «является попыткой разделить и примирить две различные концепции и практики — альянса и его противников, и партнерство ради мира» (Ciutǎ, 2002: 47). Поскольку последняя реализовалась в расширении сообщества безопасности на Восток, изменения в базисном понимании, а не просто «риторические упражнения» (Schimmelfennig, 2003) служат наилучшим объяснением расширения НАТО^17.

С точки зрения когнитивной эволюции интересен не вопрос, насколько глубоко, например, польские или чешские лидеры были убеждены в необходимости принятия западных ценностей (Gheciu, 2005a), а как развивались базисное понимание европейской безопасности и практика НАТО, что позволило реализовать и постичь практику ПРМ. Например, сегодня НАТО может считать Украину частью западного мира. Практическая мотивация, убеждения и эмоции, с которыми НАТО и Украина выступают на дипломатическом поле, совершенно различны. Однако взаимодействие в партнерском формате, участие в совместных мероприятиях, семинарах, военных учениях объединяют сообщество военных и политических функционеров НАТО с украинскими коллегами в достижении совместно обозначенных целей^18.

Один из доводов в пользу необходимости учета когнитивно-эволюционной важности формата ПРМ состоит в том, что партнерства, призванные синхронизировать понимание и обеспечивать серьезный диалог, нуждаются в силовых упражнениях. Механизм взаимосвязи между силой, пониманием и практикой становится очевиден при сопоставлении попыток НАТО трансформировать страны ЦВЕ и Ближнего Востока. Хотя НАТО и ЕС вполне успешно вовлекли страны ЦВЕ в практику обеспечения совместной безопасности, этим структурам не удалось достичь успеха на Ближнем Востоке, поскольку большинство мусульман не понимают (или слабо понимают) и не способны обсуждать концептуальные понятия западного мира, поэтому процесс научения невозможен. В арабском мире потенциал НАТО в плане построения сообщества весьма невелик, поэтому западное сообщество совместной безопасности не сможет столь же легко расширяться в южном направлении, как это происходило на западном векторе.

Разумеется, НАТО — не единственный институт, практикующий формат совместной безопасности в Европе и мусульманском мире; этим занимаются и ЕС, и ОБСЕ, и другие организации. Таким образом, практика НАТО является частью более широкого спектра деятельности (Wenger, 1998b) региональных военных, экономических, политических и культурных объединений совместной безопасности. Однако в рамках этого спектра практические меры могут быть иерархически взаимосвязаны. НАТО занимает исключительное место в этом ряду в силу относительной однородности состава натовских партнеров и поскольку их практика напрямую связана с применением силы, и это означает, что принципы самоограничения могут утверждаться гораздо проще. Но в попытке вовлечь в этот процесс арабские страны такое исключительное положение НАТО в сообществе практиков совместной безопасности становится обузой. Поскольку НАТО — не только «партнерство ради мира», но и западный военный союз, он вызывает подозрения у арабского мира. Таким образом, одно из вышеперечисленных ключевых макроусловий, способствующих расширению сообщества практикующих, ставится под серьезное сомнение практикой взаимодействия НАТО с арабскими странами: законная когнитивная власть (см. ниже).

Наиболее важный когнитивно-эволюционный вклад ПРМ состоит в возможности распространить принципы и понятия самоограничения на страны ЦВЕ. Хотя теория либерализма прогнозирует, что само распространение демократических ценностей на страны ЦВЕ обеспечит расширение сообщества безопасности на восток, я считаю, что утверждение принципов и понятий самоограничения через практику обеспечения совместной безопасности, наряду с другими международными и внутренними факторами, являлось ключевым условием расширения сообщества и важным фактором утверждения демократии в этих странах^19. Именно появление чувства общности в среде военной элиты, чьим «делом» является применение насилия в отношении других государств, стало главным фактором распространения философии самоограничения, защиты демократии от незаконного применения военной силы и, в конечном счете, расширения сообщества безопасности в восточном направлении. Не случайно, что многие примеры (Gheciu, 2005a: 985–1003) продвижения Чешской Республики и Румынии к либеральной демократии связаны с достижением прозрачности и отчетности в деятельности их военных ведомств, полиции и жандармерии. В этом смысле НАТО не только способствовал демократизации жизни в странах ЦВЕ, но и «денационализации» оборонных стратегий. В Польше альянс способствовал развенчанию аргументов об оборонной «самодостаточности» и отказу от «деструктивной [т.е. неограниченной] военной культуры» (Epstein, 2005: 64f)20. Более того, военная элита стран ЦВЕ получила практический опыт восстановления демократии и верховенства закона, укрепления гражданского общества и защиты прав человека путем участия в действиях натовских сил по выполнению соглашения (IFOR) в Боснии и сил НАТО по поддержанию мира в Боснии и Герцеговине (SFOR) (ср. Gheciu, 2005b: 139). Однако на Ближнем Востоке в силу постоянного влияния колониального прошлого региона на современный внутренний политический диалог и практику, которые выдвигают на первый план разрыв между Западом и мусульманским миром и делают его политически значимым фактором, многостороннее партнерство вряд ли способно сыграть важную роль в утверждении принципов самоограничения и стимулировании внутренних реформ.

Документирование потока субъективного понимания в сообществах практикующих — непростая задача. Но когнитивная эволюция, будучи основана на убеждении и социализации, имеет преимущества перед индивидуалистским методологическим подходом. Теория когнитивной эволюции не рассматривает умонастроения людей, она рассматривает практические действия и выводит субъективную реальность. Для примера возьмем обоснование гипотезы о том, что, поскольку люди участвуют в обеспечении совместной безопасности, по-видимому, субъективность самоограничения должна расширяться. Когда с течением времени дело доходит до участия в совместных практических действиях в контексте сообщества, его члены должны быть заинтересованы в познании этой практики, конфигурации базисного знания, являющегося основой их практики, и действиях, способствующих общности интересов. В этих обстоятельствах одни лишь риторические экзерсисы не в состоянии эффективно поддерживать практические действия (Schimmelfennig, 2003). Еще одной такой (или более важной) причиной является то, что, когда речь идет об участии в практических действиях по обеспечению совместной безопасности, конфигурация совместного сознания связана с самоограничением — видом практического и морального обоснования существования сообщества безопасности. Наконец, когнитивно-эволюционная теория позволяет проводить систематический анализ механизма и причинной обусловленности в динамичном и нелинейном формате. В то время как первоначально НАТО инициировал практику создания «партнерства безопасности» в силу концептуальной эволюции понимания европейской безопасности и отхода от философии баланса сил, реальная практика создания партнерских моделей, в свою очередь, способствовала утверждению нового европейского формата безопасности, частично основанного на совместной безопасности. Кажущееся зацикливание этого аргумента бесследно пропадает, поскольку если мы рассматриваем сообщества практикующих как динамичные и эволюционные структуры, то изменения в базисном понимании в момент t могут способствовать реализации этих практических действий, которые будут способствовать институционализации базисного понимания в момент t1 и т.д. Таким образом, когнитивная эволюция, хотя и не является необратимой, может стать весьма значимым фактором.

В теоретической части моего исследования я выдвинул пять гипотез о реализации потенциала расширения сообщества практикующих. К ним относятся следующие.

Когнитивная власть способствовала расширению сообщества практикующих на страны ЦВЕ и, таким образом, расширению сообщества безопасности. Хотя в некоторых из этих стран, таких как Польша, Чешская Республика и Румыния, ключевые внутренние акторы не всегда охотно шли на практические шаги в области кооперативной безопасности, и НАТО приходилось их убеждать, что европейская безопасность после завершения холодной войны уже не может строиться на концепции баланса сил^21, критическая масса местной элиты приняла легитимность НАТО как важнейшего института западного сообщества (даже если первоначально они придерживались других понятий демократии) и «авторитетного, заслуживающего доверия источника практического опыта в области безопасности» (Gheciu, 2005b: 13)22. И напротив, арабские страны, получившие приглашение к партнерству с НАТО и другими западными институтами, с подозрением относятся к практике кооперативной безопасности и из опасений времен неоколониализма склонны подвергать сомнению их легитимность (Alani, 2005). Страны НАТО пытаются справиться с этой проблемой путем укрепления когнитивной власти сообщества, главным образом адаптируя свою практику к местным условиям (Acharya, 2004). При этом они придерживаются концепции, продвигаемой НАТО и другими западными институтами, о том, что процессы кооперативной безопасности должны быть основаны на «совместной собственности», где приоритеты определяются по общему согласию (ср. Gheciu, 2005b: 85).

Когнитивная власть также была привнесена в кооперативную практику, поскольку последняя предоставила беспрецедентные модели сознания и дискурса. Кооперативная безопасность возникла в 1980-х годах в Европе и Юго-Восточной Азии. К моменту подписания Парижской хартии новой Европы, связанной с хельсинкским процессом, которая провозгласила главенство демократии, законности и прав человека как «конституциональной» основы новой Европы, считалось, что кооперативная безопасность способствовала мирному окончанию холодной войны (Thomas, 2001). Наконец, последствия новой практики были ощутимы, поскольку они применялись к решению вполне понятных задач. Таким образом, поскольку они соответствовали установившейся практике, то выглядели как основанные на здравом смысле. Например, первоначально меры по укреплению доверия (СВМ) представлялись как вариант контроля над вооружениями. Предлагая одновременно новизну и привычные модели, практика кооперативной безопасности без труда нашла опытных исполнителей.

Баланс или временный консенсус. Принятие НАТО формата кооперативной безопасности в начале 1990-х годов, особенно институционализация ПРМ, позволило достичь нового социального взаимопонимания как между членами НАТО, так и с другими странами. Те, кто думал, что «стакан полон лишь наполовину», включая партнеров из стран ЦВЕ, считали, что ПРМ — лишь временная мера впредь до их вступления в НАТО. В свою очередь, Россия почувствовала временное облегчение в том, что она тоже считала полумерой (Asmus, 2002).

Переломным моментом для практики кооперативной безопасности стала встреча в верхах в Риме 1991 г. В течение 1990-х годов партнерство, региональные договоренности о кооперативной безопасности и попытки разбудить региональное самосознание были полностью легитимны и распространились от Европы до отдаленных уголков планеты, включая Юго-Восточную Азию и Ближний Восток. Например, в 1995 г., пытаясь внести стабильность в ситуацию на Ближнем Востоке, Евросоюз учредил программу Европейской политики соседства (ENP), в то время как ОБСЕ, Западноевропейский союз и Венская система международных отношений были вовлечены в «обучение» стран ЦВЕ практике демократии, верховенства закона и прав человека. В азиатских странах АСЕАН разработала свою схему кооперативной безопасности и способствовала созданию Азиатского регионального форума (Acharya, 2004). На Ближнем Востоке в первой половине 1990-х годов арабы и израильтяне также экспериментировали с многосторонними мерами кооперативной безопасности (Peters, 1996). Поскольку кооперативная безопасность стала кодовым словом в языке широко распространенного понимания функционального и географического коллективизма и, таким образом, «совместимой», она способствовала расширению фоновых знаний и распространению норм самоограничения на Ближнем Востоке. Ближневосточные партнеры, например ICI, хотя и способны найти какой-то общий язык с НАТО, не располагают активной сетью взаимодействия с натовскими функционерами, ее представителями и военными, что может потребовать изменений в формате обучения и идентичности.

Организационная рациональность и процедуры. В силу расширения своего диапазона путем увеличения числа институтов кооперативной безопасности, например форматом ПРМ, бюрократический механизм НАТО обогатил свой опыт логическим обоснованием кооперативной безопасности и «технологиями» (т.е. формированием регионов), таким образом присоединившись к сообществу практиков кооперативной безопасности. Американские ученые, такие как Эштон Картер и Джон Штайнбрунер (1992), которые в дальнейшем пришли на работу в министерство обороны, способствовали разработке и распространению концепции кооперативной безопасности (Asmus, 2002: 28). Сотрудники «мозговых центров», таких как «Рэнд Корпорейшн», особенно Рональд Асмус и Стивен Ларраби, подкрепили концепцию расширения на восток с концептуальной убедительностью (Yost, 1998: 236). В широко известной статье Асмус, Ричард Куглер и Ларраби (1993: 31) выступили в защиту стратегии «двойного расширения» (Asmus, 2002: 277), которая предусматривала не только географическое расширение Союза в восточном направлении, но и его наделение новыми функциями помимо общей обороны. В дальнейшем эта концепция была трансформирована в практическую политику. Помимо концептуального знания о кооперативной безопасности, то, как натовская бюрократическая машина наполняла практическим содержанием принятую концепцию, стало частью фоновых знаний. Убеждение и общение, которые имели место, например, в центрах подготовки ПРМ, на встречах SEEBRIG и ЕАРС, проходили на фоне содержания и практики, которые разработали натовские функционеры. Кроме того, решение задачи расширения НАТО также частично возглавлялось бюрократической машиной альянса (de Wijk, 1997: 45). Путем участия в семинарах и партнерских мероприятиях участники процесса знакомились с бюрократическими (и громоздкими) правилами альянса и становились частью военной партнерской системы. Руководство НАТО ожидало, что по возвращении на родину представители стран-партнеров будут способствовать распространению натовского опыта и практики (см. Jacoby, 2004: 135).

Время. Время, выбранное для расширения НАТО, способствовало сообществу практиков кооперативной безопасности в его экспансии в восточном направлении. В начале 1990-х годов НАТО одержало победу в холодной войне, и США остались единственной супердержавой, Россия была слаба, и союзники США успешно скоординировали свои политические и военные действия против режима Саддама Хусейна. Для конца холодной войны была характерна психологическая эйфория. Европейские страны приступили к углублению и расширению интеграционных процессов. На этом уникальном стыке времен положительно совпали материальная сила, исторические события, эволюция институтов и практики, норм и эпистемологического понимания, что позволило расширить сообщество практикуюших и распространить социальную структуру. И напротив, выбор момента для прорыва НАТО в сторону Ближнего Востока (после событий 11.09.2001) не способствовал распространению кооперативной безопасности: США и Европа расходились во мнениях по поводу иракской войны 2003 г., Россия свернула с пути демократизации, а Ближний Восток был взбудоражен войной в Ираке, возобновлением вооруженного противостояния между Палестиной и Израилем, взрывами террористов-смертников, распространением ядерного оружия и, в более общем плане, расширяющимся культурным разрывом между ожиданиями Запада и мусульманского мира.

Заключение

Эволюция практики кооперативной безопасности и, особенно, ее принятие НАТО в конце холодной войны стали одной из причин того, что субъективный характер самоограничения был институционализирован в странах ЦВЕ (не вопреки, а именно благодаря заблаговременным эффективным политическим действиям по расширению блока). Базируясь на концепциях, соответствующих процессам социального строительства, теория сообществ практикующих и когнитивной эволюции расширяет конструктивистскую теорию международных отношений. Она также углубляет ее, предлагая объяснение селективной институционализации, основанной на обоюдной эволюции фоновых знаний и индивидуальных субъективных взглядов, и нормативной эволюции, основанной на институционализации самоограничения.

Таким образом, применительно к кооперативной безопасности, сообществам безопасности и институционализации самоограничения в моих объяснениях заключается стремление к синтезу аналитического и нормативного подходов. На этой основе предлагается разработка новых теорий международных изменений, например, о замене дилемм безопасности и практических мер по обеспечению безопасности, основанных на концепции сдерживания, на практику создания сообществ безопасности. С точки зрения такого предварительного синтеза сообщества безопасности в основном не являются мирными союзами или сообществами либеральных ценностей, а главным образом сообществами кооперативной безопасности, способствующими распространению мирных трансформаций через субъективный характер самоограничения. С аналитической точки зрения общие нормы и ценности необходимы для создания и поддержания коллективной идентичности, однако для репродуцирования этих ценностей и их дальнейшего распространения необходима соответствующая практика. С нормативной точки зрения как либеральная демократия, так и нормы и практика самоограничения обеспечивают существование и расширение сообществ безопасности. Как социальная структура, которую сообщества практикующих и их институты (такие, как НАТО) поддерживают в стабильном состоянии и динамичном развитии, сообщества безопасности становятся альтернативой практике баланса сил и сдерживания.

В действительности анализ трансформации НАТО в течение последнего десятилетия дает возможность увидеть переход от концепции баланса сил и сдерживания к механизмам кооперативной безопасности в Европе. Как утверждалось выше, дилемма НАТО состояла и состоит в том, как одновременно быть и оборонным союзом, и партнерством ради мира. В то время как перед завершением холодной войны члены НАТО представляли собой сообщество безопасности, лишь с принятием практики кооперативной безопасности НАТО стал «авангардным» институтом и сторонником расширения сообщества безопасности. В свою очередь, участие в партнерских кооперативных отношениях с НАТО и других региональных мероприятиях позволило странам ЦВЕ получить практический опыт практики деятельности сообществ безопасности, что, в свою очередь, позволило им институционализировать субъективности самоограничения и принять практические, эффективные и моральные доводы, соответствующие фоновым знаниям сообщества безопасности.

Можно задать вопрос: будут ли эти процессы и переход НАТО к механизмам кооперативной безопасности постоянными или временными^23? Хотя ни одна практика не является целиком постоянной, как представляется, принятие НАТО практики кооперативной безопасности базируется на относительно прочной основе. Хотя на сегодняшний день приоритеты НАТО сместились, функционально — в сторону борьбы с терроризмом, и территориально — за пределы Европы, формат партнерства и другая практика кооперативной безопасности стали привычными орудиями в натовском «арсенале».

Формат сообщества практикующих может способствовать развитию теории международных отношений в новых направлениях и может быть применен к другим сферам международной жизни. Во-первых, это прекрасный способ справиться с дилеммой агент-структура, поскольку когнитивная эволюция может способствовать исследованию социальных процессов по мере их продвижения от структуры к учреждению и обратно к структуре и т.д., при этом каждый из шагов равнозначен звену в социальном строительстве и процессах институционализации. Во-вторых, поскольку сообщества практикующих одновременно являются агентами, действующими на основе обучения и изменения идентичности, и структурой, фоновые знания о которой служат основой обучения и практикой генерации идентичности, формат сообществ практикующих предлагает метод эмпирического изучения одновременной эволюции агентства и структуры, при отсутствии необходимости брать в скобки одно или второе (Wendt, 1987).

Моя теория позволяет дать объяснение тому, как и когда распространение изменений идентичности становится культурным изменением (в понимании Вендта, 1999). Во всех других отношениях отличная работа этого автора дает недостаточное объяснение разнице между изменением идентичности и культурным изменением и каким образом происходят изменения в культуре, когда последняя обусловливает свою собственную репродукцию, нежели свою трансформацию. Когнитивно-эволюционный подход, основанный на концепции сообществ практикующих, является систематическим и исторически обоснованным для того, чтобы проследить распространение практики во времени и пространстве и с определенной долей точности определить момент, когда изменения идентичности, связанные с практикой, становятся глобальными или системными (Buzan, 2004; Buzan and Waever, 2004). Кроме того, сделав акцент на сообщества практиков, можно выйти за пределы социально-психологического понимания обучения, предложив вместо этого двухуровневый подход, где эволюция значений на макроуровне способствует и реализуется посредством изменений в людских ожиданиях и диспозициях (о критическом анализе различных теорий обучения, значимых для сферы международных отношений, см. Adler, 2005: 19ff.).

Мой подход можно также рассматривать как попытку синтезировать рационалистический и конструктивистский подходы, показав не только как происходит социальное построение рациональности посредством практики, но и как практика может способствовать преодолению агентских и структурных элементов в выстроенной природе рациональности. Партнерские сообщества НАТО обеспечивают материальную безопасность, имея в виду стратегическое принятие структур значимых действий, но их успешность зависит от поддержки НАТО и целенаправленных действий ее официальных лиц. Собственно говоря, НАТО использовал и использует практику кооперативной безопасности для достижения практических целей. Таким образом, в соответствии с моим подходом, стратегическое социальное строительство (Finnemore and Sikkink, 1998) является неотъемлемой частью когнитивной эволюции и сообществ практикующих. Базируясь на основе конструктивизма, мой подход позволяет дать прагматическую трактовку рациональности, которая принимает в расчет стратегическое конструирование. Наконец, подход, основанный на концепции сообществ практикующих, может обогатить исследования об общении и убеждении, поскольку процессы, с помощью которых проходит практическое обучение акторов, частично объясняет, прежде всего, как и почему происходят процессы общения и убеждения.

Что касается эмпирического значения работы, как указывалось во введении, я сосредоточил свое внимание лишь на одном аспекте когнитивной эволюции и институционализации практики кооперативной безопасности. Более глубокое и пространное исследование могло бы дать возможность отследить всю последовательность событий, начиная с хельсинкского процесса 1970-х годов до все еще слабых попыток расширить сообщество практиков кооперативной безопасности на Ближний Восток. Такое исследование потребовало бы анализа, как совместное воздействие институциональной эволюции, атрибутов межгосударственного сотрудничества, вариативность нормативных структур и способность институтов стать авангардом расширения социальной структуры влияет на «конструкцию агент–структура во времени и пространстве» (Johnston, 2005: 1029). Концепция когнитивной эволюции способствует такому продольному анализу, поскольку исследует в динамике, как структурные изменения в момент t0 являются причиной действий государств в момент t1, что, в свою очередь, способствует воспроизводству и дальнейшему распространению социальной структуры.

Более того, можно провести исследования практики кооперативной безопасности и сообществ безопасности в других регионах. Например, сегодня члены АСЕАН открыто говорят о себе как о сообществе безопасности (ASEAN, 2005). Признание, что расширение практики кооперативной безопасности в значительной степени ограничивается другими регионами (не западными), не предполагает неоспоримого и неизменного двустороннего процесса. Так же как и межрегиональная диффузия норм включает в себя процессы «локализации» и вариации (Acharya, 2004), можно предполагать, что при переносе практики на другие территории они тоже будут модифицированы. С точки зрения эмпирических исследований представляется интересным вопрос о том, когда и как это происходит. Другими предметами исследований могут стать, во-первых, степень зависимости распространения практики от социально установленных нормативных факторов, например, полностью «иностранная» практика может быть менее охотно принята в другой стране. Во-вторых, насколько практика способствует созданию или разрушению норм. Вполне очевидно, что мой подход также применим к регионам с меньшей степенью интеграции, нежели Юго-Восточная Азия, таким как Северная (NAFTA) и Южная (OAS) Америка, — с целью анализа, насколько нынешняя практика и местные институты способствуют или препятствуют развитию интеграции. Я также возьмусь утверждать, что мой подход может быть использован применительно к зонам конфликтов, таким как Ближний Восток, и способствовать объяснению того, как практика может содействовать изменениям в коллективных идентичностях, что без достижения мира на Ближнем Востоке, вероятно, не более чем химера. Более систематическое изучение ситуации на Ближнем Востоке и ее сопоставление с обстановкой в Европе может стать очевидной возможностью дальнейшего развития моего исследования — в сторону более пристального анализа условий, более или менее приближающих возможность распространения самоограничения, и продемонстрирует потенциал генерализации моих аргументов.

Концепция сообщества практикующих и когнитивной эволюции может быть также полезной для изучения иной практики, нежели кооперативная безопасность. В дополнение к теоретическому и историческому исследованию когнитивно-эволюционных процессов, участвующих в развитии других практических моделях безопасности, таких как баланс сил или личная безопасность, мы можем рассматривать эволюцию национальной, интернациональной и транснациональной практики в широком спектре областей, не относящихся к сфере безопасности, например международных финансов. Недавно возникшие практики, относящиеся к правам человека и защите окружающей среды, и киберпрактика также могут стать полем исследования эволюции практики и расширения социальных структур.

И наконец нормативная сторона моей теории может открыть новые предметы исследований о возможных последствиях распространения самоограничения от региона к региону и его превращения, по замыслу Элиаса (1982) и Уильямса (2001), в мировой движитель цивилизованного поведения и самодисциплины, которые лежат в основе заслуживающих доверия ожиданий мирных перемен. Таким образом, когнитивная эволюция сообществ практикующих может открыть новые перспективы для появления новых и более успешных практических моделей человечества, институтов глобального управления и трансформации людей.

Примечания

1 Фоновые знания следует отличать от тех знаний, которые люди имеют в своей голове (Searle, 1995; Bourdieu, 1977).

2 Такой аргумент может способствовать возврату смысла в конструктивизм.

3 Концепт сообщества практикующих, который был впервые предложен Джин Лейв и Этьеном Венгером (Jean Lave and Etienne Wenger, 1991), играет важную роль в последних исследованиях в области «управления знаниями» в деловом администрировании, что способствовало возникновению обширного количества теорий и исследований в области управления знаниями. См., например: Wenger, 1998a; Wenger et al., 2002; Lesser et al., 2000. До настоящего момента понятие «сообщества практикующих» применялось главным образом в контексте национальных и транснациональных корпораций. Мировой банк также создал 200 сообществ практикующих (Denning, 1998).

4 В противоположность Венгеру, который понимает сообщества практикующих как занимающиеся в основном обменом знаниями, я рассматриваю сообщества практикующих как занимающиеся также распространением и проверкой знаний.

5 Также можно рассматривать сообщество практикующих как охватывающих различные виды (транс)национальных компаний: можно утверждать, что последние позволяется подразделить на целый ряд сообществ практикующих. Уровень анализа в основном зависит от содержания каждой конкретной практики.

6 Дарвин объяснял эволюцию природы как результат слепой вариации (случайность) и выборочного сохранения (необходимость). Первый процесс относится к случайным мутациям в интерактивных признаках организма. Во втором процессе только те организмы, которые развивают интерактивные признаки, дающие им возможность выживать в конкурентной природе их окружения, передают эти преимущества своим отпрыскам, таким образом превосходя по производительности схожие с ними виды и в конечном счете приводя к их вымиранию. Основная мысль эволюционной генетики заключается в том, что через естественный отбор дифференциальное вымирание и распространение «тел» вызывает дифференциальное сохранение генетических структур (Dawkins, 1976). Однако тот факт, что биологическая эволюция и когнитивная эволюция могут принадлежать к одной и той же «семье» объяснений, не означает, что они обязательно изоморфны.

7 Я использую термин «когнитивная эволюция», поскольку это эволюция ментальной репрезентации в умах индивидов, такой как ожидания и диспозиции, которые, в зависимости от фоновых знаний и дополняя их, служат ключевыми для эволюции практики.

8 Серль (Searle, 1995: 129) определял «багаж знаний» как «набор непреднамеренных или предварительно преднамеренных возможностей, которые позволяют функционировать преднамеренным состояниям».

9 Бурдье (Bourdieu, 1990: 53) определял «габитус» как «системы прочных, взаимозаменяемых предрасположенностей», которые являются частью мыслей и практики людей.

10 Я благодарю Винсента Пульо за эту мысль.

11 Важная роль, которую военные играют в этих процессах, во-первых, объясняется тесными отношениями между военными и вестфальскими понятиями суверенитета государства; во-вторых, гражданский контроль над военными воплощает понятие самоограничения и демократической реформы (cр. Epstein, 2005); в-третьих, в то время как другие организации сосредоточивали свое влияние на невоенном аспекте демократизации, гражданский контроль был одним из основных предметов озабоченности и требований НАТО в процессе расширения (cр. Jacoby, 2004: 122ff.; Gheciu, 2005b: 70).

12 С другой стороны, ответственность за то, чтобы соответствовать стандартам сообщества безопасности, также имеет место внутри сообщества; нормы и практика сообщества укрепляют процесс расширения — политика «закрытых дверей» НАТО не была бы в соответствии с ее собственными нормами после окончания холодной войны (cр. Gheciu, 2005: 17) — и подкрепляются, в свою очередь, самим процессом. Плюс к этому они могут быть использованы, чтобы «поймать в риторическую ловушку» тех членов, которые критикуют расширение (Schimmelfennig, 2003).

13 Запущенный в 1995 г. Барселонский процесс или EMP является широкой многосторонней кооперативной программой политических, экономических и культурных отношений, включающей 26 европейских, ближневосточных и североафриканских стран и Палестинскую автономию, направленной на установление стабильности и безопасности в Средиземноморье.

14 Это многосторонняя кооперативная инициатива ЕС 2003 г., направленная на укрепление политической стабильности и процветания в ее «ближнем зарубежье» (Соmmission of the European Communities, 2003).

15 Бахрейн, Кувейт, Оман, Катар, Саудовская Аравия и Объединенные Арабские Эмираты.

16 Приводимые здесь примеры являются предварительными в смысле того, что развитие субъективностей прослеживается лишь частично. Однако предварительные итоги достаточно убедительно свидетельствуют о правильности теории и необходимости дальнейших эмпирических исследований в этом направлении.

17 Весьма убедительна аргументация Шиммельфенига о том, что акторы, заинтересованные в расширении НАТО (и ЕС), использовали либеральные правовые аргументы, чтобы стратегически «поймать в ловушку» акторов, возражающих против расширения. Его и моя аргументация не взаимоисключающая: «ловцы» стратегически использовали нормы вступления в НАТО (в чем были убеждены), но впоследствии сами «попали в нормативную ловушку» НАТО как «Партнерства ради мира».

18 Украинские вооруженные силы участвовали в миссиях НАТО в Боснии и Герцеговине в 1996 г. и в Косово — с 1999 г. С марта 2005 г. Украина также направляла своих офицеров для обучения в Центре подготовки НАТО в Ираке. В 1998 г. была учреждена совместная рабочая группа по вопросам оборонительной реформы НАТО — Украина. Начиная с 2002 г. ежегодно проводятся неформальные консультации на высоком уровне по вопросам оборонительной реформы и политики с участием министров обороны и экспертов Украины и НАТО.

19 В данной статье я в основном не пытался показать, почему получает распространение демократия или как изменяются отдельные страны. Тем не менее моя аргументация имеет определенные последствия для работ по проблемам демократизации, которые склонны отдавать приоритет важности норм и официальных институтов и недооценивать роль практики (совместно с действующими нормами и институтами) в поддержании демократии.

20 Эпштейн (2005) осторожно отметил, что степень влияния НАТО варьируется в каждом конкретном случае (в немалой степени в соответствии с доступом к процессу внутренних реформ), и предложил теорию институционального влияния.

21 Я благодарю неизвестного мне рецензента за его замечание по этому вопросу.

22 Александра Гейкиу (2005b) успешно раскрыла внутреннюю динамику развития событий в Румынии и Чешской Республике и их влияние на способность НАТО «обучать» определенным нормам. Аналогично используемой в статье концепции когнитивной власти, она признает, что власть понимается как компетентность, зависящая от признания (2005b: 16).

23 Я благодарю неизвестного мне рецензента за его замечание по этому вопросу.

Литература

Acharya, Amitav (2001) Constructing a Security Community in Southeast Asia: ASEAN and the Problem of Regional Order. London and New York: Routledge.

Acharya, Amitav (2004) ‘How Ideas Spread: Whose Norms Matter? Norm Localization and Institutional Change in Asian Regionalism’, International Organization 58(2): 239–75.

Adler, Emanuel (1992) ‘The Emergence of Cooperation: National Epistemic Communities and the International Evolution of the Idea of Nuclear Arms Control’, International Organization 46(1): 101–45.

Adler, Emanuel (2005) Communitarian International Relations: The Epistemic Foundations of International Relations. London and New York: Routledge.

Adler, Emanuel and Michael Barnett (eds) (1998) Security Communities. Cambridge: Cambridge University Press.

Adler, Emanuel and Steven Bernstein (2005) ‘Knowledge in Power: The Epistemic Construction of Global Governance’, in Michael Barnett and Raymond Duvall (eds) Power and Global Governance. Cambridge: Cambridge University Press.

Alani, Mustafa (2005) ‘Arab Perceptions on NATO’, NATO Review (Web edition) Winter (4); http://www.nato.int/docu/review/2005/issue4/english/art3.html

Antoniades, Andreas (2003) ‘Epistemic Communities, Epistemes, and the Construction of (World) Politics’, Global Society 17(1): 21–38.

Appathurai, James (2001) ‘NATO’s Evolving Partnerships: Promoting Regional Security’, NATO Review (Web edition) 49(3): 13–5.

Asmus, Ronald D. (2002) Opening NATO’s Door: How the Alliance Remade itself for a New Era. New York: Columbia University Press.

Asmus, Ronald D. and Robert C. Nurick (1996) ‘NATO Enlargement and the Baltic States’, Rand Report RP-548, 1996.

Asmus, Ronald D., Richard L. Kugler and F. Stephen Larrabee (1993) ‘Building a New NATO’, Foreign Affairs 72(4): 28–40.

Attinà, Fulvio (2001) ‘The European Security Partnership, NATO and the European Union’, The European Union Review 6(2): 135–51.

ASEAN (2005) Kuala Lumpur Declaration on the East Asia Summit, Kuala Lumpur, December 14; http://www.aseansec.org/18098.htm. Accessed 15 December 2005.

Balazino, Sergio (1998) ‘A Year after Sintra: Achieving Cooperative Security Through the EACP and PfP’, NATO Review 46(3): 4; http://www.nato.int/docu/review/1998/9803–02.htm, accessed 8 February 2005.

Bjola, Corneliu and Markus Kornprobst (2007) ‘Security Communities and the Habitus of Restraint: Germany and the United States on Iraq, Review of International Studies 33: 285–305.

Bourdieu, Pierre (1977) Outline of a Theory of Practice. Cambridge: Cambridge University Press.

Bourdieu, Pierre (1990) The Logic of Practice. Cambridge: Cambridge University Press.

Buzan, Barry (2004) From International to World Society? English School Theory and the Social Structure of Globalization. Cambridge: Cambridge University Press.

Buzan, Barry and Ole Waever (2004) Regions and Powers: The Structure of International Security. Cambridge: Cambridge University Press.

Carter, Ashton B., William J. Perry, John D. Steinbruner (1992) A New Concept of Cooperative Security. Washington, DC: Brookings Occasional Papers.

Castells, Manuel (1996) The Rise of the Network Society. Oxford: Blackwell.

Checkel, Jeffrey T. (2005) ‘International Institutions and Socialization in Europe: Introduction and Framework’, International Organization 59(4): 801–26.

Ciutaă, Felix (2002) ‘The End(s) of NATO: Security, Strategic Action and Narrative Transformation’, Contemporary Security Policy 23(1): 35–62.

Commission of the European Communities (2003) ‘Wider Europe — Neighbourhood: A New Framework for Relations with our Eastern and Southern Neighbours’, Communication from the Commission to the Council and the European Parliament, COM (2003) 104 final, Brussels, 11 March.

Croft, Stuart (2000) ‘The EU, NATO and Europeanisation: The Return of Architectural Debate’, European Security 9(3): 1–20.

Dawkins, Richard (1976) The Selfish Gene. Oxford: Oxford University Press.

Denning, Stephen (1998) ‘What is Knowledge Management?’ A Background Document to the World Development Report White Paper, World Bank. http://www.unssc.org/unssc1/programme/km/WorldBankKM.pdf, accessed 15 March 2003.

Deutsch, Karl et al. (1957) Political Community and the North Atlantic Area. Princeton, NJ: Princeton University Press.

De Wijk, Rob (1997) NATO on the Brink of the New Millennium: The Battle for Consensus. London: Brassey’s.

DiMaggio, Paul J. and Walter W. Powell (1991) ‘The Iron Cage Revised: Institutional Isomorphism and Collective Rationality’, in Walter W. Powell and Paul J. DiMaggio (eds) The New Institutionalism in Organizational Analysis. Chicago, IL: The University of Chicago Press.

Elias, Norbert (1982) Power and Civility. The Civilizing Process: Volume II. New York: Pantheon Books.

Epstein, Rachel (2005) ‘NATO Enlargement and the Spread of Democracy: Evidence and Expectations’, Security Studies 14(1): 63–105.

Erskine, Toni (2000) ‘Embedded Cosmopolitanism and the Case of War: Restraint, Discrimination and Overlapping’, Global Society 14(4): 569–90.

European Union (2003) ‘A Secure Europe in a Better World: European Security Strategy’, Brussels, 12 December.

Eyal, Jonathan (1997) ‘NATO’s Enlargement: Anatomy of a Decision’, International Affairs 73(4): 695–719.Finnemore, Martha and Kathryn Sikkink (1998) ‘International Norm Dynamics and Political Change’, International Organization 52(4): 887–917.

Fish, Stanley (1980) Is There a Text on this Class? The Authority of Interpretive Communities. Cambridge, MA: Harvard University Press.

François, Isabelle (2000) ‘Partnership: One of NATO’s Fundamental Security Tasks’, NATO Review (Webedition) 48(1): 27–30.

Gheciu, Alexandra (2005a) ‘Security Institutions as Agents of Socialization? NATO and the ‘New Europe’’, International Organization 59(4): 973–1012.

Gheciu, Alexandra (2005b) NATO in the ‘New Europe’: The Politics of International Socialization after the Cold War. Stanford, CA: Stanford University Press.

Giddens, Anthony (1984) The Constitution of Society. Berkeley, CA: University of California Press.

Gladwell, Malcolm (2002) The Tipping Point: How Little Things Can Make a Big Difference. Boston, MA: Little, Brown.

Granovetter, Mark (1973) ‘The Strength of Weak Ties’, American Journal of Sociology 78(6): 1360–80.

Haas, Peter (1992) ‘Introduction: Epistemic Communities and International Policy Coordination’, International Organization 46(1): 1–35.

Howorth, Jolyon (2004) ‘Discourse, Ideas, and Epistemic Communities in European Security and Defence Policy’, West European Politics. 27(2): 211–34.

Jacoby, Wade (2004) The Enlargement of the European Union and NATO: Ordering from the Menu in Central Europe. Cambridge: Cambridge University Press.

Johansson, Elizabeth (n.d.) ‘NATO and Subregional Security Construction in Europe’s Periphery: Dialogues in the Mediterranean and the Baltic Sea’, NATO Final Report 2000–2002; http://www.nato.int/acad/fellow/99–01/Johansson.pdf

Johnston, Alastair Iain (2005) ‘Conclusions and Extensions: Toward Mid-Range Theorizing and Beyond Europe’, International Organization 59(4): 1013–44.

Johnstone, Ian (1991) ‘Treaty Interpretation: The Authority of Interpretive Communities’, Michigan Journal of International Law 12: 371.

Keck, Margaret and Kathryn Sikkink (1998) Activists Beyond Borders. Ithaca, NY: Cornell University Press.

Knorr Cetina, Karin (2001) ‘Objectual Practice’, in Theodore R. Schatzki, Karin Knorr Cetina and Eike von Savigny (eds) The Practice Turn in Contemporary Theory, p. 175–88. London: Routledge.

Knorr Cetina, Karin and Urs Bruegger (2002) ‘Global Microstructures: The Virtual Societies of Financial Markets’, American Journal of Sociology 107(4): 905–50.

Larner, Wendy and William Walters (2002) ‘The Political Rationality of “New Regionalism”: Toward a Genealogy of the Region’, Theory and Society 31: 391–432.

Latour, Bruno (1999) Pandora’s Hope: Essays on the Reality of Science Studies. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Lave, Jean and Etienne Wenger (1991) Situated Learning: Legitimate Peripheral Participation. Cambridge: Cambridge University Press.

Leatherman, Janie (2003) From Cold War to Democratic Peace: Third Parties, Peaceful Change, and the OSCE. Syracuse, NY: Syracuse University Press.

Lesser, L. Eric, Michael A. Fontaine and Jason A. Slusher (eds) (2000) Knowledge and Communities. Boston, MA: Butterworth-Heinemann.

Levy, Jack (1994) ‘Learning and Foreign Policy: Sweeping a Conceptual Minefield’, International Organization 48(2): 279–312.

McCalla, Robert B. (1996) ‘NATO’s Persistence After the Cold War’, International Organization 50(3): 445–75.

Moore, Rebecca R. (2002) ‘NATO’s Mission for the New Millennium: A Value-Based Approach to Building Security’, Contemporary Security Studies 23(1): 1–34.

NATO (1967) ‘Final Communiqué’, North Atlantic Council, Brussels, 13–4 December; www.nato.int/docu/comm/49–95/c671213a.htm, accessed 21 January 2005.

NATO (1990) ‘Declaration on a Transformed North Atlantic Alliance Issued by the Heads of State and Government Participating in the Meeting of the North Atlantic Council’, London, 6 July; www.nato.int./docu/basictxt/b900706a.htm, accessed 6 November 2004.

NATO (1991) ‘Declaration on Peace and Cooperation Issued by the Heads of State and Government Participating in the Meeting of the North Atlantic Council (Including Decisions Leading to the Creation of the North Atlantic Cooperation Council (NACC)’, Rome, 8 November; www.nato.int/docu/basictxt/b911108b.htm, accessed 6 November 2004.

NATO (1994) ‘Partnership for Peace: Framework Document Issued by the Heads of State and Government Participation in the Meeting of the North Atlantic Council, Brussels, 10 January; www.nato.int/docu/basictxt/b940110b.htm, accessed 6 November 2004.

NATO (1997a) ‘Founding Act on Mutual Relations, Cooperation and Security between NATO and the Russian Federation’, Paris, 27 May; www.nato.int/docu/basictxt/fndact-a.htm, accessed 6 November 2004.

NATO (1997b) ‘Basic Document of the Euro-Atlantic Partnership Council’, Sintra, 30 May; www.nato.int/docu/basictxt/b970530a.htm, accessed 6 November 2004.

NATO (1999) ‘The Alliance’s Strategic Concept’, Rome, 23–4 April; www.nato.int/docu/pr/1999/p99–065e.htm, accessed 6 November 2004.

NATO (2002a) ‘Prague Summit Declaration’, Press release (2002) 127, 21 November; www.nato.int/docu/pr/2002/p02–127e.htm, accessed 6 November 2004.

NATO (2002b) ‘NATO–Russia Relations: A New Quality, Declaration by Heads of State and Government of NATO Member States and the Russian Federation’, Rome, 28 May; www.nato.int/docu/basictxt/b020528e.htm, accessed 6 November 2004.

NATO (2002c) ‘Partnership Action Plan against Terrorism’, Prague, 22 November; www.nato.int/docu/basictxt/b021122e.htm, accessed 6 November 2004.

NATO (2004) ‘Istanbul Summit Communiqué’, Press release (2004) 096, Istanbul, 28 June; www.nato.int/docu/pr/2004/p04–096e.htm, accessed 22 January 2005.

Neumann, Iver B. (2002) ‘Returning Practice to the Linguistic Turn: The Case of Diplomacy’, Millennium 31(3): 627–51.

Nolan, Janne E. (1994) ‘The Concept of Cooperative Security’, in Janne E. Nolan (ed.) Global Engagement: Cooperation and Security in the 21st Century. Washington, DC: The Brookings Institution.

Peters, Joel (1996) Pathways to Peace: The Multilateral Arab–Israeli Peace Talks. London: Royal Institute of International Affairs.

Risse, Thomas (2000) ‘“Let’s Argue!” Communicative Action in World Politics’, International Organization 54(1): 1–40.

Robertson, George, Lord (2003) ‘NATO Chapter Three’, Secretary General’s Manfred Woerner Lecture at the German Atlantic Treaty Association, Koenigswinter, 24 June.

Rochon, Thomas R. (1998) Culture Moves: Ideas, Activism, and Changing Values. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Sassen, Saskia (2000) ‘New Frontiers Facing Urban Sociology at the Millennium’, British Journal of Sociology 51(1): 143–60.

Schatzki, Theodore R. (2001a) ‘Introduction: Practice Theory’, in Theodore R. Schatzki, Karin Knorr Cetina and Eike von Savigny (eds) The Practice Turn in Contemporary Theory. London: Routledge.

Schatzki, Theodore R., Karin Knorr Cetina and Eike von Savigny (eds) (2001) The Practice Turn in Contemporary Theory. London: Routledge.

Schimmelfennig, Frank (2003) The EU, NATO and the Integration of Europe: Rules and Rhetoric. New York: Cambridge University Press.

Schimmelfennig, Frank (2005) ‘Strategic Calculation and International Socialization: Membership Incentives, Party Constellations, and Sustained Compliance in Central and Eastern Europe’, International Organization 59(4): 827–60.

Searle, John R. (1995) The Construction of Social Reality. New York: Free Press.

Searle, John R. (1998) Mind, Language, and Society: Philosophy in the Real World. New York: Basic Books.

Slaughter, Anne-Marie (2004) A New World Order. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Snyder, William M. (1997) ‘Communities of Practice: Combining Organizational Learning and Strategy Insights to Create a Bridge to the 21st Century’; www.coi-l.com/coil/knowledge-garden/cop/cols.shtml, accessed 5 May 1999.

Solana, Javier (1997) Speech at Ce.Mi.S.S./Rand International Conference on The Future of NATO’s Mediterranean Initiative, Rome, 10 November.

Swidler, Ann (2001) ‘What Anchors Cultural Practices,’ in Theodore R. Schatzki, Karin Knorr Cetina and Eike von Savigny (eds) The Practice Turn in Contemporary Theory, p. 74–92. London: Routledge.

Tarrow, Sidney (1994) Power in Movement: Social Movements and Contentious Politics. Cambridge: Cambridge University Press.

Tarschys, Daniel (1995) ‘The Council of Europe: Towards a Vast Area of Democratic Security’, NATO Review (Web edition) 42(1): 8–12.

Thomas, Daniel C. (2001) The Helsinki Effect: International Norms, Human Rights, and the Demise of Communism. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Urry, John (2004) ‘Small Worlds and the “Social Physics”’, Global Networks 4(2): 109–30.

Wallander, Celeste A. (2000) ‘Institutional Assets and Adaptability: NATO after the Cold War’, International Organization 54(4): 705–35.

Weaver, Robert (2004) ‘Continuing to Build Security through Partnership’, NATO Review (Web edition) 52(1).

Wendt, Alexander (1987) ‘The Agent–Structure Problem in International Relations Theory’, International Organization 41(3): 335–70.

Wendt, Alexander (1999) Social Theory of International Politics. Cambridge: Cambridge University Press.

Wenger, Etienne (1998a) Communities of Practice: Learning, Meaning and Identity. Cambridge: Cambridge University Press.

Wenger, Etienne (1998b) ‘Communities of Practice: Learning as a Social System’; www.co-i-l.com/coil/knowledge-garden/cop/lss.shtml, accessed 5 May 1999.

Wenger, Etienne, Richard McDermott and William M. Snyder (2002) A Guide to Making Knowledge: Cultivating Communities of Practice. Boston, MA: Harvard Business School Press.

Williams, Michael C. (2001) ‘The Discipline of the Democratic Peace: Kant, Liberalism, and the Social Construction of Security Communities’, European Journal of International Relations 7(4): 525–53.

Williams, Michael C. and Iver B. Neumann (2000) ‘From Alliance to Security Community: NATO, Russia, and the Power of Identity’, Millennium 29(2): 357–87.

Wuthnow, Robert (1989) Communities of Discourse. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Yost, David S. (1998) NATO Transformed: The Alliance’s New Roles in International Security. Washington, DC: United States Institute for Peace Press.

Межгосударственные
и негосударственные организации и суверенитет

Джон Пивхаус

Друзья помогут? Региональные организации и консолидация демократии****

Изучению консолидации демократии посвящено много теоретических и практических работ. Но в этой литературе почти не учитывается международное воздействие на процесс консолидации. Подобное упущение в исследованиях вызывает особые опасения, если учесть во внимание утверждения политиков, что внешняя помощь, включая участие в международных организациях, способствует процессу консолидации. Автор предлагает и обосновывает теорию о влиянии членства в региональных организациях на процесс демократической консолидации. Он утверждает, что региональные МО не являются внешними структурами, навязывающими свое предпочтение новым демократическим режимам, но молодые демократические режимы используют региональные МО для консолидации реформ через множественные причинные механизмы. В данной работе проводится анализ спроса на региональные организации и факторов, обусловливающих имеющиеся предложения. Аргументация проверяется исследованием исторических событий на примере ряда демократий за 1950–1992 гг. Делается вывод, что присоединение к определенным региональным организациям связано с повышением долговечности новых демократий.

Когда стала стихать эйфория по поводу третьей волны демократизации, ученые и демократы-реформаторы перешли к следующей задаче: как гарантировать выживание демократии (Huntington, 1991). Задача сложная. Она предполагает (вос)создание институтов на основах демократической практики и (ре)легитимизацию демократии для элиты и народных масс внутри государства и, самое главное, преодоление сопротивления новым институтам со стороны оппозиционных групп, способных остановить реформу или вернуть режим к авторитарному правлению. На демократическую консолидацию, предположительно, влияют различные факторы, но международный и региональный контексты часто недооцениваются.

В этой статье выдвигается и обосновывается общая теория, как участие в региональных международных организаций (МО) может влиять на процесс демократической консолидации^1. Я утверждаю, что молодые демократические режимы всесторонне используют региональные МО для консолидации реформ. МО служат механизмом наделения обязательствами элиты (выступающие как за, так и против новых институтов) проводить реформы. Эти обязательства определяются политическими и экономическими издержками вступления в МО и невыполнения соответствующих соглашений. Кроме того, МО используются элитами для подкупа групп, готовых отвернуться от реформ, либо прямым предложением ресурсов или расширением того набора ресурсов, которые можно использовать в качестве дополнительного вознаграждения оппонентам.

Такое теоретическое и практическое исследование важно для ученых, занимающихся международными отношениями, специализирующихся на сравнительных политических исследованиях и определяющих получаемые результаты, особенно на внутреннем уровне. В области сравнительной политики демонстрируются факторы, внешние по отношению к национальному государству, которые могут иметь существенное (хотя и не определяющее) воздействие на процесс демократической консолидации. Наконец, учитывая сложившийся в последнее время интерес политиков к использованию МО для сохранения демократии, в этом исследовании излагаются наиболее важные результаты анализа, касающиеся обстоятельств, в которых эти организации способствуют укреплению демократии.

В начале рассматривается природа консолидации и динамика внутренней политики, которая может представлять угрозу для молодых демократий. Далее показано, как международные институты могут способствовать консолидации демократии: обсуждается спрос на региональные организации и аргументы со стороны предложения. Наконец, проверяется аргументация с помощью анализа истории событий на примере ряда демократических режимов 1950–1992 гг. Делается вывод, что присоединение к ряду региональных организаций связано с повышением долговечности новых демократических режимов.

Природа проблемы консолидации

Какие факторы способствуют сохранению демократии? Могут ли молодые демократические режимы преодолеть трудности, создаваемые для их нарождающихся институтов антидемократическими силами, пользовавшимися прежде преимуществами благодаря авторитаризму? Чтобы консолидироваться, демократии необходимо преодолеть эти непродолжительные трудности, нередко называемые негативной консолидацией (Pridham, 1995: 169). Эмпирически показано, что демократии в первые годы существования имеют довольно низкую степень выживания: одна треть из всех новых демократических режимов терпит крах в течение первых пяти лет (Power and Gasiorowski, 1997).

Среди главных факторов, объясняющих такую политическую уязвимость, — изменения в структуре внутренних институтов. По природе своей институтам приходится сталкиваться с последствиями функции распределения, и, по мере того как отбрасываются старые институты и формируются новые, появляются новые «победители» и «проигравшие» (Przeworski, 1991). Как отмечает Валенсуэла, споры о перераспределении в результате институциональных изменений — суть процесса консолидации: «Притом что консолидация демократии сводится фактически к уничтожению формальных и неформальных институтов, враждебных для демократии, она приобретает форму борьбы между субъектами, которые выигрывают — или думают, что могут выиграть в какой-то момент — благодаря существованию этих институтов и теми, кто так не думает» (Valenzuela, 1992: 71). И выигравшие, и проигравшие могут представлять угрозу демократии.

Проигравшие, стимулы и новые политические институты

Проигравшие при распределении часто представляют самую очевидную угрозу молодой демократии. Недовольные своим новым положением, проигравшие помнят только о собственных сиюминутных лишениях, а не о перспективах будущих преимуществ в демократической системе. В эту категорию может попасть любая группа, но чаще всего среди тех, кто потенциально мешает усилиям по консолидации, присутствуют военные и бизнес-элита.

Армия может оказаться самым серьезным препятствием на пути демократической консолидации, особенно если военные были неотъемлемой частью прежнего авторитарного правительства (Aguero, 1995). Военных побуждают выступать против зарождающейся демократии два обстоятельства. Во-первых, если военные чувствуют, что их интересы находятся под угрозой в тот момент, когда идет борьба за институты, они, скорее всего, выступят против своих соперников внутри страны (Dassel, 1998). Более того, военные могут посчитать, что общество становится слишком поляризованным и что необходима сильная централизованная власть для защиты «государства» (Huntington, 1968: 194–196). В таких случаях демократия потерпит явное поражение, даже если власть будет возвращена избранному правительству, так как в результате страдает политическая ткань общества и возрастает вероятность новых переворотов (Londregan and Poole, 1990).

Во-вторых, ситуация, которая может подтолкнуть военных к выступлению против нового демократического режима, складывается, когда предпринимается попытка установить господство гражданской сферы над военной. Правительства в переходный период оказываются в непростом положении по отношению к армии: несмотря на общее признание, что гражданская сфера должна доминировать над военной, задача становится сложной, когда режим одновременно с этим пытается сохранить лояльность армии к новым демократическим институтам.

Но военные редко действуют в одиночку. В заговор могут вступать и другие группы общества и даже давить на военных, требуя определенных действий против демократического режима. Такого рода вмешательство может быть вызвано обеспокоенностью бизнес-элит (Whitehead, 1989: 84). Отсутствие защиты прав собственности, страх потерять расположение в правительственных учреждениях или излишнее регулирование могут подтолкнуть экономические элиты к тому, чтобы либо отказать режиму в поддержке, либо даже активно действовать против него. И даже если у экономических элит не будет ресурсов для прямого свержения режима, они могут посеять семена раздора, мешающие консолидации системы, или создавать альянс с той или иной группой, обладающей силой для свержения правительства (Aguero, 1995).

У переходных политических институтов, молодых и слабых, издержки, связанные с преобразованиями, ниже, чем у прочно устоявшихся институтов (North, 1990). Этот низкий уровень издержек конвертируется в более низкий уровень риска для элит, считающих себя «проигравшими в результате перераспределения» в реформированных институтах. Важно помнить, что военные или экономические элиты могут выступить против системы и не будучи «проигравшими». Если они посчитают, что понесут урон при новом правительстве, этого будет достаточно, чтобы подтолкнуть их к действиям.

Победители и угроза демократии

Победители могут попытаться подорвать политические институты путем отмены выборов, приостановки реформ или даже преследования потенциальных противников режима. Зачем победителям прибегать к таким мерам, особенно если в текущей ситуации они одерживают победу? Объяснение простое: складывается впечатление, что у победителей отсутствует настоящая приверженность новым институтам. Если различные группы в государстве не верят в искренность демократических реформ, они не будут поддерживать новые политические институты, что приводит контролирующие элиты к отказу от демократических реформ.

У молодых демократических государств есть две главные причины проблем, связанных с политическим доверием. Первая связана с информацией. Режимы могут начинать и начинают реформы, не имея настоящего намерения их завершить, так как выгоды получают те, кто проводит экономические реформы (Frye, 1997). Поскольку режим молодой, внешние и внутренние участники не владеют информацией об истинной природе правительства, находящегося у власти. Эта неопределенность сужает выгоды от реформ для тех, кто действует с искренними намерениями. Чтобы отделить себя от нечестных реформаторов, честным следует давать обществу сигналы о серьезности намерений.

Вторая причина проблем, связанных с доверием, — отсутствие сведений о репутации новых режимов в области самоконтроля и соблюдения взятых обязательств (Linz, 1978). Новые режимы в осуществлении реформ пока никак себя не проявили, и мало кто ждет, что их обещания исполнятся. Проблема осложняется и тем, что победители в процессе всех переходов отказываются от действующих институтов, создавая отрицательную репутацию для властей предержащих (Whitehead, 1989: 78). Поскольку прошлая история победителей состояла из разрушения внутренних институтов общества, то у них довольно ограниченные возможности, чтобы доказать свою приверженность этим институтам. Это особенно отличает попытки вызвать доверие к реформам за счет внутренних/отечественных механизмов. Одна из возможностей заручиться доверием к такого рода обязательствам — повысить цену отказа от реформ и пригласить внешнего арбитра для контроля за выполнением взятых обязательств.

Если элиты в обществе не доверяют реформам, они вряд ли окажут поддержку новому правительству. А отсутствие поддержки ведет к реакции со стороны режима, подрывающей новую демократию: «Если каждый из политических секторов приходит к выводу об апатичности других в их приверженности демократии, то снижается мотивация для всех и возникает ситуация хрупкости» (Whitehead, 1989: 94). Победителям кажется, что на новые институты идет наступление, и отсутствие уважения к авторитету властвующей элиты может заставлять победителей отказываться от процесса демократизации под предлогом необходимости продолжать реформы. Хаггард и Кауфман имеют в виду именно такую динамику, когда утверждают: «Тот факт, что многие лидеры новых демократических режимов в кризисных ситуациях действовали автократически, говорит, что такое поведение нельзя объяснить только личными амбициями или отсутствием озабоченности демократическими институтами» (Haggard and Кaufman, 1995: 8). Внутренние элиты ожидают заверений в том, что либерализация идет по-настоящему. Лидерам же следует тем или иным образом гарантировать свою приверженность реформам и/или давать вызывающие доверие сигналы о серьезности своих намерений в отношении реформ. И эту роль могут сыграть региональные организации.

Региональные организации: как связать обязательствами и победителей, и проигравших

Региональные МО помогают реформаторам в заявлении своей искренней приверженности политической реформе, когда такие возможности у них внутри страны ограниченны. Подобные причинные механизмы работают в ситуациях, когда государство состоит членом той или иной организации и  особенно когда государство вступает в региональную МО. Почему внешние обязательства вызывают большее доверие, чем действия внутри страны? Во-первых, МО говорит о приверженности реформам, запуская механизмы, которые повышают цену, которую придется заплатить за антирежимное поведение. Повышение этой цены складывается из условий, введенных организацией для ее членов. Любой откат в реформах может вызвать санкции и даже исключение из организации. Эта обусловленность — убедительный сигнал внутренним и внешним субъектам, что данный режим серьезно относится к реформам, особенно если соблюдение и выполнение условий контролирует независимая сторона^2. Кроме того, издержки, связанные с членством в организации (выполнение условий вступления и обычные затраты на участие), подкрепляют искренность данных обязательств. Наконец, участие в региональных МО может создавать для молодых демократий уникальные затраты, связанные с ценой, которую надо заплатить за поддержку со стороны населения.

Участие в некоторых МО нередко обусловлено внутренней либерализацией. Европейский союз (ЕС) требует от всех членов приверженности к либеральным, открытым рынкам и демократии, то же относится и к Совету Европы (Whitehead, 1993). Подобное явление не ограничивается Европой: Общий рынок стран Южной Америки (МЕРКОСУР) также предусматривает в своем основополагающем договоре положение, требующее от членов организации создания демократического государственного устройства (Dominguez, 1998). Помимо этого, теперь и Организация американских государств (ОАГ) обусловливает членство в своей организации наличием демократии (Hakim, 1993)3.

Международные организации способны сдерживать те или иные действия своих членов. В частности, считается, что вступление в МО способствует закреплению политических или реформаторских мер, гарантирующих кардинальные изменения в будущей политике (Goldstein, 1998: 143–144). Здесь действуют те же принципы и механизмы: благодаря тому, что МО выступают в качестве внешнего контролера, растет доверие к взятым обязательствам. Помимо этого, высокая цена за участие в этих организациях (например, санкции или исключение) создает недвусмысленный стимул для действий в рамках правил этой системы. Эта цена служит потенциально сдерживающим фактором для победителей, готовых подрывать либеральные реформы, и таким образом оказывается основным источником доверия к отечественным реформаторам. Такой внешний фактор сдерживания защищает проведение реформ в результате непоследовательности или предпочтений лидеров или смены в руководстве государством (будь то политических партий или конкретных лиц). Подобное делегирование — «тактика, к которой прибегают государства для “закрепления” и консолидации демократических институтов, что способствует повышению доверия к ним и стабильности перед лицом недемократических политических угроз» (Moravcsik, 2000: 220).

Однако цена за соблюдения условий членства в организации и внешний контроль — не единственные источники повышения доверия со стороны победителей, вступающих в эти учреждения. Участие в МО подразумевает высокие финансовые издержки, подкрепляющие доверие к искренности осуществляемых мер. Выполнение первоначальных условий участия может потребовать существенного пересмотра политических мер и финансовых ассигнований. С этой точки зрения участие во многих МО требует создания дополнительных бюрократических структур, уплаты членских взносов (для выполнения обязательств перед бюджетом МО) или даже экономических или кредитно-денежных реформ. Например, для вступления в ЕС Испании пришлось ввести налог на добавленную стоимость (НДС), потребовавший значительной перестройки внутренней налоговой системы (Pridham, 1995, 181). Такие затраты служат ясным сигналом серьезности намерений государства в отношении организации и ее условий^4.

Помимо этого, предлагаемые МО условия нередко требуют конкретных политических мер, которые позволяют ослабить напряженность между конкурирующими группами.

Например, ЕС требует выполнения обязательства по соблюдению прав собственности и компенсации за имущество, изымаемое государством. Как утверждает Уайтхед, это «предлагает важные внешние гарантии хозяйственным и имущественным классам Южной Европы» (Whitehead, 1996b: 271). Специально для испанских экономических элит, потенциального препятствия консолидации демократии в стране, ЕС «предложил гарантии и дал заверения тем, кто с опасением относился к поставторитарному будущему» (Powell, 1996: 297).

Даже если политика обусловленности МО не ясна или существует возможность, что сама организация не сможет обеспечить ее выполнение, отказ от соблюдения международных соглашений налагает на режим дополнительные репутационные издержки и цену, которую придется платить за утрату доверия других участников. Ценой за заключение международных соглашений становится относительно новая репутация государства. Любое отклонение или отказ от выполнения обязательств договора, даже если это не ведет к санкциям самой организации, ведет к появлению у государства репутационных издержек. Столь же важными, как и цена за доверие международного сообщества, являются внутренние издержки, которые придется нести руководству страны при отказе от международных соглашений. Цена, которую придется заплатить за поддержку со стороны собственного населения, может вылиться в утрату новыми лидерами своей репутации, а это чревато избирательными последствиями (Fearon, 1994: 581).

Эта плата на поддержку оказывается исключительно высокой в постпереходных условиях и обусловлена тем, что молодые демократии пытаются создать себе репутацию беспорочных членов международного сообщества. В таких условиях обеспечено особо пристальное внимание со стороны внутренней политической аудитории, поскольку сотрудничество с демократическими МО — это одна из возможностей как можно раньше порвать с наследием авторитарного прошлого (Pridham, 1994: 26–27). Как пишет Придэм, на переходном этапе участие режима в МО имеет символический характер: «Существует явная связь между трансформацией собственного образа и началом пути к консолидации демократии» (Pridham, 1995: 177). Утрата членства в организации сопряжена с риском ответной реакции со стороны элиты и массового общества, которые будут винить лидеров режима, что они упустили возможность добиться международного признания.

Те же мотивационные структуры могут сдерживать проигравших при распределении. Любая военная хунта или экономическая элита, объединившаяся с военными, дважды взвесит все, прежде чем отважиться проводить политику, из-за которой экономика страны может лишиться важных международных связей. Поскольку условия и их выполнение контролируются сторонними участниками, угроза наказания становится явной и служит «внешним якорем, удерживающим от возврата к авторитаризму» (Huntington, 1991: 87–88).

Один из примеров такого же сценария был разыгран в апреле 1996 г. в Парагвае. Попытавшись в начале года сместить влиятельного армейского генерала, президент Парагвая Хуан Карлос Васмоси сам оказался объектом возможного переворота. Генерал Лино Овиедо не только отказался уйти в отставку, но и призвал Васмоси уйти с поста президента и пригрозил разжечь массовые беспорядки в Парагвае (Valenzuela, 1997). Незамедлительно из соседних государств и со стороны разных международных участников во главе с министрами МЕРКОСУР последовало осуждение действий Овиедо. Кризис завершился отставкой и высылкой Овиедо. Наблюдатели отмечали роль МЕРКОСУР в обеспечении выполнения условий по сохранению демократии в стране: «Если бы не МЕРКОСУР, в этом году Парагвай почти точно вернулся бы к военной диктатуре, создав тем самым опасный прецедент для Латинской Америки» (Economist, 1996: S4; см. также Dominguez, 1998).

МО также могут предлагать положительные стимулы для поддержки молодых демократических институтов и правительств. Они могут напрямую предоставлять группам материальные ресурсы или помогать в создании привлекательных форм дополнительного вознаграждения в виде новых мер политики, которые, если бы не МО, было бы сложно принять или гарантировать. Новые демократии нередко пользуются такими внутренними способами вознаграждения, но у подробной политики есть две потенциальные проблемы. Во-первых, ни у одного режима нет достаточно ресурсов, чтобы подкупить все возможные группы. У режимов, выходящих из переходного периода, обычно нет избытка ресурсов для распределения денег среди групп (Haggard and Kaufman, 1995). Во-вторых, из-за ограниченных возможностей новых демократий принимать на себя серьезные обязательства людям, находящимся у власти, сложно придерживаться какой-то конкретной политики вознаграждений. Упоминавшиеся ранее проблемы с серьезностью намерений, которые направлены на проводимые новым режимом либеральные реформы, также сдерживают его способность вознаграждать группы внутри страны.

Некоторые организации, например Европейский союз и НАТО, напрямую выделяют государствам ресурсы. Эти ресурсы можно направить на умиротворение групп, угрожающих режиму. В качестве примера рассмотрим политику ЕС по отношению к Греции после ее вступления в организацию в 1981 г. Аграрный сектор греческого общества всегда традиционно был склонен поддерживать авторитарные движения (Tsingos, 1996). Для окончательной консолидации демократии правительству нужно было заручиться поддержкой этой части общества. Помощь ЕС на развитие пошла на повышение уровня жизни в сельскохозяйственном секторе и «содействие полному и упорядоченному включению сельского населения страны в состав нового демократического режима» (Tsingos, 1996: 341).

МО могут также оказывать реальную поддержку определенному политическому курсу, который благоприятствует недовольным группам общества, например военным. Региональные МО, особенно военные альянсы, могут оказывать помощь в области гражданско-военных отношений. Например, членство Испании в НАТО. Испания стала членом НАТО в 1982 г., и ее членство было окончательно закреплено национальным референдумом, который был проведен в 1986 г. Время для вступления в НАТО было выбрано не случайно: за год до этого вооруженные силы в Испании предприняли попытку совершить переворот, направленный против молодого демократического режима. Присоединение к НАТО рассматривалось как возможность отвлечь внимание армии от внутренней политики в Испании (Pridham, 1995: 199). При этом благодаря членству в НАТО армия получила доступ к гораздо большему объему ресурсов, чем у нее было раньше, что помогло отвлечь внимание испанских военных от внутренней политики (Aguero, 1995: 162).

Конечно, не все МО могут надлежащим образом соответствовать этим целям. До сих пор мы говорили только о спросе на международные институты в контексте выхода из переходного этапа. Однако у МО может не быть ни ресурсов, ни политической воли для того, чтобы стать внешней опорой для демократии.

Региональные МО: возможности со стороны предложения

Какая-то часть доверия, отвоеванного победителями в постпереходных ситуациях, обусловливается тем, что некоторая независимая сторона становится своего рода контрольным механизмом. Разумеется, поскольку этой независимой стороной выступает организация, состоящая из суверенных государств со своими собственными интересами, всегда существует вероятность, что обеспечение контроля будет сопряжено с проблемами. В этом разделе говорится о том, какие организации лучше других смогли бы обеспечить средства, позволяющие направить различным группам внутри страны информацию о серьезности демократических реформ и дорогой цене, которую придется заплатить за отказ от своих обязательств.

Чтобы стать силой, действующей ради консолидации демократии, МО должна обладать как минимум тремя характеристиками. Во-первых, политической волей, чтобы поставить перед членами определенные условия. Поскольку условия для участия в МО или получения ее помощи необходимы для понимания серьезности намерений отстаивать демократию, действующие члены МО должны договориться между собой о введении таких условий. Для этого требуется согласие между действующими членами, которое существует далеко не во всех МО.

Во-вторых, у МО должна быть политическая воля требовать исполнения условий при принятии в членство молодой демократии. Перед участниками встает потенциальная проблема, как это обеспечить, так как принуждение к выполнению условий может потребовать дорогой цены от действующих членов. Затраты будут особенно велики при наличии третьей стороны, обеспечивающей контроль и выполнение (North, 1990: 58). Это подводит к третьей и связанной с предыдущими характеристике, а именно: средствам для обеспечения выполнения политических условий.

Финансовые затраты потребуются там, где необходим подкуп. Каждый раз при использовании таких механизмов, как в случае с Грецией, выделяются существенные денежные средства. Политическая воля приобретает особую важность там, где от государств требуется прямое участие в затратах. Затраты на принуждение к выполнению условий включают упущенную выгоду: если МО придется иметь дело с нарушителем того или иного условия, организация может приостановить членство этого государства или исключить его. В результате страны–участницы организации не смогут получать преимущества от свободной торговли, согласованности экономической политики или военной помощи со стороны режима-нарушителя.

Несмотря на эти потенциальные препятствия принудительному выполнению, предлагается гипотеза: чем выше «демократическая плотность» в МО, тем выше вероятность, что будут предъявлены и будут выполняться требования о либерализации. Другими словами, если взять в качестве единицы анализа государства–члены организации, то чем выше средний уровень демократии в региональной МО, тем больше вероятность, что эта организация справится со своей ролью внешнего гаранта. Обратите внимание, что данная мера не распространяется на уровень демократии в структуре или процедурах самой организации. Речь идет о том, что чем выше «демократичность» каждого государства, оцениваемая как среднее по организации, тем выше вероятность, что эта организация введет условия и обеспечит их выполнение^5.

Есть целый ряд причин, по которым высокодемократическая МО с большей долей вероятности установит и обеспечит соблюдение условий, способствующих консолидации демократии. Во-первых, «демократическая плотность» выполняет функцию заменителя общности интересов внутри организации. Это не означает, что МО, состоящая только из демократических государств, существует в гармонии, но по сравнению с МО, в которой объединены разные режимы, доля общих интересов в ней будет выше (ср. Gartzke, 1998). Среди таких общих интересов должно быть стремление к распространению демократии. Притом что общность интересов не гарантирует, что региональная МО займется продвижением демократии, — это немаловажное условие для установления и требования выполнения политических условий.

Во-вторых, чем более демократична МО, тем ниже вероятность, что государства-члены будут открыто уклоняться от требования выполнять условия. Один из наиболее важных аргументов, прозвучавших в литературе о мире в условиях демократии и в недавних рационалистических обсуждениях причин войн, заключается в том, что демократические государства более прозрачны, особенно друг для друга (Schultz, 1999). Такая прозрачность означает, что государствам труднее обманывать, если речь идет о соблюдении ими условий. Если государству нужно решить, следует ли ему содействовать принуждению к выполнению того или иного обусловливающего положения (например, за счет приостановления свободной торговли или введения санкций), теперь проще видеть, как будут себя вести такие же демократические государства по сравнению с государствами-автократиями. В результате член организации может быть уверен, что другие государства не будут прибегать к обману, продолжая сотрудничать с нарушителем за рамками организации. Если государство-участник предвидит возможность такого нечестного поведения, оно с меньшей вероятностью будет настаивать на принуждении нарушителя. Уменьшение риска обмана среди демократий повышает вероятность принуждения.

В-третьих, когда мы говорим, что молодым демократиям придется заплатить более высокую цену за поддержку сообщества в случае отказа от международных соглашений, нужно понимать, что то же будет и с демократическими государствами, членами МО. Здесь действует та же логика: лидеры демократических государств должны нести издержки, если они не соблюдают условия своих соглашений. Как считает Бретт Лидс (Brett Leeds, 1999: 998), демократические государства с большей вероятностью будут соблюдать свои соглашения из-за цены поддержки сообщества, а также из-за меньшей политической гибкости. Поскольку лидерам в демократических странах приходится учитывать избирательные стимулы при выполнении соглашений, более однородно демократические МО с большей вероятностью будут добиваться принуждения к выполнению условий.

Как известно из практики, МО действительно наказывают тех, кто нарушает условия соглашений. Так, например, в 1967 г. после военного переворота в Греции ЕС приостановил соглашение о принятии этой страны в состав ЕС (Whitehead, 1993: 154). Турция неизменно сталкивается с отказом в присоединении к ЕС, который Евросоюз обосновывает сомнительной репутацией государства в области демократии (Whitehead, 1993: 159–161). Организация американских государств пригрозила Гватемале санкциями в ответ на попытку ее президента совершить переворот (Cameron, 1998).

Наконец, с точки зрения средств, высокодемократические МО с большей вероятностью будут располагать ресурсами для подкупа внутренних групп и для обеспечения принуждения к выполнению условий. При всей спорности связи между демократией и развитием, практика показывает, что благосостояние демократических государств выше, чем недемократических (Londregan and Poole, 1996). Кроме того, в силу их совокупного богатства им проще покрывать издержки, связанные с упущенной выгодой, когда они наказывают нарушителя.

Не следует забывать и о стороне предложения. Высокодемократические организации с большей вероятностью будут привлекать государства, проводящие демократизацию, поскольку такие региональные МО смогут направить сигнал об их намерениях. Присоединение к МО, состоящей из полудемократий и автократий, вряд ли поможет убедить политические и экономические структуры в том, что риск отказа от реформ в будущем невелик.

Необходимо сделать два замечания по поводу природы рассматриваемых организаций. Поскольку это лишь первое исследование данного вопроса, я ограничил выборку региональными МО. Региональные организации — это те, членами которой являются географически близкие государства^6. Ограничение их числа вызвано рядом причин. Во-первых, региональные организации — наиболее распространенный тип МО в мировой системе (Jacobson, Reisinger and Mathers, 1986: 143). Изучение наиболее распространенного типа организации имеет явные преимущества с точки зрения статистических выводов. Во-вторых, значительная часть литературы о международном влиянии на демократизацию посвящена главным образом региональным организациям в их противопоставлении глобальным организациям (ср. Pridham, 1994). Это объясняется тем, что ученые, занимающиеся сравнительной политикой, в своем исследовании демократизации оперируют регионами. С учетом данных соображений можно согласиться с Уайтхедом, что «значение таких международных измерений демократии на региональном уровне видно гораздо отчетливее, чем на общемировом уровне анализа» (Whitehead, 1996a: 395).

Наконец, с теоретической точки зрения следует ожидать, что причинные процессы, предложенные в качестве гипотезы выше, будут более явно действовать в региональных организациях. Поскольку региональные МО обычно немногочисленны и действуют с более высоким уровнем взаимодействия, чем глобальные организации, такие процессы, как соблюдение политической обусловленности, при наличии контроля и принуждения, в большей степени присутствуют в региональных организациях (Nye, 1987). Помимо этого, глобальные институты по своей природе редко предъявляют условия к членству и не требуют изменений во внутренней политике. Вот по этим причинам первоначальная выборка и была ограничена региональными МО^7.

Второе замечание по поводу типов организаций касается международных и региональных финансовых институтов (МФИ), которые не включены в данный анализ. Притом что о влиянии на демократизацию этих организаций (таких, как МВФ, Всемирный банк и различные региональные банки развития) идут пространные рассуждения и споры, системных исследований на эту тему мало (исключение см. у Haggard and Kaufman 1992). У меня двоякое обоснование исключения этого типа институтов. Во-первых, МФИ влияют на демократическую стабильность посредством иных причинных процессов. Членство в МФИ редко обусловливается чем-либо иным, помимо взносов, связанных с членством. При этом предоставляемая МФИ помощь (например, условия по кредитам на структурную перестройку) оказывается необходимой. Именно такая обусловленность часто связывается с демократизацией, однако условия кредитов на структурные преобразования почти всегда имеют экономическую природу. Эти условия нередко служат попыткой подстегнуть дальнейшую экономическую либерализацию или экономическую стабильность в соответствующем государстве, они могут приводить к политическим проблемам в таком государстве, но этот эффект обусловленности относится ко второму ряду. Это важно, поскольку эмпирическая проверка предположения о МФИ и демократизации отличалась бы от проводимой в настоящем анализе и потребовала бы учета многоступенчатых процессов, связывающих экономическую либерализацию и консолидацию демократии.

Во-вторых, аналогичная проблема возникает, если деятельность МФИ является не чем иным, как инструментом вмешательства во время кризиса. Если деятельность МФИ коррелирует с экономическими кризисами, можно увидеть отношения между МФИ и консолидацией, однако следует отделить влияние, оказываемое экономическими кризисами, от влияния политики МФИ, и это важно, так как экономические кризисы могут иметь явно независимые эффекты для консолидации. Все это опять-таки потребует совершенно иной эмпирической проверки, отличной от предпринятой здесь. Вот по этим причинам МФИ исключены из первоначальных результатов.

Оставив в стороне эти практические и теоретические вопросы, касающиеся нерегиональных МО и МФИ, повторяю описываемые ниже анализы, включив членство в нескольких нерегиональных организациях (например, ООН) и МФИ (например, Всемирный банк и региональные банки развития). Их включение должно ослабить результаты, так как эти организации по-разному влияют на консолидацию. Если добавить к имеющимся данным МО, которые могут влиять, а могут не влиять на консолидацию, то наблюдаемое отношение будет слабее.

Проверка аргумента

Если изложенная выше теория верна, членство и/или вступление в демократические региональные МО должны повысить вероятность демократической консолидации. Для проверки этого утверждения в настоящем разделе будут построены и оценены несколько моделей демократической консолидации. Ожидается, что членство и особенно присоединение к региональному институту с высокой «демократической плотностью» будет иметь положительную связь с консолидацией демократии. Поскольку основное значение региональной МО заключается в ее способности сигнализировать внутренним и международным участникам о реальности намерений, присоединение к высокодемократичной МО должно иметь независимый эффект.

Измерение демократической консолидации

Поскольку согласие в отношении определения демократии и демократической консолидации встречается редко, для практического применения этого понятия я предпочел пользоваться несколькими источниками. Для моделирования времени распада демократии я воспользовался двумя мерами демократических изменений. Схема отбора данных построена по принципу создания панели, где единицей анализа является страна-год. В данные, охватывающие период с 1950 по 1992 г., включено большинство государств мировой системы^8.

В нижеследующих моделях зависимой переменной, обозначенной как DTIMEit, является продолжительность времени, в течение которого режим сохраняется как демократия. Эта переменная измеряет количество лет со времени перехода к демократии до демократического распада (и то и другое определяется ниже).

Отсчет останавливается и переменная исчезает до наступления следующего демократического перехода^9. Также DTIMEit приобретает значение, если государство начинает этот период нахождения в выборке в качестве демократии. Хотя не следует забывать о цензурировании слева, значение DTIMEit начинается с 1 для всех демократических государств, вошедших в выборку в 1950 г. или по достижении ими независимости. Если распад не происходит до окончания периода контроля, наблюдения подвергаются цензурированию справа.

Для измерения демократии и перехода используются два множества данных^10. Первое рассчитывается при помощи множества данных «Polity 98» (Marshall, 1999). С помощью этого единого измерителя демократии ученые устанавливают «границу разделения» для отнесения режима к тому или иному типу. Любой режим не ниже этого отсечения (здесь значение +6) называется демократией, а любой режим не выше нижней границы (здесь –6) называется автократией. Каждый раз, когда государство пересекает эти пороговые значения, отмечается переход.

В качестве второго источника данных о типе режимов я пользуюсь данными об изменении политических режимов Газьоровского (Gasiorowski, 1996). Он кодирует переходы для развивающегося мира (Латинская Америка, Африка, Ближний и Средний Восток и Азия) с 1815 по 1992 г.11 Автор выделяет четыре типа режимов: авторитарный, полудемократический, демократический и переходный^12. Я кодирую государство как осуществляющее демократический переход в том случае, если происходит хотя бы одно из следующих перемещений: переходное к демократическому, полудемократическое к демократическому, автократическое к демократическому и автократическое к полудемократическому. Демократический распад наступает, и счетчик DTIMEit переходит к выпадающему значению, если происходит переход от демократии к автократии. Если происходит переход от демократии к полудемократии, счетчик останавливается, но тут же запускается снова со значения 1, так как, согласно критериям кодирования Газьоровского, эти режимы сохраняют многие демократические черты^13.

Моделирование продолжительности режима

Для проверки того, связаны ли региональные МО с демократической консолидацией, я рассчитываю следующую модель:

DTIMEit = a_0 + b_1IOScoreit–1 + b_2∆IOScoreit–1 + b_3pcGDPit +

+ b_4∆pcGDPit + b_5Contagionit + b_6PBDownit + b_7RegConflictit + (1)

+ b_8IntVioit–1 + b_9Prezit + b_10StableDit + b_11Indepit + µit

Модель рассчитывается с помощью анализа истории событий. Каждая из моделей покажет нам эффект от каждой из независимых переменных (ковариат) на вероятность (степень опасности) того, что демократия даст сбой в государстве i во время t. Нужно помнить, что модель будет рассчитываться с помощью двух независимых переменных на основе двух множеств данных по переходам режимов.

Первая независимая переменная, IOScoreit–1, измеряет демократическую плотность наиболее демократической МО, к которой государство i принадлежит в год t–1. Эта переменная рассчитывается сначала путем кодирования членства во всех региональных организациях, перечисленных в Banks and Mueller (разные годы)14. Затем рассчитывается средний уровень демократии в МО при помощи рейтинга демократии всех членов «Polity 98»15. IOScoreit — это среднегодовое значение рейтингов демократии членов каждой МО (за исключением собственного рейтинга данного государства). Для государств, участвующих в нескольких организациях, используется наивысшее значение.

Следующая независимая переменная, ∆DIOScoreit–1, рассчитывается для выделения эффекта от присоединения к демократической международной организации. Как говорилось выше, «сигнальное» значение присоединения к высокодемократической МО важно для внутренних и внешних экономических интересов, а также для внутренних политических интересов. Эта переменная — простая разница за год IOScoreit–1. Если то или иное государство присоединяется к новой МО, более демократической, чем любая прежняя, значение ∆IOScoreit–1 будет положительным. Включение этой переменной изменения, а также переменной уровня позволяет сравнить эффекты от присоединения к демократической МО в сопоставлении с общим уровнем «демократичности» в МО^16.

Следующие две независимые переменные относятся к экономическому контексту режима. Одна из них, pcGDPit, измеряет уровень ВВП на душу населения (в тысячах) в каждом из государств во время t. Существует много работ, посвященных гипотезе о том, что страны с более высоким доходом имеют большую вероятность быть демократией. В одном из последних вкладов в эту дискуссию утверждается, что не уровень дохода является причиной демократии, а более высокий доход сохраняет демократию (Przeworski and Limongi, 1997). Другая экономическая переменная, ∆pcGDPit, измеряет изменение в подушевом ВВП (в сотнях) в интервале одного года, t–1 до t^17. Эта переменная контролирует темпы роста в государстве, которые нередко, как показано, влияют на вероятность антирежимных действий (Londregan and Poole, 1990).

Переменная Contagionit контролирует возможные эффекты диффузии со стороны других, зрелых демократий. При наличии разных причинных механизмов, согласно целому ряду теорий, присутствие демократических государств или переходных к демократии с большей вероятностью содействует демократии в других странах (O’Loughlin et al., 1998). Здесь Contagionit — переменная, представляющая процентную долю государств, смежных с государством i, которые являются демократическими (причем результат будет разным в зависимости от используемого множества данных).

PBDownit — еще одна независимая переменная, равная 1, если государство пережило откат от демократии (в соответствии с каждым из множеств данных) с начала периода наблюдений; в остальных случаях эта переменная имеет значение 0. После распада остальные годы наблюдений для этого государства кодируются как 1. Некоторые ученые утверждают, что прошлый демократический опыт того или иного государства имеет положительное значение для новых демократий, благодаря имеющемуся заделу в том, что касается гражданского общества и демократических норм (Linz and Stepan, 1996). Однако Пшеворски и др. (Przeworski et al., 1996) настаивают, что прежний демократический опыт означает демократический распад в прошлом. И, несмотря на историю демократической практики, у этого государства имеется также и история уничтожения демократии.

Две переменные кодируются для измерения эффекта внешнего и внутреннего конфликта. Согласно Томпсону (Thompson, 1996), для процветания демократии нужна стабильная и мирная военная обстановка. Для учета региональных конфликтов, включая войну, применение военной силы и угрозу применения силы, RegConflictit измеряет общее число вооруженных межгосударственных конфликтов (ВМК) в регионе государства i в год t (Jones, Bremer, and Singer, 1996)18.

Помимо внешнего конфликта я контролирую внутренний конфликт в форме внутренних волнений введением в модель переменной IntViolencesit–1. Эта переменная, взятая из Banks (1994), получает значение 1, если в государстве i происходят какие-либо антиправительственные мятежи, забастовки, волнения, восстания или политические покушения на ведущих членов правительства в год t–1^19.

Следующая независимая переменная Prezit получает значение 1, если в государстве президентская или смешанная система, или 0 — в противном случае^20. В литературе о демократизации существует гипотеза, согласно которой парламентские демократии стабильнее президентских, так как президентские системы могут порождать ситуации «либо все, либо ничего» (Linz, 1990) и обладают потенциалом к неподвижности (Przeworski et al., 1996).

Напомним, что в выборку данной модели включаются как демократии, существовавшие в начале периода наблюдений, так и недавно демократизировавшиеся государства. С учетом теории, представленной выше, связь «региональные МО — консолидация» должна быть сильнее для новых демократических государств. Однако исключение зрелых демократий из исследования грозит ошибкой выборки (поскольку им также может угрожать сбой). Для сравнения стабильных демократий с новыми демократическими государственными образованиями я ввожу переменную StableDit, которая равна 1, если государство начинает свое существование в анализе как демократия^21.

Необходимо также контролировать, как долго каждая страна существовала в качестве независимого национального государства, поскольку у молодых государств может не оказаться особых возможностей для развития стабильных институтов какого-либо вида. Для учета такого влияния я ввожу постоянную переменную Indepit, которая считает количество лет с момента политической независимости государства i (Small and Singer, 1994). Для государств, независимых и до 1950 г., отсчет начинается в 1815 г. Наконец, µit — стохастическая ошибка.

Результаты

В табл. 1 представлен обсчет модели с учетом каждого из значений зависимой переменной.

Таблица 1

Расчеты детерминант продолжительности демократии, 1950–1992 гг.

Окончание табл. 1

Модели Кокса (Cox)***

Модели Вейбулла (Weibull)

IOScore it–1

–0,04

(–0,98)

–0,06

(–1,14)

–0,04

(–0,79)

–0,08

(–1,50)

DIOScore it–1

–0,62*

(–2,35)

–0,37**

(–2,61)

–0,56**

(–2,74)

–0,32*

(–2,44)

pcGDP it

–0,69**

(–3,15)

–0,50*

(–2,51)

–0,71 **

(–3,26)

–0,59**

(–2,74)

DpcGDP it

–0,47**

(–4,30)

–0,09

(–0,77)

–0,14**

(–3,87)

–0,06

(–0,83)

Contaqion it

–1,02

(–1,02)

–0,04

(–0,05)

–0,41

(–0,45)

–0,14

(–0,17)

PBDown it

0,08

(0,28)

0,26

(0,73)

0,38

(1,35)

0,50

(1,44)

RegConflict it

–0,54

(–1,87)

–0,07

(–0,40)

–0,47

(–1,53)

–0,05

(–0,32)

IntViolence it–1

0,54

(1,11)

–0,05

(–0,11)

0,35

(0,72)

–0,07

(–0,15)

Prez it

–1,01

(–1,93)

0,24

(0,65)

–0,83

(–1,49)

0,21

(0,56)

StableD it

–0,44

(–0,75)

0,13

(0,35)

–0,72

(–1,29)

0,23

(0,63)

lndep it

0,01**

(2,49)

0,004

(0,92)

0,01

(1,68)

0,01

(0,94)

Модели Кокса (Cox)***

Модели Вейбулла (Weibull)

Константа

–

–1,28

(–1,64)

–2,25**

(–4,13)

a

–

1,14

(0,92)

1,34*

(1,96)

N=

(Страны)

1552

805

1552

805

76

52

76

52

Лог. вероятности

–77,99

–174,97

–52,09

–80,65

Хи-квадрат

45,47**

25,68**

46,95**

27,43**

Примечания. Цифры в круглых скобках — асимптотическая z-статистика, рассчитанная с помощью сгруппированных стандартных погрешностей.

* = p < 0,05; двухсторонняя проверка; ** = p < 0,01.

*** Обратите внимание, что модели Кокса не включают константу. Она включена в базовый риск.

Следует отметить, что интерпретация моделей исторических событий Кокса и Вейбулла чуть отличается от традиционных регрессионных моделей. Основное отличие — в интерпретации эффекта отдельных коэффициентов на зависимую переменную. Коэффициент с отрицательным знаком означает, что степень опасности сбоя в демократии пропорционально ниже. И наоборот, положительный коэффициент означает повышение степени опасности и более короткую продолжительность существования этого государственного устройства. Я использую одновременно и расчеты Кокса, и параметризацию Вейбулла в качестве проверки робастности. И то и другое имеет свои преимущества при расчете: модель Кокса дает гибкость при указании базовой степени опасности, а модель Вейбулла благодаря большому количеству связей (демократий, прекративших свое существование в одном возрасте) служит важной проверкой^22.

Первая из интересующих нас переменных, IOScoreit–1, не является статистически значимой ни в одной из оценок. И хотя переменная получает предсказуемый знак (членство в более демократических МО снижает степень провала в демократических государствах), поскольку переменная не является значимой, можно сделать вывод, что членство в МО с более высоким уровнем демократии не связано систематически с более продолжительными демократическими режимами.

Эффект от присоединения к высокодемократической МО оценивается с помощью второй независимой переменной, ∆IOScoreit–1. Результаты более убедительно говорят о влиянии демократических региональных МО, так как все значения этого коэффициента отрицательные и имеют высокую статистическую значимость. Это означает, что повышение уровня демократии организации, в которой состоит государство i, связано со снижением риска демократического развала. Чтобы оценить важность этой перемены, в табл. 2 представлен процент изменения базового уровня, если значение этой независимой переменной меняется (согласно оценкам Кокса). Обратите внимание, что присоединение к МО, чей совокупный уровень демократии на одно стандартное отклонение выше среднего увеличения, ведет к падению на 64% степени опасности для демократического государства во множестве данных «Polity 98». Аналогично, для кодирования Газьоровским, то же членство снижает степень опасности более чем на 45%.

Таблица 2

Изменения в базовой степени опасности на основе оценок модели Кокса
в табл. 1 (колонки 1 и 2)

Процентное изменение базовой степени опасности

Газьоровски

Увеличение ∆IOScore на одно стандартное отклонение от среднего

–63,6

–45,3

Увеличение pcGDP на одно стандартное отклонение от среднего

–95,1

–88,4

Уменьшение pcGDP с медианы до 25-го процентиля

+ 103,9

+66,4

Увеличение ∆pcGDP на одно стандартное отклонение от среднего

–95,1

–41,8*

Примечание. * Оценка модели не является статистически значимой.

Эти оценки в целом подтверждают мое главное утверждение: определенные региональные МО способствуют консолидации демократии, и это воздействие максимально, когда государства вступают в эти организации. И если обсуждение каждого из причинных механизмов позволило получить для этого иллюстративный материал, межстрановое статистическое исследование дает более систематические доказательства справедливости этих идей. Оценки показывают важность одного множества внешних факторов, однако я и не утверждаю, что эти переменные являются определяющими или даже самыми важными для демократической консолидации, а только то, что они — существенные факторы в этом процессе. Понятно, что важными также являются политические и экономические факторы.

Оценки связанных с экономикой независимых переменных, pcGDPit и ∆pcGDPit, оказываются одновременно статистически значимыми и имеющими ожидаемое направление в шести из восьми случаев. В соответствии с ранее упоминавшейся литературой о политическом развитии, более высокий уровень ВВП на душу населения связан с большей долгосрочностью демократических государств. Этот результат — еще одно доказательство правоты Londregan and Poole (1996), а также Przeworski et al. (1996), а именно что уровень дохода одинаково важен как для стабилизации существующих демократических государств, так и для создания новых демократий. Изменение в уровне благосостояния в государстве, ∆pcGDPit, является неизменно отрицательным в обеих оценках, но отличается по статистической значимости. Для «Polity 98» эта переменная статистически значима, но для измерения Газьоровского оценки отрицательны, но не значимы. Такие результаты не противоречат предшествующей литературе о росте и долгосрочности демократии. Режимы, которые в состоянии обеспечить рост, имеют большую вероятность выживания, тогда как переживающие экономический спад уязвимы для демократического распада (Gasiorowski, 1995).

В табл. 2 показаны изменения в процентах базовой степени опасности в зависимости от изменения уровня ВВП на душу населения. Повышение на величину одного стандартного отклонения от среднего ведет почти к 95-процентному снижению степени опасности в оценках «Polity» и соответствует 88-процентному снижению в оценках Газьоровского. Аналогичным образом, снижение подушевого дохода с медианы до 25-процентной процентили ведет более чем к 100-процентному повышению степени опасности для данных «Polity» и 66-процентному повышению в данных Газьоровского.

Многие из оставшихся контрольных переменных получают предсказуемый знак, но не достигают статистической значимости, особенно в сравнении между множествами данных. Переменная Contagionit имеет ожидаемый знак во всех моделях, но нигде не является статистически значимой^23. Переходя к измерениям конфликта, ни внешние, ни внутренние конфликты, как оказывается, не имеют систематического эффекта для долгосрочности режима. Оценки коэффициентов RegConflictit отрицательны во всех моделях, но нигде не имеют статистической значимости. Оценки IntViolenceit–1, ни разу не имели статистической значимости, а знак коэффициентов также меняется в зависимости от множества данных. В результате сделать выводы на основании этих оценок сложно^24.

Несмотря на эти подчас противоречивые результаты и ограниченность выборки Газьоровского, данные оценки оказываются важными в том, что касается влияния Европы и Северной Америки. Изучая международные организации и демократическую консолидацию, многие задумываются, не определяются ли результаты ЕС или Европой в целом. Поскольку соответствующие основные независимые переменные на множестве Газьоровского имеют совпадающие знаки и значимость, эта проблема представляется менее важной. Таким образом, это множество служит проверкой надежности моделей в отношении систематической ошибки, вызываемой западными демократиями.

Наконец, следует обратить внимание на оценку параметра зависимости от продолжительности в моделях Вейбулла (член a). В случае данных «Polity 98» оценка a не является статистически значимой, если говорить об отсутствии зависимости от продолжительности в данных. Однако в данных Газьоровского a больше 1 и является значимой, что свидетельствует о повышении степени опасности со временем. Таким образом, в выборке развивающихся государств Газьоровского время само по себе не повышает склонности к демократической стабильности^25.

Дополнительные статистические соображения

Как уже говорилось, в прежний статистический анализ включались только региональные МО. Имеются серьезные теоретические причины ожидать, что эти организации могут предложить лидерам новых демократий уникальные механизмы, подтверждающие серьезность их намерений, и предшествующий анализ подтверждает эту гипотезу. Для проверки надежности автор пересчитывает каждую из моделей с включением нерегиональных МО и также участия в МФИ. Если региональные МО одни выполняют предполагаемые здесь задачи, наблюдаемым следствием этого будет ослабление статистических результатов. Именно это и происходит. При воспроизведении всех четырех моделей в табл. 1^26, замена IOScoreit–1 и ∆IOScoreit–1 переменными, включающими IOScore нерегиональных организаций, оценка ∆IOScoreit–1 становится статистически незначимой (на уровне p < 0,05) в трех из четырех случаев (оценка во всех случаях была отрицательной)27. Таким образом, представляется, что региональные МО эмпирически дают самую отчетливую связь с консолидацией демократии, хотя это не следует воспринимать как окончательный анализ воздействия нерегиональных организаций.

Также возможно, что некорректна гипотеза, касающаяся однородности демократии в региональной МО. Контргипотеза заключается в том, что любая МО, а не только демократическая, может обеспечивать причинные механизмы, представленные в моей теории. Для проверки такой возможности добавляю к моей модели член NIOit–1. Он измеряет количество региональных МО, в которых участвует государство i.

Во всех моделях этот член не является статистически значимым на уровне p < 0,05. Что еще важнее, значимость и порядок величины ∆IOScoreit–l не меняется. То же наблюдается и при добавлении к модели ∆NIOit–1. Эта переменная нигде не достигает статистической значимости, и оценки остальных членов весьма схожи^28.

Чтобы еще лучше оценить надежность результатов, я добавляю специфические для региона фиксированные эффекты, чтобы проверить, существуют ли систематические отличия в вероятностях перехода в каждом из регионов^29. Я ввожу несущественную переменную для каждого из регионов (определяемых выше) для учета тех факторов, которые могут оказаться важными только в определенных географических регионах, что не включены в модель, но могут коррелировать с членством в региональных МО. Соответствующая основная независимая переменная, ∆IOScoreit–1, продолжает оставаться статистически значимой для всех четырех моделей.

Последний вопрос имеет значение как со статистической, так и с теоретической точки зрения. Не исключено, что среди государств, пытающихся присоединиться к демократическим региональным организациям, действует процесс селекции. Другими словами, в эти организации принимают только государства, в которых демократия консолидировалась (или будет консолидирована с большей долей вероятности). Это означало бы, что теория, объясняющая причинно-следственные связи, либо действует задним числом, либо существует другая переменная, отражающая склонность к консолидации, которая и определяет результаты. Притом что такой процесс может происходить, статистические проверки и особое построение исследования уменьшают вероятность этого.

Во-первых, в расчет IOScoreit–1 и ∆IOScoreit–1 для каждого из государств включено участие в качестве ассоциированного члена. Некоторые организации принимают членов в статусе ассоциированного участника сразу после завершения перехода или подписывают с этими государствами соглашения об их ассоциированном членстве. Хотя это не полноправное участие в организации, ассоциированное членство дает немалые выгоды и, как следствие, возможность аналогичного действия причинного процесса. Например, в уже упоминавшемся случае c Грецией и ЕС имело место приостановление соглашения об ассоциации, а не членства в ЕС (Греция стала членом ЕС только в 1981 г.). Таким образом, процесс отбора может происходить при переходе от ассоциированного к полному членству, однако влияние организации сохраняется и в случае ассоциированного статуса государства. Такое влияние будет учитываться моделью и является гарантией, что вектор причинно-следственных связей направлен от членства в МО в сторону консолидации.

Во-вторых, если аргумент о селекции верен, наблюдаемым следствием этого в модели должны быть признаки эндогенности. Если государства должны продемонстрировать демократическую стабильность прежде, чем станут членами МО (независимо от соглашения об ассоциированном участии), мы должны увидеть, что продолжительность времени, в течение которого государство остается демократическим, должно положительным образом предсказывать увеличение в ∆IOScoreit–l. Однако, если заменить соответствующую независимую переменную на текущую зависимую переменную (для обоих множеств), ∆TIMEit значимо не связана (на уровне p < 0,05) с ∆IOScoreit–l^30. В действительности оценки для обоих множеств имеют отрицательный знак, что означает, что чем дольше государство остается демократией, тем меньше вероятность того, что оно вступит в высокодемократическую региональную МО. Итак, хотя аргумент селекции может быть важным, судя по всему, не он определяет эти результаты.

Заключение

В этой статье излагается теория, связывающая международные организации с успешной консолидацией демократии. Политическое сообщество давно установило такую связь в своей политической риторике, однако практически нет теоретических или эмпирических работ, устанавливающих эту важную взаимосвязь. Прежде чем МО начнут активно интегрировать новые демократические государства, необходимо понять механизмы причинно-следственных связей, с помощью которых эти организации могли бы консолидировать молодые демократии. Мной описываются эти механизмы и предлагается первая эмпирическая оценка связи между МО и демократической консолидацией.

Проверка на практике в целом не противоречит изложенной теории. Разумеется, анализ статистических данных не проводит различия между разными механизмами (например, подкуп или сигнал о серьезности намерений), однако эту задачу следует оставить для многочисленных эмпирических исследований (см. Pevehouse, 2000). Но в этой работе есть один принципиальный политический вывод. Речь идет о важности принуждения к исполнению условий членами региональной МО. Учитывая значение сигнала о серьезности намерения проводить реформы, региональная МО должна добиваться выполнения обещаний. Если участники внутри страны чувствуют, что организация не будет принуждать их к выполнению условий, влияние такой МО будет минимальным.

Эти результаты существенны также для теории международных отношений. Данное исследование важно и при определении, когда и каким образом международные организации могут сыграть значительную роль. Последнее время теоретики-институционалисты призывают к проведению дополнительных эмпирических исследований для описания «четко изложенных причинных механизмов», объясняющих воздействие международных институтов, особенно в отношении внутренних политических процессов (Martin and Simmons, 1998: 749, 757). Показывая, как МО могут влиять на процесс демократизации, эта работа проливает свет на возможные виды результативного взаимодействия региональных институтов с внутренней политикой. Кроме того, в ней излагаются обстоятельства, при которых внутренние элиты для усиления отечественных институтов могут обращаться к региональным организациям.

Региональные организации не гарантируют новым демократиям успех. В статье показывается, что участие и присоединение к МО с множеством демократических членов может способствовать продлению долговечности демократических режимов. Совершенно очевидно, что для консолидации демократии важны многие факторы, однако я также показал, что не следует недооценивать и внешнее измерение международной или региональной политики. И если внутренние факторы будут, как и прежде, занимать ведущее положение в теориях демократии, то международные и региональные факторы время от времени могут обретать равноценное значение.

Приложение

Международные организации, включенные в первичный анализ,
1950–1992 гг.

Окончание приложения

Организация

Включенные
годы

Организация

Включенные
годы

Совет сотрудничества арабских государств

1980–1990

Андский пакт

1969–1992

АНЗЮС

1952–1992

АТЭС (Азиатско-Тихоокеанское экономическое сотрудничество)

1989–1992

АСЕАН (Ассоциация государств Юго-Восточной Азии)

1967–1992

АЗПАК (Азиатско-Тихоокеанский совет)

1966–1975

Союз БЕНИЛЮКС

1950–1992

ОЧЭС (Организация черноморского экономического сотрудничества)

1992–1992

CACМ (Центральноамериканский общий рынок)

1961–1992

CARICOM (Карибское содружество и общий рынок)

1966–1992

СГБМ (Совет государств Балтийского моря)

1992–1992

CDC (Центральноамериканское демократическое сообщество)

1982–1992

СEAO (Западноафриканское экономическое сообщество)

1959–1994

CEEAC (Экономическое сообщество центральноафриканских государств)

1984–1992

CEI (Центральноевропейская инициатива)

1989–1992

СЕНТО (Организация Центрального договора)

1955–1979

CEPGL (Экономическое сообщество стран Великих озер)

1976–1992

СИЛСС (Постоянный межгосударственный комитет по борьбе с засухой в Сахели)

1973–1992

СНГ (Содружество независимых государств)

1991–1992

СЭВ (Совет экономической взаимопомощи)

1950–1991

План Коломбо

1951–1992

COMESA (Общий рынок Восточной и Южной Африки)

1993–1992

Совет Европы

1950–1992

Совет Согласия

1959–1992

EACM (Восточноафриканский общий рынок)

1967–1977

ECO (Организация экономического сотрудничества)

1965–1992

ЭКОВАС (Экономическое сообщество западноафриканских стран)

1975–1992

ЕАСТ (Европейская ассоциация свободной торговли)

1960–1992

ESAPTA (Восточно- и Южноафриканская зона торговых преференций)

1981–1992

ЕС (Европейский союз)

1958–1992

GCC (Совет сотрудничества арабских государств Персидского
залива)

1981–1992

МОВР (Межправительственный орган по вопросам развития)

1986–1992

IOC (Индоокеанская комиссия)

1982–1992

ЛАЭС (Латиноамериканская экономическая система)

1975–1992

ЛАИ (Латиноамериканская ассоциация интеграции)

1961–1992

Союз государств Магриба

1989–1992

Союз государств реки Мано

1973–1992

МЕРКОСУР (Общий рынок стран Южной Америки)

1991–1992

НАТО (Организация Североатлантического договора)

1950–1992

Северный совет

1953–1992

ОАПЕК (Организация арабских стран–экспортеров нефти)

1968–1992

ОАГ (Организация американских государств)

1951–1992

ОАЕ (Организация африканского единства)

1963–1992

OCAM (Африканская и Мавританская общая организация)

1965–1985

ODECA (Организация Центральноамериканских государств)/SICA (Центральноамериканская система)

1951–1992

OPANAL (Агентство по запрещению ядерного оружия в Латинской Америке и Карибском бассейне)

1969–1992

ОБСЕ (Организация по безопасности и сотрудничеству в Европе)

1973–1992

ЮААРС (Южноазиатская ассоциация регионального сотрудничества)

1985–1992

САДК (Сообщество развития Юга Африки)

1980–1992

СЕАТО (Организация Договора Юго-Восточной Азии)

1955–1977

ЮТК (Южнотихоокеанская комиссия)

1950–1992

ЮФ (Южнотихоокеанский форум)

1971–1992

UDEAC (Таможенный и экономический союз Центральной Африки)

1961–1992

ЗЕС (Западноевропейский союз)

1955–1992

Организация Варшавского договора

1955–1991

Примечания

1 Региональные организации мной определяются как формальные институциональные органы, в которых национальные государства являются принимающими решения членами. Это имеет отношение именно к тем МО, которые включены в нижеследующий анализ.

2 Термины «условия» и «обусловленность» распространяются на требования демократии со стороны МО или условия вступления в организацию. Многие из приводимых мной примеров условий и требований их выполнения посвящены политическим положениям, но данный аргумент действует равным образом и в отношении экономических соглашений, требующих либерализации.

3 Обусловленность — не такой однозначный вопрос, так как некоторые МО довольно расплывчато определяют условия участия в своих организациях. Например, несмотря на то, что в преамбуле договора НАТО содержатся отсылки к демократии, одним из государств–учредителей этой организации была одна из самых печально известных диктатур в Европе (Португалия), и военные перевороты так и не помогли положить конец авторитарной власти в других государствах НАТО (Греция и Турция).

4 Создание новых бюрократических структур может оказаться выгодным правительству. Это частная выгода для тех победителей, которые смогут соответствующим образом распределить должности; это также способствует созданию групп, кровно заинтересованных в сохранении членства в МО.

5 Здесь и далее любое упоминание о «демократичности» МО следует понимать как совокупный уровень демократии среди ее членов, а не характеристику структуры самой организации.

6 Несколько из включенных в исследование организаций имеют «нерегиональных» членов; это случаи, когда США или Канада оказываются членами «европейских» институтов (например, НАТО). Най (Nye, 1987: 8) называет такие организации «квазирегиональными».

7 Региональные МО создают различные уровни членства — наблюдатели, ассоциированные члены и полноправные члены, и у каждого из них свои собственные обязательства и права. Я включаю в анализ ассоциированных членов, и этот вопрос обсуждается ниже.

8 Данные о государственном устройстве не включают ряд государств, которые проектом «Корреляты войны» рассматриваются как члены международной системы. Эти государства не включены здесь также из-за обычно незначительной численности своего населения (менее 500 тыс.).

9 Таким образом, из анализа исключаются все автократии. Поскольку рассматривается вопрос о том, что помогает выживать демократическим государствам, автократии можно исключить, не опасаясь систематической погрешности.

10 Строго говоря, существует две самостоятельные независимые переменные, одна для данных Газьоровского, и одна — для данных «Polity 98».

11 Обратите внимание, что Газьоровски исключает Европу и Северную Америку, что обусловливает небольшое количество наблюдений.

12 Для Газьоровского «переходный» не означает переход к демократии. Это относится к любому режиму, в котором «верхушка чиновников в правительстве проводит смену режима одного типа на другой» (1996: 472).

13 Некоторые могут возражать против моей характеристики демократической «прочности» как «консолидации», в то же время, хотя демократическая прочность может и не быть прямо равнозначной консолидации, она является необходимым условием.

14 Бэнкс и Мюллер (Banks and Mueller) описывают, какие МО имеют ограничения в обсуждении условий членства каждой организации. Список организаций, использованных в первичном анализе, приводится в Приложении.

15 Я прибавляю 10 к рейтингу демократии каждого государства, в результате чего любое государство, не входящее ни в одну МО, имеет балл 0.

16 Изменение в уровне демократии может отражать изменение в уровне демократии МО. Тогда значение ∆IOScoreit–l может оказаться положительным из-за демократизации других государств-членов, а не в результате присоединения этого государства к новой МО. Однако, хотя это может создавать проблему, для контроля этого влияния используется переменная Contagion.

17 Обе эти экономические переменные взяты из работы Summers et al. (1995) и дополнены данными из Mansfield and Pevehouse (2000, прим. 61).

18 Регионы кодируются в соответствии с проектом «Корреляты войны»: Северная Америка, Южная Америка, Африка, Европа, Тихоокеанский регион, Азия и Ближний Восток. См. Small and Singer (1994). Хотя Смолл и Зингер посчитали Океанию самостоятельным регионом, я объединил ее несколько государств с регионом Азии.

19 Banks (1994) предлагает описание своих критериев кодирования для каждого типа событий для множества данных. Я ввел запаздывание для этого члена, чтобы избежать эндогенности, так как насилие может быть результатом развала демократии.

20 Данные взяты из Alvarez et al. (1996) и актуализированы с учетом «Справочника ЦРУ» (1999) для включения новых демократических государств, образовавшихся после 1990 г. (окончания периода в Alvarez et al.).

21 Сюда включены несколько новых независимых государств, которые стартовали как демократии. Эти государства могут отличаться от «стабильных» демократий, которые данная переменная призвана контролировать, но контрольная переменная независимости должна надлежащим образом учитывать такие государства.

22 Я выбрал в обоих множествах распределение Вейбулла, основанное на кривой долговечности демократий Каплана–Мейера. По вопросу сравнения модели Кокса с моделями параметризации см. Box-Steffensmeier and Jones (1997).

23 Пересчет этой переменной для подсчета числа демократий в регионе государства i дает очень близкие результаты по основным независимым переменным, но новая переменная Contagionit значима везде, кроме модели Вейбулла на множестве «Polity 98».

24 Замена RegConflictit переменной, которая измеряет только насильственные споры в пределах региона (о разнице см. Jones, Bremer, and Singer, 1996), никак не влияет на результаты.

25 Об интерпретации этого термина см. Beck (1998); Bennett (1999), а также Box-Steffensmeier and Jones (1997).

26 Эти оценки и все обсуждаемое в этом разделе можно получить у автора.

27 В четвертом случае — оценки Кокса по данным «Polity 98» — ∆DIOScoreit–1 является статистически значимым.

28 Я пересчитал модель, включив понятие военных организаций, поскольку союзники иногда могут захотеть повлиять на выбор режима партнером (Reiter, 2001). Этот показатель не является статистически значимым и не сказывается на остальных результатах.

29 Я использую регион в качестве единицы анализа, поскольку это общепринятая практика в исследованиях демократизации. См.: O’Donnell and Schmitter (1986).

30 Эти модели обсчитывались с использованием обычного метода наименьших квадратов, в котором стандартные погрешности были скоррелированы по панелям, как предлагалось Beck and Katz (1995). Все остальные переменные в Модели l (кроме IOScoreit–l) включены.

Литература

Aguero, Felipe. 1995. “Democratic Consolidation and the Military in Southern Europe and South America.” In The Politics of Democratic Consolidation, ed. Richard Gunther, P. Nikiforos Diamandorous, and Hans-Iurgen Puhle. Baltimore: Johns Hopkins University Press.

Alvarez, Mike, Jose Antonio Cheibub, Fernando Limongi, and Adam Przeworski. 1996. “Classifying Political Regimes”. Studies in Comparative International Development 31: 3–36.

Banks, Arthur S. 1994. Cross-Polity Data Codebook. Unpublished manuscript. Binghamton: Binghamton University.

Banks, Arthur S., and Thomas C. Mueller. Various Years. Political Handbook of the World. Binghamton: CSA Publications.

Beck, Nathaniel. 1998. “Modeling Space and Time: The Event History Approach”. In Research Strategies in the Social Sciences: A Guide to New Approaches, ed. E. Scarbrough and E. Tanenbaum. New York: Oxford University Press.

Beck, Nathaniel, and Jonathan Katz. 1995. “What to Do (and Not to Do) with Time-Series Cross-Section Data”. American Political Science Review 89: 634–647.

Bennett, D. Scott. 1999. “Parametric Models, Duration Dependence, and Time-Varying Data Revisited”. American Journal of Political Science 43: 256–270.

Box-Steffensmeier, Janet M., and Bradford S. Jones. 1997. “Time is of the Essence: Event History Models in Political Science”. American Journal of Political Science 41: 1414–1461.

Cameron, Maxwell A. 1998. “Self-Coups: Peru, Guatemala, and Russia”. Journal of Democracy 9: 125–139.

CIA Factbook On-line. 1999. Central Intelligence Agency [producer and distributor] (http://www.odci.gov).

Dassel, Kurt. 1998. “Civilians, Soldiers, and Strife: Domestic Sources of International Aggression”. International Security 23: 107–140.

Dominguez, Jorge I. 1998. “The Americas: Found, and then Lost Again”. Foreign Policy 112: 125–137.

Economist. 1996. “Survey: MERCOSUR”. The Economist (October 12): Sl–S33.

Fearon, James D. 1994. “Domestic Political Audiences and the Escalation of Interstate Disputes”. American Political Science Review 88: 577–592.

Frye, Timothy. 1997. “Russian Privatization and the Limits of Credible Commitment”. In The Political Economy of Property Rights: Institutional Change and Credibility in the Reform of Centrally Planned Economies, ed. D. Weimer. Cam- bridge: Cambridge University Press.

Gartzke, Erik. 1998. “Kant We All Just Get Along? Opportunity, Willingness, and the Origins of the Democratic Peace”. American Journal of Political Science 42: 1–28.

Gasiorowski, Mark J. 1995. “Economic Crisis and Political Regime Change: An Event History Analysis”. American Political Science Review 89: 882–897.

Gasiorowski, Mark J. 1996. “An Overview of the Political Regime Change Dataset”. Comparative Political Studies 29: 469–483.

Goldstein, Judith. 1998. “International Institutions and Domestic Politics: GATT, WTO, and the Liberalization of International Trade”. In The WTO as an International Organization, ed. Anne O. Krueger. Chicago: University of Chicago Press.

Haggard, Stephen, and Robert Kaufman. 1992. “Economic Adjustment and the Prospects for Democracy”. In The Politics of Economic Adjustment, ed. Stephen Haggard and Robert Kaufman. Princeton: Princeton University Press.

Haggard, Stephen, and Robert Kaufman. 1995a. “The Challenges of Consolidation”. In Economic Reform and Democracy, ed. Larry Diamond and Marc Plattner. Baltimore: John Hopkins University Press.

Haggard, Stephen, and Robert Kaufman. 1995b. The Political Economy of Democratic Transitions. Princeton: Princeton University Press.

Hakim, Peter. 1993. “The OAS: Putting Principles into Practice”: Journal of Democracy 4:39-49.

Huntington, Samuel. 1968. Political Order in Changing Societies. New Haven: Yale University Press.

Huntington, Samuel. 1991. The Third Wave. Norman, OK: Oklahoma University Press.

Jacobson, Harold K., William Reisinger, and Todd Mathers. 1986. “National Entanglements in International Governmental Organizations”. American Political Science Review 80: 141–159.

Jones, Daniel, Stuart Bremer, and J. D. Singer. 1996. “Militarized Interstate Disputes, 1816–1992: Rationale, Coding Rules, and Empirical Patterns”. Conflict Management and Peace Science 15: 163–213.

Leeds, Brett Ashley. 1999. “Domestic Political Institutions, Credible Commitments, and International Cooperation”. American Journal of Political Science 43: 979–1002.

Linz, Juan J. 1978. Breakdown of Democratic Regimes: Crisis, Breakdown and Reequilibration. Baltimore: Johns Hopkins University Press.

Linz, Juan J. 1990. “The Perils of Presidentialism”, Journal of Democracy 1: 51–69.

Linz, Juan J., and Alfred Stepan. 1996. Problems of Democratic Transition and Consolidation. Baltimore: Johns Hopkins University Press.

Londregan, John B., and Keith T. Poole. 1990. “Poverty, the Coup Trap, and the Seizure of Executive Power”. World Politics 42: 151–183.

Londregan, John B., and Keith T. Poole. 1996. “Does High Income Promote Democracy?” World Politics 49: 1–30.

Mansfield, Edward D., and Jon C. Pevehouse. 2000. “Trade Blocs, Trade Flows, and International Conflict”. International Organization 54: 775–808.

Marshall, Monty. 1999. Polity 98 Dataset [computer file].

CIDCM [producer and distributor] (http://www.bsos.umd.edu/ eidcm/polity).

Martin Lisa L., and Beth A. Simmons. 1998. “Theories and Empirical Studies of International Institutions”. International Organization 52: 729–757.

Moravcsik, Andrew. 2000. “The Origins of Human Rights Regimes: Democratic Delegation in Postwar Europe”. International Organization 54: 217–252.

North, Douglass C. 1990. Institutions, Institutional Change, and Economic Performance. Cambridge: Cambridge University Press.

Nye, Joseph S., Jr. 1987. Peace in Parts: Integration and Conflict in Regional Organization. Reprint. Latham, Md.: University Press of America.

O’Donnell, Guillermo, and Philippe C. Schmitter. 1986. Transitions from Authoritarian Rule: Tentative Conclusions About Uncertain Democracies. Baltimore: Johns Hopkins University Press.

O’Loughlin John, Michael D. Ward, Corey L. Lofdahl, J. S. Cohen, D. S. Brown, D. Reilly, Kristian S. Gleditsch, and M. Shin. 1998. “The Diffusion of Democracy, 1946–1994”. Annals of the Association of American Geographers 88: 545–574.

Pevehouse, Jon C. 2000. Democracy from Above? Regional Organizations and Democratization. Ph. D. Dissertation, Ohio State University.

Powell, Charles. 1996. “International Aspects of Democratization: The Case of Spain”. In The International Dimensions of Democratization, ed. Laurence Whitehead. Oxford: Oxford University Press.

Power, Timothy J., and Mark J. Gasiorowski. 1997. “Institutional Design and Democratic Consolidation in the Third World”. Comparative Political Studies 30: 123–155.

Pridham, Geoffrey. 1994. “The International Dimension of Democratization: Theory, Practice, and Inter-regional Comparisons”. In Building Democracy? The International Dimension of Democratization in Eastern Europe, ed. Geoffrey Pridham, Eric Herring, and George Sanford. New York: St. Martin’s Press.

Pridham, Geoffrey. 1995. “The International Context of Democratic Consolidation: Southern Europe in Comparative Perspective”. In The Politics of Democratic Consolidation: Southern Europe in Comparative Perspective, ed. Richard Gunther, P. Nikiforos Diamandorous, and Hans-Jurgen Puhle. Baltimore: Johns Hopkins University Press.

Przeworski, Adam. 1991. Democracy and the Market. Cambridge: Cambridge University Press.

Przeworski, Adam, and Fernando Limongi. 1997. “Modernization: Theories and Facts”. World Politics 49: 155–183.

Przeworski, Adam, Michael Alvarez, Jose Antonio Cheibub, and Fernando Limongi. 1996. “What Makes Democracies Endure?” Journal of Democracy 7: 39–55.

Reiter, Dan. 2001. “NATO Enlargement and the Spread of Democracy”. International Security 25: 41–67.

Schultz, Kenneth. 1999”.Do Democratic Institutions Constrain or Inform? Contrasting Two Institutional Perspectives on Democracy and War”. International Organization 53: 233–267.

Small, Melvin, and J. David Singer. 1994. Correlates of War Project: International and Civil War Data, 1816–1992 [computer file]. Ann Arbor, Mich.: Inter-University Consortium for Political and Social Research [distributor].

Summers, Robert, Alan Heston, Daniel A. Nuxoll, and Bettina Aten. 1995. The Penn World Table (Mark 5.6a). Cambridge: National Bureau of Economic Research.

Thompson, William R. 1996. “Democracy and Peace: Putting the Cart Before the Horse?” International Organization 50: 141–174.

Tsingos, Basilios. 1996. “Underwriting Democracy: The European Community and Greece”. In The International Aspects of Democratization: Europe and the Americas, ed. Laurence Whitehead. Oxford: Oxford University Press.

Valenzuela, J. Samuel. 1992. “Democratic Consolidation in Post-Transitional Settings: Notion, Process, and Facilitating Conditions”. In Issues in Democratic Consolidation, eds. Scott Mainwaring, Guillermo O’Donnell, and Arturo Valenzuela. South Bend: University of Notre Dame Press.

Valenzuela, Arturo. 1997. “Paraguay: The Coup that Didn’t Happen”. Journal of Democracy 8: 43–55.

Whitehead, Laurence. 1989. “The Consolidation of Fragile Democracies: A Discussion with Illustrations”. In Democracy in the Americas, ed. Robert Pastor. New York: Holmes and Meier.

Whitehead, Laurence. 1993. “Requisites for Admission”. In The Challenge of Integration: Europe and the Americas, ed. Peter Smith. New Brunswick, N.J.: Transaction.

Whitehead, Laurence. 1996a. “Democratic Regions, Ostracism, and Pariahs”. In The International Aspects of Democratization: Europe and the Americas, ed. Laurence Whitehead. Oxford: Oxford University Press.

Whitehead, Laurence. 1996b. “Concerning International Sup- port for Democracy in the South”. In Democratization in the South: The Jagged Wave, ed. Robin Luckham and Gordon White. Manchester: Manchester University Press.

Норберт Гётц

Переосмысление НПО:
идентичность заведомого неудачника международных отношений*****

В этой статье я намерен предложить более удачное толкование понятия «неправительственная организация» и его использование в международной политике. Поскольку царящая путаница в понимании этого термина объясняется в основном незнанием политической подоплеки появления и деятельности этих организаций, необходимо задаться главным вопросом: как в результате своей социальной конструкции НПО оказались субъектами на периферии международной арены. Для этого предлагается подробный анализ малоизвестной истории и предыстории возникновения понятия НПО в виде своеобразной «вестфальской номенклатуры». Представляется, что преобладающая в настоящее время терминология НПО — результат политических игр, разыгрываемых различными участниками, которые ограничивают и сдерживают указанные организации. В статье предлагается несубстанциальное, функциональное и политически ориентированное определение термина НПО, которое значительно отличается от предшествующих попыток придать ему значение. Также предлагаются доработанные варианты терминологии для теоретических разработок международных отношений в целом.

Введение

Если бы количество соответствующих сокращений свидетельствовало о ценности понятия, неправительственные организации (НПО) можно было бы отнести к самым ярким и важным явлениям нашего времени. При неуклонном росте с окончанием холодной войны в Западном полушарии и не только постматериальных ценностей, с одной стороны, и разочарованием в способности государств и межправительственных организаций решить назревшие проблемы нашего времени, с другой, НПО нередко «воспринимают как сокращение от “Новых Передовых Организаций”» (Ginsburg, 1998/99: 29). В то же время, как инструменты политических ожиданий, привязанных к программам либо социальных движений, либо неолиберальных социально-экономических доктрин, НПО являются очевидным объектом разногласий и весьма часто кажутся бесполезными или идеологически враждебными «Ни к чему не Пригодными Организациями» (Ginsburg, 1998/99). Из-за этих противоречий и явно расплывчатой природы этой остаточной категории «неправительственной организации», как и ее сокращения, которые требуют конкретизации и активного дополнения, наверное, нет другого такого термина с такой обильной флорой расширенных трехсоставных акронимов. Изобретение латинского сокращения GONGO для обозначения «созданной правительством неправительственной организации» лишь один из обескураживающих примеров столь любимых языковых игр, ведущихся вокруг НПО. Сокращение вообще стало жить своей собственной жизнью, в результате чего исследователи высказывают сомнения в самом определении НПО как «неправительственных организаций» (Otto, 1996: 110).

Наиболее устоявшимся из субпонятий стало МНПО — международная неправительственная организация. Как и в случае GONGO, были попытки интерпретировать НПО как «новое правительственное официальное лицо». Кстати, существует такое множество различных подкатегорий, что возникают сомнения в самом неправительственном характере НПО. Аналогичными по содержанию GONGO оказываются GINGO — инициированные правительством НПО, а также GRINGO — регулируемые/управляемые и инспирированные правительством НПО. Чуть в меньшей степени, но все же тесно связаны со сферой правительства такие подпонятия, как QUANGO (квази-НПО), PANGO (партийные НПО), RONGO (НПО отставных чиновников), DONGO (НПО, организованные донорами), DINGO (донорские международные НПО) и CONGO (кооптированные НПО). Тем не менее акроним CONGO также используется для обозначения Конференции НПО, консультирующих ООН, а также коммерчески ориентированных НПО, что выводит нас в области, в которых существуют BINGO (деловые НПО), BONGO (организованные бизнесом НПО) и MONGO («мое собственное» НПО). Эти термины используются для классификации коммерческих или частноличных НПО. И MONGO, и MANGO могут использоваться для обозначения мафиозных (организованных мафией) НПО, хотя последний акроним получил еще ряд значений и может также обозначать «манипулируемые НПО» или, при нейтральном значении, македонские НПО. Поэтому неудивительно, что объединение НПО полинезийского острова Тувалу вряд ли сможет застолбить за собой акроним TANGO. И если привязка к региону по своему характеру имеет открытую природу, большая часть из упомянутых выше подкатегорий явным образом отличает противоречивость в том, что, казалось бы, должно отличать НПО в их базовом понятии: например, НПО, отстаивающие общественные интересы (PINGO) в целом, и религиозные международные НПО (RINGO), экологические НПО (ENGO) и неправительственные организации развития (NGDO) в частности. Отдельной разновидностью последних являются судебно-адвокатские НПО развития (DJANGO). Английское сокращение NGO в шутку иногда рифмуют с «En-J-Oy» («оттягивайся!»), имея в виду сотрудников существующих на средства гуманитарной помощи организаций и намекая на их особые привилегии, которые недоступны для окружающего их местного населения. Для принятия в обиход предлагались даже такие забавные животные, как FLAMINGO (от англ. Flashy Minded NGO («показной», «аляповатый»)), означающие НПО, представляющие интересы богатых^1.

Несмотря на очевидное намерение дискредитировать НПО, все указанные сокращения дают не только неплохое представление о конфликтах и разделительных линиях внутри сферы НПО, но и о различных парадоксах и видах неправительственных организаций. Благодаря всему этому семейству НПО размываются разнообразные границы между правительственным сектором, коммерческими интересами и областью частной жизни. Помимо НПОР — неправительственных организаций развития, для обозначения которых предлагался акроним DENGO, который по неизвестным причинам так и не завоевал популярности, единственным общим знаменателем длинных акронимов, судя по всему, оказывается то, что они с эстетической точки зрения кажутся более удачными, чем оригинальное название. Встает вопрос, можно ли утверждать, что «о сути НПО следует судить по пародии на известную цитату из Шекспира по поводу имени розы: НПО, хоть назови ее иначе, будет все равно пахнуть НПО — или смердеть» (Ginsburg, 1998/99: 29). В целях нашей статьи для этого требуется критическое осмысление предыстории, значения и сложившегося в результате потенциала понятия НПО в международных отношениях, а также предложение того, как следует пересмотреть это понятие, чтобы повысить его точность и аналитическую ценность.

В статье утверждается, что НПО, несмотря на все внимание к ним в прошедшем десятилетии, не получили ни должного признания, ни понимания. Поскольку царящая путаница в понимании термина объясняется главным образом незнанием политической подоплеки появления и деятельности этих организаций, необходимо задаться главным вопросом: как в результате своей социальной конструкции НПО оказались субъектами на периферии международной арены. Для этого предлагается подробный анализ малоизвестной концептуальной предыстории в виде своеобразной «вестфальской номенклатуры». В статье утверждается, что преобладающая терминология НПО стала итогом политических игр, которые вели различные участники, а язык и концептуальные основы использовались в качестве мощных инструментов, определявших представление и мышление, ограничивая и сдерживая обозначенные таким образом организации. После краткой иллюстрации неудовлетворительного, нередко идиосинкратического и неграмотного научного трактования феномена НПО в статье делается попытка пролить свет на начальный и формирующий этап развития термина в его связи с построением мировой системы после Второй мировой войны. Затем предлагается рассмотреть последующее использование этого выражения в контексте системы ООН, а также терминологически и концептуально противоречивой тенденции, связанной с задействованием гражданского общества. Наконец, предлагается интерпретация конструкции и концептуальной истории понятия НПО в международных отношениях как отражение излишне государствоцентричного мировоззрения как в практике, так и в теории международных отношений. В заключение предлагается несубстанциальное, функциональное и политико-ориентированное определение понятия НПО, существенно отличающееся от предшествующих попыток придать ему значение. Кроме того, выдвигаются предложения по доработке терминологии теории «Международных отношений» в целом.

Концептуальная фрагментированность периферии МО

Термин «неправительственная организация» и сокращение НПО, как русская матрешка, могут использоваться как в узком, так и в более широком смысле — что неудивительно для категории, не имеющей достаточного объяснения. С другой стороны, имеются значительные отличия в понимании, что же конкретно относится к неправительственной сфере. В противовес здравому смыслу, «неправительственный» чаще всего трактуется как одновременно подразумевающий «некоммерческую» ориентацию, тогда как, по традиции, «негосударственный» обычно используется в качестве более общего термина, который также охватывается деловые и иногда межправительственные или криминальные организации^2. Произвольность такого разделения очевидна: можно сослаться на такой простой факт, что английский термин «non-governmental» («неправительственный») на такие языки, как немецкий или шведский, переводится как «негосударственный».

С другой стороны, НПО довольно часто приравнивают только к конкретным видам организаций. Например, неправительственные организации часто приравниваются к международным неправительственным организациям (Martens, 2002: 279–280). Мало того, что дисциплина «Международные отношения» и так отличается пристрастностью к международным НПО, создавая методологический субъективизм, основанный главным образом на двойных стандартах при выборе соответствующих исследовательских единиц для неправительственных и правительственных сфер: тогда как государства чаще всего определяются как единицы анализа по функциональному признаку, а именно как субъекты международных отношений, НПО определяются как соответствующие единицы, только если они удовлетворяют требованию международного содержания или структуры. Понятно, что применение разных критериев при выборе единиц анализа среди различных видов субъектов ведет к искажению образа мира — представьте себе, что теория МО занималась бы только международными организациями, но не национальными государствами! Это упрощенчество еще больше усиливается при усечении акронима МНПО, поскольку это, по сути, уничтожает какое-либо концептуальное пространство для национальных НПО. Кроме того, такое определение противоречит документам и практике ООН, организации, которая, как мы покажем ниже, сыграла решающую роль в развитии понятия НПО. Что характерно, ориентированным таким образом исследованиям не удается выдержать провозглашенный узкий подход к предмету исследования, ограниченному международными неправительственными организациями, и сокращение НПО ими нередко используется субсидиарно как общее понятие, включающее в себя и национальные, и международные организации (например, DeMars, 2005; Martens, 2005).

Последнее время обращает на себя внимание тенденция к ограничению применения сокращения НПО только к организациям, занимающимся устойчивостью и развитием в более узком или более широком смысле, иногда с включением в эту тематику вопросов мира, прав человека и культурных обменов (например, Iriye, 2002). Это касается в основном тех видов НПО, которые занимаются глобальными изменениями и которых теоретики социальных движений окрестили «организациями транснациональных социальных движений» (TSMO) (Kriesberg, 1997: 12). В рамках дискурса о развитии НПО нередко рассматриваются отдельно от массовых организаций (GRO — от «grassroots organizations») или же, следуя противоположной тенденции, от частных добровольческих организаций (PVO), создаваемых донорами помощи на развитие. Авторы, предпочитающие иные концептуальные подходы к этой сфере за рамками государств и рынков, говоря, например, о «третьем секторе» или «некоммерческом секторе», получают прекрасный предлог для выбора самого узкого определения НПО из имеющихся для демонстрации несоответствия терминологии географическим или тематически не заданным целям (Salamon and Anheier, 1997b: 12–13).

В общем, притом что принцип MONGO («моя» собственная НПО) иногда становится феноменом, наблюдаемым на некоторых эмпирических примерах, он явным образом красной нитью проходит в дискурсе о НПО в среде как практиков, так и ученых. Как правильно отмечалось, термин НПО, несмотря на его общепринятость и широкое распространение в научных кругах, остается terra incognita из-за характерной туманности его содержания (Martens, 2002: 272). Замечание об «оглушительной какофонии соперничающих голосов в развитом добровольческом секторе» (Korten, 1990: 99) также применимо к соперничающим голосам и в этом секторе, и со стороны таких субъектов, как НПО. В отсутствие убедительных аналитических работ у идиосинкратических определений есть все возможности для процветания.

Бесспорно разнообразное поле НПО нередко считается фрагментированным до такой степени, что только путем самоограничения отдельными характеристиками области и за счет ограничительных определений ученые могут добиться осмысленных результатов. В противовес этому мнению, некоторые утверждают, что не менее многосторонен и рыночный сектор, охватывающий все — от торговых палаток до транснациональных корпораций, поэтому вопрос заключается, в конечном счете, не в проблематичности предмета исследований, а в излишне прямолинейном концептуальном мышлении (Salamon and Anheier, 1997a: 2–3). И действительно, хотя никто не будет спорить с важностью специализированных исследований, понятие НПО подается как описывающее широкий круг частных организаций, служащих общественным целям, и оно эпистемологически остается недостаточным для построения общей теории. Из этой дилеммы, на которую обращает внимание Никлас Луманн (Niklas Luhmann), а именно что, с одной стороны, «расплывчатость понятия растет прямо пропорционально масштабам его предмета», а с другой — специализированные познания заводят «в лабиринт не связанных деталей» (Luhmann, 1982: 69), простого выхода нет. В настоящее время основная проблема связана с попытками сузить значение понятия НПО удобной для исследования единицей, что в конечном итоге лишь еще больше увеличивает путаницу и отсутствие общего языка и дискурса в научной среде в целом.

Кроме того, построение таких единиц нередко ведет к тому, что работы оказываются в тесном духовном симбиозе с предметом исследований. В результате появляется масса исследований, которые некритически или апологетически подают НПО как «“благородную силу” в глобальной политике, не имеющую равных надежду для человечества» (Halliday, 2001: 23; DeMars, 2005: 4, 37). Проницательное замечание Джона Кина (John Keane) о том, что глобальное гражданское общество подчас напоминает «мировой пролетариат в нерабочей одежде», распространяется в равной степени и на сопоставимое понятие НПО (2003: 65). Со своим предписанием отказа от нейтральности в научных подходах, утверждение Эдвардса — «НПО не хотят, чтобы их изучали, как животных в зоопарке» (Edwards 1998/99: 59) — на самом деле означает, что они хотели бы, чтобы к ним относились как к охраняемым видам. Однако было бы ошибкой такую инструментальную единицу, как «неправительственная организация», классифицировать априори вместе с «понятиями, обозначающими что-то положительное — демократия, права, участие» (ср. Stromquist, 1998/99: 65). НПО не обозначают нормативную цель, а относятся к категории таких функциональных понятий, как государство, власть, структура и агентство. Остается пожалеть о недостатке исследований, рассматривающих НПО с расстояния стимулирующего исследовательскую мысль; эта тема требует непредвзятого отношения как к обусловленному обстоятельствами элементу сложного мира.

В целом отсутствие теоретического интереса или отказ от изучения привели к странному недоопределению понятия НПО. Отсюда неотложная потребность в более пристальном теоретическом и эмпирическом рассмотрении и всеобъемлющем подходе к теме. Несмотря на растущий массив литературы, сопровождающий бурное распространение НПО в прошедшие десятилетия, сохраняет свою актуальность наблюдение Бертила Дюнера (Bertil Dunér) 1999 г.: «НПО по-прежнему находятся “вне трассы” международной политики / исследований по международным отношениям» (Dunér, 1999: 7–8). Так, например, заметно их отсутствие в двух крупных работах, опубликованных с тех пор; они заметно отсутствуют как в конструктивистской работе Александра Вендта (Alexander Wendt) «Социальная теория международной политики» (Social Theory of International Politics, 1999), так и в неореалистической монографии Джона Дж. Миршаймера (John J. Mearsheimer) «Трагедия великодержавной политики» (The Tragedy of Great Power Politics, 2001). И что еще важнее для современной теории как в целом, так и в контексте современных проблем обучения и университетских программ — оценка НПО не получает адекватного признания ни в популярном введении в МО «Глобализация мировой политики» (Baylis and Smith, 2005), ни в аналогично построенном, более академичном «Справочнике международных отношений» (Carlsnaes et al., 2002). В обеих работах НПО лишь упоминаются en passant в нескольких абзацах, помимо того, что рассматриваются как единый элемент еще в одной, общей главе, посвященной «транснациональным субъектам». В «Справочнике» НПО в главе на эту тему были хотя бы удостоены некоторой первичности. Однако этот приоритет играет лишь декларативно-вспомогательную роль в связи с тем, что транснациональные компании подробно рассматриваются дополнительно еще в трех (!) главах (Risse, 2002: 262). Так что очевидно, что, несмотря на растущий массив литературы, НПО остаются на периферии теории международных отношений.

Как вводился в обращение термин НПО

Понятие «неправительственной организации» относительно молодое. И хотя исследователи МО понимают, что «создание жаргона — способ для НПО влиять на то, как во время переговоров соседи и эксперты воспринимают те или иные вопросы и предложения» (Corell and Betsill, 2001: 76), они редко обсуждают предпосылки и значение самого термина НПО. Практически вообще отсутствует интерес к тем силам, которые продолжают использовать его, и существует довольно смутное представление, почему и как этот термин появился и вошел в широкий обиход. Судя по всему, сообщество исследователей международных отношений предпочитает не видеть проблематичности данного термина. Нечаянно или намеренно, исследователи МО воздерживаются от изучения используемой повестки и поэтому не смогли увидеть политику, стоящую за тем, что было воспринято некритически как аналитическая категория. Цель последующих разделов — предложить глубинное понимание концептуальной теории (Koselleck, 1992; Skinner, 2002) «неправительственной организации» и некоторых последствий, сопряженных с таким выбором терминологии.

Всем известно, что термин НПО стал использоваться только с окончанием Второй мировой войны. Это, наверное, неологизм того времени (ср. Willetts, 2002). Также известно, что в том, что касается внутренней политики, предпочтение по-прежнему отдается таким более экспрессивным терминам, как, например, «объединение», «группа (особых) интересов», «социальное движение», «добровольная организация» и «организация гражданского общества». Аналогичная ситуация сложилась в середине 1940-х годов. Приведем всего два примера: при описании задач на 1945 г. Отделу публичных связей Госдепартамента США было поручено заниматься «отношениями с частными группами и организациями, интересующимися разработкой внешней политики» (Правительство США, 1945: 196). Также в Администрации помощи и восстановления ООН стандартным термином, который использовался до и после 1945 г., было «добровольное учреждение (помощи)». При этом Совет Администрации помощи и восстановления в своей резолюции, принятой на первой сессии в ноябре 1943 г., также упоминает «неправительственные источники» финансовых взносов в его бюджет (Woodbridge, 1950: III 58, ср. I 138–143). Использование определения «неправительственный» в этом случае, что, возможно, ознаменовало появление термина в словаре международных организаций, можно уверенно охарактеризовать как помещение его в контекст инструментальности, а не межотраслевого сотрудничества. В противоположность этому, наполовину включающий контекст был заложен письмом госсекретаря Корделла Халла президенту Рузвельту (от 22 декабря 1941 г.) об учреждении Консультативного комитета по послевоенной внешней политике. Притом что на самом деле комитет состоял из правительственных чиновников и известных личностей, соответствующие «неправительственные учреждения» упоминались наравне с правительственными министерствами и ведомствами как институты, с которыми комитет должен был поддерживать тесные контакты. В то же время некоторые из назначенных лиц действительно занимали ведущие позиции в частных организациях (Robins, 1971: 163–164, 256).

Можно выдвинуть очевидное, материалистическое предположение, что появление новых слов или выражений отражало новое в мире явление. Однако эта гипотеза опровергается текущим контекстом; в качестве субъектов отношений на международной арене частные объединения не являются уникальными для мира политики во второй половине XX в. Несмотря на резкое увеличение их численности после Второй мировой войны, не последовало никаких изменений в качестве, которые потребовали бы новой терминологии (Chiang, 1981: 33). Как раз наоборот, в первой половине XX в. для обозначения того, что мы сегодня называем МНПО, использовались термины «международные объединения», «частные международные организации» и «добровольные учреждения» (White, 1951: 3; Seary, 1996).

Прорыв для понятия «неправительственная организация» наступил с появлением документа с исключительным нормообразующим потенциалом. Статья 71 Устава Организации Объединенных Наций гласит:

«Экономический и Социальный Совет уполномочивается проводить мероприятия для участия без права голоса представителей специализированных учреждений в обсуждении вопросов в Совете или в созданных им комиссиях, а также для участия представителей Совета в обсуждении вопросов в специализированных учреждениях».

Как ни удивительно, но госсекретарь США Эдвард Р. Стеттиниус, председатель американской делегации на конференции, выработавшей текст Устава, заявлял, что «этот параграф самодостаточен и не нуждается в толковании» (1945: 121). Позднее, задним умом, руководители НПО и другие выражали некоторое сожаление о «некоторой надменности терминологии» и «неуклюжих формулировках» Статьи 71 (Fenaux, 1978: 194; Shestack, 1978: 97), первоначальный концептуальный выбор показывал, что «в системе ООН все транснациональные субъекты, чтобы участвовать, обязаны были взять название НПО» (Willetts, 2002).

Литература по НПО на сегодняшний день не может объяснить примечательный переход в терминологии, а найти ответ поможет более пристальное изучение архивов и документов Конференции ООН по международным организациям, которая состоялась в Сан-Франциско 25 апреля — 25 июня 1945 г. Примечательно, что в начале дискуссий в Сан-Франциско вместо «неправительственных организаций» по-прежнему использовались такие термины, как «группы давления», «частные организации» и «неофициальные организации» (UNCIO, 1945 V: 153–154).

Главной движущей силой при формулировке Статьи 71 на Конференции ООН по международным организациям стала страна, обычно не относившаяся к авангарду в развитии частной инициативы, а именно СССР (Russell, 1958: 798–801). Включение ее в Устав было компромиссом в споре союзников относительно статуса Всемирной конференции профсоюзов, собравшейся в Лондоне 6–17 февраля 1945 г. Участники конференции представили декларацию, которой они пытались добиться включения в Конференцию в Сан-Франциско «в качестве советников и консультантов» и настаивали на принятии положения «о подлинном представительстве профсоюзов в Ассамблее международной организации, позволяющем квалифицированным и ответственным представителям профсоюзного движения работать как с Советом Безопасности, так с Социальным и Экономическим советом (WTUC, 1945: 239). Во второй раз, на последовавшем учредительном Съезде Всемирной федерации профсоюзов (ВФП) в Париже осенью 1945 г., Лондонская декларация была истолкована как требующая «представительства в Генеральной Ассамблее в консультативном качестве и полного представительства с правом голоса в Социальном и Экономическом совете», причем изменение в описании послужило основанием для нового обращения (WFTU, 1945: 272).

Конечной целью советского правительства было учреждение Всемирной федерации профсоюзов как специализированного учреждения со статусом наблюдателя, в противовес МОТ (Russell, 1958: 799). Такая решимость объяснялась попыткой подать слова Устава ООН «Мы, народы», в значении народов, организованных в мировом трудовом движении, и обратить их против западных правительств (см. WTUC, 1945: 250). Советские авторы позднее пытались защитить широкое определение «неправительственных организаций» от предложения других говорить точнее о «международных общественных организациях», указывая на фактическую формулировку Устава ООН и непримиримость буржуазных и социалистических понятий общества. Парадигматическим примером буржуазного общества для них были клубы «Ротари»; им они противопоставляли «подлинные общественные организации», «борющиеся за свободу от капиталистической эксплуатации и всех видов подавления, а также опасности империалистических войн», как, например, Всемирная федерация профсоюзов. Согласно советской точке зрения, термин НПО был достаточно широким и объединял под единым названием противостоявшие друг другу братства мировых угнетателей и законные массовые организации (Morozov, 1971: 149–150). Таким образом, если прагматически подходить к решению международных проблем, понятие НПО тесным образом связывается с понятием классовой борьбы, за рамки которого выходит, а также с холодной войной, которая тогда еще не началась.

Тем не менее на конференции в Сан-Франциско у термина НПО была совершенно другая функция. Было бы неправильно ограничиваться распространенным, но поверхностным мнением, что оно всего лишь связано со Статьей 71 (при всей ее смягченной всеохватности и правовой прогрессивности). Еще до начала конференции в Госдепартаменте США появилось «четкое разделение между межправительственными организациями» и неправительственными международными организациями», и в отношении последней категории предлагалось «не приглашать и не поощрять направление ими представителей, но при этом не ставить препятствий направлению ими в Сан-Франциско добровольных представителей» (FRUS, 1945 1: 153). Судя по опубликованным документам конференции, впервые выражение «неправительственные организации» прозвучало в пункте повестки дня третьего заседания руководящего комитета 10 мая 1945 г. Тогда вопрос касался того, что в соответствии с более ранним решением руководящего комитета, разрешившего комиссиям и комитетам конференции приглашать на их заседания представителей пяти «межправительственных организаций», одна из комиссий решила пригласить представителя от Всемирной конференции профсоюзов (UNCIO, 1945 V: 206–212).

В этом контексте появление термина «неправительственная организация» стало важным терминологическим знаком, вводящим различия между Всемирной конференцией профсоюзов и «межправительственными организациями», что было закреплено в Сан-Франциско, и в конечном итоге было использовано как концептуальная уловка, чтобы исключить участие неофициальных организаций. В результате в своем вступительном обращении представитель принимающей стороны Эдвард Стеттиниус обратил внимание на правительственный подход и выразил озабоченность тем, что «неправительственные организации» изменили бы основополагающий характер конференции и даже установили бы новый прецедент для подобных конференций» (UNCIO, 1945 V: 208). Насколько можно судить по изложению хода последовавших за этим дискуссий, термин «неправительственные организации» использовался только участниками, не согласными с допуском таких организаций на конференцию, а также одним участником, представив справочную информацию; те, кто выступал за участие таких организаций, прибегали к другим выражениям. Наиболее откровенной попыткой представить на словах контрстратегию делигитимации, подразумеваемой термином НПО, стало выступление представителя от Новой Зеландии: «Всемирная конференция профсоюзов — больше, чем межправительственный орган, это международный орган» (UNCIO, 1945 V: 210).

Решение отказать Всемирной конференции профсоюзов в участии на конференции в Сан-Франциско было принято на заседании 33 голосами против 10^3. Однако под внутренним давлением со стороны трудовых организаций в союзных странах и внешним давлением со стороны советского (см. UNCIO, 1945 I: 60) и других правительств Статья 71 в конечном итоге открыла возможность компромисса по этому вопросу, предоставив консультативный статус неправительственной (на Экономическом и Социальном Совете ООН) организации, ставшей впоследствии ВФП. В Статью 71 также было включено предложение Боливии о создании процедуры, которая «обеспечивала адекватное представительство в Экономическом и Социальном Совете ООН профсоюзов мира» (UNCIO, 1945 III: 586). В то же время статьей была кодифицирована практика, которая часто применялась в Лиге Наций, а именно приглашение частных международных организаций к участию в процедурах межправительственной работы. Притом что такая формализация была, без сомнения, юридическим успехом, она также подразумевала де-факто снижение степени участия НПО и ограничение их вопросами так называемой «низкой политики» по сравнению с неформальными процедурами, которые длительное время существовали в Лиге Наций. Во многих органах Лиги частные организации получали доступ, нередко равнозначный «полноправному участию, за исключением права голоса», что было подобно скорее статусу, которым пользуются сегодня специализированные учреждения в соответствии со Статьей 70 Устава ООН (Chiang, 1981: 35–39; Pickard, 1956: 24–27, 50, 72). Одна из причин относительно сильных позиций НПО в Лиге Наций заключалась, судя по всему, в том, что некоторые из них на практике действовали почти как заместители представителей со стороны США^4.

На конференции в Сан-Франциско делегация США, сначала выступавшая против, затем поддержала положение по неправительственным организациям в соответствии со Статьей 71. В результате 1200 таких организаций смогли направить своих представителей в Сан-Франциско с поручением отслеживать и отстаивать интересы своих клиентов (Alger, 1999: 393). При этом включение «представителей организаций» (Robins, 1971: 203) также лежало в русле попыток правительства добиться национального консенсуса по поводу ООН с целью избежать провала, аналогичного неудавшейся попытке добиться внутри США одобрения членства в Лиге Наций в 1920 г. Одной из такого рода мер было приглашение 160 частных организаций от США в качестве наблюдателей в состав правительственной делегации в неофициальном консультативном качестве. Хотя этот статус сначала был отвергнут американской делегацией под предлогом ожидаемых практических неудобств, президент Рузвельт одобрил эту меру по политическим соображениям. Таким образом, одновременно появились и неформальная национальная модель, и шанс для консультантов от НПО оказывать давление по жизненно важным для них вопросам (Robins, 1971: 86–90, 102–103; ср. Chiang, 1981: 39–49, 224; Seary, 1996: 25–27; Eichelberger, 1977: 267–274; Russell, 1958: 595).

Среди консультантов американской делегации движущей силой, отстаивающей включение в Устав ООН элементов общественного участия был Джеймс Т. Шотуэлл из Фонда Карнеги за международный мир. До этого Шотуэлл участвовал в создании МОТ в Париже в 1919 г., и на него особое впечатление произвела уникальная для этой организации трехсторонняя структура с участием правительств и национальных организаций труда и работодателей, где все они были представлены независимо друг от друга. Поэтому рабочая группа из консультантов направила делегации США предложение (гораздо менее радикальное) по ЭКОСОС; в их предложении использовался термин «неправительственные организации». Это предложение было разработано после того, как термин «неправительственные организации» был принят в составе утвержденного языкового кода конференции (Robins, 1971: 122, 216–218)5. Догадки, что эти формулировки могли не быть истинным языком авторов, подкрепляются тем, что по случаю десятилетнего юбилея конференции в Сан-Франциско консультанты американской делегации воздвигли на стене своего бывшего зала заседаний мемориальную доску как напоминание об их особом вкладе в выработку «положений Устава ООН в защиту прав человека и учета ООН мнения частных организаций» (Robins, 1971: 161).

В докладе президенту США Эдвард Стеттиниус положительно оценил модель консультаций и предложил распространить ее в более формализованном виде на новую международную организацию (1945: 120–121). В конечном итоге относительная открытость политиков в США неправительственным организациям частично объясняется тем значением, которое придавали им в воздействии на общественное мнение с целью более широкого признания ООН, частично попыткой воспользоваться материальными и нематериальными ресурсами НПО и частично — желанием добиться хоть какого-то контроля над их деятельностью (Snider, 2003: 377–379).

НПО в системе ООН

В первые годы существования ООН была заметна тенденция сузить диапазон взаимодействия с неправительственными организациями (Bock, 1955: 17). Основной документ ООН по НПО — резолюция ЭКОСОС от 1950 г., в которой собраны и отредактированы положения целого ряда предшествующих резолюций и которая с тех пор подвергалась ревизии дважды — в 1968 и 1996 гг. Из-за двусмысленностей и пробелов было решено, что эти резолюции нуждаются в переработке (см. Aston, 2001: 946). Для целей проведения консультаций с ЭКОСОС резолюция 1950 г. прямо определяет НПО как «любую международную организацию, которая не была учреждена в соответствии с межправительственным соглашением». Однако в Статье 71 Устава ООН содержатся исключения для данного положения; эта статья прямым образом относит к подгруппе неправительственных организаций национальные организации. Данные исключения зависят от консультаций с соответствующим государством—членом ООН, от конкретной области интересов Совета и, кроме исключительных случаев, от отсутствия аффилированности с международной рамочной организацией (ECOSOC, 1950: 25). В соответствии с измененной редакцией резолюции 1996 г. понятие НПО для системы ООН получило новое определение, согласно которому это демократически построенная национальная или международная организация, «которая не создана правительственным органом или межправительственным соглашением». В то же время продолжает действовать положение, включенное в редакцию 1968 г.; согласно этому положению, НПО считаются организации, «включающие членов, назначенных органами государственной власти, при условии, что их членство не препятствует свободному выражению мнений в организации» (ECOSOC, 1996: 54; ср. ECOSOC, 1968: 21). Эта поправка закрепила распространенную практику, согласно которой считалось, что НПО могут иметь в своем составе не только государственных чиновников, но и правительства и государственные министерства (ООН, 1955: 556).

С самого начала цель договоренностей о консультациях всегда заключалась в том, чтобы «заручиться экспертными сведениями или советом от организации, обладающей особым опытом», с одной стороны, и позволить организациям, «представляющим важный срез общественного мнения, выразить свои взгляды»,— с другой (ECOSOC, 1946: 484). Хотя эти положения не означают, что оба требования должны быть удовлетворены одновременно, второе положение можно рассматривать как отмежевание от коммерческих интересов, которые не исключаются прямо из понятия неправительственных организаций. Вполне вероятно, что положение, утверждающее, что консультативный статус может быть предоставлен только организациям, желающим содействовать ООН и добиваться соблюдения духа и принципов ее Устава, вело к пониманию неправительственных организаций как предпринимателей нормы, а не ориентированных на прибыль предпринимателей. Кроме того, в последующем в положения было включено стремление к демократизму во внутренней организации, и это было существенно усилено резолюцией в редакции 1996 г. Однако тот факт, что государства с сомнительной правозащитной репутацией особенно активно добиваются представительства в Комитете НПО и нередко образуют там большинство, заставил некоторых говорить о том, как «лисы охраняют курятник» (Aston, 2001: 950, ср. 955).

«Судьбоносное решение» (Chiang, 1981: 96) ввести иерархическое оперативное разделение на три категории НПО с различным консультативным статусом в ООН было принято практически сразу. Этим решением было положено начало практике проведения различия между

1) организациями с широким членством и проблематикой, сходной с ЭКОСОС;

2) организациями с определенной проблематикой;

3) прочими организациями, которые время от времени помогают работе ЭКОСОС.

Хотя со временем названия этих трех категорий, как и их конкретные права и обязанности, менялись, основополагающие идеи и структуры остались теми же. Проблема в такой системе заключается в расплывчатости критериев, в результате чего классификация организаций отталкивается от политических компромиссов, а не от объективных стандартов. В целом при всей спорности отличий между категориями (Dunér, 1997: 310), «существует некоторое ощущение того, что организации ранжируются по своему статусу» (Willetts, 1996: 33). Описываемый механизм имеет для НПО ряд «негативных последствий»: дискриминация между имеющими и не имеющими статус консультантов; организации превращаются в объекты ранжирования по усмотрению межправительственных организаций, что потенциально может вынуждать организации идти на попятную или впадать в соглашательство; кроме того, статус консультанта обращается в политическую игру по принципу «divide et impera» (Ghils, 1992). С другой стороны, НПО получают особый престиж в политике и в глазах широкой общественности, если могут сослаться на то, что являются консультантом ООН; кроме того, в этом своем качестве они обретают некоторый потенциал влияния на многосторонние процессы (Shestack, 1978: 99, 116–117; Boli and Thomas, 1999: 30).

В ООН к НПО было разное отношение, но со временем оно улучшалось. Раньше к выступлениям НПО на ЭКОСОС не относились серьезно (Sharp, 1968: 39). Правительства подвергались критике за то, что в Комитет НПО они регулярно направляли самых низкопоставленных и наименее важных представителей, но и НПО печально известны низким профессионализмом среди представителей (Chiang, 1981: 230, 235–238). Показательное наблюдение социальной конструкции — и представительства полов — в НПО можно найти у Эрнейна Таварес де Са (Hernane Tavares de Sа`). В своих мемуарах бывший глава информационной службы ООН пишет о критических отзывах в прессе, а также

«…восторженной армии, которая, как для карикатуры, состоит из ватаг дам в цветастых шляпках и с суровой решимостью любить ООН и “озаботиться” международными проблемами. Они роятся в здании штаб-квартиры, собирая печатные “материалы” и требуя, чтобы их поучали. Их обычно называют НПО, и они действительно все относятся к той или другой неправительственной организации, аккредитованной при ООН» (Tavares de Sа`, 1966: 294).

На другом конце спектра оценок НПО находится высказывание генсека ООН Бутроса Бутроса-Гали о том, что «неправительственные организации являются основополагающей формой народного представительства в современном мире» и что «их участие в международных организациях — своего рода гарантия политической легитимности этих международных организаций» (Boutros-Ghali, 1995: 345–349). Такое предположение выходит далеко за рамки любой общепризнанной функции НПО и одновременно указывает на пробел, характерный для самой конструкции международной системы: в мире национальных государств НПО становятся ресурсами и гарантами легитимности для международных чиновников и межправительственных организаций, самостоятельной группой и обществом (Willetts, 1982: 24; Kissling, в печати). НПО, со своими продуманными идеями и с техническим опытом, могли бы поделиться с международной политикой универсальностью и объективностью, что трудно найти где-либо еще (Boli and Thomas, 1999: 30). Несмотря на некоторую неискренность по отношению к НПО в системе ООН и сохранение противоречий, определяющих отношения между правительственным и неправительственным миром (Chiang, 1981: 24; Natsios, 1996: 75), этот главный потенциал НПО наделяет их нередко недооцениваемой стратегической значимостью для институтов, в которых они аккредитованы. К концу 2006 г. в ЭКОСОС было более 2700 НПО в статусе консультанта. Вообще, начиная с 1990-х годов отношения между НПО и ООН постепенно становились все более интенсивными, распространившись на такие традиционно закрытые форумы, как Совет Безопасности (Martens, 2005). Как заметил Чэдвик Алгер (Chadwick Alger), «практика в отношении НПО снова выходит за рамки правовых положений», повторяя опыт, сложившийся между двумя войнами (2003: 408).

В недавно принятом внутреннем документе Отдела информации и печати ООН НПО определяется как «некоммерческая, добровольная группа граждан, созданная на местном, национальном или международном уровне для решения проблем ради общественного блага» (ООН, 2005). Впрочем, неудивительно, что из-за семантической расплывчатости понятия «неправительственных организаций» в системе ООН использование этого понятия не отличается последовательностью. И даже наоборот, существует мнение, что различные органы и учреждения ООН занимаются «играми в дефиниции», чтобы угодить своим клиентам или по иным частным причинам (Judge, 1997). Особая путаница в терминологии отмечалась в связи с Конференцией ООН по окружающей среде и развитию (UNCED, «Встреча на высшем уровне по проблемам Земли») в 1992 г. Питеру Уиллеттсу (Peter Willetts) удалось найти как минимум пять значений термина НПО в главном документе конференции «Повестка дня на XXI век». Отчасти концептуальный разброс был вызван отрицательным отношением ведущих активистов и очевидными трудностями, связанными с термином «неправительственная организация» (Willetts, 1996: 55, 61; ср. ООН, 1992: 373, 457, 459–460).

Сами НПО всегда считали термин НПО средством отчуждения. Одновременно с Йоханом Галтунгом (Johan Galtung) в научном мире, активист малайзийских НПО Анвар Фазаль (Anwar Fazal) провел оригинальную параллель, предложив называть «правительства НПО, или НеПопулярными Организациями» (Allain, 1989: 38). На базовом уровне недовольство термином НПО объясняется негативной характеристикой, которую этот термин приписывает обозначаемому явлению. И действительно, в умах традиционных дипломатов НПО переводится как «неважное». Энтони Джадж (Anthony Judge), долгое время бывший директором по связи и исследованиям Совета международных ассоциаций (СМА), пишет, что название НПО «подобно названию “цветной”, с его отрицательными коннотациями, которые позволяют подвергать маргинализации те органы, на которых был навешен этот ярлык, не важно, согласны они с этим ярлыком или нет» (Judge, 2003). Появившееся в начале 1950-х годов название журнала СМА «Бюллетень НПО» просуществовало недолго. Его преемники — «Международные ассоциации» и «Транснациональные ассоциации» — стали не только программными контрпредложениями по названию, но время от времени также публикуют статьи с критикой термина НПО. Предложение пересмотреть определение НПО как «Необходимые Правительству Организации» было еще одной попыткой со стороны СМА избавиться от нелюбимого «неправительственного» (Judge, 1995). Роль СМА здесь особо велика, поскольку он публикует «Ежегодник международных организаций», пользующийся официальным признанием ЭКОСОС, а также поскольку он заслужил высокую репутацию среди ученых.

В качестве более частного примера терминологической борьбы в отношении НПО можно привести отчет, подготовленный Международным центром экологических связей, который относится к Программе Объединенных Наций по окружающей среде (ЮНЕП) в Найроби. В нем отмечалось, что требование найти замену термину НПО впервые прозвучало в середине 1970-х годов для признания «положительных качеств разнообразной и неоднородной деятельности, способствующей ценностям и целям, являющимся сутью мандата ЮНЕП». В докладе внимание обращается на три коренные проблемы с термином НПО, а именно:

1) во многих культурах сложно провести различие между «не-» и «анти-»;

2) «не» можно истолковать как указывающее на недостатки или отсутствие независимых качеств;

3) термин опирается на корпоративистское мышление, связываемое здесь с манипулированием общественными интересами политическими элитами (Hayes, 1977). Совет Центра в то время посчитал отчет излишне политическим, но, несмотря на его сомнительное сведение всего к вопросу корпоратизма, его конечную правоту или дальновидность можно видеть в постепенном отходе в ЮНЕП от терминологии НПО. Так, созданный в 1999 г. Отдел гражданского общества и НПО в ЮНЕП в 2004 г. был заменен на «Управление основных групп и заинтересованных лиц». Для большинства неюридических целей ЮНЕП фактически перешел на сотрудничество с «организациями гражданского общества» (ОГО), а не НПО (например, Poulton and Simpson, 2004).

Тем не менее помимо традиционного административного и все в большей степени научного использования термина НПО эта терминология проникла и в обиходный язык, особенно с 1970-х годов (Willetts, 2002). Считается даже, что термин НПО «стал популярным» среди самих активистов (Martens, 2002: 271). Другие утверждают, что НПО и МНПО — «родовые термины, самими организациями не используемые» (Hüfner, 1995: 927). Как бы то ни было, понятно, что термины «неправительственная организация» и НПО сегодня часто используются в дискурсе о транснациональном взаимодействии, по крайней мере в СМИ. Примечательно особенно то, что английское сокращение NGO используется не только англоязычным миром, но и в таких странах, как Германия и Швеция, где соответствующие слова начинаются с другой буквы.

Однако, если юридический и административный термин НПО, принятый в ООН, отчасти распространяется на нетрадиционные сферы, наблюдается его явное отступление в традиционных для него сферах. За исключением ЮНЕСКО, все остальные известные специализированные учреждения и программы в системе ООН, подобно ЮНЕП, в своей основной концепции изменили терминологию на «(организации) гражданского общества»6. Даже сама ООН, несмотря на долгую историю приверженности термину НПО, на своем веб-сайте начинает показательно обращаться к гражданскому обществу, а не к НПО. Программные документы ООН последнего времени, например доклад Кардозо, также отдают предпочтение термину «гражданское общество» (ООН, 2004). Некоторых представителей НПО со статусом консультантов даже стало беспокоить все более частое упоминание «гражданского общества» в Секретариате ООН и попеременное использование этого термина вместе с НПО, так как считают, что эта тенденция «размывает важное отличие, которое проводится в Уставе ООН» (Paul, 1999). Говоря попросту, это создает опасность для привилегированности положения НПО-консультантов в сравнении с остальными сегментами гражданского общества. В целом с начала 1990-х годов в международных отношениях получили распространение целый ряд альтернативных обозначений. И если некоторые из них, как, например, «массовые организации» или «организации местного населения», относятся к конкретному (здесь местному) уровню организации, такие термины, как «организация гражданского общества» (ОГО), представляются убедительной альтернативой для всех уровней — от местного до глобальной арены (Willetts, 2002).

Перспективы концептуальной истории

Интерпретация этого краткого изложения концептуальной истории термина «неправительственная организация» показывает, что термин не возник в результате заимствования из обычного языка, не был он и самоописанием соответствующих организаций либо теоретической или научной категорией. Скорее он появился на мировой политической сцене как образчик чиновничьего языка, оправдывавший отказ в привлечении к участию, и как выражение из «технического жаргона ООН» (Willetts, 2002), позволявшее удерживать обозначаемого на удобном расстоянии. Термин НПО, с точки зрения дипломатов и правительств, был специфическим идентификатором с очевидным элементом технократической «инаковости», приписываемой обозначаемым организациям. Буквально эти структуры не получили никакой позитивной характеристики, кроме признания их организациями. Напротив, они попросту оказались обособленными, сваленными в одну категорию всего разношерстного или ненужного, предназначенную для аморфной среды внеправительственной и межправительственной сферы. В теории систем эта поразительно откровенная бинаризация могла бы стать образцовым примером того, как система усредняет свою среду с помощью самореферентной конструкции отличия. Следует отметить, что термин НПО был изобретен в среде, хорошо известной своим сознательно неточным и иногда коварным использованием языка — в среде дипломатии, где, со всей вероятностью, оно впервые получило статус стандартного выражения (ср. Willetts, 1982: 1).

Происшедшее на конференции в Сан-Франциско терминологическое переосмысление также вполне могло быть следствием всеобщей мобилизации частного сектора во время войны во всех странах, что снижало восприятие этого сектора как поистине частного или представляющего особые интересы, а также повышало возможность изменения его определения как более неспецифически «негосударственного». Что касается формулировок Статьи 71, важным могло быть то, что «частный» как понятие и не нравилось СССР в целом, и не подходило для Всемирной конференции профсоюзов. Оно также не соответствовало первоначальному намерению создать эту организацию как специализированное учреждение. Формализация консультативных отношений в межправительственной организации между номинально унитарными государствами и частными организациями также могло принудить к выбору «неправительственной организации» как «сбалансированного названия», которым принижается потенциально противоречивая пристрастность последних (Willetts, 2002). Обычно забывают, что термин «неправительственная организация» появился в контексте запрета, урезания и ограничения роли этих организаций на международных аренах. Этот термин — продукт «либерально-реалистического пакта, который полагает частное лицо единицей, определяемой преимущественно национальным государственным устройством (Otto, 1996: 129). И действительно, учитывая практически никем не оспоренную позицию суверенных правительств в официальных межнациональных отношениях теперь и тогда, термин «неправительственная организация» можно легко истолковать как клеймо на группе субъектов, сталкивающейся со значительным противодействием и подозрением.

На этом фоне понятно, почему концепция НПО вытесняет альтернативы в научной теории международных отношений — не только в описательных исследованиях ООН, но и в теоретических работах. В своем преобладающем большинстве исследователи МО просто перенимают мировоззрение правительств и дипломатов. Термин НПО относится напрямую к основным единицам анализа, которые научное сообщество посчитало уместными, а именно государствам/правительствам, и в том, что касается предполагаемой второстепенности его содержания, этот термин самоочевиден от обратного. Как ни парадоксально, термин НПО имеет широкое распространение в «международных отношениях» как раз потому, что по определению оказывается заведомым неудачником.

Более того, термин НПО прекрасно служит признаком отличия теории международных отношений от политологии и политической теории в общем. В силу усиленного внимания множественности общественных или политических сил, последние, естественно, неохотно принимают понятие НПО и продолжают предпочитать конкурирующую терминологию с позитивным содержанием для внутреннего обихода. Так, наблюдение Питера Уиллетта из сферы политики равным образом справедливо и для научного дискурса: притом что такие экспрессивные термины, как «группа давления», «частная добровольная организация» или «организация гражданского общества», могут «вполне законно применяться к большинству НПО, <…> в большинстве политических процессов за не вызывающим возражений всеобъемлющим термином НПО стоит взаимное потворство» (Willetts, 2002). И если вторая часть этого утверждения — лишь отражение официального правительственного и научного восприятия, в других контекстах тот же автор убедительно доказывает, что выбор терминологии важен, если он несет в себе «ментальную образность важного/неважного», и что он сам предпочитает НПО другие термины» (Willetts, 1982: 18, ср. 1). В общем, благодаря своему идиосинкратическому, аполитическому и, в конечном счете, пораженческому характеру термин НПО — естественный любимец господствующей теории международных отношений, с ее невниманием к обществу и его преобладающей дисциплинарной стратегией поэтапной профессиональной диссоциации с политологией.

Сегодня мы наблюдаем спад в позициях государств и правительств как в практических вопросах, так и в научном отражении, и поэтому также необходима опосредованная, а иногда и прямая переоценка «неправительственного». Коннотация «неофициального», «массового», «самодеятельного» и, возможно, «антиправительственного» в «неправительственном» имеет свою привлекательность, в том числе для некоторых из активистов НПО. Тем не менее традиционный механизм распределения значения продолжает работать даже за пределами неумолимой логической зависимости негативного от позитивного. Разумеется, это не значит, что под именем НПО не делалось и не может делаться ничего полезного. Оно неизбежно как описательная категория в системе ООН и стало знаком обмена идеями о многообразном феномене, который сложно классифицировать при помощи одного-единственного термина. Тем не менее выражение «неправительственная организация» продолжает оставаться в кадре, восприятие которого зависит от позиции правительства или государственника даже там, где его точка зрения ничем иным не искажена.

Заключение

Как однажды осторожно заметил правовед-международник Альф Росс (Alf Ross) (на него с одобрением ссылается его коллега Филипп Джессеп (Philip C. Jessup)), «обычно пытаться изменить общепринятую терминологию и безнадежно, и нецелесообразно». Как ни смешно, но оба автора развивают эту невозмутимую мысль, ссылаясь на один конкретный случай, в котором они посчитали лингвистическое употребление настолько неверным, что им показалось оправданным «сделать попытку» улучшить его (Ross, 1947: 73; Jessup, 1956: 2). Предложение Джессепа заменить слово «международный» словом «транснациональный» в качестве общего определения «выходящих за рамки национальных границ действий или событий», как государственных, так и частных, все чаще находит сторонников, несмотря на тенденцию ограничивать его применение случаями, в которых участвуют частные субъекты^7.

Подход в настоящей статье менее радикальный и не пытается предложить новый и незнакомый термин. Я предлагаю заменить термин «неправительственная организация» на «организацию гражданского общества» или, еще лучше, «объединение», кроме случаев, когда это конкретное значение попадает под определение, представленное ниже. Однако самое главное здесь не призыв заменить НПО тем или иным конкретным альтернативным понятием, а переосмыслить НПО, подойдя серьезно к полуприкрытой запрограммированности этого термина и выявив его скрытые коннотации.

К сожалению, терминологический и в конечном счете теоретический беспорядок остается определяющей характеристикой дискурса о НПО и гражданском обществе. Обычно существует разрыв между высокопарными заявлениями и концептуальными устремлениями. Характерный и весьма показательный пример господствующей практики отказаться от понятия вместо того, чтобы его прояснить, приводит Энн Флорини (Ann Florini) в своей заслужившей высокие оценки книге «Грядущая демократия»: «Частный сектор и аморфный третий сектор неправительственных организаций, объединенных под заголовком “гражданское общество”, становятся основными фигурами транснациональной системы управления, заполняя некоторые из оставленных правительствами дыр» (2003: 15). Учитывая господствующую концептуальную мешанину, если удастся пригвоздить хоть один из этих «блуждающих огней» более точным определением, это уже можно считать достижением. Именно этому и посвящена эта статья — теоретическому и эмпирически обоснованному пониманию концепции «неправительственных организаций».

Проблема с дефиницией «неправительственных организаций» до сих пор заключалась в том, что ученые пытались понять эти организации как таковые, тогда как термин, как логически, так и исторически, является просто обобщением дальновидности государственной политики. Многие сетовали на сей печальный факт, но признание этой базовой проблемы в целом не мешало им систематизировать присущие таким организациям качества. В то же время, каким бы хорошо проработанным ни казалось такое определение, отсутствие независимости конкретных административных процедур мешает признать термин «неправительственная организация» пригодным для типологических научных целей. Просто невозможно дать определение проблемной семантической фигуре и не менее проблематичной политической и интеллектуальной истории. Отбросить наследие в виде клейма парии, статуса чужака и зависимости от ранжированной процедуры аккредитации, находящейся в руках государственного антипода, никак невозможно, и это продолжает преследовать дискурс об НПО и глобальной системе управления. По сравнению с характерным для государственного управления термином НПО любое позитивно определенное понятие, подобно понятиям, обычно употребляемым в обсуждениях внутренней политики, было бы более удачной отправной точкой для предметного определения.

Как тогда должно выглядеть соответствующее, опирающееся на практику определение «неправительственной организации»? Помимо таких общих требований к определениям, как достаточность, простота и расширяемость, оно должно отражать семантическую и политическую зависимость с точки зрения сферы правительств и межправительственного взаимодействия. Оно, как в зеркале, должно отражать концептуальную историю и функцию ярлыка НПО в контексте Вестфальской системы и консультативных соглашений с межправительственными организациями, которые присваивают статус и распределяют активы и обязательства. Наконец, определение должно быть релятивистским и политико-ориентированным, вместо того чтобы быть типологическим и государственно-ориентированным. С учетом изложенной выше предыстории, ниже предлагается следующее (описательное, а не теоретическое) определение: неправительственная организация (НПО) — это частный орган, который в этом своем качестве подвергается исключению, маргинализации, ранжированию, сдерживанию или использованию правительством, межправительственной организацией или наблюдателем.

Такое определение — строго релятивистское и условное, имеющее в качестве логической отправной точки мир правительств, и отражающее основные аспекты семантического и прагматического измерения понятия, о которых лица, использующие этот термин, могли не знать. Несмотря на, казалось бы, неблагоприятный сценарий, им описываемый, он никоим образом не должен рассматриваться как закулисная попытка изобрести «третий сектор» НПО, подобно «третьему миру» или «третьему сословию», подобно угнетаемому субъекту с революционной миссией в истории. С одной стороны, существует во многом вполне законная причина для того, чтобы национальные государства и межправительственные субъекты относились к ним так, как описано выше. К осмысленной оценке такой практики можно подойти только на конкретных примерах. С другой стороны, существует целый ряд положительных особенностей и возможностей, которыми могли бы воспользоваться НПО, и все они становятся еще лучше в свете признаваемой неприглядности предложенной выше формулы для целей самоидентификации или нейтрального рассуждения.

Бертил Дюнер (Bertil Dunér) прибегает к иронии и гиперболизации «жаргона НПО», озаглавив свою книгу «Искусство НПОшничества» (1999). Принимая во внимание все более спорный авторитет правительств и государств и растущую самоуверенность негосударственных субъектов, — а эти тенденции в будущем, скорее всего, продолжатся, — представляется вполне вероятным, что мы станем свидетелями дальнейшего спада формального «НПО-мышления» как в теории, так и в практике международных отношений под воздействием позитивных понятий «гражданского общества», концепции явно более богатой и привлекательной (Cohen and Arato, 1992; Keane, 1998; Anheier, 2004)8. Поэтому предложение заменить термин НПО на «постправительственные организации» (Sassen, 1999) вряд ли можно воспринимать как серьезную альтернативу, уж не говоря о дополнительных помехах, напоминающих о бесплодных обсуждениях постмодернизма. Вместо этого, скорее всего, мы станем свидетелями продолжения постепенного вытеснения термина НПО довольной пресной и многословной «организацией гражданского общества» (ОГО).

Притом что это будет свидетельствовать о зрелости в секторе НПО, а также теории международных отношений, суть гражданского общества заключается в том, что Алексис де Токвиль называл «искусством объединения», относящимся как к процессу, так и к структуре^9. И действительно, термин «объединение» хорош не только тем, что не является акронимом, его также предпочитают некоторые из наиболее авторитетных современных ученых и активистов НПО. Юрген Хабермас (Jürgen Habermas) охарактеризовал «(добровольные) объединения» и их сети как «организационный субстрат общества граждан», являющийся, таким образом, «ядром гражданского общества» (1996: 366–367)10. Подобно ему, Марк Нерфин (Marc Nerfin), президент Международного фонда альтернативных вариантов развития, в своей влиятельной статье предложил «объединение» как альтернативу «политически неприемлемому» термину НПО (1987: 173). Понятие «объединения» могло бы щедро послужить отправной точкой для определения веберовского идеального типа, что помогло бы разобраться со всем семейством акронимов, посвященных НПО, и другими явлениями, выходящими за рамки государства и рынка, но не затронутыми ими. Принимая во внимание разнообразие видов деятельности гражданского общества, очевидна потребность в целом ряде применимых подкатегорий, которые могли бы закрепиться в разных областях защитной деятельности и услуг. К сожалению, несмотря на воздействие в последнее время идей Хабермаса на теоретические построения в теории международных отношений^11, нет причин впадать в оптимизм по поводу вероятности, что эстетическое чувство и общий социологический проект повлияют на язык консервативных субъектов в теории и практике международных отношений. Джон Кин (John Keane) так обобщил серьезную проблему осмысления:

«Ханна Арендт (Hannah Arendt) однажды заметила, что, если бродячей собаке дать имя, это повышает ее шансы на выживание. Может быть, четко сформулированное видение глобального гражданского общества — призыв друзьям объединиться в борьбе против унижений и несвободы — станет важным первым шагом в политической задаче переименования нашего мира, дающего ему надежду благодаря свежему восприятию его будущего?» (Keane, 2003: xiii).

Учетные, предпочитающие рациональный выбор, и те из них, кто предпочитает конструктивистские подходы, во многих случаях согласятся, что было бы наивным считать все названия одинаковыми. Понятие «языковые игры» как раз может стать единым знаменателем, выходящим за рамки рационалистически-конструктивистского раздела в теории международных отношений. Как было показано в статье, введение понятия НПО в обиход имело далекоидущие последствия. Ученые, политики и активисты, убежденные, что гражданское общество призвано сыграть определенную роль в международных отношениях, имеют все основания прекратить игнорировать ставшие очевидными в политическом и научном споре последствия от применения негативного языка.

Эта статья в более ранних редакциях была представлена на совместном семинаре по международным отношениям в Стокгольме 15 марта 2006 г., на 47-м ежегодном съезде Ассоциации международных исследований в Сан-Диего 25 марта 2006 г. и на конференции Сети европейских добровольных ассоциаций в Таллине 24 ноября 2006 г. Я благодарю за полезные замечания и предложения Кьелля Энгельбректа, Лило Линаска, Алинну Дж. Лион, Марка Ринарда, Гуннара Шёстедта, Хенрика Стениуса и двух анонимных рецензентов. Исследования для данной статьи проводились в рамках проекта в Университете Грейфсвальда при поддержке Немецкого исследовательского фонда и Шведского института международных отношений.

Примечания

1 Списки сокращений взяты, помимо прочего, из Alger (1999: 394–395) и Ikeorha (2005: 46–51). En-J-Oy — Keane (2003: 160).

2 Примером такого широкого понимания «негосударственного» служит Arts et al. (2001); межправительственные организации исключаются: Josselin and Wallace (2001); примеры (необычного) включения бизнеса в понятие «неправительственного» можно найти в Keane (2003: 8–9); Rechenberg (1997); Judge (1995). Коммерческие предприятия, например «Дженерал Моторз», были аккредитованы при конференциях ООН в качестве НПО (Schechter, 2001: 184).

3 Помимо Новой Зеландии в пользу участия Всемирной конференции профсоюзов высказывались представители СССР, Франции и Китая.

4 Этой идеей я обязан Торбьёрну Норману (Torbjörn Norman). Ср. Pickard (1956: 50, 54).

5 Следует заметить, что Шотуэлл в своих воспоминаниях о послевоенных планах положительно отзывается о «неправительственных представителях» в МОТ, см. Shotwell (1945: 229).

6 Это относится к ФАО, МОТ, МВФ, ЮНКТАД, ПРООН, ЮНИСЕФ, ВОЗ и Всемирному банку, судя по их веб-сайтам на февраль 2006 г. В отличие от этих специализированных учреждений ООН Управление Верховного комиссара ООН по правам человека также придерживается терминологии НПО.

7 Jessup (1956: 2). См., в частности, спецвыпуск по «Транснациональным отношениям и мировой политике» в журнале «International Organizations» 25(3); Risse-Kappen (1995); Keck and Sikkink (1998).

8 Это не означает, что у этого понятия нет проблем, см. Amoore and Langley (2004).

9 Токвиль (1951: 124) говорит о ‘l’art de l’association’. Что характерно, богатство выражения в его первоначальной форме было в XVIII в. передано в переводе Хенри Рива как «искусство объединения» (Tocqueville, 1899: II ch. 7), но в стиле, характерном для 1960-х годов, с их верой в позитивистский социальный инжиниринг, оно было неправильно понято Джорджем Лоренсом (George Lawrence) и переведено просто как «технология объединения» (Tocqueville, 1969: 522).

10 Ср. определение НПО как «добровольных объединений» Уиллеттса (Willetts, 2002); в немецком оригинале Хабермас (Habermas) использует термины «Assoziationen», «Assoziationswesen», «Assoziationsverhältnisse», «Vereinigungen», «Organisationen» и «Bewegungen» (1992: 443–444).

11 См. специальный раздел, посвященный Хабермасу и теории МО, в журнале «Review of International Studies» 31(1); см. также: Risse (2000).

Литература

Alger, Chadwick F. (1999) ‘Strengthening Relations between NGOs and the UN System: Toward a Research Agenda’, Global Society 13(4): 393–409.

Alger, Chadwick F. (2003) ‘Evolving Roles of NGOs in Member State Decision-Making in the UN System’, Journal of Human Rights 2(3): 407–24.

Allain, Annelies (1989) ‘IBFAN: On the Cutting Edge’, Development Dialogue 2: 5–38. Amoore, Louise and Paul Langley (2004) ‘Ambiguities of Global Civil Society’, Review of International Studies 30(1): 89–110.

Anheier, Helmut K. (2004) Civil Society: Measurement, Evaluation, Policy. London: Earthscan.Arts, Bas, Math Noortmann and Bob Reinalda (eds) (2001) Non-State Actors in International Relations. Aldershot: Ashgate.

Aston, Jurij Daniel (2001) ‘The United Nations Committee on Non-Governmental Organizations: Guarding the Entrance to a Politically Divided House’, European Journal of International Law 12(5): 943–62.

Baylis, John and Steve Smith (eds) (2005) The Globalization of World Politics: An Introduction to International Relations. Oxford: Oxford University Press.

Bock, Edwin A. (1955) Representation of Non-Governmental Organizations at the United Nations. Chicago, IL: Public Administration Clearing House.

Boli, John and George M. Thomas (1999) ‘INGOs and the Organization of World Culture’, in John Boli and George M. Thomas (eds) Constructing World Culture: International Nongovernmental Organizations Since 1875, p. 13–49, 303–8. Stanford, CA: Stanford University Press.

Boutros-Ghali, Boutros (1995) ‘Keynote Address to the 47th DPI/NGO Conference’, Transnational Associations 47(6): 345–9.

Carlsnaes, Walter, Thomas Risse and Beth A. Simmons (eds) (2002) Handbook of International Relations. London: Sage.

Chiang, Pei-heng (1981) Non-Governmental Organizations at the United Nations: Identity, Role, and Function. New York: Praeger.

Cohen, Jean L. and Andrew Arato (1992) Civil Society and Political Theory. Cambridge, MA: MIT Press.

Corell, Elisabeth and Michele M. Betsill (2001) ‘NGO Influence in International Environmental Negotiations: A Framework for Analysis’, Global Environmental Politics 1(4): 65–85.

DeMars, William E. (2005) NGOs and Transnational Networks: Wild Cards in World Politics. London: Pluto.

Dunе´r, Bertil (1997) ‘The Fight for Greater NGO Participation in the UN’, Security Dialogue 28: 301–15.

Dunе´r, Bertil (1999) The Art of NGO-ing. Research Report 32. Stockholm: Swedish Institute of International Affairs.

ECOSOC (1946) ‘3: Arrangements for Consultation with Non-Governmental Organizations’, Economic and Social Council, Official Records 2, Annex 14: 481–6. ECOSOC (1950a) ‘288B (X): Arrangements for Consultation with Non-Governmental Organizations’, Resolutions adopted by the Economic and Social Council (ECOSOC) during its session 10: 24–33.

ECOSOC (1968) ‘1296 (XLIV): Arrangements for Consultation with Non- Governmental Organizations’, Resolutions adopted by the Economic and Social Council (ECOSOC) during its session 44: 21–6.

ECOSOC (1996) ‘1996/31: Consultative Relationship between the United Nations and Non-Governmental Organizations’, Resolutions and Decisions of the Economic and Social Council: 53–61.

Edwards, Michael (1998/99) ‘Are NGOs Overrated? Why and How to Say “No’’’, Current Issues in Comparative Education 1(1): 55–61.

Eichelberger, Clark M. (1977) Organizing for Peace: A Personal History of the Founding of the United Nations. New York: Harper & Row.

Fenaux, Robert (1978) ‘The Transnational Family of Associations (INGOs) and the New World Order’, Transnational Associations 30(4): 192–9.

Florini, Ann M. (2003) The Coming Democracy: New Rules for Running a New World. Washington, DC: Island Press.

FRUS (1945) Foreign Relations of the United States: Diplomatic Papers 1945, vol. 1: General: The United Nations. Washington, DC: Department of State (published 1967).

Ghils, Paul (1992) ‘International Civil Society: International Non-governmental Organizations in the International System’, International Social Science Journal 44: 417–29.

Ginsburg, Mark B. (1998/99) ‘NGOs: What’s in an Acronym?, Current Issues in Comparative Education 1(1): 29–34.

Habermas, Jürgen (1992) Faktizität und Geltung: Beiträge zur Diskurstheorie des Rechts und des demokratischen Rechtsstaats. Frankfurt/Main: Suhrkamp.

Habermas, Jürgen (1996) Between Facts and Norms: Contributions to a Discourse Theory of Law and Democracy. Cambridge, MA: MIT Press.

Halliday, Fred (2001) ‘The Romance of Non-state Actors’, in Daphnе´ Josselin and William Wallace (eds) Non-state Actors in World Politics, p. 21–37. Basingstoke: Palgrave.

Hayes, Peter (1977) ‘The Term “NGO”: Provisional Comments by the NGO Environment Liaison Centre, Nairobi’, Transnational Associations 29(4): 136–8.

Hüfner, Klaus (1995) ‘Non-Governmental Organizations’, in Rüdiger Wolfrum (ed.) United Nations: Law, Policies and Practice, vol. 2, p. 927–35. München: Beck. Ikeorha, Offiaji Dele-Israel (2005) NGOs in the Twenty-First Century. Kaduna: Network Publishers. Available from: <http://cangoshq.tripod.com/21stcentury.pdf>. Accessed 20 April 2006.

Iriye, Akira (2002) Global Community: The Role of International Organizations in the Making of the Contemporary World. Berkeley, CA: University of California Press.

Jessup, Philip C. (1956) Transnational Law. New Haven, CT: Yale University Press. Josselin, Daphnе´ and William Wallace (eds) (2001) Non-state Actors in World Politics. Basingstoke: Palgrave.

Judge, Anthony (1995) ‘NGOs and Civil Society: Some Realities and Distortions: The Challenge of “Necessar y-to-Governance Organizations” (NGOs)’, Transnational Associations 47(3): 156–80.

Judge, Anthony (1997) ‘Interacting Fruitfully with Un-Civil Society: The Dilemma for Non-civil Society Organizations’, Transnational Associations 49: 124–32.

Judge, Anthony (2003) ‘Global Civil Society: Strategic Comments on “The Path Ahead” Discussion Paper’, Brussels. Available from: <http://www.laetusinprae- sens.org/docs00s/civahead.php>. Accessed 20 April 2006.

Keane, John (1998) Civil Society: Old Images, New Visions. Cambridge: Polity Press. Keane, John (2003) Global Civil Society? Cambridge: Cambridge University Press. Keck, Margaret E. and Kathryn Sikkink (1998) Activists Beyond Borders: Advocacy Networks in International Politics. Ithaca, NY: Cornell University Press.

Kissling, Claudia (forthcoming) ‘The Evolution of CSOs’ Legal Status in International Governance and its Relevance for the Legitimacy of International Organizations’, in Jens Steffek, Claudia Kissling and Patrizia Nanz (eds) Civil Society Participation in European and Global Governance: A Cure for the Democratic Deficit? Basingstoke: Palgrave.

Korten, David C. (1990) Getting to the 21st Century: Voluntary Action and the Global Agenda. West Hartford, CT: Kumarian.

Koselleck, Reinhart (1992) Futures Past: On the Semantics of Historical Time. Cambridge, MA: MIT Press.

Kriesberg, Louis (1997) ‘Social Movements and Global Transformation’, in Jackie Smith, Charles Chatfield and Ron Pagnucco (eds) Transnational Social Movements and Global Politics: Solidarity Beyond the State, p. 3–18. Syracuse, NY: University Press.

Luhmann, Niklas (1982) ‘Interaction, Organization, and Society’, in Niklas Luhmann (ed.) The Differentiation of Society, p. 69–89. New York: Columbia University Press.

Martens, Kerstin (2002) ‘Mission Impossible? Defining Nongovernmental Organizations’, Voluntas 13(3): 271–85.

Martens, Kerstin (2005) NGOs and the United Nations: Institutionalization, Professionalization and Adaptation. New York: Palgrave.

Mearsheimer, John J. (2001) The Tragedy of Great Power Politics. New York: Norton.

Morozov, Grigorij I. (1971) Internationale Organisationen: Ihre Rolle im Prozess der Veränderung des internationalen Klassenkräfteverhältnisses. Berlin: Staatsverlag.

Natsios, Andrew S. (1996) ‘NGOs and the UN System in Complex Humanitarian Emergencies: Conflict or Cooperation’, in Thomas Weiss and Leon Gordenker (eds) NGOs, the UN, and Global Governance, p. 67–81. Boulder, CO: Rienner.

Nerfin, Marc (1987) ‘Neither Prince nor Merchant: Citizen — An Introduction to the Third System’, Development Dialogue 1: 170–95.

Otto, Dianne (1996) ‘Nongovernmental Organizations in the United Nations System: The Emerging Role of International Civil Society’, Human Rights Quarterly 18(1): 107–41.

Paul, James A. (1999) ‘NGOs and the United Nations: Comments for the Report of the Secretary General’, New York: Global Policy Forum. Available from: < http://www. globalpolicy.org/ngos/docs99/gpfrep2.htm>. Accessed 20 April 2006.

Pickard, Bertram (1956) The Greater United Nations: An Essay Concerning the Place and Significance of International Non-governmental Organizations. New York: Carnegie Endowment for International Peace.

Poulton, Naomi and David Simpson (2004) Natural Allies: UNEP and Civil Society. Nairobi: UNEP.

Rechenberg, Hermann (1997) ‘Non-Governmental Organizations’, in Rudolf Bernhardt (ed.) Encyclopedia of Public International Law, vol. 3: Jan Mayen to Pueblo Incident, p. 612–8. Amsterdam: Elsevier.

Risse, Thomas (2000) ‘“Let’s Argue!”: Communicative Action in World Politics’, International Organization 54(1): 1–39.

Risse, Thomas (2002) ‘Transnational Actors and World Politics’, in Walter Carlsnaes, Thomas Risse and Beth A. Simmons (eds) Handbook of International Relations, p. 255–74. London: Sage.

Risse-Kappen, Thomas (ed.) (1995) Bringing Transnational Relations Back In: Non- State Actors, Domestic Structures and International Institutions. Cambridge Studies in International Relations 42. New York: Cambridge University Press.

Robins, Dorothy B. (1971) Experiment in Democracy: The Story of US Citizen Organizations in Forging the Charter of the United Nations. New York: Parkside. Ross, Alf (1947) A Textbook of International Law: General Part. London: Longman.

Russell, Ruth B. (1958) A History of The United Nations Charter: The Role of the United States 1940–1945. Washington, DC: Brookings.

Salamon, Lester M. and Helmut K. Anheier (1997a) ‘Introduction: In Search of the Nonprofit Sector’, in Lester M. Salamon and Helmut K. Anheier (eds) Defining the Nonprofit Sector: A Cross-national Analysis, p. 1–8. Manchester: Manchester University Press.

Salamon, Lester M. and Helmut K. Anheier (1997b) ‘The Challenge of Definition: Thirteen Realities in Search of a Concept’, in Lester M. Salamon and Helmut K. Anheier (eds) Defining the Nonprofit Sector: A Cross-national Analysis, p. 11–28. Manchester: Manchester University Press.

Sassen, Saskia (1999) ‘A New Geography of Power?’, New York: Global Policy Forum. Available from: <http://www.globalpolicy.org/nations/sassen.htm>. Accessed 20 April 2006.

Schechter, Michael (2001) ‘Making Meaningful UN-sponsored World Conferences in the 1990s’, in Michael Schechter (ed.) United Nations-sponsored World Conferences: Focus on Impact and Follow-up, p. 184–217. Tokyo: United Nations University Press.

Seary, Bill (1996) ‘The Early History: From the Congress of Vienna to the San Francisco Conference’, in Peter Willetts (ed.) ‘The Conscience of the World’: The Influence of Non-Governmental Organisatons in the UN System, p. 15–30. London: Hurst.

Sharp, Walter R. (1968) The United Nations Economic and Social Council. Columbia University Studies in International Organization. New York: Columbia University Press.

Shestack, Jerome J. (1978) ‘Sisyphus Endures: The International Human Rights NGO’, New York Law School Law Review 24(1): 89–123.

Shotwell, James T. (1945) The Great Decision. New York: Macmillan.

Skinner, Quentin (2002) Visions of Politics, vol. 1: Regarding Method. Cambridge: Cambridge University Press.

Snider, Christy Jo (2003) ‘The Influence of Transnational Peace Groups on US Foreign Policy Decision-Makers during the 1930s: Incorporating NGOs into the UN’, Diplomatic History 27: 377–404.

Stettinius, Edward R. (1945) Charter of the United Nations: Report to the President on the Results of the San Francisco Conference. Washington, DC: Government.

Stromquist, Nelly P. (1998/99) ‘NGOs in a New Paradigm of Civil Society’, Current Issues in Comparative Education 1(1): 62–7.

Tavares de Sа`, Hernane (1966) The Play Within the Play: The Inside Story of the UN. New York: Knopf.

Tocqueville, Alexis de (1899) Democracy in America. New York: Colonial Press. Available from: <http://xroads.virginia.edu/~Hyper/detoc/ch2_07.htm>.

Tocqueville, Alexis de (1951) Œuvres complètes, vol. 1: De la démocratie en Amérique, vol. 2. Paris: Gallimard.

Tocqueville, Alexis de (1969) Democracy in America. Garden City, NY: Anchor. UNCIO (1945–1955) Documents of the United Nations Conference on International Organization, San Francisco, 1945, vol. 1–22. London: United Nations Information Organization.

United Nations (1955) Repertory of Practice of United Nations Organs, vol. 3: Articles 55–72 of the Charter. New York.

United Nations (1992) Report of the United Nations Conference on Environment and Development, Rio de Janeiro, 3–14 June 1992, vol. I: Resolutions Adopted by the Conference. New York.

United Nations (2004) We the Peoples: Civil Society, the United Nations and Global Governance: Report of the Panel of Eminent Persons on United Nations–Civil Society Relations. New York.

United Nations (2005) ‘NGOs and the United Nations Department of Public Information: Some Questions and Answers’. New York. Available from: <http://www.un.org/dpi/ngosection/brochure.htm>. Accessed 20 April 2006. US Government (1945) United States Government Manual.

Wendt, Alexander (1999) Social Theory of International Politics. Cambridge Studies in International Relations 67. Cambridge: Cambridge University Press.

WFTU (1945) Report of the World Trade Union Conference Congress: September 25– October 8 1945, Palais de Chaillot, Paris. Paris: World Federation of Trade Unions. White, Lyman Cromwell (1951) International Non-Governmental Organizations: Their Purposes, Methods, and Accomplishments. New Brunswick, NJ: Rutgers University Press.

Willetts, Peter (1982) ‘Pressure Groups as Transnational Actors’, in Peter Willetts (ed.) Pressure Groups in the Global System: The Transnational Relations of Issue- Oriented Non-Governmental Organizations, p. 1–27. London: Pinter.

Willetts, Peter (1996) ‘Consultative Status for NGOs at the United Nations’, in Peter Willetts (ed.) ‘The Conscience of the World’: The Influence of Non-Governmental Organisatons in the UN System, p. 31–62. London: Hurst.

Willetts, Peter (2002) ‘What is a Non-Governmental Organization?’, in UNESCO (ed.) Encyclopedia of Life Support Systems: Encyclopedia of Institutional and Infrastructural Resources. Oxford: Eolss Publishers: Available from <http://www.staf f.city.ac.uk/p.willetts/CS-NTWKS/NGO-ART.HTM>). Accessed 20 April 2006.

Woodbridge, George (ed.) (1950) UNRRA: The History of the United Nations Relief and Rehabilitation Administration, vol. 1–3. New York: Columbia University Press. WTUC (1945) Report of the World Trade Union Conference, County Hall, London, February 6th to 17th, 1945. London: Trades Union Congress.

Раздел 5

Безопасность:
традиционные и новые вызовы

Открывая раздел

Д. В. Тренин

Традиционные и новые вызовы безопасности в международных отношениях

Деление проблематики безопасности на традиционные и новые вызовы и угрозы довольно условно. Традиционные угрозы, такие как трансграничная агрессия, не столько отходят на второй план, сколько меняют форму. Угроза глобальной ядерной войны снизилась, но процесс распространения ядерного оружия привел к тому, что эта угроза возникла в регионах, считавшихся прежде периферийными. Идеологическая борьба между коммунизмом и либеральной демократией уступила место борьбе между демократией и религиозным экстремизмом. Религиозные войны, межэтнические конфликты, вооруженный сепаратизм и ирредентизм охватывают страны и целые регионы. При этом главным источником напряженности становятся внутристрановые проблемы. Угроза терроризма, возникшая еще в XIX в., с развитием науки и техники поднялась до глобального уровня. Наука и техника открывают новые сферы противоборства, в том числе военного, — такие, как киберпространство. Ряд угроз — от эпидемий смертельно опасных болезней до последствий изменения климата — не имеет источника в человеческом обществе, но представляет опасность для человечества в целом. Глобализация проблематики безопасности, тесное переплетение внутренних и внешних факторов ведут к формированию чрезвычайно широкой и разнообразной повестки дня. В этом состоит одна из главных особенностей международной среды начала XXI столетия по сравнению с более простой обстановкой второй половины XX в.

С точки зрения эволюции системы международных отношений рубеж между современной эпохой и ее непосредственной предшественницей — периодом холодной войны — приходится на конец 1980-х — начало 1990-х годов. Прекращение военно-политического противостояния и идеологического противоборства между Востоком и Западом, Советским Союзом и КНР; начало эпохи реформ в Китае; ускорение экономического роста в Индии; начало формирования единой Европы под флагом Европейского союза; демократизация десятков государств от Латинской Америки и Африки до Восточной Европы и Юго-Восточной Азии — эти и другие важнейшие перемены ознаменовали становление нового качества международных отношений.

Это новое качество потребовало фундаментального пересмотра проблематики международной безопасности. В течение всего периода холодной войны с конца 1940-х по конец 1980-х годов в ней преобладали вопросы отношений двух сверхдержав, в их ракетно-ядерной, политико-идеологической, блоковой редакции. Ядерное сдерживание на различных уровнях и в различных условиях обстановки оставалось доминирующей темой. Остальные важные темы — международные военно-политические кризисы, подобные Берлинским и Карибскому; региональные конфликты с участием третьих стран, типа Ближневосточного; локальные войны, типа Корейской, Вьетнамской и Афганской; партизанские движения в Азии, Африке и Латинской Америке дополняли картину всемирного противоборства двух блоков. Обеспечение минимального уровня международной безопасности в этих условиях ставило на первый план проблемы контроля над вооружениями, прежде всего ядерными, и обеспечение стабильности на центральном фронте холодной войны — на Европейском континенте.

Быстрое завершение холодной войны на рубеже 1980-х годов практически в одночасье изменило повестку дня в сфере безопасности. Создалась ситуация, в которой все крупные державы оказались в состоянии мира между собой, а одна из держав — Соединенные Штаты Америки — выдвинулась на никем не оспаривавшуюся тогда позицию глобального лидера-гегемона. Ядерное оружие осталось на вооружении тех немногих государств, которые им обладали, но ядерное сдерживание с авансцены мировой политики быстро ушло на «фоновый» уровень. Баланс обычных вооружений, постоянная борьба за поддержание которого давала неослабевающий импульс гонке вооружений, с прекращением военно-политической конфронтации утратил прежнее значение. Экономические связи и финансовые потоки, не сдерживаемые более закрытыми границами и идеологическими барьерами, создали подлинно глобальное пространство капитализма. Главными проблемами безопасности с начала 1990-х годов стали формирование партнерских — а в ряде случаев союзнических — отношений между бывшими противниками в холодной войне и стабилизация стран и регионов, где с распадом биполярного порядка возник вакуум безопасности. С отступлением угрозы мировой ядерной катастрофы важнейшее значение приобрели вопросы нераспространения — за пределами «признанных» ядерных держав — оружия массового уничтожения, особенно ядерного, а также ракетных и других передовых военных технологий.

Центр тяжести проблематики международной безопасности сместился от отношений сверхдержав и возглавляемых ими коалиций на отношения внутри нестабильных стран и территорий, возникших в результате распада ряда государств — прежде всего на Балканах, а также на пространстве бывшего СССР, от Молдавии до Кавказа и Таджикистана. Появился термин «несостоявшееся (или падающее) государство» (failed state). Актуальной темой в этой связи стало миротворчество — от традиционных операций ООН по поддержанию мира до усилий по восстановлению мира и принуждения к нему. Необходимость обеспечения постконфликтного урегулирования вызвала необходимость международной помощи в становлении новых государств (nation/statebuilding). Все эти усилия осуществлялись, как правило, на коллективной основе, на основе мандата Организации Объединенных Наций, в Совете Безопасности которой возникло небывалое прежде единодушие постоянных членов Совета.

Это единодушие, однако, длилось не долго. Возникшие во второй половине 1990-х годов разногласия между Россией и странами Запада во главе с США заблокировали возможность принятия согласованных решений. Миротворчество в этих условиях трансформировалось в практику гуманитарных интервенций. В области теории были предприняты усилия по модернизации международного права с перенесением акцента с государственного суверенитета и территориальной целостности на права человека. Произошел поворот от усилий по прекращению конфликта между сторонами к вмешательству в пользу одного из участников конфликта и последующему «наведению порядка». Новый мировой порядок 1990-х отличался отчетливым доминированием одной державы, «организующей» остальной мир. Военные, политические и экономические возможности США позволяли осуществлять такое вмешательство практически в любом регионе мира. Операция США и НАТО против Югославии (1999 г.), воздушные удары по Ираку, Афганистану, Судану имели, однако, серьезные последствия для американо-российских отношений. В российской внешнеполитической концепции, стратегии национальной безопасности и военной доктрине появились элементы хеджирования потенциальных угроз, исходящих от партнера.

Террористические удары по Нью-Йорку и Вашингтону, нанесенные исламистами 11 сентября 2001 г., для США стали переворотом в развитии проблематики безопасности. Исламский радикализм и экстремизм, взявший на вооружение терроризм и выведший его на глобальный уровень, стали восприниматься во всем мире как главная угроза международной безопасности. Возникла широкая антитеррористическая коалиция, объединившая страны Запада, Россию, Китай, Индию, Иран и многие другие государства. Поиск путей эффективного противодействия терроризму и нейтрализации социально-экономических, политических и идеологических факторов, его порождающих, стал главным направлением исследований в сфере международной безопасности.

Антитеррористическая коалиция, однако, не долго просуществовала в широком формате. Если операция США в Афганистане, начавшаяся в октябре 2001 г., была активно поддержана практически всеми государствами, то вторжение в Ирак в 2003 г. произошло без мандата СБ ООН. При этом если критиковавшие действия США союзники — Германия и Франция — спустя некоторое время восстановили прежнюю атмосферу в отношениях с Вашингтоном, то в отношениях с Россией разногласия по вопросам международной безопасности углубились и вскоре приобрели фундаментальный характер. В то время как в США актуальным направлением исследований стали контртеррористические и противоповстанческие операции, а также нациестроительство — применительно к таким странам, как Ирак и Афганистан, — в России обозначилась тенденция к противостоянию гегемонизму США. В яркой форме эта тенденция проявилась в речи президента Владимира Путина в Мюнхене в феврале 2007 г. Проблематика безопасности, таким образом, оказалась тесно увязанной с вопросами миропорядка и мирового управления (global governance).

С другой стороны, все более тесное переплетение внутриполитических проблем с внешнеполитическими — в том числе в аспекте безопасности — привело к возрастанию роли идеологического фактора и новейших коммуникационных технологий. Вначале «цветные революции» в странах Восточной Европы, Кавказа и Центральной Азии в 2000–2005 гг., а затем события «арабской весны» 2011–2012 гг. и «майданная революция» на Украине 2013–2014 гг. стали возможными во многом благодаря применению протестными силами социальных сетей. При этом в Грузии, Сирии, Ливии и на Украине внутриполитические процессы привели к войнам с участием внешних сил.

Технологический прогресс создал новую сферу цифровых коммуникаций, которая стала полем не только сотрудничества и взаимодействия, но также и новых угроз. Зависимость всех современных обществ от информационных технологий заставляет искать методы противодействия различным киберугрозам и — одновременно — способы ведения наступательных операций против возможных противников. Речь сейчас идет не только о возможностях, но о реальных фактах противоборства государств в киберпространстве. Фактически впервые со времен появления ядерного оружия в 1940-х годах появилась принципиально новая сфера применения силы в международных отношений. Обеспечение кибербезопасности, соответственно, становится одной из важнейших проблем современной международной безопасности.

Еще одним новым направлением политики безопасности является противодействие негативным изменениям климата на Земле. С 1990-х годов идет процесс согласования усилий всех государств с целью сокращения выбросов углекислого газа в атмосферу, разрушающих озоновый слой вокруг Земли и создающих эффект глобального потепления. Несмотря на продолжающиеся научные споры вокруг причин повышения температуры Земли, сам факт повышения средней температуры является общепризнанным. Потепление способно вызвать серьезные последствия общепланетарного масштаба, такие как затопление обширных и ныне густонаселенных территорий, целых государств.

Многократно возросшая в последние десятилетия мобильность населения создала ряд серьезных проблем. Неконтролируемая миграция создает этнополитическую нестабильность в развивающихся государствах и дополнительную нагрузку на социальную сферу в развитых странах. Концентрация инокультурных элементов без их ассимиляции приводит к формированию социально-культурных анклавов, разрушающих традиционный уклад жизни и бросающих вызов ценностям принимающего общества. Во всех случаях внешняя среда оказывается источником серьезных угроз для внутреннего устройства современных обществ.

Развитие средств передвижения делает современные общества более уязвимыми по отношению к различного рода эпидемиям. В принципе, угроза трансграничных эпидемий — одна из древнейших в истории человечества. Достаточно вспомнить Великую чуму 1348 г., существенно сократившую население средневековой Европы, или страшную эпидемию гриппа («испанку»), которая свела в могилу миллионы европейцев в 1918 г. Колоссальное снижение «болевого порога» современных обществ заставляет правительства ведущих государств заботиться о медицинской безопасности в самых отдаленных точках мира, купируя распространение эпидемий.

Развитие трансграничных связей создает также возможности для формирования трансграничных преступных сообществ. Международная преступность — от отмывания денег и торговли людьми до наркоторговли и тайной торговли оружием — оказывается тесно связанной с другими глобальными угрозами, в том числе международным терроризмом. В принципе, такая ситуация способствует объединению самых разных государств мира перед лицом грозящей им общей опасности. В реальной действительности, однако, политические разногласия, коренящиеся в различии или противоположности интересов отдельных государств, препятствуют эффективному взаимодействию.

Современные технологии привели к актуализации очень старых угроз безопасности, таких как пиратство или работорговля. В 2000-х годах обстановка вакуума власти — и соответственно безопасности — в Сомали возродила пиратский промысел у восточных берегов Африки, для борьбы с которым пришлось создать международную коалицию в составе США и других стран НАТО, Китая, Индии, России и других стран. Работорговля превратилась в выгодный бизнес, особенно на Ближнем и Среднем Востоке, а захваты заложников с последующим использованием их в пропагандистских целях стали одной из технологий современного терроризма.

Несмотря на перечисленные колоссальные сдвиги последних трех десятилетий, традиционная повестка дня не ушла окончательно в прошлое. Украинский кризис 2014 г. продемонстрировал, что процесс формирования многополярного мира не обязательно будет проходить бесконфликтно. Санкции, наложенные на Россию Соединенными Штатами Америки, Европейским союзом, Японией и рядом других стран, очевидно, подрывают процесс глобализации и совершенно в иной плоскости ставят вопросы экономической, а также информационной безопасности. Роль ядерного сдерживания в отношениях между великими державами вновь повысилась, притом что число этих держав выросло. Очевидно, что возвращается — в обновленном, но в целом знакомом виде — проблематика европейской безопасности. На повестке дня стоит задача обеспечения безопасности в Азии — от Корейского полуострова и Восточно- и Южно-Китайского морей. Сложнейший комплекс проблем безопасности возник на Ближнем и Среднем Востоке. Появление исламистских образований в Ираке и Сирии, а также попытки их создания в Западной и Восточной Африке (Нигерия, Мали и Сомали) бросают новый вызов практикам и теоретикам международных отношений и внешней политики. Предлагаемые вниманию читателей материалы раскрывают лишь некоторые из наиболее актуальных новых проблем безопасности в современном мире. Они приглашают к размышлениям и дальнейшим творческим усилиям по осмыслению проблематики безопасности и практическому поиску путей к установлению прочного мира.

Оружие массового уничтожения, обычные вооружения и международная безопасность

Грэхам Элисон

Ядерный беспорядок
Aнализируя ядерные угрозы******

Система нераспространения ядерного оружия в мире сегодня так же неустойчива и хрупка, как была мировая финансовая система два года назад, когда не слишком проницательные мудрецы объявляли ее эффективной, стабильной и устойчивой. После Кубинского кризиса 1962 г. (в связи с размещением на Кубе советских ракет) президент Джон Кеннеди, который считал, что этот кризис мог с вероятностью 1:3 привести к ядерной войне, решил, что существовавшая тогда система размещения ядерного оружия чревата опасным риском, неприемлемым для человечества. «Я предвижу возможность того, что в 1970-х годах президент США окажется в ситуации, когда в мире будет уже 15, или 20, или 25 стран, обладающих ядерным оружием». И далее: «Я считаю, что в этом заключается самая большая потенциальная опасность». В этой оценке Кеннеди отразились распространенные тогда опасения, что по мере того, как все новые страны будут получать доступ к передовым технологиям, позволяющим создавать ядерное оружие, они воспользуются такой возможностью. Несмотря на то что дальнейший ход событий оказался иным, предупреждение Кеннеди способствовало осознанию в мире наличия угрозы, которую представляло неконтролируемое распространение ядерного оружия, угрозы, с которой мириться нельзя.

Прогноз Кеннеди послужил толчком для целого ряда дипломатических инициатив, которые, в частности, включали установление «горячей линии» связи между Вашингтоном и Москвой, введение одностороннего моратория на ядерные испытания, а также запрет на вывод ядерного оружия в космос. Мировое сообщество, не желая мириться с перспективой, о котoрой говорил Кеннеди, приступило к переговорам по вопросам различных международных ограничений и запретов, главным из которых стал Договор о нераспространении ядерного оружия 1968 г. (ДНЯО). Благодаря введению режима нераспространения 184 государства, более 40 из которых обладают техническими возможностями для создания своего ядерного арсенала, взяли на себя обязательства по отказу от ядерных вооружений. Четыре десятилетия прошло с момента подписания ДНЯО, и на сегодня в мире насчитывается лишь 9 ядерных государств. При этом за более чем 60 лет не было ни одного случая применения ядерного оружия как средства нападения.

В 2004 г. Генеральный секретарь ООН сформировал рабочую группу для изучения потенциальных угроз, которые могут возникнуть для мира и безопасности на планете. Группа определила ядерный Армагеддон как главную угрозу и предупредила: «Мы приближаемся к такому рубежу, за которым распад режима нераспространения может стать необратимым процессом, и результатом его будет лавинный эффект, каскад распространения ядерного оружия». Ход событий после 2004 г. лишь акцентировал риск возникновения необратимого каскадного процесса.

Существующий ядерный миропорядок крайне неустойчив, и три самые актуальные проблемы здесь связаны с Северной Кореей, Ираном и Пакистаном. Если в ближайшие несколько лет Северная Корея и Иран выдвинутся в ряд государств, обладающих ядерным оружием, это подорвет режим нераспространения. Если в Пакистане выпустят из-под контроля хотя бы одну единицу ядерного оружия и этим оружием воспользуются террористы, весь мир переменится. Изменится жизнь в городах, сузится сфера действия гражданских прав и свобод, сегодня считающихся основными, изменятся представления о том, каким должен быть режим ядерных вооружений.

Генри Киссинджер как-то заметил, что подлинное испытание для государственного деятеля — это способность различить «то или иное изменение на международной арене, которое представляет столь большую угрозу для безопасности страны, что такому изменению необходимо противодействовать, в какой бы форме оно ни проявлялось и каким бы законным и естественным оно ни казалось». Как раз таким изменением может стать развал существующего ядерного режима. Как результат, опасность ядерного терроризма и ядерной войны возрастет настолько, что сегодня здравомыслящие политики должны сделать все возможное, чтобы предотвратить такое развитие событий.

Ядерный каскад

Семь сценариев могут привести к подрыву существующего режима в области ядерных вооружений. К ним относится расширение программ ядерного вооружения в Северной Корее, продолжающиеся ядерные притязания Ирана, нарастающая нестабильность в Пакистане, угроза, исходящая от уцелевших остатков «Аль-Каиды», распространяющееся циничное отношение к режиму нераспространения, новый подъем в индустрии ядерной энергетики и, наконец, новый взгляд на роль, которую может играть ядерное оружие в международных отношениях.

Среди политиков и дипломатов пока еще нет ясного представления о том, что происходит в Северной Корее в последние годы. Одна из самых бедных и изолированных стран мира, Северная Корея, к 2001 г. накопила запасы плутония, достаточные для создания максимум двух атомных бомб. Сегодня она обладает арсеналом в десять бомб и провела два испытания ядерного оружия. В настоящее время северокорейцы накапливают плутоний для одиннадцатой бомбы и восстанавливают свой реактор в Йонбене, обладающий мощностью для ежегодного производства плутония в количестве, достаточном для двух бомб. Кроме того, Пхеньян провел несколько испытаний ракет дальнего действия, и надежность их повышается, а также занимается распространением ядерных технологий (включая продажу Сирии реактора той же модели, что работает в Йонбене) и, возможно, занят разработкой второго направления в создании ядерного оружия — строительством предприятия по обогащению урана.

В отношении режима нераспространения ядерного оружия здесь сразу возникают два вопроса. Во-первых, неужели Ким Чен Ын всерьез воображает, что ему удастся просто так продавать ядерное оружие Усаме бен Ладену или Ирану? По-видимому, да, если учесть продажу Сирии реактора для производства плутония. Во-вторых, каковы могут быть последствия для ДНЯО, если одно из самых слабых в мире государств может безнаказанно нарушать положения режима и бросать вызов государствам самым мощным, которыми и являются страны, обеспечивающие выполнение договора?

Шаги Северной Кореи в ядерной области уже вызвали реакцию в Сеуле, Токио и других столицах региона, причем здесь уже говорят о возможных мерах, которые прежде считались табу. Несмотря на то что в политической традиции Японии ядерное оружие отвергается однозначно, в 2002 г. тогдашний премьер-министр Дзюнъитиро Коидзуми показал, как быстро все может измениться, заметив в одном из своих выступлений:
«…существенно то, что, хотя у нас его [ядерного оружия] нет, мы могли бы его иметь». Следует учесть, что Япония уже обладает запасом в 2 тыс. кг высокообогащенного урана и имеет хорошо разработанную программу строительства ракет (для запуска искусственных спутников). Так что если Токио придет к выводу о необходимости иметь свой собственный надежный ядерный щит, то достаточно серьезная программа по ядерному оружию может быть принята практически за несколько дней.

Между тем ядерная одиссея Ирана стала своего рода движущейся мишенью. Переговорный процесс сегодня, похоже, дает проблески надежды. Однако едва ли следует ожидать, что позиция Ирана будет менее упорной и уклончивой, чем позиция Северной Кореи. Все указывает на то, что Иран методично выстраивает широкую систему предприятий по добыче, переработке и обогащению урана, которая может служить инфраструктурой для получения ядерного оружия. В настоящее время в Иране отрабатываются технологии для самостоятельного производства, установки и запуска в работу центрифуг. В Иране уже работает 4500 центрифуг, производительноcть которых составляет в среднем 6 фунтов низкообогащенного урана в день, и еще 3700 центрифуг установлены и могут быть запущены в работу в любой момент. В стране сейчас накоплен запас низкообогащенного урана, превышающий 3 тыс. фунтов. При дальнейшем обогащении этого достаточно для создания двух бомб типа той, что была сброшена на Хиросиму. Более того, как показывает раскрытая информация о прежде засекреченном обогатительном предприятии в Куме, Иран серьезно проанализировал опасность военного удара, который может быть нанесен по установке, находящейся, как известно, в Натанзе. Не исключено, что в качестве страховки от такого риска в стране скрытно построено несколько обогатительных установок — как средство на случай обострения ситуации.

Если в какой-то момент в предстоящие несколько лет Иран проведет испытания ядерного оружия, не исключено, что в последующее десятилетие на Ближнем Востоке появятся и иные, новые обладатели ядерного оружия. Саудовская Аравия, к примеру, заявляет о неприемлемости такой перспективы, где Иран, шиитское государство и соперник в регионе, располагает ядерным оружием, в то время как у саудовцев его нет. Учитывая обстоятельства технического характера, Саудовская Аравия, вероятнее, станет не создателем, а покупателем оружия. И действительно, у спецслужб США есть подозрения, что саудовские и пакистанские службы безопасности уже проводят некие двусторонние собеседования относительно продажи или передачи «исламской бомбы». В 1980-х годах Саудовская Аравия тайно закупила в Китае 36 ракет CSS-2 с дальностью действия до 1500 миль (примерно 2400 км. — Прим. ред.), причем не предназначенных ни для какого иного боевого применения, кроме доставки ядерных боеголовок.

Примеру Ирана в отношении ядерного оружия могут также последовать Египет и Турция. Как сказал бывший советник по национальной безопасности США Брент Скоукрофт, давая показания перед сенатской комиссией по иностранным делам в марте 2009 г.: «Мы находимся на пике взрывного распространения ядерного оружия, и Иран сейчас — живой тому пример. Если Ирану будет позволено действовать так и дальше, будь то в целях самообороны или по разным другим причинам, мы можем получить полдюжины стран в регионе и еще 20, 30 или больше в мире, которые, на всякий случай, пойдут тем же путем».

Ядерный террорист

Как отметил генеральный директор Международного агентства по атомной энергии (МАГАТЭ) Мохаммед Эль-Барадеи, ядерный терроризм «является самой серьезной опасностью, с которой сталкивается мир». В 2007 г. конгресс США учредил Комиссию по предотвращению распространения оружия массового уничтожения. Эта комиссия, членом которой я состою, в декабре 2008 г. представила конгрессу и новой администрации свой доклад. В докладе содержалось два интригующих вывода. Первый: если мир продолжит свое движение в том же направлении, вероятность проведения успешной ядерной или биологической акции в какой-нибудь точке мира будет велика как никогда. И второй: «Если проследить линии распространения терроризма и оружия массового уничтожения, то сегодня все они пересекаются в Пакистане».

За последние восемь лет, по мере того как в стране нарастала нестабильность и слабел авторитет власти, пакистанское правительство втрое увеличило свой ядерный арсенал и запасы материалов для производства ядерного оружия. В этот же период лидеры «Аль-Каиды» перебрались из Афганистана в не контролируемые правительством районы внутри Пакистана, позиции Талибана в качестве мятежной силы значительно укрепились, а правившего Пакистаном военного лидера Первеза Мушаррафа сменила хрупкая, неоперившаяся и раздробленная власть демократов.

Пакистанские военные все больше полагаются на свой ядерный потенциал как противовес подавляющему превосходству Индии в обычных вооружениях. Эта стратегия предполагает более широкий разброс ядерного оружия по территории (на случай упреждающих действий со стороны Индии), особенно в городах, и размывание системы командования и контроля. В 2002 г. Индия и Пакистан оказались на грани войны, притом такой войны, которая, как предполагали правительства обеих стран, могла перерасти в ядерную. После масштабной акции в Мумбае в ноябре 2008 г., унесшей жизни 173 человек, которую провели террористы из «Лашкар-е-Тайбы», связанные со спецслужбами Пакистана, премьер-министр Индии Манмохан Сингх проявил редкую сдержанность. Но в то же время он предупредил со всей определенностью, что в случае еще одного крупного террористического акта при поддержке или с прикрытием со стороны Пакистана последует мощный ответный удар.

В октябре 2009 г. экстремисты из Талибана, одетые в форму пакистанской армии, захватили армейский штаб в Равалпинди, Пакистан. Если вместо этого им таким же образом удалось бы проникнуть внутрь склада ядерного оружия, они могли бы захватить расщепляющийся ядерный материал. Но еще больше беспокойства вызывает вопрос: что произойдет с примерно сотней ядерных бомб и с еще большими запасами ядерных материалов, накопленными в стране, если вдруг падет правительство Пакистана. На подобные вопросы официальные лица США отвечают, что арсеналы Пакистана находятся под надежной охраной. Министр обороны Роберт Гейтс недавно заявил: «Я вполне уверен, что в отношении ядерного потенциала в Пакистане обеспечены адекватные и достаточные меры безопасности». Однако существуют исторические факты, которые убедительно опровергают подобные утверждения. В 2004 г. отец пакистанской ядерной бомбы Абдул Кадыр Хан был арестован по обвинению в продаже Ирану, Ливии и Северной Корее технологии производства ядерного оружия и даже чертежей бомбы. Хан, по словам главы МАГАТЭ, создал «частный супермаркет по розничной продаже» ядерного оружия. Хан при этом воспользовался длительным периодом нестабильности в Пакистане. А разве по аналогии существующая сегодня обстановка неопределенности и нестабильности в стране не может предоставить разным миниханам благоприятные возможности для распространения ядерных технологий?

Тот факт, что «Аль-Каида» сегодня значительно ослаблена в результате точечных ударов, нанесенных по ее руководству в не контролируемых правительством районах Пакистана беспилотными самолетами Predator и спецподразделениями войск США, — это хорошо. Плохо то, что бен Ладен и его заместитель Айман аль-Завахири все еще живы (статья была написана, когда бен Ладен был жив. — Прим. ред.) — живы и готовы на отчаянные шаги. В теракте 11 сентября 2001 г. (9/11) «Аль-Каида» продемонстрировала способность осуществить масштабную террористическую акцию, требующую гораздо более широкой оперативной подготовки, чем подрыв ядерного заряда. Как свидетельствуют документы Комиссии по расследованию «9/11», «Аль-Каида» еще с начала 1990-х годов ведет серьезный поиск путей к завладению ядерным оружием. В докладе комиссии приводятся факты о двух пакистанских ученых, которые встречались с бен Ладеном и Завахири для обсуждения вопроса о ядерном оружии. Эти два ученых выступили основателями фонда Умма Тамеер-е-Нау (Ummah Tameer-e-Nau), который якобы является благотворительной организацией, созданной для поддержки проектов, осуществляемых в Афганистане. Однако в состав правления фонда входит некий ученый, хорошо осведомленный по части разработки и создания ядерного оружия, а также два генерала из пакистанских ВВС, один пакистанский армейский генерал и  промышленник, который владеет крупнейшим сталелитейным предприятием в стране.

Бен Ладен объявил, что для «Аль-Каиды» завладение ядерным оружием — «религиозный долг» и что стремление возглавляемого «Аль-Каидой» движения заключается в том, чтобы «убить 4 млн американцев». Как написал в своих мемуарах экс-директор ЦРУ Джордж Тенет, «самые высокопоставленные лица в “Аль-Каиде” все еще лелеют надежду заполучить ОМУ [оружие массового уничтожения]». Он далее поясняет: «Основная угроза — ядерное оружие. Я убежден, что именно на него отчаянно надеются Усама бен Ладен и его подручные». По мере того как петля затягивается на шее «Аль-Каиды», у нее все больше возрастает стремление провести эффектную акцию, чтобы продемонстрировать свою мощь и поднять дух своих сторонников. Бен Ладен призывает своих сторонников «повторить 9/11». И нет ничего, что могло бы воплотить такой план успешнее, чем грибообразное облако над американским городом.

Усталость от режима

Еще одна угроза для глобального режима нераспространения — все более заметный скептицизм относительно его перспектив. Нетрудно понять, почему неядерные государства рассматривают этот режим как механизм, с помощью которого имущие (т.е. страны, обладающие ядерным оружием) отстраняют от участия неимущих. В 2002 г. на конференции по оценке итогов ДНЯО Соединенные Штаты и другие ядерные державы обещали сделать «13 практических шагов» по выполнению своих обязательств по ДНЯО. Однако позже, на конференции 2005 г. по обзору выполнения решений, тогдашний представитель США в ООН Джон Болтон объявил, что обязательства 2000 г. практически невыполнимы, а впоследствии исключил упоминание слова «разоружение» из «Итогового документа» встречи на высшем уровне, посвященной 60-летию ООН. В ходе подготовки обзорной конференции 2010 г. дипломатов из МАГАТЭ поддержали премьер-министры и президенты, выразившие недоумение относительно режима, который позволяет ядерным державам сохранять свой арсенал, но не допускает в ядерный клуб другие страны. Такое недоумение находит отражение в нежелании лидеров этих «других стран» согласиться на дополнительные ограничительные меры, призванные снизить риск ядерного распространения. К таким мерам относится ратификация соглашения по ужесточению гарантий и мер безопасности, известного как «Дополнительный протокол», а также утверждение плана создания под контролем МАГАТЭ международного банка хранения ядерного топлива, с тем чтобы этим топливом страны могли воспользоваться для своих ядерных электростанций.

В то же время растущая обеспокоенность по поводу выбросов парниковых газов ведет к росту спроса на ядерную энергетику в качестве альтернативного источника чистой энергии. В настоящее время в мире в процессе строительства находятся 50 атомных электростанций, в большинстве своем в Китае и Индии, и строительство еще более 130 может вскоре начаться. И здесь возникает озабоченность — но не из-за самих ядерных реакторов, а из-за предприятий по производству ядерного топлива и утилизации отходов.

Самый сложный этап в изготовлении ядерного оружия — производство расщепляющегося материала в виде обогащенного урана или плутония. При этом тот же комплекс центрифуг, на котором урановая руда обогащается до 4%, необходимых для применения топлива на ядерных энергоустановках, может использоваться для получения урана с обогащенностью в 90% для ядерной бомбы. Ядерный режим, позволяющий любому государству, обладающему ядерной электростанцией, строить и использовать свои собственные обогатительные мощности, открывает пути для распространения ядерного оружия. Щекотливый вопрос заключается в том, как обеспечить государствам, не обладающим ядерным оружием, право доступа к «благам использования мирных ядерных технологий», предоставляемое в рамках ДНЯО, и при этом избежать упомянутых пагубных последствий. Решение вопроса — в создании международного банка хранения ядерного топлива под управлением МАГАТЭ с гарантией поставок этого топлива государствам, которые согласятся не проводить операции по обогащению и переработке. Однако убедить страну отказаться от того, что другие страны уже имеют, даже ради большей выгоды — вот здесь остается камень преткновения.

Государства, обладающие ядерным оружием

Наконец, глобальную систему ядерных технологий подрывает также опыт последнего времени, который показывает, какую роль может играть на международной политической арене наличие ядерного оружия. Президент США Барак Обама разделяет идеи, когда-то высказанные президентом Рональдом Рейганом, о мире, свободном от ядерного оружия, и заручился поддержкой многих политических лидеров, включая российского президента Дмитрия Медведева. Однако большинство трезвомыслящих экспертов в области международной безопасности относит такие представления к числу туманных, весьма отдаленных и, вероятно, неосуществимых надежд.

Тем временем Франция модернизирует свой ядерный арсенал, который президент Николя Саркози назвал «полисом страхования жизни страны». Китай продолжает модернизацию и расширение своего ограниченного ядерного потенциала. Россия, с падением мощи своих обычных вооруженных сил и вооружений, вновь возлагает надежды на ядерное оружие. В Соединенных Штатах очередной «Обзор ядерной политики», опубликованный в 2010 г. (эти обзоры призваны оценить, насколько «надежен» ядерный арсенал США), послужит толчком к дебатам: не создают ли Соединенные Штаты завуалированную версию ранее планировавшейся модели — «надежной сменной боеголовки» (RRW).

Еще важнее, чем предложения по будущим программам, — уроки, которые преподносят последние акции. Администрация Джорджа Буша обозначила Иран, Ирак и Северную Корею как «ось зла», а затем нанесла удар по тому государству, которое совершенно явно не имело никакого ядерного оружия, и воздержалась в отношении другого государства, имевшего достаточно плутония на две бомбы. Британский эксперт Лоренс Фридман суммировал выводы, которые сделали специалисты по вопросам национальной безопасности, следующим образом: «Судя по всему, единственное надежное средство сдерживания, которое можно использовать против вооруженных сил США, — это наличие своего собственного ядерного арсенала». Немало людей в Иране и даже кое-кто в Ираке задаются вопросом: решились ли бы Соединенные Штаты на вторжение в Ирак в 2003 г., если бы Ирак обладал таким же ядерным арсеналом, какой сегодня имеет Северная Корея?

Вопрос от Джорджа Маршалла

У госсекретаря США Джорджа Маршалла была привычка: выслушав убедительные аргументы в пользу какого-то предложения или даже суммируя свои собственные аргументы, он делал паузу, и затем спрашивал: «Ну и где мы можем быть неправы?» Рассуждая в таком же духе, нам важно изучить причины, по которым режим нераспространения может в действительности оказаться более прочным, чем кажется.

Начнем с нижнего уровня. Число государств с ядерным оружием сегодня не больше, чем было в конце холодной войны. С тех пор одно ядерное государство, о своем потенциале не объявившее и далеко не всеми признанное таковым, а именно Южная Африка, ликвидировало свой арсенал. И появилось одно новое государство, провозгласившее себя ядерным, но не признанное таковым, — Северная Корея.

При этом 184 страны объявили о своем отказе от приобретения ядерного оружия и подписали ДНЯО. По крайней мере 13 стран приступили к созданию ядерного оружия, причем намерения у них были весьма серьезные, и технически они могли проделать весь путь до конца. Но они вовремя остановились. Это Аргентина, Австралия, Бразилия, Канада, Египет, Ирак, Италия, Ливия, Румыния, Южная Корея, Швеция, Тайвань и Югославия. Четыре страны ядерное оружие имели, но ликвидировали. Среди них Южная Африка, которая завершила работы над шестью ядерными устройствами в 1980-х годах, но затем, перед переходом власти к правительству постапартеидного периода, эти устройства были демонтированы. Беларусь, Казахстан и Украина к моменту распада Советского Союза в декабре 1991 г. унаследовали в совокупности более 4 тыс. единиц стратегического ядерного оружия. В результате договоренностей, достигнутых между Россией, Соединенными Штатами и каждым из этих государств, все это оружие было возвращено в Россию для демонтажа. Имевшиеся на Украине 1640 стратегических ядерных боеголовок были демонтированы, а высокообогащенный уран был обеднен до уровня топлива для электростанций и продан в Соединенные Штаты для нужд ядерной энергетики. Немногие американцы знают, что благодаря программе «Мегатонны в мегаватты» половина всего электричества, произведенного в последнее десятилетие в Соединенных Штатах на ядерных электростанциях, получена за счет обедненного урана, который до переработки был зарядом для ядерных боеголовок, изначально предназначенных для удара по американским городам.

Те, кто уверены в стабильности существующего ядерного порядка, хотя и не преуменьшают последствия превращения Северной Кореи или Ирана в государство с ядерным арсеналом, все же испытывают сомнения относительно возможности каскадного ядерного распространения в Азии, на Ближнем Востоке или еще где-то. В Японии ядерная невралгия пустила глубокие корни. Японцы когда-то испытали на себе последствия двух ядерных атак, единственного случая применения ядерного оружия в войне. Какова бы ни была разница в политических взглядах, все чередующиеся в Японии правительства сохраняют уверенность в надежности ядерного зонтика США и доверие к японо-американскому политическому союзу как краеугольному камню проводимой Соединенными Штатами политики обеспечения безопасности в Азии. Южная Корея страшится возможности появления ядерного оружия у Северной Кореи, но еще более — перспективы остаться без американского зонтика безопасности и без военного присутствия США на полуострове. Тайвань настолько втянут в сферу влияния Китая, что просто из страха быть пойманным на скрытных приготовлениях и обмане едва ли станет думать о ядерном оружии. Что же касается Мьянмы (бывшая Бирма), то, хотя слухи о покупке у Северной Кореи ядерного реактора той же модели, что находится в Йонбене, игнорировать нельзя, возникают вопросы относительно технических возможностей у Мьянмы успешно его эксплуатировать.

На Ближнем Востоке важно отделить абстрактные желания от реалистичных планов. Немного найдется стран в этом регионе, обладающих необходимой научной и технической инфраструктурой для обеспечения какой-либо программы ядерного оружия. Саудовская Аравия может оказаться вероятным покупателем, хотя Соединенные Штаты, разумеется, приложат все усилия, чтобы убедить саудовцев, что ядерный зонтик США лучше обеспечит их безопасность, чем наличие собственного арсенала. Египет стремится заполучить ядерное оружие, но его потенциал здесь ограничен из-за слабости собственной научной и технической инфраструктуры. Хотя не исключена возможность попыток привлечь иностранных специалистов и оборудование. А появление ядерной бомбы в Турции не только поставит под угрозу роль страны в НАТО, но и подорвет ее шансы на вступление в ЕС.

Далее. Бразилия сегодня имеет предприятие по обогащению урана, но она подписала Договор Тлателолко, который поставил вне закона ядерное оружие в Латинской Америке и на Карибах. Кроме того, она приняла на себя обязательства по жестким юридическим ограничениям, включая такие, как контроль со стороны Бразильско-аргентинского агентства по учету и контролю ядерных материалов. Южная Африка сохраняет свои запасы высокообогащенного урана, достаточные для 30 бомб, — запасы, которые когда-то были частью ядерной программы страны. Но кроме нее трудно указать на какие-либо иные страны, которые реально могли бы стать обладателями ядерного оружия в обозримом будущем.

Подобный взгляд на ситуацию не лишен оснований. Однако факты и анализ показывают, что тенденции, которые мы наблюдаем сегодня, чрезвычайно рискованны. В 2009 г. двухпартийная Комиссия конгресса по стратегическому потенциалу Соединенных Штатов, возглавляемая экс-министрами обороны США Уильямом Перри и Джеймсом Шлесинджером, пришла к выводу: «Риск необратимого распространения ядерного оружия и ядерного терроризма подчеркивает необходимость принятия безотлагательных мер».

Жесткая необходимость безотлагательных мер

Обама поместил опасность ядерного распространения и ядерного терроризма во главу своего списка мер по обеспечению национальной безопасности. Он заявил, что это «угроза более серьезная, чем любая другая». И предупредил, что, если международное сообщество не примет мер, это «спровоцирует гонку ядерных вооружений в каждом регионе и создаст почву для войн и террористических актов в масштабах, которые мы себе едва ли можем представить». Подумайте, сказал он далее, о последствиях удара, нанесенного даже одной ядерной бомбой. «Только один ядерный заряд, взорванный в городе, будь то Нью-Йорк или Москва, Токио или Берлин, может стоить жизни сотням тысяч людей. И такой взрыв нанесет сильный удар по нашей системе безопасности и крайне дестабилизирует нашу экономику и самый наш образ жизни».

Перед Обамой стоит задача изменить ход событий, который сейчас ведет к катастрофе. Меры по выполнению этой задачи должны по большей части быть приняты не Вашингтоном, а правительствами других стран в разных регионах мира, а они в своих действиях будут исходить из оценки собственных интересов. Однако Обама стремится придать импульс их действиям и продемонстрировать инициативу США в этом деле. Он объявил о готовности уменьшить роль, которую ядерное оружие играет в стратегии национальной безопасности Соединенных Штатов, провести с Россией переговоры о новом соглашении по контролю над вооружениями с целью сокращения ядерных арсеналов двух стран, ратифицировать Договор о всеобъемлющем запрещении ядерных испытаний, принять меры по запрещению производства расщепляющихся материалов по всему миру, а также придать дополнительные полномочия МАГАТЭ и увеличить средства Агентства. Желая обратить вспять процесс вооружения в Северной Корее и предотвратить создание ядерной бомбы в Иране, он приступил к переговорам с обеими странами, демонстрируя готовность считаться с существующими там режимами, как бы отталкивающе они ни выглядели, если они откажутся от обладания ядерным оружием.

Все эти шаги в комплексе стали самой значительной со времен Джона Кеннеди попыткой оживить режим ядерного нераспространения. Начиная с первого крупного выступления за рубежом — речи, обращенной к 27 главам государств ЕС в Праге, и до председательства в Совете Безопасности ООН в сентябре 2009 г. — Обама постоянно стремится трансформировать подходы к проблеме.

Это чрезвычайно амбициозная программа и тот случай, когда сказать легко, но сделать трудно. В этой очень важной работе будут серьезные препятствия и упорные противники. Как Обама отметил, выступая в ООН: «Предстоящие 12 месяцев будут решающими относительно того, станет ли [режим нераспространения] прочнее или он медленно распадется». И в самом деле, предстоящий год изобилует датами и событиями, которые либо двинут выполнение этой программы вперед, либо она будет топтаться на месте. Оптимисты могут воспрянуть духом в связи с тем, что в последнее время в мировых столицах возобладало гораздо более позитивное отношение к Соединенным Штатам. Однако скептики могут указать на объективные факторы, которые способствуют повышению опасности, а также на разрыв между пожеланиями и повседневной деятельностью президента и членов правительства, ответственных за выполнение этих задач.

Международное сообщество стоит перед решающим выбором, и на карту здесь поставлено все. Не вняв неоднократно появлявшимся в свое время предупреждениям и признакам коррозии мировой финансовой системы во главе с США, мир теперь уже больше не может позволить себе просто ожидать катастрофического коллапса режима нераспространения ядерного оружия. Ибо иначе складывается ситуация, из которой реального выхода не видно.

Новые вызовы безопасности —
Интернет

Рекс Хьюз*******

Договор по киберпространству********

«Следующая война начнется в киберпространстве». Эти слова принадлежат будущему кандидату на пост начальника первого Кибернетического командования США (USCYBERCOM)1. В неприметном здании рядом со штаб-квартирой Национального агентства безопасности в штате Мэриленд над созданием первой в мире подобной структуры трудилась, не привлекая к себе внимания, небольшая группа под руководством министра обороны. Хотя стратегические цели этой структуры остаются засекреченными, но задача ясна: обеспечить превосходство США в киберпространстве.

В то время как киберпространство становится тем, что военные стратеги и футуристы называют «новым театром военных действий», мир действительно может стать свидетелем возникновения не только новой сферы стратегической конкуренции, но, опосредованно, и эпицентром новой глобальной гонки вооружений. Хотя кибернетические приемы и методы ведения войны только зарождаются, новое поколение кибероружия и кибервоинов обещает видоизменить войны в начале XXI в. Электромагнитный спектр — отнюдь не новая сфера противостояния, однако разрушительные инновации и растущая зависимость людей от техники делают онлайн-цели все более привлекательным для государств, стремящихся к достижению максимального эффекта при минимальных затратах. Это особенно актуально для малых стран, стремящихся получить асимметричное превосходство на поле боя XXI в. Соединенные Штаты — по-прежнему самая мощная в мире военная сверхдержава — вовсе не единственная страна, которая готовится к ведению следующей войны в киберпространстве. К началу 2010 г. наряду с США, Великобританией и Южной Кореей свои структуры по системам управления военными ресурсами в сфере киберпространства учредили Китай, Индия и Россия^2.

Кроме того, военными действиями в киберпространстве занимается немало неправительственных акторов. «Аль-Каида», Хезболла, ХАМАС, сапатисты, различные «патриотически настроенные» хакеры — вот лишь некоторые из известных военизированных, революционных или мятежных групп, которые уже ведут кибервойны или планируют участвовать в них, не спрашивая разрешения правительства. Согласно многочисленным сообщениям средств массовой информации, даже один подросток, вооруженный обычным ПК с широкополосным подключением, может нанести серьезный ущерб коммерческим и правительственным организациям в киберпространстве. В 1999 г. группа британских хакеров-подростков заставила британские военные спутники изменить свои орбиты, а в начале 2008 г. подросток из Польши превратил «трамвайную сеть г. Лодзь в игрушечную железную дорогу»3.

Если следующая война действительно будет вестись в киберпространстве, то что может предпринять международное сообщество для ее регулирования или осуществления контроля над этой сферой? Отдавая должное растущей взаимозависимости между кибервойнами и международными отношениями, настоящая статья обосновывает необходимость введения многостороннего режима, который позволит регламентировать кибервойны на глобальном уровне^4. Поскольку вероятность развязывания затяжных межгосударственных кибервойн постоянно возрастает, в статье рассматривается роль, которую мог бы сыграть договор о кибервойнах или «Договор о киберпространстве» в ограничении неблагоприятных для человечества последствий конфликтов в киберпространстве^5.

Хотя мир еще не вел тотальных кибервойн, но эксперты по киберпространству и военные стратеги ожидают развертывания настоящего межгосударственного киберсражения уже в ближайшие годы^6. Особую тревогу с точки зрения международной безопасности вызывает крайне слабая система регулирования и контроля в этой области перед лицом растущей угрозы. Поскольку все больше и больше жизненно важных для населения планеты функций осуществляется через киберпространство, социально-экономические последствия полномасштабной кибератаки могут парализовать современное государство, в котором все пронизано сетями. Генерал Кевин Чилтон из Стратегического командования США (USSTRATCOM), чье мнение разделяют многие военные руководители, считает, что нанесение серьезного киберудара по стране с информационно развитой экономикой может вызвать нанесение массированного ответного удара с применением обычных вооружений, а в отдельных случаях даже ядерных средств^7. По его словам, национальные стратеги «не отвергают никаких вариантов реагирования на военные действия в киберпространстве»8.

Настоящая статья состоит из четырех разделов. В первом рассматриваются эволюция киберпространства от «вотчины гиков» до «театра военных действий» и взаимосвязь между «революцией в военном деле» (РВД) и кибервойнами^9. Во второй анализируются основные векторы кибератаки с обозрением возможностей ведения кибервойн наиболее продвинутыми в информационном отношении державами. Третий раздел посвящен рассмотрению дебатов, связанных с применением норм международного права к кибервойнам. В четвертом излагаются основные принципы, которые могли бы лечь в основу многостороннего договора по киберпространству.

Цель данной статьи — ознакомление ученых и практиков с проблематикой кибервойн и их регламентирования через призму международных отношений, если эта тематика им недостаточно хорошо знакома. В статье не дается никаких оценок стратегии и тактике ведения кибервойн, равно как и не анализируется законность текущих маневров в киберпространстве с точки зрения международного права. Приведенные в статье примеры и доказательства опираются в основном на оборонные разработки Соединенных Штатов в сфере киберпространства, которые играют ведущую роль в борьбе с киберугрозами как в отношении собственных систем, так и систем своих союзников. Для целей настоящей статьи термин «кибервойна» используется в самом широком смысле и охватывает разные действия, связанные с нанесением ущерба через киберпространство другими странами или влиятельными негосударственными акторами. Термин может обозначать защиту информационных и коммуникационных систем, важных объектов инфраструктуры, защиту от нападения на системы вооружений или военные командные центры, а также проведение эквивалентных наступательных операций против противника. Термин не охватывает социально мотивированные взломы или «хактивизм», а также атаки хакеров забавы ради.

От «вотчины гиков» до «театра военных действий»

Стремясь предотвратить «войны всех против всех» в киберпространстве, международное сообщество сталкивается с огромными структурными проблемами. Менее чем за четверть века термин «киберпространство», введенный писателем-фантастом Уильямом Гибсоном, превратился из достояния виртуального мира, первоначально колонизированного прыщавыми гиками и двибами, в цифровой мир быстро растущего сетевого общества^10. Стремительный прогресс в области информационных и коммуникационных технологий связал почти 2 млрд «цифровых» граждан в невидимой среде киберпространства^11. Но как случилось, что эта цифровая область сложных схем и программного обеспечения превратилась в новый театр военных действий и поле сражения? Поиски ответа на этот вопрос следует начать с рассмотрения эволюции военной стратегии США после войны во Вьетнаме.

Киберпространство и революция в военном деле

В определенном смысле современные кибервойны уходят корнями во времена зарождения телекоммуникационной связи на большие расстояния. С появлением телеграфа, телефона и радио гражданские и военные руководители получили уникальную возможность управления передвижением и развертыванием войск. Можно констатировать, что использование коммуникационных систем в режиме реального времени кардинальным образом изменило систему управления войсками благодаря повышению политического участия в принятии решений по действиям на поле боя. Президент США Авраам Линкольн был первым главнокомандующим, который использовал телеграф для отдачи прямых приказов своим генералам во время сражений^1^2. Телефон, телеграф и радио также предоставили политическим руководителям возможность осуществлять беспрецедентный контроль над своими представителями за рубежом: правительство королевы Виктории широко использовало телеграф для официальной связи между Лондоном с одной стороны и военачальниками, дипломатами и наместниками за рубежом — с другой^1^3.

Во время Первой мировой войны инструментарий международной связи стал неотъемлемым компонентом сухопутных, морских и воздушных операций. В ходе Второй мировой войны сами сложность и масштаб конфликта обусловили настоятельную необходимость в создании кибернетически контролируемого оружия. Увеличение огневой мощи сухопутных, морских и военно-воздушных сил повысило потребность в высокой точности и предсказуемости. Особенно актуальным это было для артиллерии и криптологии. В период между 1943 и 1946 гг. армия США разработала первый компьютер общего назначения для повышения точности своих таблиц стрельбы. В тот же период британские специалисты по взлому кодов, работавшие в Блетчли-Парк, расшифровали более 3 тыс. немецких сообщений «Энигмы» благодаря криптографическим инновациям Алана Тьюринга^14. Чтобы противостоять ударам немецкой авиации, англичане и американцы использовали средства международной связи и вычислительной техники вкупе со сверхвысокочастотными волнами для разработки активных систем ПВО^15.

Атомный век лишь ускорил развитие кибернетики, поскольку необходимость в еще более точном, надежном и быстром управлении выросла в геометрической прогрессии. Развертывание ядерного оружия потребовало разработки самых современных воздушных и космических сетей связи. Между 1950 и 1960 гг. ядерная и космическая гонка привела к изобретению транзистора, микропроцессора, лазера и пакетной коммутации, что обусловило настоящий прорыв в новых информационных и коммуникационных технологиях. С 1970-х годов многие из этих военных и космических технологий стали использоваться в гражданском секторе.

Информация как оружие

Наученные горьким опытом неудач во Вьетнаме, где применение тактики времен Второй мировой войны и войны в Корее часто оказывалось бесполезным, американские военные стратеги настойчиво искали возможность одержать решающую победу в холодной войне. В начале 1970-х годов инновационного мыслителя Эндрю Маршалла переманили из RAND Corporation (Research ANd Development) в министерство обороны США, где он возглавил Управление сетевой оценки (Office of Net Assessment)16. В Пентагоне Маршаллу была поставлена приоритетная задача найти для НАТО способ одержать победу над блоком стран Варшавского договора, не прибегая к ядерному ответу. В своем первом ведомственном докладе Маршалл рассказал о прогрессе, достигнутом американскими военными лабораториями в разработке нового поколения «умного» оружия, которое позволит существенно увеличить летальность в рядах противника при сокращении потерь в живой силе США. Повышение точности стало возможным благодаря новому поколению программного обеспечения и электроники на базе микропроцессора. В силу закона Мура баланс информационных сил на поле сражения холодной войны должен был измениться уже в ближайшем будущем^17.

По другую сторону железного занавеса советские военные стратеги тоже ожидали грядущую революцию в военном деле. Проводимые ими аналогичные исследования подчеркивали растущую взаимосвязь между микроэлектроникой и современными приемами и методами ведения войны. Однако, в отличие от американских специалистов по планированию, которые рассчитывали на усиление военной мощи США благодаря кремниевой революции, Советы были обеспокоены неспособностью своей экономики обратить цифровую революцию себе на пользу. СССР быстро уступал свои позиции США в микроэлектронике. Позднее преимущество США в информационных технологиях позволит им взять верх над советской военно-промышленной базой^18. Рейган был полон решимости во что бы то ни стало избежать использования тактического ядерного оружия в Европе и охотно предоставил военному ведомству колоссальный бюджет для нивелирования любого стратегического преимущества, которое имелось у СССР.

Хотя обычно революция в военном деле ассоциируется с технологическими достижениями, она также включает в себя изменения в стратегии, операции и тактике. Еще древние римляне использовали информацию как оружие на поле боя, а эффект неожиданности всегда был важнейшим тактическим приемом. В ответ на стремительный технологический прогресс XX в. военные аналитики и футурологи, понимая устарелость и неадекватность традиционной стратегии ведения войн, обсуждали, как предстоящий «век информации» изменит способы ведения войны. Этим занимались не только в Соединенных Штатах, но другие страны не могли сравниться с масштабностью американских инвестиций в разработку и развитие концепций информационных войн. Большая часть такого планирования в сфере «информационных войн» осуществлялась для обоснования целого ряда новых систем вооружений и программ, в том числе предшественника современного Интернета ARPANET (Advanced Research Projects Agency Network) — компьютерной сети, созданной Агентством министерства обороны США по перспективным исследованиям.

Информационная доктрина

Когда информационные системы стали важной частью военных операций, была разработана новая американская доктрина информационной войны (ИВ). Тем самым к физическим аренам боевых действий (суша, море и воздух) добавились электромагнитный спектр и информационное пространство. Целью ИВ было использование информационных средств в качестве стратегического оружия для введения противника в заблуждение и побуждение его к опрометчивым действиям. Хотя в первые десятилетия существования киберпространства информационные и вычислительные технологии были примитивными по сравнению с тем, что имеются сейчас, военное руководство США не сомневалось, что в XXI в. информационные войны вытеснят остальные. Для США революция в военном деле конца 1990-х годов означала перемены в трех областях: информационные операции, системы вооружения и космос. К ним Майкл Шмитт добавляет четвертое направление РВД: милитаризацию гражданской деятельности^19. Под этим он подразумевает интеграцию гражданского персонала и гражданской инфраструктуры в театр боевых действий XXI в. Как будет показано ниже, милитаризация гражданской деятельности и инфраструктур в киберпространстве выходит за существующие правовые рамки, регулирующие ведение войн.

Угрозы и национальные ответы

Хотя стратеги холодной войны отводили место информационной войне на обычном поле боя, во втором десятилетии XXI в. многие аспекты информационной войны перекочевали из военной сферы в гражданскую. Согласно статистическим данным, опубликованным министерством внутренней безопасности США, количество зарегистрированных попыток несанкционированного проникновения как в частные, так и государственные компьютерные системы увеличилось с 24 тыс. в 2006 г. до 37 тыс. в 2007 г. (рост на 58%). Об этом сообщил высокопоставленный чиновник Том Келлерман, добавив, что, по оценкам ФБР, возможностями осуществить кибернетическое нападение обладают 108 государств^20.

Начиная с 2000 г. зарегистрированные попытки кибернетических вторжений, финансируемых государствами, варьировались от взлома правительственных веб-сайтов до нападений на критически важные инфраструктуры. В 2000 г. израильские оперативники вывели из строя общедоступные веб-сайты Хезболлы и Палестинской национальной администрации (ПНА). Это нападение послужило искрой, от которой разгорелась «священная кибервойна», и палестинцы ответили ударами по финансовым и государственным системам Израиля. В 2001 г. морской спор в Южно-Китайском море привел к тому, что Китай совершил кибернападение на предприятие электроснабжения в Калифорнии, вызвав сбой в работе почти целой сети^21. В сентябре 2007 г. Израиль осуществил успешную кибератаку на сеть противовоздушной обороны Сирии, что облегчило его ВВС нанесение бомбового удара по предположительно ядерному объекту, возводившемуся в Сирии^22. В 2008 г. несколько веб-сайтов радио «Свободная Европа»/радио «Свобода» (РСЕ/РС) были выведены из строя ложными запросами о соединении, доходившими до 50 тыс. хитов в секунду. Схема атаки была весьма сложной, и ответственность за нее возлагалась на главу Беларуси, который вместе со своими сторонниками пытался не допустить освещения РСЕ/РС акций протеста против его правительства^23.

По сообщениям ЦРУ, в 2007 г. кибератакам подверглись несколько общественных электрических сетей в ряде регионов как внутри, так и за пределами США. Руководители коммунальных предприятий очень неохотно решаются говорить об опасности. В конце 2009 г. американский адмирал в отставке Майк Макконнелл, занимавший посты главы ЦРУ, Агентства военной разведки и Агентства национальной безопасности, заявил, что у США имеются противники, способные отключить основные сегменты энергосистемы США^24. Взломав сеть, продвинутый хакер может получить «такой же доступ и полномочия, что и системный администратор» данной сети^25. С 2005 г. регистрируются нападения на программно-аппаратный комплекс сбора данных и диспетчерского контроля SCADA в бразильских городах^26. Джон Малдер, специалист по безопасности Sandia Laboratories при министерстве энергетики США, рассказывал, как Sandia, заручившись согласием энергетических и водных компаний, выявляла уязвимости, пытаясь взломать их системы и другие важные цели, чтобы выработать соответствующие меры защиты^27.

Получившие широкую огласку атаки на эстонские сети в 2007 г. и государственные системы Грузии в 2008 г. были осуществлены, как считалось, русскими патриотически настроенными хакерами или официальными русскими агентами^28. НАТО откликнулось на отключение сети Эстонии созывом экстренного заседания Североатлантического совета, а в 2008 г. на саммите в Бухаресте альянс анонсировал свою первую кибероборонную политику, что стало первым случаем, когда международная военная организация признала кибербезопасность аспектом коллективной обороны. НАТО заявляет, что в случае массированной кибератаки на государство-члена новая политика кибербезопасности альянса предоставляет возможности для эффективного и адекватного реагирования^29.

Нападение — лучшая форма защиты

Как и борьба с терроризмом, кибербезопасность является одновременно делом и внутренних правоохранительных органов, и военных, и часто отделить одно от другого не представляется возможным. Вышеупомянутые примеры ясно показывают, что вмешательство в работу Интернета сейчас отнюдь не невинная игрушка в руках киберподростков или бунтующих взрослых и способно вывести из строя критически важную инфраструктуру или военные сети.

С укреплением позиций кибербезопасности в системе национальной безопасности правительства многих стран готовы наращивать имеющиеся у них возможности для перенесения «боевых действий» в онлайн-зону противника. Судья-адвокат полковник Чарльз Уильямсон из Разведывательного управления ВВС США заявляет, что «мир отказался от менталитета крепости в реальном мире и мы должны выйти за его рамки в киберпространство», поскольку США стоят перед лицом «постоянно нарастающих угроз в своем военном и гражданском киберпространстве». Он хочет, чтобы у Америки имелась возможность «осуществлять ковровые бомбардировки в киберпространстве» для обеспечения «надежного сдерживания». Для этого, считает он, необходимо построить «ботнет — сеть из компьютеров (“зомби”), зараженных ботами, которая сможет направить такое огромное количество трафика на целевые компьютеры, что те потеряют способность поддерживать между собой связь и окажутся бесполезными для наших противников». Другими словами, пришло время отказаться от стратегии прошлых конфликтов и использовать цифровые мощности и опыт для создания «мощной и гибкой системы сдерживания, способной добраться до противника далеко за пределами нашей крепости и нанести ему удар, пока есть такая возможность»30. По словам бригадного генерала Чарльза Шагга, заместителя командира 24-й военно-воздушной дивизии, ВВС США также намереваются автоматизировать многие параметры своей кибернетической обороны, что создает совершенно новый набор этических и правовых проблем^31.

США первыми начали заниматься политикой кибервойн и командных инициатив, захватив в этих сферах лидерство, но с 2007 г. ряд государств тоже принялись укреплять свою киберзащиту, стараясь не привлекать к этому внимание международной общественности. Эти инициативы включают все, начиная от вербовки будущих кибервоинов до создания полномасштабных киберкомандований. Как правило, создание военной системы управления для киберпространства означает, что государство стремится овладеть возможностями нанесения киберударов. Ниже приводится перечень, что делают как развитые, так и развивающиеся страны для наращивания своих наступательных и оборонных мощностей в киберпространстве.

Великобритания

Летом 2009 г. Великобритания объявила о своей программе по кибербезопасности в рамках всеобъемлющей Стратегии национальной безопасности (National Security Strategy) с образованием двух новых органов. Политика координируется Офисом кибербезопасности (Office of Cyber-Security — OCS) Кабинета министров. В задачу Офиса входит координация политики в правительственных структурах, рассмотрение этических и правовых вопросов, а также анализ отношений с другими странами в этой области.

Создание нового Центра безопасности виртуальных операций (Cyber Security Operations Centre) призвано объединить ресурсы и опыт гражданского и государственного секторов. Комментируя эти две инициативы, лейбористское правительство заявило, что оно охотно координирует свои действия с США и другими союзниками^32. В январе 2010 г. лидер Консервативной партии Дэвид Кэмерон заявил, что кибербезопасность — важная часть стратегии национальной безопасности его партии^33. Подобные высказывания делают Великобританию первым членом ЕС, объявившим о создании действенной стратегии с целью противостоять киберугрозам национального уровня.

Южная Корея

В начале января 2010 г. Южная Корея объявила о намерении создать военное командование по кибервойнам для отражения атак на свои военные и правительственные информационно-технологические системы со стороны Северной Кореи и других стран. Будучи одной из самых компьютеризированных стран в мире, она пережила ряд кибератак и заявила, что в 2004 г. Китай использовал вирусы для кражи информации из государственных сетей^34. Ряд представителей НАТО выразили заинтересованность во включении Южной Кореи и других стран Восточной Азии в свою сеть киберзащиты через Программу глобального партнерства (Global Partnership Programme)35.

Индия

В 2008 г. индийская армия начала подготовку к «боям на цифровом поле сражения». Индия подвергалась многочисленным кибератакам и заявила, что удары были нанесены «кибернетическими структурами армии Китая»36. Военное руководство Индии занялось укреплением киберзащиты, подключив к этому свыше 15 тыс. военнослужащих, т.е. практически дивизию. Кроме того, оно заявило о необходимости периодического кибераудита безопасности Управлением кибербезопасности индийской армии (Cyber-Security Establishment)37. Индия также приступила к разработке доктрины кибервойны, основанной на ее стратегической ядерной доктрине^38. Под руководством Компьютерной команды экстренной готовности США CERT (Computer Emergency Response Team) правительство в Нью-Дели создало индийскую CERT для оказания помощи в регистрации инцидентов и ликвидации последствий нападения, а также в укреплении сети и систем^39. Учитывая быстрый рост индийского IT-сектора и связанных с ним отраслей промышленности, страна находится на пути превращения в «киберсверхдержаву».

Китай

Есть основания полагать, что Народно-освободительная армия Китая (НОАК) стремится бросить вызов американскому господству в электромагнитном спектре, если страна окажется втянутой в двустороннее военное противостояние. В докладах конгрессу США американской Комиссии по изучению отношений США и Китая в 2008 и 2009 гг. отмечается увеличение наступательного потенциала китайского правительства. По оценкам, мониторингом общественной и государственной безопасности в Китае занимаются 30 тыс. «киберполицейских, которые, судя по всему, обладают достаточной квалификацией и опытом для совершения кибернападений^40. В качестве целей, представляющих особый интерес для НОАК, были названы разрабатывающийся легкий многоцелевой истребитель JSF и система управления воздушным движением ВВС США^41. В январе 2010 г. Google обвинил Китай в содействии нападению на свои информационные системы, что привело к дипломатическому скандалу с США на самом высоком уровне^42. В ответ Китай обвинил США в разжигании кибервойны^43. В 2003 г. «тогдашний директор Департамента электронных методов ведения войны НОАК Дэ Цинмин выступил с инициативой принятия комплексной программы, включавшей кибернападение, электронные атаки и скоординированные кинетические атаки при проведении военных операций»44.

Россия

Правительство России отвергает все обвинения в совершении нападений на Эстонию и Грузию, о которых уже упоминалось выше^45. Тем не менее в этой стране живет немало низкооплачиваемых компьютерных специалистов, которые, как полагают, выплескивают свое недовольство на богатые иностранные государства. Они блокируют их операции, осуществляемые через Интернет, атакуют зарубежные финансовые сайты и сайты тех, кого считают врагами России. Хакеров, взламывающих гражданские сайты, там обычно не воспринимают как преступников, и относятся к ним даже с уважением, а в их числе вполне могут оказаться и «патриотично настроенные». Нападения на сетевые системы Эстонии и Грузии за пределами границ России были, скорее всего, санкционированы, а может, и инициированы кем-то на правительственном уровне^46. Кевин Коулман описывает киберстратегию России, которую он называет «Российской доктриной кибервойны», как «фактор повышения боевой эффективности наряду с использованием традиционных военных действий, в том числе с применением оружия массового поражения». «Фактор повышения боевой эффективности» — военный термин, который означает оружие или тактику, применение которых наряду с основными боевыми силами значительно усиливает их боевые возможности и потенциал». Коулман далее утверждает, что русская бизнес-сеть «является владельцем и пользователем второго по величине ботнета в мире. По мнению специалистов разведки, существуют организованные группы хакеров, связанные с Федеральной службой безопасности (ФСБ)». Есть основания полагать, что эта Служба работает в тесном контакте с русскими военными^47.

Израиль

В Израиле департаментом, ответственным за защиту сетей Армии обороны Израиля, является МАЦОВ (MATZOB — аббревиатура на иврите Центра шифрования и защиты информации). Он действует в рамках Управлении командования, контроля, связи, компьютеров и разведки C4I и создает алгоритмы кодирования, которые используются для шифрования данных в сетях Службы внутренней безопасности ШАБАК и МОССАДа, а также в мейнфреймах национальных корпораций, ответственных за электро- и водоснабжение. Управление C_41 регулярно тестирует кодирование и брандмауэры. Военное руководство страны заслуженно гордится кибервозможностями израильтян и высоким техническим уровнем страны, что позволяет Израилю обходиться без иностранных технологий и помощи^48.

Правовые проблемы

Несмотря на стремительное накопление национальных киберарсеналов, на момент написания статьи не существует международного консенсуса по применению «права вооруженных конфликтов» (ПВК или, как его иногда называют, «законов и обычаев войны») по отношению к кибервойнам, которые обычно считаются формой «боевых действий иррегулярных войск»49. Эта путаница связана как с быстрым распространением киберметодов ведения войны, так и с отсутствием прецедентов международного регулирования враждебных вторжений в киберпространство.

ПВК в современном понимании возникло в середине XIX в. вместе с гуманитарным регулированием сферы конфликтов и насилия^50. С самого начала эти законы применяются в первую очередь к международным конфликтам, в которых участвуют регулярные армии двух и более государств. Принципы и нормы международного права, относящиеся к вооруженным конфликтам, можно найти в разных источниках: обычном праве, международных договорах, судебных решениях, философских трудах по юриспруденции, учебных пособиях по военному делу. Хотя своими корнями ПВК уходит в историю средневековой Европы, временем его возникновения принято считать Гражданскую войну в США 1861–1865 гг.51 До нее, как отмечают Дейл Стивенс и Майкл Льюис, «никакого jus ad bellum (“право на войну”) не существовало, поскольку право прибегать к силе было, по сути, бесспорным»52.

В Средние века определенные ограничения в отношении проявления жестокости на войне накладывали идеалы рыцарства, однако до XVII в. никакого свода законов о войне и мире не существовало. Трактат Гуго Гроция «О праве войны и мира» (De jure belli ac pacis), опубликованный в 1625 г., развивал систему принципов естественного права, которое послужило основой и для «золотого правила», сформулированного Эмериком де Ваттелем в труде «Право наций» (Droit des gens), увидевшим свет в 1758 г. Но только век спустя Гражданская война в США побудила ведущие государства мира сформулировать и принять свод законов о вооруженном конфликте. Первая Женевская конвенция, согласованная в 1864 г., взяла за основу Кодекс Либера (Инструкции полевым командирам — Генеральный приказ Военного ведомства США № 100 от 24 апреля 1863 г.). В 1868 г. на конференции в Санкт-Петербурге ведущие государства (исключая США) приняли международное соглашение, регулировавшее методы и средства ведения войны. Именно ратификация Санкт-Петербургской декларации «Об отмене употребления взрывчатых и зажигательных пуль» положила начало международно-правовому регулированию появляющихся новых военных технологий. Среди боеприпасов, которые вызывали особую озабоченность международной общественности причинением неоправданного физического вреда, были разрывные пули, фугасы, пулеметы и пули дум-дум.

В 2009 г. Комитет по наступательным информационным операциям (Committee on Offensive Information Warfare) Национального научно-исследовательского совета США (NRC) опубликовал исследование о возможностях США в нанесении киберударов. В предисловии говорится, что Комитет «считает принципы “права вооруженных конфликтов” (ПВК) и Устава Организации Объединенных Наций, в том числе “право на войну” (jus ad bellum) и “право в ходе войны” (jus in bello), применимыми к кибервойнам, хотя необходимо провести дополнительную работу, чтобы уточнить, как эти принципы следует трактовать применительно к кибероружию»53. В том же году Маркофф и Крамер сообщили, что Государственный департамент США рассматривал Конвенцию Совета Европы о компьютерных преступлениях в качестве образца для подражания. В Конвенции признается «необходимость сотрудничества между государствами и частным сектором в борьбе против компьютерных преступлений и необходимость защиты законных интересов в сфере использования и развития информационных технологий». К чести Совета следует отметить, что он предпринял существенные шаги в деле сдерживания киберпреступности среди государств-членов с учетом мнения других государств^54.

Положения договора

Существуют разные подходы к выработке многостороннего договора по киберпространству. Так, один современный подход исходит из того, что договор переживает конфликт, если он не относится непосредственно к нему; другой — что «определенные правовые отношения сохраняются, а договоры нет». В классическом международном праве «договоры не сохраняют свое действие во время вооруженного конфликта; войны существуют вне международной правовой сферы — bellum omnium contra omnes». Третий подход задается вопросом, «насколько обсуждаемый договор актуален в более широком контексте, нежели тот, на который распространяется его действие (например, применим ли он к сторонам, не участвующим в конфликте)». Шмитт выражает обеспокоенность тем, что в XXI в. технология отчуждает причинителей вреда от последствий своих военных деяний. «Чем дальше они будут удалены от результатов своих военных действий, тем труднее им будет сохранить дух гуманизма, лежащий в основе “права вооруженных конфликтов”». Он предостерегает об опасности игнорирования «реальностей вооруженного конфликта», которые проявляются в последствиях военных действий, но никак не в самом факте их осуществления^55. Такое решительное заявление призывает международное сообщество самым серьезным образом заняться выработкой положений, которые лягут в основу договора о киберпространстве. К большей международной вовлеченности в решение вопросов, связанных с кибервойнами, призвал и Генеральный секретарь ООН Пан Ги Мун^56.

Шмитт рассматривает вопросы, связанные с уместностью применения ПВК к кибервойнам, через призму «эффекта реверберации»: «Распространение зависимости тесно взаимосвязанных информационных и коммуникационных систем несет с собой вполне определенные риски эффекта реверберации в ходе информационной войны»57. Открытость Интернета позволяет общественным и частным, государственным и гражданским сетям и системам пересекаться и переплетаться. Побочное действие некоторых кибератак может нанести серьезный ущерб и обернуться физическими потерями и травмами, причем урон или потери, вызванные кибернападением, будет трудно доказать или оценить количественно.

Регулирование войны в поствестфальский период

Еще одна проблема состоит в том, что кибервойны, как и другие средства ведения войны в XXI в., набирают силу в эпоху, когда вестфальская система миропорядка претерпевает значительные изменения. Поскольку киберпространство не признает государственных границ, политика невмешательства может нарушить или дестабилизировать трансграничные сделки. Вот что заявила в этой связи представитель Военно-юридической службы ВМС США Вида Антолин-Дженкинс: «Операции в киберпространстве по большей части не отвечают критериям “применения силы”, как они понимаются международным правом в настоящее время. Определить по аналогии параметры пропорционального ответа вполне реально, но это чревато погружением в дебри дефиниций из других сфер международных отношений, которые уже давно стали предметом долгих и жарких дебатов»58.

Однако не будем забывать, что военное руководство США не исключает ответа на кибератаку кинетическим оружием. В мае 2009 г. при формировании USCYBERCOM генерал Чилтон заявил, что «к этой области будет применяться право вооруженных конфликтов»59. USSTRATCOM защищает Глобальную информационную сеть (Global Information Grid) Пентагона внутри страны и за рубежом с помощью Объединенной группы по операциям в глобальной сети Стратегического командования (Strategic Command Joint Task Force-Global Network Operations). Ежедневно фиксируются десятки тысяч попыток проникновения в государственные и частные системы. Генерал Чилтон также отметил, что многие атаки осуществляются со шпионскими целями, поэтому следует определиться, «является ли нападением ответ на шпионаж и вторжение»60.

Принципы договора

Как и в отношении других законодательных актов о вооруженном конфликте, основная цель многостороннего договора о кибервойнах — регулирование этого метода ведения войны и ее последствий. Судя по количеству стран, наращивающих наступательный потенциал в киберпространстве, а также принимая во внимание высказывания и факты, приведенные в настоящей статье, опасность крупномасштабного киберстолкновения вполне реальна. В этом разделе рассматриваются некоторые основные принципы права вооруженных конфликтов, которые могут лечь в основу обсуждения будущих положений договора по киберпространству^61.

Военная необходимость

В соответствии с принципом военной необходимости, силы противника объявляются «враждебными». Такое определение позволяет их атаковать, а также наносить удары по оборудованию и материально-технической базе. Противоречивым аспектом данного принципа является то, что любые гражданские лица или объекты, непосредственно привлеченные к выполнению военных задач, также могут подвергнуться нападению. Целями нападения служат объекты, повреждение или уничтожение которых позволяет получить военное преимущество. Таким образом, считается, что некомбатанты и гражданские лица, которые не вносят непосредственный вклад в военные усилия и чье уничтожение не предоставляет значительного военного преимущества атакующему, обладают иммунитетом от намеренного нападения. Вот почему, согласно этому принципу, школы, банки и магазины не являются законными для нападения целями.

Особенно тревожный аспект военной необходимости при кибервойнах — трудность разграничения гражданских и военных объектов. При обычных боевых действиях гражданские объекты, как правило, легко отличить от военных по яркой окраске (например, зеленые танки везут солдат, а желтые автобусы — детей). В лишенном границ киберпространстве проведение разграничительных линий проблематично. После окончания холодной войны значительная доля военных коммуникаций была перенаправлена на гражданские сети, отчего экономика только выиграла. Да и военные тоже воспользовались инновациями, которые предлагали гражданские сети.

Однако, поскольку границы между военными и гражданскими сетями становятся размытыми, большие сегменты общественной информационной инфраструктуры во время фактического враждебного противостояния оказываются в группе риска. В разгар сражения военному командованию становится чрезвычайно трудно определить, какие узлы в сетях обслуживают стратегические цели, а какие предоставляют гражданские услуги. Вот почему цифровая конвергенция представляет собой прямой вызов принципу военной необходимости. Разрешение этого вопроса потребует большего взаимодействия между международными правовыми экспертами, военными стратегами и специалистами по электронике.

Избирательность

Принцип избирательности предназначен для отделения комбатантов от некомбатантов. В соответствии с действующими положениями ПВК, только члены регулярной армии страны имеют право использовать силу против врага. В реальном столкновении комбатанты должны отличать себя от гражданского населения. Они не должны использовать некомбатантов или гражданские объекты для защиты себя от нападения. Попавших в плен законных комбатантов нельзя наказывать за совершенные действия, если они соблюдали законы и обычаи войны. Законные комбатанты также имеют право на гуманное обращение в соответствии с согласованными стандартами обращения с военнопленными и должны быть освобождены после прекращения военных действий. Лица, совершающие военные действия, не имея на то права, подлежат уголовному преследованию.

Применение этого принципа в отношении кибервойн XXI в. представляет особую сложность, поскольку многие интернет-атаки организуются далеко от места расположения противника. Военные юристы уже пытались применить этот принцип при обсуждении военных действий на неуправляемых пространствах с помощью беспилотных средств нападения, не говоря уже о киберпространстве. Если кибератака организуется за тысячи километров некоей анонимной или скрытой силой, надежного способа применения данного принципа не существует. Кроме того, большие сомнения вызывает и актуальность этого принципа применительно к случаям, когда нападающие не являются военнослужащими. Согласно ПВК, законные комбатанты должны быть подготовлены в соответствии с законами и обычаями войны, служить под началом действующего военного командования и подчиняться приказам военных командиров. Весной 2007 г. между Эстонией и Россией ни было никакого состояния войны, но даже если бы оно и было, то гражданским русским киберзлоумышленникам, действовавшим по указанию своего правительства, можно было бы предъявить обвинение в нарушении «права вооруженных конфликтов»62. Те же обвинения можно было выдвинуть и хакерам НОАК, которых подозревают в кибератаке 2007 г. под кодовым названием «Титановый дождь» против Уайтхолла, в результате чего вышли из строя сети ключевых британских государственных ведомств, в том числе министерства иностранных дел^63.

Соразмерность

Принцип соразмерности запрещает использование любой силы или степени силы сверх того, что необходимо для достижения военной цели. Он оценивает полученное военное преимущество через призму причиненного ущерба. Соразмерность требует соотнесения прямого и конкретного военного преимущества, которое командование рассчитывает получить в результате нападения на законные военные цели, с возможным ущербом для гражданского сектора. Атака может быть осуществлена против законных военных целей, даже если определенный сопутствующий ущерб предсказуем, правда, только если нанесенный побочный ущерб не окажется непомерно большим за получение искомого военного преимущества. Как правило, военное преимущество не ограничиваются тактическими рамками и рассматривается в общем контексте всей стратегии войны.

Как и в вопросе военной необходимости, основная проблема в применении принципа соразмерности в отношении кибератаки — разграничение гражданских и военных целей. Во время инициированной США войны в Ираке в 2003 г. коалиционным силам приходилось учитывать принцип соразмерности при выборе в качестве целей инфраструктурных сетей двойного назначения, таких как транспорт, водо- и электроснабжение. Опять-таки, как и с военной необходимостью, существует много неясностей в применении принципа соразмерности для атак в киберпространстве. Так, при бомбардировке электропредприятия в Багдаде коалиционным силам следовало быть уверенным, что ущерб, нанесенный иракским военным, значительно перевешивает ущерб или вред, нанесенный гражданским пользователям. Такой же подход должен быть использован и при нанесении киберударов для выведения из строя важных компонентов энергетических или телекоммуникационных сетей^64. Однако, если кибератака организована против критически важного компонента инфраструктуры двойного назначения, находящейся за тысячи километров, ожидаемый военный эффект может оказаться неясным. Повторим еще раз: широкое использование гражданских инфраструктур военными, особенно в онлайновом мире, делает применение принципа соразмерности к кибератакам чрезвычайно сложным.

Оружие неизбирательного действия

После Первой мировой войны государства через механизм права вооруженных конфликтов договорились о запрете использования некоторых видов оружия большой поражающей способности, выходящей за рамки поражения первоначальной цели. В качестве примеров запрещенных видов оружия неизбирательного действия можно привести удушливые, ядовитые и другие подобные газы и лазеры. Оба этих весьма эффективных вида оружия (один — старый, другой — новый) способны привести к массовым потерям и разрушениям, выходящим за рамки намеченных целей. Вот почему военные, которые используют общественную сеть Интернет для распространения вредоносных кодов и программ, могут считаться нарушителями запрета на оружие неизбирательного действия^65. Так, заражение вредоносным кодом общедоступного веб-сайта, заражающего больше некомбатантов, чем комбатантов, можно расценивать как нарушение принципа не использовать оружие неизбирательного действия. Точно так же, если страна тайно встраивает в приложение или операционную систему оборудования код, вызывающий выполнение деструктивных действий далеко за пределами своих намеченных целей, зараженное оборудование может считаться оружием неизбирательного действия. Опять же, в силу отсутствия консенсуса о том, что представляет собой кибероружие, применить данный принцип на практике невероятно сложно. Вот почему для наполнения этого принципа реальным содержанием потребуется проведение знакового форума киберспециалистов.

Вероломство

Один из важных принципов международного права вооруженных конфликтов — недопущение вероломства, для чего воспрещается нападать на определенные объекты, которые во время войны исторически считаются неприкосновенными. Так, иммунитетом от нападения обладают медицинский персонал и оборудование, приюты и военные тюрьмы. Как правило, такие объекты должны быть четко обозначены международно признанными символами (например, Красного Креста или Красного Полумесяца). Соответственно, военным командирам и личному составу запрещается маскировать законные военные цели под объекты, охраняемые международным правом, и обозначать их расположение на военных картах фальшивыми символами.

В киберпространстве этот принцип может относиться к случаям, когда онлайн-системы, используемые в военных целях, специально маркируются как охраняемое международным правом убежище. Например, если государство решит осуществить ребрендинг портала военных онлайн-поставок и украсит его логотипом супермаректов Tesco, то такие действия, видимо, явятся нарушением данного принципа. Использование в военных целях академических сетей, таких как UK JANET, для передачи в режиме онлайн военных приказов и распоряжений также должно рассматриваться как проявление вероломства. С другой стороны, критически важные информационные системы, обслуживающие больницы или школы, должны быть четко обозначены в киберпространстве, чтобы не стать жертвами враждебного кибернападения. В киберпространстве вопросам опознания и аутентификации уделяется огромное внимание, что делает практически любую атаку сопряженной с высоким риском.

Нейтралитет

Принцип нейтралитета был введен для признания территории отдельного государства неприкосновенной для военных действий в обмен на неучастие государства в войне и неоказание им помощи воюющим сторонам^66. Постоянный нейтралитет Швейцарии был провозглашен на Венском конгрессе в 1815 г., и с тех пор эта страна ни разу не воевала. Национальный нейтралитет государств–членов ЕС неоднократно обсуждался с тех пор, как Лиссабонский договор, вступивший в силу в декабре 2009 г., принял основы для выработки общей внешней политики^67. Декларация о нейтралитете налагает обязательства на обе воюющие стороны и нейтральные государства. Воюющие стороны обязуются воздерживаться от нападения на нейтральные страны в обмен на гарантии, что последние не станут оказывать поддержку участникам вооруженного конфликта ни оружием, ни персоналом, ни предоставлением своей территории.

Подобно другим, уже упоминавшимся выше принципам, принцип нейтралитета трудно применить к военным действиям в киберпространстве из-за высокой степени интеграции систем, характерной для сетей связи XXI в. Поскольку киберпространство часто описывается как «виртуальное» или не имеющее границ всемирное достояние, применить к нему стандарты территориальности крайне сложно, если вообще возможно^68. Реальность такова, что большинство кибератак, будучи организованными через Интернет или другие сетевые системы, могут использовать сетевые инфраструктуры множества стран. В скоординированных нападениях на Эстонию в 2007 г. был задействован, по оценкам, миллион компьютеров, расположенных в 75 странах. Многие, вероятно, даже большинство использованных сервисов располагались в США, причем их владельцы даже не подозревали, что участвуют во вторжении^69.

Если гипотетически представить, что Израиль или Южная Корея осуществят санкционированное военными DOS-нападение на известного противника через Интернет, то пакеты Протокола управления передачей/Протокола Интернет TCP/IP (Transmission Control Protocol/Internet Protocol), вероятно, будут проходить через маршрутизаторы как союзных, так и нейтральных государств. Примечательно, что создатели ранних стандартов подключения к Интернету выбрали слово «протокол», указывающее на дипломатическое рукопожатие^70. Министерства иностранных дел и оборонные ведомства выполняют возложенные на них государственные функции посредством выработки соглашений, стандартов, договоров, протоколов и/или рукопожатий. Таким образом, в основе Интернета, который заполняет эфир всех стран мира, лежит стандарт TCP/IP.

При применении классических стандартов нейтралитета к кибервторжениям нейтральная страна рискует потерять свой статус нейтралитета^71. Правда, определенные параллели с киберпространством можно усмотреть в ситуациях, которые регулируются концепцией нейтралитета в отношении судоходства в территориальных водах нейтральных стран, заходов в их порты и связанных с этим мероприятий, включая ремонт и блокаду. Но, говоря в целом, глобализированный и объеденный в единую Сеть мир ставит под сомнение возможность применения концепции нейтралитета в ее классическом понимании.

Даже столь краткий обзор принципов договора по регулированию киберпространства показывает масштаб и глубину проблем, с которыми сталкиваются мыслители и политики, озабоченные поддержанием мирного, работоспособного и объединенного в глобальную Сеть сообщества. Причем глобальные вызовы, исходящие из киберпространства, будут только нарастать.

Заключение

В этой статье сделана попытка показать, что киберпространство действительно превратилось в пятую сферу военных действий. Если в последние годы холодной войны о такой перспективе задумывались в основном только Соединенные Штаты, то сейчас и другие ведущие кибердержавы разделяют это мнение и стараются создать надежный военный потенциал как для нанесения ответных ударов, так и для ведения наступательной войны в киберпространстве. Теперь международному сообществу надлежит определиться, каким образом отрегулировать возможное враждебное противостояние в этой пятой среде ведения боевых операций.

В последние годы кибероружие было главной составляющей стратегии и тактики революции в военном деле. Хотя на протяжении ряда лет определенные виды оружия преподносились как надежное средство уменьшения потерь, про кибероружие такое говорилось крайне редко. И действительно, никто не может сказать наверняка, какими окажутся долгосрочные последствия применения цифрового оружия в случае государственной агрессии или объявления войны. В отличие от средств ведения войны в четырех других пространствах кибероружие пока относительно дешево и легкодоступно, что делает его особо привлекательным для малых стран и частных акторов. Государства, в свою очередь, вполне способны тайно использовать умения и навыки хакеров, или так называемых патриотических кибервоинов. Кибервойны к тому же позволяют обойти законы и обычаи войны, обязательные для соблюдения при ведении боевых действий обычными средствами. Вот почему так важно, чтобы международное сообщество определилось, как применить классические принципы ведения войн к новому режиму киберпротивостояния.

Хотя нет никаких гарантий, что кибердоговор сможет предотвратить цифровой аналог трагедий Пёрл-Харбора, Хиросимы, Лондонского блица или 11 сентября, отсутствие какого бы то ни было регулирования открывает путь для цифровой «войны всех против всех». Для ликвидации этого белого пятна потребуются согласованные усилия международного сообщества, особенно Соединенных Штатов и других кибердержав — Китая, России, Индии и Японии. В ближайшей перспективе они могут также обратиться к государствам — членам ЕС, Израилю, Южной Корее, НАТО и другим международным военным союзам с просьбой оказать содействие в формировании нового режима. Хотя анархия всегда была отличительной чертой международной системы, она вовсе не обязательно должна стать определяющим элементом глобального сетевого сообщества. Время покажет, какую роль конвенция или договор смогут сыграть в области регулирования или ограничения «новой войны в киберпространстве».

Примечания

1 В июне 2009 г. министр обороны США официально рекомендовал президенту создать Кибернетическое командование в рамках Стратегического командования США (USSTRATCOM). На момент написания статьи утверждения сенатом назначения на должность начальника Кибернетического командования США ожидал генерал-лейтенант Кит Александер, являвшийся директором Агентства национальной безопасности и Центральной службы безопасности с 2005 г.

2 Подробнее см. раздел «Угрозы и национальные ответы» данной статьи.

3 Shelley Smith, ‘Teen hacker in Poland plays trains and derails city tram system’, Homeland Security, 18 Feb. 2009, http://inhomelandsecurity.com/2008/02/teen_hacker_in_poland_plays_tr.html, accessed 12 Jan. 2010. Graeme Baker ‘School boy hacks into city’s tram system’, Telegraph, 11 Jan. 2008.

4 См. также Rex Hughes, ‘Towards a global regime cyberspace’, in Christian Czosseck and Kenneth Geers, eds, The virtual battlefield: perspectives on cyber-warfare (Amsterdam: IOS Press, 2009).

5 В настоящее время единственным международным актом, имеющим хоть какое-то отношение к кибервойнам, является Европейская конвенция о киберпреступности. Однако, как явствует из самого названия Конвенции, она направлена на предотвращение лишь «киберпреступности», но никак не «военных действий в киберпространстве».

6 Натан Ходж: «Генерал, нам следует стереть этих хакеров с лица земли ядерным ударом» (WIRED, 13 May 2009 [Электронный ресурс], http://www.wired.com/dangerroom/2009/05/general-we-just-might-nuke-those-cyber-attackers/, accessed 11 Dec. 2009).

7 Речь Кевина Чилтона на Симпозиуме по киберпространству, состоявшемся 7 апреля 2009 г. в Омахе [Электронный ресурс]. http://www.stratcom.mil/speeches/23/2009_Cyberspace_Symposium. USSTRATCOM объединяет все виды войск, в него также входят подрядные организации министерства обороны и гражданские лица.

8 Jeff Schogol, ‘Official: no options “off the table” for US response to cyber-attacks’, Stars and Stripes (mideast edn), 8 May 2009 [Электронный ресурс], http://www.stripes.com/article.asp?section=i04&article=62555, accessed 11 Jan. 2010.

9 Слово «гик» в данном контексте означает человека, чрезмерно увлеченного компьютерами и цифровыми устройствами. Первые интернет-сообщества образовывали как раз «гики» из научно-исследовательских лабораторий и университетов. Термин «двиб» несет более негативный оттенок и означает людей, буквально одержимых компьютерами.

1^0 Термин «кибер» был введен Норбертом Винером в книге «Кибернетика, или Управление и связь в животном и машине» (Cambridge, MA: MIT Press, i948). Термин «киберпространство» Гибсон использовал сначала в одном из своих ранних рассказов, а потом в популярном романе «Нейромант» (New York: Ace Books, 1984).

11 На 30 сентября 2009 г. общее количество интернет-пользователей по всему миру оценивалось в 1 733 993 741 человек: ‘Internet usage statistics: the internet big picture’, Internet World Stats, 30 Sept. 2009. [Электронный ресурс], http://www.internet-worldstats.com/stats.htm, accessed 20 Jan. 2010.

12 См. Tom Wheeler, ‘How the telegraph helped Lincoln win the Civil War’, History News Network, George Mason University, 20 Nov. 2006 [Электронный ресурс]: http://hnn.us/articles/30860.html, accessed 17 Dec. 2009. См. также Tom Wheeler, Leadership lessons from the Civil War: winning strategies for today’s managers (New York: Doubleday, 1999).

13 Tom Standage, The Victorian internet (New York: Walker, 1998), p. 154–157.

14 Gregg Keizer, ‘British Museum unveils WWII computer replica’, Information Week, 8 Sept. 2006 [Электронный ресурс], http://www.informationweek.com/news/security/government/showArticle.jhtml?articleID=i92700296, accessed i2 Jan. 2010.

15 Steve Blank, ‘The secret history of Silicon Valley, part 2: Every World War II movie was wrong’ [Электронный ресурс], http:// steveblank.com/2009/04/27/the-secret-history-of-silicon-valley-part-vi-the-secret-life-of-fred-terman-and-stanford/, accessed 10 Jan. 2010.

16 Gordon Barrass, ‘The renaissance in American strategy and the ending of the great cold war’, Military Review, Jan.–Feb. 2010, p. 102 [Электронный ресурс], http://usacac.army.mil/CAC2/MilitaryReview/Archives/English/MilitaryReview_20i00228_art0i6.pdf, accessed 22 Dec. 2009.

17 Закон Мура был сформулирован соучредителем Intel Гордоном Муром в статье, опубликованной в 1965 г. Он предсказал, что быстродействие и память в микроэлектронике имеют экспоненциальный характер развития, поскольку количество процессоров, которые могут быть размещены на интегральных схемах, каждый год будет удваиваться.

18 John Arquilla, from statements to Mark Williams, ‘Technology and the future of warfare’, Technology Review (MIT) 23 Mar. 2006 [Электронный ресурс], http://www.technologyreview.com/BizTech/wtr_i6620,295,pi.html, accessed 11 Dec. 2009;

19 Michael Schmitt, ‘Bellum Americanum’, in Michael Schmitt, ed., The law of armed conflict into the next millennium (Newport: Naval War College, 1998), p. 394–400.

20 Jack Germain, ‘The art of cyber-warfare, part 1: the digital battlefield’, TechNewsWorld, 29 April 2008 [Электронный ресурс], http:// www.technewsworld.com/rsstory/62779.html?wlc=i263772777, accessed 9 Jan. 2010. Келлерман, член Комиссии по кибербезопасности 44-го президента, работал в Службе безопасности казначейства Всемирного банка и занимался киберразведкой.

21 Kenneth Geers, ‘Cyberspace and the changing nature of warfare’, SC Magazine, 27 Aug. 2008 [Электронный ресурс], http://www.scmagazineus.com/cyberspace-and-the-changing-nature-of-warfare/article/ii5929/, accessed 11 Jan. 2010.

22 Eshel, David, ‘Israel adds cyber-attack to IDF’, Aviation Week’s DTI, 9 Feb. 2010 [Электронный ресурс], http://www.military.com/features/0,15240,210486,00.html, accessed 22 Feb. 2010.

23 ‘Cyberjamming’, Wall Street Journal Europe, 29 April 2008 [Электронный ресурс], http://online.wsj.com/article/SB120942466671951083.html, accessed 11 Jan. 2010.

24 Для более подробного знакомства с реальными последствиями кибератаки высокого уровня см. ‘Urgency of this cyber-security work’, United States Cyber-Consequences Unit [Электронный ресурс], http://www.usccu.us/#The_Urgency_of_This_Cyber-Security_Work, accessed 3 Jan. 2010.

25 Siobhain Gorman, ‘Electricity grid in US penetrated by spies’, Wall Street Journal, 8 April 2009 [Электронный ресурс], http://online.wsj.com/article/SB123914805204099085.html, accessed 10 Jan. 2010.

26 SCADA — мировой стандарт общественной инфраструктуры с микропроцессорным управлением, Широко используется на предприятиях, в государственных энергетических и транспортных сетях. Информация может собираться в различных местах и направляться на центральный компьютер.

27 Интервью Малдера, взятое Стивеном Крофтом ‘Cyber-war: Sabotaging the system’, 60 Minutes, CBS broadcast, 8 Nov. 2009 [Электронный ресурс], http://www.cbsnews.com/stories/2009/11/06/60minutes/main5555565.shtml, accessed 08 Jan. 2010. Являясь государственным предприятием на подряде, Sandia осуществляет исследования и дает экспертные заключения по вопросам, связанным с ядерным оружием, системами защиты и внутренней безопасности, а также безопасности энергетических ресурсов.

28 John Markoff and Andrew Kramer, ‘US and Russia differ on a treaty for cyberspace’, 27 June 2009, p. 1 [Электронный ресурс], http://www.nytimes.com/2009/06/28/world/28cyber.html?_r=1, accessed 11 Dec. 2009.

29 Rex Hughes, ‘NATO and global cyber defense’, The Bucharest Conference Papers, German Marshall Fund & Chatham House, 2008, p. 51–52.

30 Charles Williamson, ‘Carpet bombing in cyberspace’, Armed Forces Journal, 2010 [Электронный ресурс], http://www.armedforces-journal.com/2008/05/3375884, accessed 11 Jan. 2010.

31 Mark Ballard, ‘US automates cyber defences to offset skills crisis’, Computer Weekly, 18 Feb. 2010 [Электронный ресурс], http://www.computerweekly.com/Articles/2010/02/18/240349/us-automates-cyber-defences-to-offset-skills-crisis.htm, accessed 19 Feb. 2010.

32 Gordon Corera, ‘Cyber-security strategy launched’, BBC News, 25 June 2009 [Электронный ресурс], http://news.bbc.co.uk/2/hi/uk_news/politics/8118348.stm, accessed 12 Jan. 2010.

33 David Cameron, ‘How Britain can best address the threats of the twenty-first century’, address at Chatham House, London, 15 Jan. 2010 [Электронный ресурс], http://www.chathamhouse.org.uk/events/view/-/id/1419/, accessed 20 Jan. 2010.

34 ‘South Korea to launch cyber-warfare command’, Defense Technology News, Agence France-Presse, 11 Jan. 2010 [Электронный ресурс], http://www.defencetalk.com/skorea-to-launch-cyber-warfare-command-23649/, accessed 12 Jan. 2010.

35 Из частных бесед с членами ежегодной сессии Парламентской ассамблеи НАТО, Эдинбург, 14 ноября 2009 г.

36 Indrana Bagchi, ‘China mounts cyber-attacks on Indian sites’, Times of India, 5 May 2008 [Электронный ресурс], http://timesofindia.indiatimes.com/China_mounts_cyber_attacks_on_Indian_sites/articleshow/3010288.cms, accessed 11 Dec. 2009.

37 ‘Indian army gears up for cyber, electronic warfare’, India Defence, 5 Feb. 2008 [Электронный ресурс], http://www.india-defence.com/reports/3824, accessed 12 Jan. 2010.

38 Amit Sharma, ‘Cyber wars: a paradigm shift from means to ends’, in Christian Czosseck and Kenneth Geers, eds, The virtual battlefield: perspectives on cyber-warfare (Amsterdam: IOS Press, 2009).

39 Indian Computer Emergency Response Team, Ministry of Communications and Information Technology (Government of India) [Электронный ресурс], http://www.cert-in.org.in/roles.htm, accessed 11 Jan. 2010; ‘Computer Security Incident Response Team & Center’, Network Security Solutions [Электронный ресурс], http://www.mynetsec.com/services/csirt-cert-setup, accessed 12 Jan. 2010.

40 Larry Wortzel, ‘China goes on the cyber-offensive’, Far Eastern Economic Review, January 2009, on-line post 9 Jan. 2009 [Электронный ресурс], http://www.feer.com/essays/2009/january/china-goes-on-the-cyber-offensive, accessed 11 Jan. 2010.

41 Siobhan Gorman, August Cole and Yochi Dreazen, ‘Computer spies breach fighter-jet project’, Wall Street Journal, 21 April 2009 [Электронный ресурс], http://online.wsj.com/article/SB124027491029837401.html, accessed 10 Jan. 2010.

42 Michael Sheridan, ‘China’s great internet stand-off ’, Sunday Times, 17 Jan. 2010.

43 ‘China accuses US of cyberwar’, Wired Magazine, 25 Jan. 2010 [Электронный ресурс], http://www.wired.com/threatlevel/2010/01/china-accuses-us/, accessed 25 Jan. 2010.

44 Larry Wortzel, ‘China’s cyber-offensive’, Wall Street Journal, 1 Nov. 2009 [Электронный ресурс], http://online.wsj.com/article/SB10001424052748703399204574508413849779406.html, accessed 19 Dec. 2009.

45 Robert Coalson, ‘Behind the Estonia cyber-attacks’, TransMission (Radio Free Europe/Radio Liberty), 8 Mar. 2009 [Электронный ресурс], http://www.rferl.org/content/Behind_The_Estonia_Cyberattacks/1505613.html, accessed 19 Dec. 2009.

46 Karta Flook, ‘Russia and the cyber-threat’, Critical Threats, 13 May 2009 [Электронный ресурс], http://www.criticalthreats.org/russia/russia-and-cyber-threat, accessed 19 Dec. 2009.

47 Kevin Coleman, ‘Russia’s cyber-forces’, Defense Tech, 27 May 2008, http://defensetech.org/2008/05/27/russias-cyber-forces/, accessed 20 Dec. 2009.

48 Yaakov Katz, ‘IDG bolstering computer defense’, Jerusalem Post, 17 Dec. 2009 [Электронный ресурс], http://www.jpost.com/servlet/Satellite?cid=1260930892360&pagename=JPost%2FJPArticle%2FShowFull, accessed 11 Jan. 2010.

49 Доктрину ПВК можно также идентифицировать, используя латинский юридический термин jus in bello — «право в ходе войны», — для определения справедливого или несправедливого способа ведения войны. См. также ниже.

50 Разделы ПВК, которые относятся непосредственно к гражданскому населению, обычно называют международным гуманитарным правом.

51 Jefferson Reynolds, ‘Collateral damage on the twenty-first century battlefield’, Air Force Law Review 56, 2005, p. 6.

52 Dale Stephens and Michael Lewis, ‘The law of armed conflict: a contemporary critique’, Melbourne Journal of International Law 6: 1, May 2005, p. 4. Познавательное историческое исследование терминов jus ad bellum и jus in bello, столь часто упоминаемых в XX в., дается в Robert Kolb, ‘Origin of the twin terms jus ad bellum/jus in bello’, International Review of the Red Cross, no. 320, 31 Oct. 1997 [Электронный ресурс], http://www.icrc.org/web/eng/siteeng0.nsf/iwplist163/d9dad4ee8533daefc1256b66005affef, accessed 15 Dec. 2010. Колб пишет: «Jus ad bellum описывает условия, при которых возможно объявление войны или использование силы как таковой; jus in bello описывает поведение воюющих сторон во время боевых действий, а в более широком смысле – охватывает также права и обязательства нейтральных сторон».

53 William A. Owens, Kenneth W. Dam and Herbert S. Lin, eds, Technology, policy, law, and ethics regarding US acquisition and use of cyberattack capabilities (Washington DC: National Academies Press, 2009), p. 3. http://www.nap.edu/openbook.php?record_id=12651&page=R9, accessed 11 Jan. 2010.

54 Markoff and Kramer, ‘US and Russia differ on a treaty for cyberspace’, p. 2. О Конвенции Совета Европы о компьютерных преступлениях см. http://conventions.coe.int/Treaty/EN/Treaties/Html/185.htm, accessed 11 Dec. 2009.

55 Schmitt, ‘Bellum Americanum’, p. 411.

56 Ban Ki-moon, ‘Pay more attention to cyberwarfare, verification’, remarks to Advisory Board on Disarmament Matters, United Nations, New York, 18 Feb. 2009 [Электронный ресурс], http://www.un.org/News/Press/docs/2009/sgsm12108.doc.htm, accessed 17 Dec. 2009.

57 Schmitt, ‘Bellum Americanum’, p. 408.

58 Vida M. Antolin-Jenkins, ‘Defining the parameters of cyberwar operations: looking for law in all the wrong places?’, Naval Law Review 51, 2005, p. 134.

59 Schogol, ‘Official: No options “off the table” for U.S. response to cyber-attacks’.

60 Bill Gertz, ‘Cyber-warfare plans’, Inside the Ring, 4 June 2009 [Электронный ресурс], http://www.gertzfile.com/gertsfile/Insideth-eRing.html, accessed 11 Jan. 2010.

61 Принципы договора, перечисленные в настоящем разделе, изложены в следующих научных трудах: Anthony Aust, Modern treaty law and practice (Cambridge: Cambridge University Press, 2007); Michael Byers, War law (New York: Grove, 2005); W. Michael Reisman and Chris T. Antoniou, The laws of war (New York: Vintage, 1994); Anthony P. Rogers, Law on the battlefield (Manchester: Manchester University Press, 2004).

62 Coalson, ‘Behind the Estonia cyber-attacks’.

63 Richard Norton-Taylor, ‘Titan Rain: how Chinese hackers targeted Whitehall’, Guardian, 5 Sept. 2007, http://www.guardian.co.uk/technology/2007/sep/04/news.internet, accessed 29 Dec. 2009.

64 Anthony P. Rogers, from explanation and comments during conversation with Rex Hughes, Lauterpacht Centre for International Law, Cambridge University, 2 Dec. 2009.

65 Dorothy Denning, ‘Ethics of cyber-conflict’ (draft copy), Department of Defense Analysis of the Naval Post-graduate School, 27 Mar 2007, p. 16 [Электронный ресурс], http://faculty.nps.edu/dedennin/.../Ethics%20of%20Cyber%20Conflict.pdf, accessed 11 Dec. 2009.

66 The rights and duties of a neutral power are defined in the 1907 Hague Convention, nos.V & XIII [Электронный ресурс], http://wwi.lib.byu.edu/index.php/Hague_Convention, accessed 17 Jan. 2010.

67 ‘Lisbon treaty: a fresh start for the EU’, European Commission, 1 Dec. 2009 [Электронный ресурс], http://ec.europa.eu/news/eu_explained/091201_en.htm, accessed 17 Dec. 2009.

68 John R. Mathiason and Charles C. Kuhlman, ‘International public regulation of the internet’, доклад, представленный комитету Международной ассоциации исследований (International Studies Association) ‘Cyberhype or the deterritorialization of politics? The internet in a post-Westphalian order’, 21 Mar. 1998 [Электронный ресурс], http://www.ntia.doc.gov/ntiahome/domainname/130dftmail/mathiason.htm, accessed 11 Dec. 2009.

69 Stew Magnuson, ‘Cyber-attack: US plans to destroy enemy computer networks questioned’, National Defense, 1 July 2009 [Электронный ресурс], http://www.thefreelibrary.com/Cyberattack:+U.S.+plans+to+destroy+enemy+computer+networks...-a0203539059, accessed 11 Dec. 2009.

70 ‘Vinton Cerf: internet protocols (TCP/IP)’, Lemelson-MIT Program [Электронный ресурс], http://web.mit.edu/invent/iow/cerf.html, accessed 11 Jan. 2010; ‘Explanation of the three-way handshake via TCP/IP’, Microsoft Support [Электронный ресурс], http://support.microsoft.com/kb/172983, accessed 10 Jan. 2010.

71 International Telecommunications Union, A comparative analysis of cybersecurity initiatives worldwide (Geneva, 10 June 2005) [Электронный ресурс], http://www.itu.int/osg/spu/cybersecurity/docs/Background_Paper_Comparative_Analysis_Cybersecurity_Initiatives_Worldwide.pdf, 23, accessed 11 Jan.2010.

Несимметричные конфликты

Кэтлин Галлахер Каннингэм********

«Разделяй и властвуй» или «разделяй и уступай»: как реагирует государство на внутренне разобщенные сепаратистские движения?********

Почему государства идут на уступки одним движениям за самоопределение и не уступают другим? В настоящей статье исследуется роль внутренних особенностей этих движений и приводятся доказательства, что их внутренняя структура играет важную роль в выборе группировок, которым государство готово пойти на уступки. Используя новые данные о структуре движений за самоопределение и уступках, которые они получают, автор дает оценку реакции государства на внутреннне разобщенные движения: следует ли оно логике «разделяй и властвуй» или логике «разделяй и иди на уступки». В отношении последнего подхода автор полагает, что внутренне разобщенные движения гораздо чаще получают уступки, нежели более сплоченные организации и что чем глубже раскол в рядах его сторонников, тем больше вероятность, что государство пойдет ему навстречу. Тем не менее представляется, что уступки государства сплоченному движению будут более эффективны с точки зрения разрешения противоречий. Из этого следует, что государство использует уступки не только как инструмент разрешения конфликта, но и как часть переговорного процесса.

Почему государства мирятся с существованием одних движений за самоопределение (далее — движений СО) и не делают этого по отношению к другим? В ряде последних исследований рассматривались некоторые особенности таких группировок, влияющих на их способность вести переговоры как с государством, так и на более высоком стратегическом уровне, где им приходится участвовать^1. Однако в этих работах, как и во многих других исследованиях сепаратизма в разных странах, игнорируется роль внутренней структуры этих движений, несмотря на то, что большинство движений СО внутренне разобщены^2. Начиная с 1960-х годов лишь около 37% движений СО можно рассматривать в качестве единых (унитарных) акторов с одним явным лидером в процессе их взаимодействия (в большинстве случаев) с правительством страны пребывания^3. На самом деле такие этнические группы, как курды или кашмирцы, представлены несколькими различными организациями, подчас с различными целями и различным характером отношений с государством.

Внутренняя структура отдельных движений должна оказывать серьезное влияние на то, могут ли они рассчитывать на уступки со стороны государства. На самом деле количественный анализ отдельных случаев часто бывает сосредоточен на сложности ситуации, связанной с внутренним расколом^4. Однако, поскольку воздействие внутренних разногласий в общем плане осталось за рамками научных исследований, можно предложить большое число возможных аргументов, подтверждающих воздействие внутреннего раскола на факт получения уступок со стороны государства.

Применительно к значению внутренних противоречий житейская мудрость следует логике «разделяй и властвуй», основанной на использовании слабости действующих лиц. Движения СО, сталкивающиеся с внутренним расколом, затрудняются в выработке последовательной и сильной позиции по отношению к государству и на самом деле часто заняты решением внутренних конфликтов. Отдельные фракции^5 внутри этих движений выдвигают различные требования к государству, соперничают друг с другом и, во многих случаях, заявляют о широкой народной поддержке своих идей^6. Часто ни само государство, ни группировки СО не знают, какие именно уступки смогут разрешить имеющиеся противоречия^7. Более того, эти раздираемые противоречиями движения часто не в состоянии взять на себя твердые обязательства по урегулированию конфликта, поскольку не имеют никакого влияния на более экстремистски настроенные группировки. С учетом этих осложняющих обстоятельств на первых порах государство пытается «урегулировать» конфликт с этими движениями путем их разобщения (или использования существующих разногласий) и последующего контроля за деятельностью движений СО, борьбы с отдельными фракциями, разжигания конфликта между ними либо путем их привлечения на свою сторону «побочным» выплатами, не связанными с коллективными требованиями.

Однако логика «разделяй и властвуй» основана на понимании того, что уступки или результат договоренностей в более общем плане являются конечной точкой спора и что урегулирование и продолжение борьбы — две стороны одной и той же медали. Здесь уместно рассмотреть тезис, что уступки — не только результат, но и часть процесса стратегических переговоров. Если так, то государство имеет все основания стремиться к предоставлению уступок разобщенным движениям, даже если это и не разрешает в полной мере изначальный конфликт. Внутренние разногласия — не только признак слабости движения СО, они предоставляют возможность государству вступать в переговоры с разными партнерами и идти на некоторые компромиссы, не удовлетворяя требования всех участников движения. Государство может прибегнуть к подобной тактике по ряду соображений. Уступки могут способствовать выявлению устремлений большинства участников движения и выявлению стратегических сепаратистов. Государство также может использовать уступки, чтобы укрепить позиции угодных ему фракций и поддержать умеренные силы.

Какой логике следуют государства в своем взаимодействии с разобщенными движениями СО — модели «разделяй и властвуй» или «разделяй и иди на уступки»? Чтобы этот вопрос правильно поставить, необходимы исчерпывающие данные о внутренних характеристиках движений СО и об уступках, которых они добились, но до появления этой работы таких данных не было. В настоящей работе автор предлагает новые данные как о внутренних разногласиях, так и об уступках государства. При оценке уступок в зависимости от того, в пользу кого они делаются — относительно единых или разобщенных движений СО — автор приходит к выводу, что внутренне разобщенные движения с большей долей вероятности могут рассчитывать на уступки правительства страны пребывания. Автор также приходит к выводу, что уступки могут приводить к различным последствиям — в зависимости от того, унитарному или раздробленному движению они предоставляются. Если государство идет на уступки сплоченному движению, то период до начала насильственных действий и дальнейших уступок будет дольше, чем в случае с разобщенной организацией. Несмотря на различные последствия таких действий государства, анализ приводимых данных подтверждает, что более часто оно идет на уступки именно раздробленным группам. Из этого следует, что государство идет на уступки, преследуя разные цели — в зависимости от того, с каким по характеру движением оно имеет дело.

Данная статья состоит из трех частей. В первой части более подробно рассматривается логика подходов «разделяй и властвуй» и «разделяй и уступай». Две эти конкурирующие модели предполагают различные прогнозы относительно частоты и результатов уступок, предоставляемых унитарному или раздробленному движению СО, а также общий прогноз объема этих уступок. Далее приводятся новые данные, используемые для оценки влияния внутреннего раскола на возможные уступки, и результаты проведенного эмпирического анализа. Статья завершается оценкой важности сделанных выводов с точки зрения использования двух моделей и определения направлений дальнейших исследований.

Логика «разделяй и властвуй»

Можно предположить, что при принятии решения об уступках внутренне раздробленным движениям СО государство стремится:

1) максимально сократить издержки, связанные с продолжающимся противостоянием^8;

2) пойти на уступки в минимальном объеме, поскольку вообще предпочитает не делиться властью^9.

Более того, государство не уверено, на какие условия согласится движение и насколько твердо оно будет привержено новым договоренностям, причем оба этих фактора усугубляются внутрифракционными противоречиями.

Внутренние разногласия в движениях СО оказывают влияние не только на объем государственных расходов на взаимодействие, но и на объемы уступок, на которые эти группы могут рассчитывать. Принято считать, что успех в конфликте и последующих переговорах зависит от силы участников по сравнению друг с другом. Если все остальные параметры постоянны, сильнейшая сторона в конфликте должна получить больше, чем остальные, будь то путем переговоров или открытого противостояния^10. В таком контексте внутренние разногласия ослабляют актора, поскольку он более не в состоянии «бросить в бой» все наличные силы и повлиять на исход конфликта. Например, разногласия в движении тамилов в Шри-Ланке подорвали его потенциал, и оно уже не могло стойко противостоять государственной машине страны. В движении СО отдельные его фракции, даже если они провозглашают одни и те же цели, предпочитают держаться особняком друг от друга; заметным различием между ними является стратегия действий и способы взаимодействия с государством. Например, и Альянс палестинских сил, и Фатх стремились к созданию независимого Палестинского государства, но Альянс решительно отвергал дипломатический мирный процесс 1990-х годов. Таким образом, совокупная сила или потенциал внутренне разобщенных движений сокращается, потому что их отдельные фракции часто отказываются от совместных действий по достижению поставленных целей.

В ряде случаев внутренние фракционные группировки еще больше снижают потенциал совместного воздействия на государство, вступая в междоусобную борьбу. Внутрипартийные конфликты между отдельными фракциями, представляющими этнически однородную общность, часто отмечаются в раздробленных движениях СО. В Чечне, например, группировки, боровшиеся за независимость от России, значительную часть своих ресурсов расходовали на междоусобную борьбу. Межфракционная борьба ослабляет силы всего движения в целом, отвлекая силы и средства от поиска решения проблем на государственном уровне.

Как правило, унитарные движения представляют бόльшую опасность для государства и, таким образом, вправе рассчитывать на бόльшие уступки^11. Логика «разделяй и властвуй» также предполагает, что государство может рассчитывать нанести поражение менее сплоченным группам и при этом не идет ни на какие уступки.

Помимо ослабления потенциала и сплоченности сепаратистских сил, внутренний раскол способен воспрепятствовать выполнению достигнутых с государством договоренностей, поскольку разобщенному движению будет затруднительно дать твердые гарантии соблюдения условий урегулирования конфликта. Это означает, что государство может сомневаться, что ему удастся погасить конфликт даже путем уступок, поскольку некие фракционные силы продолжат борьбу. В этом случае государству придется идти на уступки, при этом не добившись снижения издержек, связанных с конфликтом. Возможно, самым известным примером такой ситуации была неспособность Ясира Арафата добиться желаемого для палестинцев результата, достигнув лишь компромисса между своей группировкой и правительством Израиля. Каковы бы ни были благие намерения Арафата, он и его организация не могли контролировать действия более радикальных палестинских организаций, прибегнувших к насильственным методам борьбы после подписания соглашения. Сомнения относительно способности руководителей движения СО и его фракций добиться желаемого в интересах всех заинтересованных сторон могут привести к тому, что достижение мирных договоренностей с разобщенным движением СО станет менее привлекательным для государства, если оно придет к выводу, что уступки этому движению не смогут урегулировать конфликт.

Поскольку внутренне разобщенные движения часто слабы и затрудняются давать твердые обещания, подход «разделяй и властвуй» подразумевает, что государство воздержится от уступок аморфным движениям в пользу их изоляции или устранения угрозы с их стороны. Это означает, что с наибольшей долей вероятности уступки возможны, когда государству противостоит единая, а не раздробленная сила. Кроме того, когда государство идет на уступки более сплоченному движению, их важность должна соответствовать силе организации, таким образом, быть больше по объему, нежели поблажки менее монолитным группам. И наконец, поскольку сплоченное движение может взять на себя твердые обязательства и получить взамен более осязаемые уступки, при получении таковых повышается вероятность, что они помогут решить изначальный конфликт.

Логика «разделяй и иди на уступки»

Логика «разделяй и властвуй» предполагает, что разобщенные движения СО не будут всерьез восприняты государством из-за их слабости и неспособности соблюдать взятые на себя обязательства. Однако если мы рассматриваем примирение не только как результат, но и как стратегический шаг государства, то разобщенное движение, как представляется, становится более привлекательным объектом для уступок.

Логика «разделяй и властвуй» ставит во главу угла слабость и неспособность к выполнению обязательств, связанные с внутренними разногласиями, однако последние становятся причиной другой информационной проблемы: какие именно уступки удовлетворят участников движения СО. Идя на определенные уступки, государство может решить эту проблему, выяснив более точно цели и задачи движения и отсеяв стратегических сепаратистов^12. Кроме того, уступки могут усилить позиции более умеренных группировок. Идя на уступки отдельным из них в рамках движения СО, государственный аппарат может отследить реакцию других группировок на эти уступки, что позволит определить условия примирения, которые удовлетворят требованиям «ключевых фракций» движения^13. Уступки также могут позволить государственному аппарату определить «точку возврата» движения (т.е. государство сможет отслеживать внутреннее состояние движения)14. Например, в 1995 г. правительство Алжира пошло на минимальные уступки в области родного языка для берберов, однако было вынуждено пойти на более существенные уступки после массовых протестов берберского населения против недостаточности первоначальных мер^15. Таким образом, стратегическое использование тактики уступок способно прояснить вопрос о требованиях и степени решимости внутри движения СО, которые, как мы традиционно считали, проявлялись в самой борьбе.

Уступки разобщенным движениям СО также помогут распознать стратегических сепаратистов^16. Группировки, поддерживающие идею независимости как принципиальную переговорную позицию, могут удовлетвориться более скромными уступками, однако реальное согласие с ними может быть неприемлемым для лидеров более радикальных сил^17. Государство, дающее согласие на удовлетворение ограниченных требований движения, может определить внутри разобщенного движения СО стратегических сепаратистов, потому что эти фракции позитивно относятся к уступкам с его стороны. Например, группировка «Шанти-Бахини» требовала независимости народов Читтагонгского горного района от Бангладеш, однако умерила свои требования в ответ на договоренность о предоставлении автономии в 1997 г., в соответствии с которым экономическая и политическая власть была передана этой группе путем создания регионального совета.

Более того, если государство использует уступки как часть переговорного процесса, оно может использовать компромисс как стратегический инструмент в попытке укрепить в движении позицию умеренных сил. Вместо попыток окончательного урегулирования конфликта уступки могут иметь цель усилить умеренные фракции и интегрировать требования движения СО о самоуправлении в более крупную политическую систему. В частности, ресурсы, передаваемые этим фракциям в рамках компромисса, могут укрепить позиции сил, участвующих в урегулировании, тем самым усилив межфракционную конкуренцию внутри движения. Иллюстрацией может послужить пример создания Автономного совета Бодоланда в Индии. В соответствии с этим соглашением был создан орган местного управления с исполнительным советом, который занимался рядом политических вопросов. Переговоры, окончившиеся договором о создании Автономного совета, велись с рядом умеренных фракций движений «Бодо»18. После подписания соглашения Автономный совет стал главной ареной соперничества между различными фракциями «Бодо», способом отвлечения их внимания от противостояния с государством в борьбе за более широкие властные полномочия (Cunningham, 2007).

Если уступки — часть переговорного процесса, а не его возможная конечная цель, разобщенные движения предоставляют государству возможность использования этой тактики для накопления информации, определения стратегических сепаратистов, укрепления позиций умеренных сил. В таких случаях проблемы доверия к разрозненным движениям уже не столь важны, поскольку государство не использует тактику уступок в целях достижения окончательного урегулирования. Более того, не стоит ожидать, что все эти компромиссы будут полностью приняты самими движениями или смогут привести к установлению прочного мира. В эмпирическом плане нам известны случаи, когда правительство идет на уступки, а именно: когда становится ясно, что одна или несколько фракций движения СО могут перейти к сопротивлению насильственными способами^19. Это, однако, не означает, что государство не пытается достичь мирного урегулирования, но показывает, что уступки движениям СО используются не только для достижения мирного исхода конфликта.

Если государство следует логике «разделяй и властвуй», то компромиссные предложения следует адресовать унитарным движениям, представляющим реальную угрозу государству и более способным к предоставлению твердых гарантий. Таким образом, в общем плане уступки призваны способствовать разрешению конфликтов. Однако если государство следует логике «разделяй и уступай», то компромиссные решения должны предлагаться разрозненным группировкам и более широкие уступки — тем же движениям СО. Таким образом, можно ожидать, что после предложения компромиссного решения (особенно после первоначальных уступок) последует период продолжительных дебатов и споров. Обе эти модели предполагают, что уступки разобщенным силам будут скромнее по объему — при прочих равных условиях. В настоящей статье автор приводит новые данные, чтобы определить, как государства взаимодействуют с разобщенными движениями СО и насколько выбор «получателя» уступок и их эффективность соответствуют ожиданиям использования одной или другой логической модели.

Эмпирический анализ

Какую логику выбирают государства в своем взаимодействии с раздробленными движениями СО, «разделяй и властвуй» или «разделяй и иди на уступки», — вопрос эмпирический, ответ на который требует наличия подробных сведений о структуре и характере предоставленных уступок. Кроме того, чтобы оценить, идут ли на уступки государства из соображений логики «разделяй и властвуй», необходимо проанализировать результаты более чем комплексного урегулирования по окончании вооруженных конфликтов. Если тактика уступок применяется для регулирования требований движений СО путем укрепления умеренных группировок и выявления стратегических сепаратистов, то такой анализ следует проводить в условиях мирной обстановки при отсутствии воинствующих проявлений, а также в самом разгаре конфликтных ситуаций. В настоящем разделе автор представляет новые данные, позволяющие проанализировать эти вопросы на целом ряде примеров — начиная от мирных условий и до конфликтов с применением силы.

Участники конфликтов по вопросам самоопределения

Движения за самоопределение, где этнически однородные националистические группировки заявляют о своих правах на больший объем функций самоуправления на основе своих национальных особенностей, существуют во многих странах мира. Центр международного развития и управления конфликтами (CIDCM) считает, что с конца 1940-х годов в мире существовало 148 движений СО (Marshall and Gurr 2003). Хотя эти конфликты происходили в течение последних шестидесяти лет, в последнее время они получили большое распространение. На рис. 1 представлены временные тенденции в движениях СО в двух аспектах. При этом а — количество стран, где возникали движения СО во временном плане^20, б — среднее количество таких движений в этих странах по годам. Общая картина подтверждает тенденцию роста числа движений СО начиная с 1960 г. и его резкий скачок в конце холодной войны. Некоторые исследователи занимались анализом воздействия холодной войны (и ее завершения) на национализм и развитие конфликтов и при этом приходили к различным выводам, поскольку исходили из противоположных аргументов: что она снижала накал или, напротив, способствовала разжиганию гражданских конфликтов^21. Если, как считают некоторые, предположить, что окончание холодной войны привело к сокращению ресурсов, выделяемых для подавления внутренних угроз, то этим и можно объяснить рост числа движений СО^22. Более того, как представляется, с завершением холодной войны международная система все в меньшей степени приветствует появление новых государств, хотя и не обязательно осуждает требования о самоопределении, что может быть представлено как вопрос соблюдения основных прав человека^23. Так или иначе, но в течение последних десятилетий вопросы, связанные с самоопределением, приобрели более широкое звучание.

Рис. 1. Временные тенденции в движении за самоопределение:

а — количество стран с наличием движений СО; б — среднее число движений СО по странам

Выборочное исследование

Для оценки двух разноплановых логических моделей взаимодействия, представленных выше, автором проведено выборочное исследование пар движение СО/государство из известных группировок за самоопределение^24. В силу большого числа разных движений и значительных временных затрат на определение изменений их внутренней структуры с течением времени автор использовал методику случайной выборки. В нее вошли около 50% движений СО, указанных в списках Центра международного развития и урегулирования конфликтов (CIDCM). Единицей анализа стало взаимодействие диады движение/государство в течение одного года, при этом диапазон собранных данных ограничен периодом с 1960 по 2003 г.25 Объектом исследования стали 73 движения СО, действовавшие в 45 странах. В выборку вошли группировки, использовавшие насильственные и ненасильственные методы, и боевые группировки (по классификации CIDCM), функционировавшие в разных типах государств^26. В выборке представлены 35 движений (48%), использовавших насильственные методы борьбы (т.е. на каком-то этапе участвовавших в гражданской войне). В 22% случаев (16 движений) группировки прибегали к вооруженным методам политической борьбы, и в 30% случаев (22 движения) использовались только традиционные методы политической борьбы. Рассматривая разнообразные примеры, в отличие от ограничения выборки и анализа, например, лишь гражданских войн или демократических/недемократических режимов, автор смог оценить степень внутреннего раскола с учетом других факторов^27. Перечень рассматриваемых примеров приведен в дополнительном онлайн-приложении (см. http://www.journals.cambridge.org/psr20011006).

Использование случайной выборки обеспечивает вероятностную эквивалентность между выборкой и популяцией. В данном случае это означает, что какие-либо различия вряд ли будут связаны со степенью внутренней разобщенности движения СО. Рандомизация не гарантирует репрезентативности выборки, однако данная выборка соответствует популяции по ряду параметров. Распределение примеров в выборке примерно соответствует полному списку Центра международного развития и урегулирования конфликтов (CICDM) применительно к географическому региону. В выборке большинство рассматриваемых примеров относятся к Азии (36%), Восточной Европе (19%) и Африке южнее Сахары (20%), при этом 15% примеров представляют западные страны, 6% — Латинскую Америку и 4% — Ближний Восток и Северную Африку. Это соотношение идентично распределению популяции: Азия — 30%, Восточная Европа — 21%, Африка южнее Сахары — 23%, Запад — 15%, Латинская Америка — 5,5%, Ближний Восток и Северная Африка — 5,5%. Распределение фактора экономического благосостояния среди примеров выборки также вполне соответствует показателям всей популяции^28, равно как и процент примеров в странах с демократическим режимом правления (47% в полном списке CICDM и 46% в выборке).

Изменения в структуре движений за самоопределение

Поскольку имеющиеся научные работы в целом не исследуют изменения во внутренней структуре движений СО, трудно найти систематические данные по примерам выборки. Настоящая статья представляет собой серьезный прорыв на этом направлении. Чтобы классифицировать ту или иную организацию как «фракцию» движения СО, необходимо установить ее соответствие двум критериям:

1) она должна представлять группу СО;

2) она должна выступать с требованиями, связанными с проблемами самоопределения.

К требованиям, связанным с проблемами самоопределения, относятся вопросы, касающиеся автономии группы (культурной, экономической или политической), независимости или присоединения к другому государству^29. Примеры фракций СО включают Народно-демократическую партию Курдистана в Турции, выступающую за культурную автономию, Национальное движение Косово, требующее создания объединенного албанского государства, Республиканское движение Крыма на Украине, добивающееся независимости для крымских татар. Подробно методика классификации и источники приводятся в дополнительном онлайн-приложении.

Исследование внутренних механизмов движений СО позволило определить несколько интересных моделей их деятельности. Изучение всех движений СО, представленных в выборке, показывает, что эти движения можно признать унитарными (когда одна фракция СО выдвигает требования государству) лишь для 35% времени существования диады движение СО/государство. В эмпирическом плане очевидно, что в движениях СО бывают периоды внутреннего единства и раскола. Около 84% движений, представленных в выборке, можно в определенные периоды их деятельности отнести к унитарным, но лишь 37% из их числа сохраняют свою сплоченность на большинстве этапов взаимодействия с государством. Разобщенные движения весьма разнородны по степени внутреннего единства. Среднее количество внутренних фракций в движениях СО колеблется от одной (например, хмонги в Лаосе) до тринадцати (например, кашмирские мусульмане в Индии). На рис. 2 показаны частотность различного количества внутренних фракций по всем примерам выборки и по годам (а) и средние показатели по движениям СО по всему периоду исследования (б).

Рис. 2. Частотное распределение количества внутренних фракций:

а — количество фракций; б — среднее число фракций

С течением времени показатель количества фракций в движениях СО также подвержен изменениям почти во всех рассматриваемых случаях. Начиная с 1960 г. почти во всех движениях отмечено изменение количества фракций. Для примера на рис. 3 приведена динамика временных изменений в движении «Шан» в Мьянме. Пунктиром обозначено количество фракций «Шан», выдвигающих требования о самоопределении. С течением времени в движении происходили как увеличение, так и сокращение количества внутренних фракций, и зафиксирован лишь один период, в течение которого движение можно было классифицировать как унитарное, — конец 1960-х — начало 1970-х годов. Более пристальное рассмотрение временных тенденций дает основания полагать, что с течением времени прослеживается стремление к увеличению количества фракций СО, особенно после окончания холодной войны. Сопоставление усредненных показателей показывает статистически значимую разницу между количеством фракций СО до и после холодной войны^30. Появление большего числа фракций СО может быть результатом двоякого процесса — демократизации государств бывшего коммунистического лагеря и сокращения потенциала стран, ранее пользовавшихся поддержкой сверхдержав.

Рис. 3. Тенденции в количестве фракций движения «Шан» (Мьянма) с разбивкой по годам

Подсчет фракций СО с разбивкой по годам — существенный вклад в существующие базы данных о гражданских конфликтах и ненасильственных случаях противостояния по проблемам самоопределения. В настоящее время большая часть данных об этих типах акторов ограничена вооруженными конфликтами и отражает лишь ограниченный период времени^31. Включение в предмет исследований насильственных и ненасильственных конфликтов позволяет рассмотреть широкий спектр столкновения интересов по вопросам самоопределения, при этом ненасильственные действия составляют все большую долю конфликтов по проблемам самоопределения. На рис. 4 представлено процентное отношение конфликтов, признанных Центром международного развития и управления конфликтами (CIDCM) насильственными с разбивкой по годам.

На рис. 4 показаны значительные колебания доли насильственных действий в 1960-х и 1970-х годах. Приблизительно после 1980 г. просматривается устойчивая тенденция снижения числа движений СО, использующих насильственные методы борьбы, по отношению к их общей численности (которая неуклонно росла в течение всего рассматриваемого периода, см. рис. 1). Более того, путем идентификации фракций СО в целом ряде примеров насильственных и ненасильственных действий в течение всего периода, когда они выступали с соответствующими требованиями (начиная с 1960 г.), автор включает в исследование случаи, когда имел место переход от насильственных действий к ненасильственным и наоборот или где фракции одного и того же движения применяли различную тактику. Более пристальное рассмотрение каждого отдельного случая позволяет оценить, как с течением времени изменяется использование насильственных методов в рамках одного движения. На рис. 5 представлена доля фракций, применяющих насильственные методы, в движении берберов в Алжире с разбивкой по годам^32.

Рис. 4. Тенденции в количестве насильственных движений по годам, %

Движение берберов зародилось в начале 1960-х годов. На рис. 5 представлены последние тенденции в использовании насильственных методов, которые появились в середине 1990-х. С 1995 по 2005 г. в противостоянии с правительством активно участвовали семь фракций, причем шесть из них для продвижения своих требований к государству прибегали как к насильственным, так и к ненасильственным действиям. Совместный анализ насильственных, ненасильственных и воинствующих движений СО позволяет автору исследовать влияние внутренней структуры организаций на вероятность предоставления им уступок для сдерживания открытого конфликта, при этом не высказывая предположений относительно успешности насильственных или мирных способов борьбы.

Для оценки внутренней структуры движений с точки зрения двух вышеописанных логических моделей автор строит две переменные. Во-первых, строится фиктивная переменная, указывающая на унитарность данного движения (т.е. в конкретном году было ли движение представлено одной фракцией). Во-вторых, строится совокупная переменная количества активных фракций в течение каждого года взаимодействия диады движение/государство^33. Автор учитывает количество фракций, поскольку полагает, что появление новой фракции в неоднородном движении по своим последствиям несопоставимо с рождением новой группы в унитарном движении.

Рис. 5. Тенденции в количестве фракций берберов, использующих насильственные методы в Алжире

Эти переменные учитывают количество отколовшихся групп внутри движения СО, которое должно повлиять на характер компромиссов, основанных либо на логике «разделяй и властвуй», либо на логике «разделяй и уступай». Однако эти переменные не являются показательными с точки зрения оценки потенциала этих фракций относительно друг друга или, возможно, с точки зрения определения наиболее законного представителя интересов группы СО. Если в разобщенном движении есть одна доминирующая и сильная фракция, она будет представлять большую опасность для государства, нежели такое же движение, представленное фракциями с одинаковым потенциалом. Тем не менее даже в этих случаях применима логика «разделяй и властвуй» и «разделяй и уступай». Поскольку фракционные расколы порождают проблемы доверия со стороны государства и даже мелкие фракции могут нанести ему серьезный ущерб, следует ожидать, что отсутствие стимулов к компромиссам не исчезнет, исходя из логики «разделяй и властвуй». Более того, государство может извлечь выгоду из этого раскола вне зависимости от наличия одной мощной фракции или нескольких более мелких — при использовании уступок для накопления информации, определения стратегических сепаратистов или укрепления позиций умеренных. Таким образом, для оценки реципиента уступок — унитарное или разобщенное движение — достаточно знать количество фракций. Другим интересным полем исследования может стать изучение вопроса о том, насколько баланс сил между отдельными фракциями движения СО может повлиять на объем уступок и другие процессы противостояния^34.

Уступки движениям за самоопределение

Уступки по проблемам самоопределения, на которые идет государство, являются зависимой переменной. Собранные данные включают 108 уступок, представляющих ряд компромиссных решений, а также разных способов их предоставления^35. Объем уступок принимается как компромиссное решение, связанное с особенностями и статусом группы^36. В эмпирическом плане государство идет на уступки по широкому спектру проблем, связанных с самоопределением, таких как политика в области национального языка, контроль за налогообложением, поддержание правопорядка, структура и полномочия органов местного самоуправления, независимость. Многие из них завершаются передачей полномочий по изрядному числу вопросов, таких как защита культурного наследия, экономическая автономия, управление ресурсами и политическая власть.

Анализ этих компромиссных решений выявил несколько моделей, связанных с процессом их принятия, формой и содержанием. Процессы принятия решений об уступках могут идти разными путями. В ряде случаев переговоры между государством и движениями СО продолжаются в течение многих лет, как в случае с населением, проживающим в Читтагонгском горном районе Бангладеш. Они начались в 1985 г. и с некоторыми перерывами продолжались 12 лет. Противоположный пример — переговоры между туарегами и правительством Нигера окончились подписанием соглашения уже через полгода с момента объявления о прекращении огня. Иногда уступки не являются следствием официальных или неофициальных переговоров (например, снятие ограничений на курдскую культуру в Турции).

Более половины компромиссных решений были приняты на законодательном уровне или путем принятия судебных решений (например, по прецедентному праву). Около 17% уступок потребовали внесения изменений в конституцию страны (например, расширение валлонской автономии привело в Бельгии к установлению федерализма, а на Анжуане в Союзе Коморских островов было создано местное правительство во главе с президентом). Очевидно, что лишь около 11% всех уступок — прямое следствие победы в военных действиях, и лишь 4% из них могут рассматриваться как уступки «де-факто», поскольку их удалось добиться исключительно силами самих движений СО без явного согласия государства^37. Уступки по проблемам, связанным исключительно с культурой (не являющиеся по своему характеру ни экономическими, ни политическими), составляют около 21% и в основном касаются вопросов использования родного языка. В примерах нашей выборки более половины уступок являются следствием хотя бы одной уступки, сделанной ранее. На рис. 6 представлено распределение количества уступок движениям СО. Около 34% представленных движений не получили ни одной уступки в своих требованиях, 22% добились уступки лишь однажды, и 26% организаций добились нескольких уступок (более одной)38.

Рис. 6. Распределение уступок движениям СО

Учитывая широкий диапазон различных компромиссных решений, дихотомический способ определения факта получения уступки в течение одного года может показаться прямолинейным. На самом деле защиту родного языка от создания нового автономного самоуправления разделяет огромная дистанция. Однако рассмотрение различных видов уступок, как если бы они были континуумом «больше»—«меньше», проблематично. Существует большой диапазон требований, связанных с проблемами самоопределения, равно как и большой диапазон требований, порождающих насильственные действия^39. Ценность уступки зависит от того, чего добивается движение СО. Более того, конкретные требования могут иметь разные последствия для таких вопросов, как политика в области родного языка, национальные особенности, управление ресурсами, и могут быть теснейшим образом взаимосвязаны в рамках конфликта. Действительно, многие уступки многозначны и охватывают целый ряд политических сфер, что затрудняет их классификацию и потенциально вводит в заблуждение.

Вместо субъективной оценки важности той или иной уступки автор предлагает более строгий вариант оценки компромиссных решений. Он считает, что уступками являются лишь решения, связанные с передачей властных функций (в экономической политике, администрировании или политическом процессе какой-либо группе в целом) или увеличивающие влияние группы в центре. Например, передача прав на более полный контроль над местными политическими процессами и принятием экономических решений в Бурятии (Россия) в 1996 г. подпадает под предлагаемый строгий критерий, в то время как расширение прав в области родного языка в 1993 г. не подходит под эту мерку, поскольку оно не связано с передачей каких-либо полномочий этой этнической группе. Строгому критерию отбора уступок соответствуют 77% первоначального списка. Модель применения уступок по строгому варианту их оценки соответствует модели первоначальных уступок, хотя первыми смогли воспользоваться лишь некоторые движения СО. Около 41% движений не получили каких-либо уступок в ответ на свои требования, 31% из них — лишь в одном случае, 27% добились более одной уступки по критериям строгого отбора. Описание каждого вида уступок (в том числе относится ли он к категории строгого отбора) приведено в дополнительном онлайн-приложении.

Анализ степени, в которой уступки «предоставляются» государством и «принимаются» движением, является одновременно и интересным и сложным вопросом в анализе, где объектом исследования выступают многие страны мира. Если в движении СО нет внутреннего единства, некоторые из его фракций могут принять (и удовлетвориться) некоторые уступки, в то время как другие могут их отвергнуть. Именно это и имело место в Читтагонгском горном районе в Бангладеш после уступок государства 1989 и 1997 гг. Также трудно определить, что следует понимать под «принятием» уступки. Они могут быть приняты в широком понимании, но не обязательно это будет означать отказ от требований движения СО (например, принятие жителями Квебека мер по защите родного языка со стороны канадского правительства в 1969 г.). Если под предоставлением уступок мы понимаем стратегическое поведение со стороны правительства, то во многих случаях остается непонятным, нужно ли (и потребуется ли в дальнейшем) их формальное принятие. Вместо попыток определить, принята та или иная уступка или нет, можно рассматривать, в какой степени она удовлетворила требования движения, что и рассматривает автор в следующем разделе о последствиях уступок.

Адресат уступок: разобщенные или унитарные движения за самоопределение

Основное различие между прогнозами относительно применения политики «разделяй и властвуй» и «разделяй и уступай» состоит в следующем: первая говорит, что с наибольшей долей вероятности уступки будут сделаны внутренне сплоченным движениям, в то время как вторая — что, скорее всего, уступки будут адресованы внутренне разобщенным движениям. Автор использует данные о фракциях внутри движений СО и конкретных уступках для оценки влияния на этот процесс структуры самой организации и механизмах этого влияния.

Автор использует модель вероятности с логистическим распределением, поскольку переменная уступок является дихотомической и накапливает стандартные ошибки по отдельной стране, так как некоторые движения, представленные в выборке, действуют в одной и той же стране пребывания. Одна из трудностей такого анализа заключается в том, что уступки, на которые идет правительство в интересах определенного движения, не будут зависеть от предыдущих уступок тому же движению. Для определения временной зависимости повторных уступок автор принимает в расчет количество лет, прошедших с момента их предоставления, и пользуется бинарным методом «время-серия-профиль» (см. Beck, Katz and Tucker, 1998).

Автор использует два набора моделей. Первый — «базовые модели» — включает лишь дополнительные переменные, которые могут повлиять на показатели количества фракций и предоставленных уступок^40. Хотя существуют и другие факторы, влияющие на зависимую переменную (уступки), включение большого числа регуляторов, заведомо не имеющих отношения к зависимым и независимым переменным, может заложить в модель изначальную ошибку (Achen, 2005; Clark, 2005; Ray, 2003). Во второй набор — «контролируемые модели» — входят дополнительные факторы, связанные с успехом или неудачей переговорного процесса (по материалам исследований конфликтов). Эти модели позволяют определить в базовых моделях правильность сделанных выводов и сопоставить их с влиянием факторов, обычно ассоциируемых с переговорами и конфликтом.

В базовые модели входят три характеристики группы: ее численность (регистрационная), наличие этнических родственников в соседних государствах и единообразие требований, выдвигаемых движением. Более многочисленные группы могут иметь большее влияние на государство, чем более мелкие группы, и могут делиться на большее число фракций в силу различия преференций. Группы, имеющие этнических родственников в соседних странах, с большей вероятностью будут представлены большим числом фракций, поскольку на политику группы будут пытаться оказывать воздействие соседи и само существование соседнего государства с этническими связями также может повлиять на решение правительства пойти на уступки (Jenne, 2006). Более широкий спектр требований может привести к образованию большего числа фракций и в силу все большей неопределенности ситуации повлиять на готовность правительства идти на уступки .

Автор также брал в расчет две характеристики государства: является ли оно федеративным и демократическим. Степень, в которой группы уже контролируют ситуацию на местах, может повлиять на готовность государства к уступкам и количество фракций в самом движении СО^41. Открытая конкуренция в демократических государствах и соблюдение норм уважения к требованиям граждан также способствуют образованию большего числа фракций и предоставлению больших уступок. Более того, демократические государства склонны к большим ограничениям в плане проведения и изменения политики, которая способна повысить доверие со стороны движений СО, если предоставление и отказ от уступок представляются затруднительными (Spryut, 2005; Tsebelis, 1995)42. Доверие к государству должно стимулировать фракции СО к положительному отклику на любые конкретные предложения, особенно если уступки требуют от них снижения мобилизационной готовности^43 и это имеет значение для исследования феномена уступок. И наконец, автор учитывал еще два фактора, имеющие отношение к стратегическому взаимодействию движения и государства: предоставлялись ли движению уступки ранее и находились ли государство и движение в состоянии конфликта в течение предыдущего года. Группы, уже добившиеся компромиссных решений, с большей долей вероятности получат уступки, если государство идет на них в целях сбора информации, и их вероятность гораздо ниже, если уступки рассматриваются как попытка полного разрешения конфликта. Уступки могут привести к росту фракционности, если отдельные части группировки не принимают их. Неясно, какое влияние на вероятность предоставления уступок имеют насильственные действия, однако теории переговоров свидетельствуют, что насилие является способом нанесения ущерба с целью получения уступок^44.

В дополнение к базовым моделям для каждой переменной структуры движения проводилось исследование контрольной модели. К ним относятся факторы, могущие иметь отношение к факту предоставления уступок, и степень возможного противодействия государству, которое способно оказать движение. Они распределяются по трем категориям:

1) переменные, определяющие относительную силу движения (к государству);

2) факторы, способствующие или стимулирующие повстанческое начало внутри движения;

3) характеристики государства, связанные со склонностью государства пойти на уступки или применить силу.

Относительный потенциал. Относительная сила движения по отношению к государству должна быть основным фактором, определяющим желание государства пойти на компромисс, потому что именно это определяет объемы уступок, на которые придется пойти государству. Для определения относительной силы движения автор использует два показателя: степень относительной численности группы по сравнению с государством и наличие у группы территориальной базы. Относительно более многочисленные группы и те, что могут использовать территорию страны этнического происхождения как базу для ведения конфликта (и для пополнения своих рядов новыми сторонниками), должны иметь больший потенциал, чем другие сопоставимые группы, не имеющие такого преимущества^45.

Вероятность и мобильность перехода к повстанческим методам. В предыдущих исследованиях были определены некоторые структурные факторы, последовательно связанные с повышенным риском гражданской войны в отдельных странах. Для их учета автор провел расчет вероятности начала гражданской войны для каждой из стран (методика Fearon and Laitin, 2003, 2008). Автор рассматривает этот показатель как степень предрасположенности той или иной страны к гражданской войне. Модель, используемая для расчета этой переменной, содержит официальные данные о составе населения страны с отставанием на один год, прошлогодний уровень валового внутреннего продукта (ВВП) на душу населения, наличие гористой местности, индикатор экспортера нефти, индикатор нового государства, политическую нестабильность и индикатор анократии с отставанием на один год^46. Утверждается, что каждый из этих факторов стимулирует повстанческие действия и делает их более выгодными в некотором смысле, что может отрицательно повлиять на желание фракций СО вступать в переговоры и добиваться уступок и, таким образом, снижать готовность государства к уступкам по требованиям, выдвигаемым движениями СО. Помимо предрасположенности государства к возникновению гражданской войны, автор учитывал степень неудовлетворенности группы (на основании шкалы экономической дискриминации МАR), поскольку более дискриминируемые группы могут быть более склонны к противостоянию с государством.

Характеристики государства. Основной предмет исследования данной статьи — влияние внутренних разногласий в движениях СО на достижение договоренностей с государством, при этом концептуально государство как бы остается вне рамок исследования. Однако процесс ведения переговоров по проблемам самоопределения интерактивный, и сами государства, вступающие в переговоры с фракциями СО, не являются ни унитарными, ни одинаковыми. Переменная предрасположенности государства к гражданской войне учитывает некоторые из этих различий. Для учета иных различий между государствами автор вводит еще две переменные. Первая — военные расходы на душу населения — для учета военной мощи государства. Второе — количество движений СО в стране, — что может повлиять на готовность правительства к уступкам, если оно опасается возможности дальнейшего противостояния (Toft, 2003; Walter, 2006). Хотя во многих странах государству противостоят внутренне разрозненные группы (например, население Восточного Тимора было представлено Демократическим союзом Тимора, Революционным фронтом независимого Восточного Тимора, FRETILIN, Социалистической ассоциацией Тимора и др.), многие из этих стран также сталкиваются с разнообразными и многочисленными проблемами самоопределения. Помимо Восточного Тимора (обретшего независимость), Индонезия столкнулась с тремя другими проблемами самоопределения: в провинции Ачех, ситуации с даяками и папуасами.

В табл. 1 приведены результаты четырех моделей вероятности с логистическим распределением по переменной уступок с использованием двух параметров структуры движения: индикатора унитарного движения и зарегистрированного количества его фракций. Модели 1 и 3 — базовые и включают только переменные, связанные с зависимыми и независимыми переменными. Модели 2 и 4 включают дополнительные показатели относительной силы, вероятности, вероятности перехода к повстанческой борьбе и дополнительные характеристики государства.

Таблица 1

Влияние структуры движения на вероятность уступок

Окончание табл. 1

Переменная

Модель 1

Модель 2

Модель 3

Модель 4

Переменная

Модель 1

Модель 2

Модель 3

Модель 4

Унитарное движение

–1,45**

(0,30)

–1,01**

(0,49)

Количество фракций СО

0,57**

(0,21)

0,46**

(0,23)

Численность группы

–0,19

(0,12)

0,00

(0,14)

–0,19

(0,12)

0,06

(0,13)

Этнические родственники в сопредельном государстве

0,23

(0,23)

0,33

(0,29)

0,13

(0,28)

0,36

(0,31)

Федеративное государство

1,03**

(0,34)

0,87**

(0,35)

0,86**

(0,35)

0,85**

(0,38)

Демократия

0,71**

(0,31)

0,58

(0,41)

0,74**

(0,34)

0,57

(0,41)

Предыдущие уступки

–0,27

(0,27)

–0,92**

(0,36)

–0,21

(0,29)

–0,92**

(0,36)

Количество требований группы

–0,20

0,28

0,23

(0,23)

–0,23

(0,30)

0,15

(0,25)

Гражданская война в предшествующий год

0,19

(0,31)

0,03

(0,36)

Показатели относительной силы

Относительная численность группы

–0,02

(0,02)

–0,03

(0,02)

Территориальная база

–0,78*

(0,41)

–0,79**

(0,40)

Показатели повстанческих действий

Предрасположенность к началу гражданской войны

–5,05

(8,92)

–6,17

(9,65)

Экономическая дискриминация

–0,02

(0,10)

–0,08

(0,10)

Показатели характеристик государства

Военные расходы на душу населения

0,00**

(0,00)

0,00**

(0,00)

Количество движений СО в стране

–0,13**

(0,07)

–0,17**

(0,07)

Временные показатели (без учета сплайновых кривых)

Холодная война

–1,34**

(0,31)

–1,37**

(0,33)

Годы без предоставления уступок

– 0,18

(0,16)

–0,06

(0,20)

–0,19

(0,16)

–0,06

(0,20)

Постоянная

– 0,21

(0,92)

–1,62*

(1,03)

–1,96**

(0,94)

–2,26**

(1,00)

Количество наблюдений

1570

1406

1570

1406

Псевдорегистр в квадрате

0,09

0,17

0,08

0,17

Примечания. * статистически значимый на уровне 0,10; ** статистически значимый на уровне 0,05 при двустороннем критерии.

В моделях 1 и 2 коэффициент индикатора унитарного движения имеет отрицательное значение и статистически значим. Унитарные движения СО обладают меньшими шансами на получение уступок со стороны государства, чем более разобщенные группы, хотя по своей структуре разобщенные движения отличаются большим разнообразием, что в расчет не принимается. Модели 3 и 4 рассматривают эту вариативность на основе зарегистрированного количества фракций как независимой переменной. В этих моделях положительные и значимые коэффициенты (на уровне 0,05) дают основания предполагать, что разобщенные движения могут с большей вероятностью рассчитывать на получение уступок, и сама такая вероятность возрастает по мере глубины раскола в организации. То есть при увеличении числа фракций вероятность получения уступок в конкретном году также увеличивается. Этот вывод справедлив при учете ряда других факторов, способных повлиять на количество фракций и вероятность уступок, а также факторов, могущих повлиять на целесообразность или легкость перехода к вооруженному противостоянию с государством, уровень неудовлетворенности и различную внутреннюю ситуацию в отдельных странах^47.

В базовых моделях значимыми прогностическими показателями уступок являются и несколько других переменных. В федеративных и демократических государствах движения СО с большей долей вероятности могут рассчитывать на получение уступок. Как представляется, такие институциональные особенности создают более благоприятные условия для движений СО с точки зрения получения уступок от государства. Модели, где исследовалось большее число показателей, показывают, что движения, которым шли на уступки раньше, в любой последующий промежуток времени смогут рассчитывать на них уже с меньшей вероятностью.

Обе переменные относительной силы имеют отрицательное значение, из чего следует, что государство с меньшей долей вероятности пойдет на уступки относительно сильным движениям. При прочих равных условиях этим движениям придется продемонстрировать государству свои более серьезные притязания. Однако если уступки не были главным образом связаны с относительной силой движения или с урегулированием конфликта (для чего они по логике «разделяй и уступай» не предназначены), то сильные движения будут восприниматься как организации, амбиции которых трудно удовлетворить, что сократит возможность получения уступок.

Движения СО в странах с большим объемом военных расходов могут с большей вероятностью ожидать уступок со стороны государства. Хотя военные расходы на душу населения — не самый лучший показатель потенциала государства, вывод о большей вероятности получения уступок со стороны сильного государства предполагает, что государство идет на компромиссы не из-за своей слабости или неспособности справиться с противодействием движений СО. В странах с большим количеством движений СО рассчитывать на уступки со стороны государства приходится меньше. Это подтверждается тезисом о том, что последнему нужно заботиться о своей репутации (Toft, 2003; Walter, 2006). Наконец, движения СО в меньшей степени могли рассчитывать на уступки во время холодной войны. Подавление националистических проявлений при коммунистических режимах, дополнительная поддержка государств в сферах влияния Востока и Запада, а также возросшее внимание к проблемам прав человека в послевоенный период — со всей очевидностью, все эти факторы повлияли на данную закономерность.

В значительной мере эти выводы подтверждают логику «разделяй и иди на уступки» с точки зрения понимания того, как и когда государства прибегают к тактике уступок под давлением движений СО. Гораздо чаще государства идут на компромиссы с раздробленными движениями, нежели с унитарными организациями, и чем глубже раскол в движении, тем вероятнее предоставление уступок. Это справедливо, если в расчет берется относительная сила группы, мобильность перехода к повстанческим действиям, а также целый ряд параметров государственной власти. Возможное ограничение предлагаемого автором метода в том, что он вводит в свой перечень широкий спектр компромиссных решений, включая культурные и лингвистические уступки государства, которые можно рассматривать как менее дорогостоящие, если не менее важные по значению. Автор репродуцирует анализ с использованием более строгого критерия уступок, чтобы доказать: взаимосвязь между внутренней структурой и уступками существует, когда потенциально ставки более велики (например, в случаях передачи политических и экономических полномочий). Полученные результаты в значительной мере идентичны^48. Более разобщенные движения получают не только потенциально менее значимые уступки, такие как сохранение родного языка, но и более часто (по сравнению с унитарными или более сплоченными движениями) уступки, связанные с передачей властных полномочий.

Корреляция между разобщенными движениями и уступками также очевидна и справедлива при учете многих других факторов. Однако, поскольку ведение переговоров по проблемам самоопределения — стратегический и продолжительный процесс, потенциальной проблемой становится эндогенность. Потенциально существуют две главные эндогенные проблемы. Во-первых, есть вероятность, что уступки могут вызвать к жизни новые фракции или путем учреждения новых организаций для представления групповых интересов, или с возникновением новых фракций для противодействия предложенным компромиссам. В эмпирическом плане все так и происходит. Австралийское правительство создало несколько организаций и учреждений для передачи властных полномочий аборигенам, но эти уступки немедленно привели к созданию новых фракций, также занявшихся выдвижением требований аборигенов к правительству^49. В 1997 г. в Бангладеш была создана Федерация женщин горного района в знак протеста против договоренностей между народностями, населяющими Читтагонгский горный район, и правительством страны. Вторая эндогенная проблема состоит в том, что государство может выбрать новых партнеров по переговорам (тем самым увеличивая число фракций), если собирается прибегнуть к политике уступок по другим причинам. Например, индийское правительство оказало содействие в создании Конвенции народов нага для обсуждения вопросов о создании в Индии соответствующего штата. Если оба явления наблюдаются часто, то корреляция между количеством фракций и уступками может быть обманчивой с точки зрения способов достижения компромиссов.

Хотя эндогенность — проблема серьезная, автор предпринял несколько шагов, чтобы снять ее влияние на результат исследования. Во-первых, модели использовались с некоторым отставанием по ключевым независимым переменным (унитарный индикатор и зарегистрированное количество фракций), чтобы исключить из анализа фракции, появившиеся в момент получения уступок. Значения, направленность и значимость коэффициентов были одинаковы с первоначальными моделями^50. Во-вторых, с учетом данных о том, как и когда фракции появились на свет, количество этих фракций было изъято из исходных данных, если они появились в год предоставления уступки и, вполне вероятно, могли возникнуть с ее предоставлением или непосредственно как реакция на получение уступки. С учетом этих поправок коэффициенты переменных унитарного индикатора и количества фракций остались с прежним знаком, но лишь несколько меньше по значению. Результаты остались статистически значимыми, за исключением модели 4^51.

Этот анализ не исключает вероятности того, что процесс предоставления уступок влияет на количество фракций в том или ином движении. Однако можно обоснованно утверждать, что корреляция между внутренним расколом и уступками в данный момент времени не определяется главным образом уступками, вызвавшими этот раскол в текущем году.

Какова роль насилия?

Анализ, приведенный в табл. 1, исследует случайную выборку движений СО, исповедующих тактику насильственных и ненасильственных действий. Здесь представлены движения, прибегающие к жестоким насильственным действиям, подобным тем, что палестинцы используют в Израиле, и ненасильственные организации, такие как движение южных тирольцев в Италии. Однако могут существовать системные различия в реакции государств на движения СО при наличии или отсутствии насильственных действий (или угрозы их применения) с их стороны. Как политика «разделяй и властвуй», так и логика «разделяй и уступай» основаны на предположении, что государства стремятся максимально сократить издержки, сопряженные с конфликтами по проблемам самоопределения. Не бывает конфликтов без затрат^52, однако издержки государства бывают гораздо выше, когда используются крайние насильственные методы борьбы и под угрозу ставится само единство государства.

Последствия насилия можно рассматривать в двух плоскостях. Во-первых, государство может по-разному реагировать на применение насилия в конфликтах, нежели в случаях его неприменения. Многие противоречия по проблемам самоопределения попеременно проходят насильственные и ненасильственные этапы развития. В табл. 1 автор отслеживал данные о конфликтах, имевших место в предыдущем году, и пришел к выводу, что они не являются значимым предиктором уступок. С другой стороны, автор может проанализировать последствия наличия самого факта насильственного конфликта на вероятность урегулирования противоречий, поскольку это более показательно с точки зрения затяжных последствий применения насилия. Автор вновь проанализировал модели с 1 по 4, включая предшествующую гражданскую войну (с порогом в 25 погибших в боевых действиях ежегодно), с учетом ведения гражданской войны в текущем году и начала гражданской войны. Вывод, что разрозненные движения с большей долей вероятности могут рассчитывать на уступки, был также подтвержден и с учетом этих обстоятельств. В этом отдельном анализе лишь начало гражданской войны стало статистически значимым предиктором уступок, что подтверждает: уступки наиболее вероятны в годы начала конфликта.

Во-вторых, государство может по-разному действовать в конфликтной ситуации, если есть потенциальная возможность ее перерастания в насилие. Если страна не испытывает опасений в плане вооруженного противостояния со стороны движения СО, то стоит ли ожидать такого же прогресса переговоров, как и в случае возникновения такой опасности? Вероятно, логика «разделяй и властвуй» будет доминантной в случаях, где возможно применение насилия, а логика «разделяй и уступай» — в случаях, когда такой вероятности нет.

Чтобы пояснить это положение, в табл. 2 представлены результаты анализа моделей с 1 по 4 на ограниченной выборке. В выборку попали примеры, обозначенные Центром международного развития и управления конфликтами (CIDCM) как случаи открытых конфликтов между движением и государством либо, в определенный момент, случаи применения военной силы. При рассмотрении этих примеров можно предположить, что государство будет озабочено использованием насильственных методов; ограниченная выборка включает 75% примеров из основной выборки^53.

Таблица 2

Влияние структуры движения на вероятность уступок
(насильственные/военные действия)

Окончание табл. 2

Переменная

Модель 1

Модель 2

Модель 3

Модель 4

Переменная

Модель 1

Модель 2

Модель 3

Модель 4

Унитарное движение

–1,57**

(0,45)

–1,43**

(0,62)

Количество фракций СО

0,69**

(0,25)

0,75**

(0,28)

Численность группы

–0,09

(0,18)

–0,10

(0,16)

–0,14

(0,19)

–0,06

(0,16)

Этнические родственники в сопредельном государстве

0,40

(0,32)

0,28

(0,53)

0,19

(0,33)

0,23

(0,57)

Федеративное государство

0,95*

(0,56)

1,44**

(0,42)

0,77

(0,59)

1,48**

(0,50)

Демократия

0,54

(0,37)

0,69

(0,51)

0,41

(0,43)

0,64

(0,52)

Предыдущие уступки

–0,10

(0,33)

–0,93

(0,61)

–0,14

(0,36)

–0,96*

(0,60)

Количество требований группы

–0,36

0,32

0,05

(0,28)

–0,40

(0,30)

–0,10

(0,30)

Гражданская война в предшествующем году

0,34

(0,39)

0,14

(0,47)

Показатели относительной силы

Относительная численность группы

0,01

(0,03)

0,00

(0,03)

Территориальная база

–0,88*

(0,45)

–0,74

(0,50)

Показатели повстанческих действий

Предрасположенность к началу гражданской войны

1,55

(9,04)

0,89

(9,34)

Экономическая дискриминация

0,13

(0,12)

0,07

(0,13)

Показатели характеристик государства

Военные расходы на душу населения

0,00

(0,00)

–0,00

(0,00)

Количество движений СО в стране

–0,14**

(0,06)

–0,20**

(0,08)

Временные показатели (без учета сплайновых кривых)

Холодная война

–1,87**

(0,60)

–1,87**

(0,64)

Годы без предоставления уступок

0,01

(0,21)

–0,21

(0,28)

0,01

(0,20)

0,23

(0,27)

Постоянная

–2,26**

(1,13)

–1,71

(1,49)

–2,72**

(1,26)

–2,49*

(1,54)

Количество наблюдений

1184

1053

1184

1053

Псевдорегистр в квадрате

0,06

0,16

0,05

0,15

Примечания. * статистически значимый на уровне 0,10; ** статистически значимый на уровне 0,05 при двустороннем критерии.

Коэффициенты переменных структуры движений СО также являются статистически значимыми, в действительности они больше в подвыборке насильственных и военных действий. Даже если мы будем рассматривать только случаи, где насилие представляется оправданной стратегией деятельности групп, стремящихся к самоопределению, вывод останется прежним: разобщенные движения с большей вероятностью могут рассчитывать на получение уступок. Этот вывод будет справедлив и в случае включения в анализ многих переменных индикаторов. Данные табл. 2 показывают, что взаимосвязь между уступками и расколом внутри движений СО не искусственный прием для включения мирных движений в эти процессы, как это часто случается в демократических государствах. На самом деле, даже если насильственные действия — предмет реальной заботы государства, оно гораздо чаще идет на уступки внутренне разобщенным движениям.

Другие статистически значимые предикторы уступок: федеративное устройство государства (положительный признак), предшествующие уступки, территориальная база, число движений СО в стране, индикатор холодной войны; все они снижают вероятность получения уступок в текущем году. Эти выводы подтверждают результаты исследований большой выборки, хотя признак демократии уже не столь значим. Данные табл. 1 и 2 доказывают наличие мощных, последовательных и статистически значимых последствий внутреннего раскола, что подтверждает логику «разделяй и иди на уступки». Кроме того, последующий анализ доказывает, что углубление раскола в движении также имеет существенное значение. Для составления графика прогнозируемых возможностей получения уступок в конкретном году автор использовал программу Clarify — на основе изменений независимых переменных (King, Tomz, and Wittenberg, 2000). Если мы рассмотрим различия между унитарными и разобщенными движениями, представленными в общей выборке, мы убедимся, что в каждом конкретном году разобщенные движения могут рассчитывать на уступки почти в три раза чаще, чем сплоченные организации (на основании модели 4). Оставив в стороне различия между двумя типами движений СО, мы представили на рис. 7 прогнозируемую вероятность уступок в зависимости от количества зарегистрированных фракций движения при сохранении средних или текущих значений всех остальных переменных (по данным табл. 1, модель 4). Такова вероятность уступок в каждом году взаимодействия диады.

Рис. 7. Прогнозируемая вероятность получения уступок в зависимости от количества зарегистрированных фракций

Растущая численность фракций СО приводит к стойкому росту вероятности уступок. Для движений СО с максимальным количеством фракций вероятность получения уступки почти в шесть раз выше, чем для сплоченного движения (одна фракция). При сопоставлении последствий роста числа фракций и вариаций других переменных автор обнаруживает существенное воздействие иных значимых предикторов из модели 4. По каждой из переменных в табл. 3 указано прогнозируемое изменение вероятности — по всему диапазону значения переменных. При этом для всех остальных переменных взяты их средние или текущие значения — как для «мягких», так и для «жестких» показателей переменных уступок, а также для полной выборки и выборки насильственных и военных действий.

По сравнению с другими факторами показатель количества зафиксированных фракций имеет аналогичное или большее воздействие на вероятность получения уступок на каждом временном отрезке в большинстве возможных условий. Рост от минимального до максимального значения увеличивает вероятность уступок на 6%. Показатель военных расходов на душу населения имеет те же последствия — 6%-ный прирост вероятности уступок при достижении максимального значения. Во времена холодной войны вероятность уступок сокращается на 5%. У движений СО в федеративных государствах на 2% больше шансов получить уступки. Относительная численность группы, наличие территориальной базы и общее количество движений в стране дают 2%-ное сокращение вероятности уступок каждое — при достижении максимальных значений. Такой относительно мощный эффект количества фракций прослеживается и при анализе примеров насильственных и военных действий, а также при исследовании «жесткого» показателя уступок (см. колонки 4 и 5)54. На самом деле влияние количества фракций сильнее в насильственных и военных примерах выборки, где достижение максимального значения влечет за собой увеличение вероятности получения уступок на 11% в каждом конкретном году.

Таблица 3

Прогнозируемые изменения вероятности получения уступок

Переменная

Рост от min к max

Все уступки

«Жесткие» уступки

Изменение (полная выборка)

Изменение (насильственные/военные)

Изменение (полная выборка)

Изменение (насильственные/военные)

Количество фракций СО

0–3,8

6% рост

11% рост

12% рост

6% рост

Федеративное государство

Нет — да

2% рост

4% рост

3% рост

9% рост

Предшествующие уступки

Нет — да

1% спад

1% спад

1% спад

1% спад

Относительная численность

0,11–44

2% спад

1% спад

2% спад

1% спад

Территориальная база

Нет — да

2% спад

2% спад

4% спад

3% спад

Военные расходы

0,38–2,047

6% рост

1% рост

11% рост

10% рост

Количество движений СО

1–10

2% спад

1% спад

2% спад

2% спад

Холодная война

Нет — да

5% спад

7% спад

3% спад

6% спад

Каковы последствия уступок?

Анализ частоты уступок говорит в пользу логики «разделяй и иди на уступки», т.е. государства чаще прибегают к политике уступок при взаимодействии с внутренне разобщенными движениями, нежели с внутренне сплоченными организациями. Иными словами, анализ показывает важную корреляцию между внутренним расколом и частотой предоставления уступок. Рассматривая логические модели «разделяй и властвуй» и «разделяй и уступай», автор утверждает, что оба подхода базируются на различной мотивации государства, определяющей его отношение к принятию компромиссных решений. Логика «разделяй и властвуй» подразумевает, что в основном государство использует уступки для урегулирования конфликтов, а подход «разделяй и иди на уступки» — что государство также идет на уступки для накопления информации или укрепления позиций умеренных сил. Хотя мотивация государств не поддается непосредственной проверке, изучение последствий уступок, сделанных в пользу унитарных или разобщенных движений, может пролить некоторый свет на этот вопрос. Если государство проповедует тактику «разделяй и властвуй», то, вероятно, уступки будут способствовать разрешению конфликтов и прекращению насилия. Если же государство следует логике «разделяй и уступай», вряд ли можно ожидать, что уступки раздробленным движениям непременно остановят или предотвратят насилие.

Способны ли уступки сократить или предотвратить насилие? Для ответа на этот вопрос автор применил модель вероятности с логистическим распределением (сгруппированную по странам), исследуя применение насилия непосредственно после предоставления уступок. В табл. 4 представлены результаты проведенного анализа. Зависимая переменная здесь — наличие гражданского конфликта с порогом в 25 погибших в результате боевых действий ежегодно. Независимая переменная — предоставление уступки в предыдущем году (с использованием двух видов уступок в разных моделях). Также учитывался показатель раскола фракций СО (количество зарегистрированных фракций) и показатели относительной силы движения (описанные ранее) и государства, мобильность перехода к повстанческим действиям, а также некоторые характеристики государства, связанные с конфликтом (например, уровень демократии и наличие иных противоборствующих сил в государстве). Каждый из этих факторов способен оказать влияние на вероятность возникновения конфликта в том или ином году. Так же как и в случае с уступками, возникновение конфликтов, очевидно, связано с прошлым, поэтому автор использует бинарную формулу «время-серия-профиль» с учетом промежутка со времени предыдущего конфликта и кубических сплайновых кривых.

Коэффициент уступок за предыдущий год имеет отрицательное значение в обеих моделях, хотя он статистически значим в модели, где рассматривается «строгий» показатель уступок. Представляется, что в ближайшей перспективе более существенные уступки, увеличивающие потенциал группы, снижают риск возникновения конфликта. Коэффициент количества фракций СО является значимым и положительным в обеих моделях. Это означает, что периоды большего раскола ассоциируются с более частым возникновением гражданских конфликтов и предполагает сложную взаимосвязь между внутренним расколом, уступками и применением насилия (более подробно рассмотрено в дальнейшем). Другие значимые предикторы в этих моделях — относительная численность группы (более крупные группы с большей долей вероятности могут вступить в конфликт) и территориальная база (положительное влияние). Относительно сильные группы с большей вероятностью могут пойти на конфликт с государством. Предрасположенность отдельной страны к возникновению гражданской войны и уровень демократии выступают значимыми показателями, снижающими вероятность конфликта, в то время как движения, активно действующие в условиях холодной войны, имеют больше шансов вступить в конфликт с властями. Отрицательный эффект возможности начала гражданской войны в модели 1 несколько озадачивает, если мы предполагаем, что факторы, влияющие на возникновение и частоту конфликтов, одинаковы. Напомним, что это — прогнозируемая вероятность начала гражданской войны, основанная на модели Fearon-Laitin. Из данного анализа следует, что, вероятно, структурные факторы (которые, как мы полагали, провоцируют большую уязвимость государств со стороны повстанческих действий) не имеют такого же воздействия на возникновение гражданской войны между группами СО и государством^55. Положительное влияние индикатора холодной войны соответствует выводам исследований, что помощь повстанцам и государствам в этот период повышает их конфликтный потенциал (см. Kalyvas and Barcells, 2010). Период с момента последнего проявления гражданской войны также значимый и отрицательный фактор, т.е. чем дольше диада находится в состоянии мира, тем менее вероятно возникновение конфликта.

Таблица 4

Воздействие уступок на конфликт

Переменная

Модель 1
Все уступки

Модель 2
Строгий показатель уступок

Уступки в предшествующем году

–0,96

(0,82)

–1,53**

(0,73)

Количество зарегистрированных фракций

1,30**

(0,36)

1,31**

(0,36)

Показатели относительной силы

Относительная численность групп

0,05**

(0,02)

0,05**

(0,02)

Территориальная база

1,39*

(0,82)

1,41*

(0,83)

Показатели повстанческих действий

Предрасположенность государства к началу гражданской войны

–14,35*

(8,39)

–14,32

(8,31)

Экономическая дискриминация

0,10

(0,14)

0,09

0,14

Показатели характеристик государства

Демократия

–0,81**

(0,39)

–0,83**

(0,38)

Военные расходы на душу населения

–0,00

(0,00)

–0,00

(0,00)

Количество движений СО в стране

0,08

(0,06)

–0,08

(0,06)

Временные показатели (без учета сплайновых кривых)

Холодная война

1,16**

(0,40)

1,16**

(0,40)

Годы без гражданской войны

–1,37**

(0,16)

–1,38**

(0,16)

Постоянная

–2,17**

(0,92)

–2,17**

(0,94)

Количество наблюдений

1399

1399

Псевдорегистратор в квадрате

0,66

0,66

Примечания. * — статистически значимый на уровне 0,10; ** — статистически значимый на уровне 0,05 при двустороннем критерии.

Понимание механизма непосредственного воздействия уступок — один из способов оценки их эффективности, однако мы обычно интересуемся более долгосрочными последствиями компромиссов с движениями СО. Кроме того, оба рассматриваемых варианта логики действий государства прогнозируют разные последствия уступок, сделанных в пользу унитарных или раздробленных движений. По логике «разделяй и властвуй» наиболее вероятны уступки, направленные на разрешение основного конфликта или на его предотвращение. По логике «разделяй и уступай» государство пойдет на уступки, не надеясь на разрешение основного конфликта, при этом с некоторыми из фракций можно ожидать продолжения противостояния (потенциально — с применением насилия).

Таблица 5

Коэффициенты рисков

Модель 1
Насилие

Модель 2
Насилие

Модель 3
Новые уступки

Модель 4
Новые уступки

Унитарное движение

0,19*

(0,18)

0,39**

(0,15)

Количество зарегистрированных фракций СО

2,54**

(0,78)

0,97

(0,23)

Относительная численность группы

1,06*

(0,03)

1,07*

(0,04)

1,00

(0,04)

1,01

(0,04)

Территориальная база

0,43

(0,31)

0,39

(0,28)

0,28**

(0,09)

0,39**

(0,13)

Численность населения (рег.)

1,41*

(0,30)

1,41*

(0,28)

1,69**

(0,35)

1,45**

(0,26)

ВВП на душу населения (рег.)

0,60**

(0,13)

0,62**

(0,15)

2,05**

(0,76)

2,06**

(0,78)

Военные расходы на душу населения

1,00**

(0,00)

1,00

(0,00)

0,999*

(0,00)

0,999*

(0,00)

Количество субъектов

87

87

87

87

Количество отказов

18

18

40

40

Время риска

526

526

526

526

Логарифмическое псевдоподобие

–48,88

–48,04

–71,18

–72,91

Примечания. ВВП — валовый внутренний продукт. Коэффициент риска меньше единицы означает, что отказ менее вероятен в любое время; коэффициент риска больше единицы означает, что отказ более вероятен.

* – статистически значимый на уровне 0,10; ** — статистически значимый на уровне 0,05 при двустороннем критерии.

Для оценки более отдаленных и потенциально других последствий уступок унитарным и разобщенным движениям автор рассматривает период времени (в годах), прошедший после предоставления уступок до двух возможных результатов, — взрыв насилия, определяемый как активная гражданская война в данном году, и предоставление новой уступки. Рассматривая графики интенсивности отказов (Kaplan-Meier) для унитарных и разобщенных движений СО^56, автор обнаружил, что более 25% случаев уступок унитарным движениям сопровождаются новыми уступками в течение 10 лет после предоставления первой уступки, в то время как за тот же период времени разобщенные движения в 65% случаев получали новые уступки. Более того, в 10% случаев уступок унитарным движениям они сопровождались актами насилия в течение последующего десятилетнего периода. Если во время предоставления уступки то или иное движение находилось в состоянии раскола, то насильственные действия отмечались почти в 25% случаев за тот же период.

Следовательно, в отдаленной перспективе уступки унитарным движениям более эффективны по своим последствиям, однако данный вывод не учитывает иных факторов. С этой целью автор использовал анализ соперничающих рисков, допускающий многочисленные отказы^57. Такой анализ позволяет исследовать, как многочисленные факторы влияют на отрезок времени до начала конфликта или достижения новых договоренностей о статусе группы путем предоставления новых уступок, а также в чем различия последствий их предоставления унитарным или разобщенным движениям.

Автор исследовал два блока регрессионных моделей Кокса. В первом рассматривался период времени с момента предоставления уступок до вспышки насилия, при этом анализировались все другие результаты, включая предоставление новых уступок, как цензурированных. Второй блок рассматривал период времени с момента предоставления уступки до нового компромисса, при этом все другие результаты рассматривались как цензурированные. Поскольку первоначальные уступки могли иметь другой результат, чем более поздние, автор стратифицировал анализ по последовательному ряду уступок во временном периоде каждой диады государство/движение СО. Использование стратифицированной модели Кокса позволяет варьировать основной риск по всей последовательности уступок (т.е. первая, вторая, третья и т.п.). В табл. 5 представлены коэффициенты рисков, полученные в результате такого анализа. Каждая модель также включает несколько переменных, определяющих относительный потенциал движения (относительную численность и территориальную базу) и государства (численность населения, ВВП и военные расходы на душу населения). При прочих равных условиях более мощные движения должны получать более существенные уступки, и это может повлиять на степень их успешности^58.

Если переменная имеет коэффициент риска меньше единицы, значит, в любое заданное время отказ менее вероятен. Данные, представленные в табл. 5, соответствуют графикам интенсивности отказов Kaplan-Meier, о которых говорилось выше. В модели 1 коэффициент унитарного индикатора является значимым и составляет менее единицы. Применение насилия менее вероятно после предоставления уступок унитарным движениям, нежели находящимся в состоянии раскола. Более того, коэффициент количества фракций СО в модели 2 является значимым и составляет более единицы. Чем глубже внутренний раскол в момент предоставления уступок, тем быстрее может наступить период насильственных действий. Коэффициент индикатора унитарного движения в модели 3 также значимый и составляет менее единицы — когда уступки делаются в интересах унитарного движения, проходит более длительный период до получения новых уступок. Незначимый результат по количеству фракций дает основания предполагать, что уступки, сделанные движениям, переживающим углубление внутреннего раскола, необязательно увеличивают вероятность получения новых уступок в любой момент рассматриваемого периода^59. Модели с 1 по 3 подтверждают вывод, что тактика «разделяй и иди на уступки» служит обоснованием реакции государства на разобщенные движения СО — уступки, сделанные в интересах этих групп, приводят к новым уступкам и поддерживают продолжение противостояния.

Интересные результаты также демонстрируют и контрольные переменные. Модели 1 и 2 показывают, что, если уступки сделаны относительно многочисленным группам, проявлений насилия можно с большой долей вероятности ожидать в любое время с момента предоставления уступок. Движения, имеющие территориальную базу и получившие уступки, с меньшей вероятностью получат новые уступки (в любой период времени). Два фактора — относительная численность группы и наличие территориальной базы — служат ориентирами для определения относительной силы движения. Вывод, что более мощные движения с большей вероятностью могут вступить в конфликт, но с меньшей долей вероятности могут рассчитывать на получение новых уступок, предполагает, что, возможно, эти движения испытывают затруднения в сдерживании насилия, даже когда многие его члены удовлетворены уступками. Движения, действующие в более крупных и богатых странах, могут в большей степени рассчитывать на новые уступки. Эти переменные показателей мощи государства предполагают, что движения в более сильных государствах с большей вероятностью могут получить новые уступки. Возникновение конфликта после предоставления уступок более вероятно в крупных государствах и менее вероятно в экономически благополучных странах. Вероятность возникновения внутреннего конфликта в богатых государствах ниже, в то время как для государств с большой численностью населения отмечается тенденция стимулирования конфликта (Hegre, 2008). Военные расходы имеют статистически значимые, но маргинальные последствия как в плане насилия, так и в плане новых уступок, положительные и отрицательные соответственно.

В совокупности эти результаты свидетельствуют, что до некоторой степени последствия уступок зависят от их адресата, единых или разобщенных движений. Представляется, что уступки унитарным движениям более эффективны с точки зрения их продолжительности: они с меньшей долей вероятности потерпят неудачу в связи с насильственными действиями или достижением новых договоренностей по уступкам. Уступки, сделанные разрозненным движениям, в гораздо более короткие сроки могут повлечь за собой вспышку или возобновление насилия или новые переговоры об уступках. Таким образом, в соответствии с этими результатами, государства имеют различную мотивацию к предоставлению уступок унитарным и разобщенным движениям. В первом случае уступка рассматривается как форма управления конфликтом и разногласиями, а в случае с раздробленными движениями уступки, как представляется, диктуются логикой «разделяй и иди на уступки».

Общий прогноз подходов «разделяй и властвуй» и «разделяй и уступай» таков: при прочих равных условиях унитарным движениям следует предоставлять более существенные уступки. Непосредственная оценка размеров уступок — затруднительное занятие, поскольку их объем необходимо оценивать по отношению к требованиям группы. Более того, для понимания, насколько велик объем уступок относительно требований, необходим способ определения важности всевозможных требований, выдвигаемых фракциями СО. Если лишь явное меньшинство членов движения СО поддерживает крайнее требование о предоставлении независимости, а движению предоставлены широкие права автономии, это может привести к полностью удовлетворительному компромиссу для движения СО. Вместе с тем те же уступки, сделанные движению, где большинство выступает за независимость, будут иными с точки зрения их объема. В итоге все движения СО склонны к завышению своих требований, как позиции в переговорном процессе, что делает затруднительной оценку объема предоставляемых уступок^60. Определить объем уступок с точки зрения объема переданных полномочий столь же трудно, поскольку некоторые государства отдают предпочтение определенным сферам противоречий по сравнению с другими^61.

Хотя оценить важность уступок не представляется возможным, равно как и определить, получают ли унитарные движения больше, чем другие, предшествующий анализ дает некоторые основания полагать, что это так. Поскольку уступки унитарным движениям более «долгоиграющие» в том смысле, что после них проходит более длительный период времени как до возможной вспышки насилия, так и до последующих требований, есть основания считать, что эти движения бывают более удовлетворены полученным. Если это так, то уступки данным движениям «больше» по объему с точки зрения удовлетворения большего объема требований движения.

Заключение

Хотя в большинстве международных исследований отношений между государствами и этническими группами или движениями СО эти акторы рассматриваются как унитарные, для рассмотрения данных вопросов очень важна внутренняя структура этих движений. Движения СО, состоящие из многих фракций и выступающие от их лица, гораздо чаще пользуются уступками, нежели унитарные движения или менее раздробленные организации. Когда уступки предоставляются унитарным движениям, они более эффективны, как с точки зрения возможного возникновения конфликта, так и с точки зрения возобновления переговоров о статусе группы (после получения первоначальных уступок). Игнорирование внутренней структуры движений и их рассмотрение как унитарных акторов значительно ограничивает наше понимание политики самоопределения.

Возвращаясь к двум логическим моделям, которые составляют канву настоящей статьи, проведенный анализ позволяет определить, насколько часто государство в своем взаимодействии с раздробленными движениями использует подход «разделяй и властвуй» или «разделяй и иди на уступки». Частота предоставления государством уступок разобщенным движениям СО и последствия этих уступок подтверждает, что государства прибегают к тактике «разделяй и уступай», стратегически используя уступки и не пытаясь разрешить основные конфликты. Более того, анализ различного воздействия уступок унитарным движениям по сравнению с раздробленными движениями предполагает, что государства следуют иной логике при взаимодействии с последними. Во взаимодействии с унитарными группами государства гораздо реже идут на уступки, но, когда это происходит, такой подход способен разрешить противоречия. Разрозненные группы предоставляют государству возможность стратегического использования уступок; в действительности они идут на многие компромиссы, подчас повторные уступки, которые не в состоянии урегулировать основной конфликт.

Хотя и существуют различия в плане прогноза, какие группы, разобщенные или единые, получат больший объем уступок и каковы будут их последствия, обе логические модели дают одинаковый прогноз ожидаемого объема уступок: уступки более раздробленным движениям будут меньше по объему. Так это и выглядит на самом деле. Кроме того, обе логические модели одинаково прогнозируют возникновение конфликтов, хотя механизмы их возникновения различны. Логика «разделяй и властвуй» предполагает, что с большей вероятностью государства будут бороться с внутренне разобщенными движениями СО, поскольку они представляют серьезное препятствие к достижению урегулирования. Логика «разделяй и иди на уступки» предполагает, что уступки разобщенным движениям будут связаны с продолжительным и, возможно, насильственным противостоянием, поскольку эти уступки не предназначены для удовлетворения интересов всей группы. Эмпирический анализ подтверждает эти предположения (хотя и не может определить, какой механизм был задействован): вслед за уступками унитарному движению следует более продолжительный период отсутствия насильственных действий, нежели после уступок раздробленным группам.

Эти эмпирические выводы имеют большое значение, поскольку позволяют осмыслить, какие именно группы получают больший контроль на местах. В своей совокупности они также имеют существенное значение для понимания механизмов переговорного процесса. Обычно исследования конфликтов рассматривают насилие и компромиссы как противоположные результаты. Однако частота, с которой государства используют уступки в ситуациях, где они вряд ли способны разрешить конфликт, ставит этот вывод под сомнение. Если государство следует логике «разделяй и уступай» в своем взаимодействии с внутренне разрозненными движениями СО, они не рассматривают уступки как конечную точку, а лишь как стратегический инструмент.

Вывод, что разрозненные движения СО более склонны к эскалации насилия в противостоянии с государством после получения уступок, нежели унитарные движения, подчеркивает эту мысль. В основном данная работа не исследует детерминанты насилия, однако выводы о том, что разрозненные движения не только получают больше уступок, но и более склонны к насилию после их получения, выявляет сложную взаимосвязь между внутренней структурой движения, использованием насильственных методов и реакцией государств на движения СО. В рамках исследований гражданских конфликтов государства и этнические группы обычно рассматривают в качестве унитарных акторов, для которых насилие является следствием провала переговоров. Тем не менее наше понимание возникновения насилия ограничивается данным предположением, если одни фракции движений СО добиваются успеха на переговорах, а другие — нет и если этот процесс напрямую влияет на использование насильственных методов.

Эти выводы также затрагивают важный вопрос взаимосвязи уступок, относительной силы и структуры движений СО. Определяя взаимосвязь между внутренним расколом и уступками, автор рассматривает этот раскол как эквивалентный по всем движениям (например, при прочих равных условиях разделение одного движения на три фракции будет иметь те же последствия, что и раскол на три фракции другого). На самом деле автор утверждает, что логические модели «разделяй и властвуй» и «разделяй и уступай» будут применимы независимо от разделения власти между фракциями с учетом частоты получения уступок. И все же логика «разделяй и уступай» предполагает, что изменение относительного расклада сил между фракциями, выдвигающими разные требования, — цель, достижимая для государства при использовании уступок. Исследование распределения сил между отдельными фракциями может дать более точную оценку этого тезиса. К тому же дополнительная информация о численности и потенциале этих фракций позволяет проверить предположение автора о том, что фракции в разных движениях можно рассматривать как эквивалентные.

Аналогично, устанавливая взаимосвязь между внутренним расколом и уступками движениям СО, автор оставил без внимания ряд небезынтересных различий между фракциями. Некоторые из них — военные организации, другие — группы социального давления или политические партии. Хотя автор учитывал многие стратегические и ситуационные факторы, роль, которую эти различные типы фракций могут сыграть, осталась вне рамок исследования. Насколько одинаково реагирует государство на более или менее вооруженную фракцию и на обычную группу СО? Насколько связи между фракциями, такие как создание политического крыла или временное сотрудничество в форме «фронта», имеют значение для предоставления уступок или возникновения насилия? Вот готовая область для дальнейших исследований.

Выходя за рамки взаимоотношений между государствами и движениями СО, предположение об унитарности актора можно считать доминантным во многих исследованиях, рассматривающих стратегическое взаимодействие между акторами. Государства, повстанческие группы, политические партии, экономические классы и религиозные группы — все они рассматривались как единые (унитарные), с едиными предпочтениями и стратегиями. Однако нет оснований полагать, что внутренний раскол имеет гораздо меньшее значение для этих акторов, чем для движений СО. В общем плане понимание политики требует «взгляда изнутри», равно как и понимания того, как структура акторов влияет на отношения между ними.

Примечания

1 См. Уолтер (2006) — о воздействии других группировок СО на стратегическую ситуацию, и Каннингэм (2006) — о различиях переговорного процесса в случаях, когда многие участники гражданской войны обладают правом вето. Хотя обе эти работы являются важным шагом вперед, они не дают ответа на вопрос о главных участниках переговорного процесса. Уолтер полагает, что участники процесса могут с течением времени менять свою позицию, но исходит из того, что все государства и движения СО одинаковы и в равной степени едины. Каннингэм предполагает большее число участников процесса с каждой стороны, но рассматривает их как унитарные (сплоченные) группировки.

2 Сложный состав акторов рассматривался в более прямой постановке в формальных исследованиях (в особенности по терроризму). Однако, с учетом сложности моделей с большим числом участников, большинство формальных исследований выделяют в каждой из сторон двух акторов (как правило, умеренных и радикалов), основываясь на их предпочтениях и стратегиях. См. Berrebi and Klor (2006), Bloom (2004), Bueno de Mesquita (2008), Kydd and Walter (2002), Siqueira (2005).

3 Этот показатель был выведен автором на основе анализа деятельности ряда группировок СО (выборка автора). Он представляет собой процентное отношение случаев, когда организация представляет интересы некоторой группы в отношениях с государством в течение всего периода активности этой группы. Лишь 8% группировок СО в выборке автора были постоянно представлены только одной организацией.

4 Некоторые ученые исследовали внутренние механизмы вооруженных групп и их взаимоотношения между собой, местными общинами и, в отдельных случаях, государствами. См. Beissinger (2002), Kalyvas (2006, 2008), King (2004), Pearlman (2008/2009), Stedman (1997), Varshney (2002), Weinstein (2007), Wood (2003).

5 Фракции в группировках СО — любые организации, представляющие группировку и выступающие с требованиями о самоуправлении, такие как Рабочая партия Курдистана в Турции.

6 Например, умеренные силы, требующие автономии для Корсики, утверждают, что не желают и не нуждаются в независимости. Однако группировки, стремящиеся к независимости, утверждают, что именно они выражают подлинные чаяния населения.

7 Например, в начале 1980-х годов Индия была готова пойти на уступки Национальному фронту Мизо, однако сделка не состоялась, поскольку в ней не участвовала Партия народного конгресса Мизорам. Договоренность все же была достигнута несколькими годами позже — при ее содействии. Точно так же первоначально из переговоров о статусе Косово между Сербией и контактной группой была исключена Освободительная армия Косово (ОАК). Когда переговоры зашли в тупик, ОАК была признана в качестве ключевого игрока и, в конечном счете, участвовала в переговорах в Рамбуйе в 1999 г., в результате которых был достигнут некоторый консенсус между различными албанскими организациями.

8 Эти издержки могут быть различны, включая людские и материальные потери, связанные с таким противостоянием, снижение производительности из-за прекращения работы, расходы по обеспечению безопасности протестных мероприятий, снижение политической поддержки. В некоторых исследованиях предпринимались попытки позитивной оценки противостояния, см. Chiozza and Goemans (2004). Однако Пауэлл (Powell, 2004) утверждает, что даже если это так, если мы полагаем, что противостояние — дорогостоящая лотерея в погоне за хорошим выигрышем, то ожидаемый результат компенсирует понесенные затраты.

9 Государства, сталкивающиеся с многочисленными потенциальными проблемами самоопределения, могут быть особенно озабочены утратой властных функций, если удовлетворение амбиций определенных движений СО создаст прецедент для удовлетворения претензий всех группировок СО (Toft, 2003; Walter, 2006).

1^0 Почти все исследования, основанные на тезисе об ожидаемой пользе войны, моделируют потенциальное урегулирование как функцию относительной силы участников конфликта. Например, см. Fearon (1995), Wagner (2000), Wittman (1979). Аналогично, функции состязательного успеха исследуют потенциальную выгоду, которую могут извлечь участники из такого противостояния и продуктивной экономической деятельности, как функции относительной силы (см. Hirschleifer, 1991, 2001).

1^1 Под словом «большие» автор подразумевает, что они должны получить больше, чем требует собственно движение.

1^2 К стратегическим сепаратистам относятся фракции, требующие независимости — как переговорной позиции, но которые готовы удовлетвориться более скромными уступками.

1^3 Под «ключевыми фракциями» понимаются группы, способные продолжить противостояние даже в случае удовлетворения требований других группировок.

1^4 Государство также может вступать в неофициальные переговоры, для получения информации, и с этой же целью изначально идти на уступки. Однако, если переговоры не будут приносить осязаемых результатов, отдельные группировки все с большим нежеланием будут в них участвовать.

1^5 Первоначальная уступка состояла в создании комиссии по проблемам обучения на языке тамазит. Впоследствии этот язык получил статус национального путем внесения соответствующих поправок в конституцию страны.

1^6 Для видимости государство может использовать такую стратегию применительно к сплоченному движению — идя на некоторые уступки в надежде, что более серьезные требования являются стратегическими. Однако более вероятно, что государство пойдет на такие уступки, когда есть достойный партнер в переговорах, и неопределенность выше, нежели чем при взаимодействии с разобщенным движением.

1^7 О детерминантах стратегических сепаратистских требований см. Jenne, Saideman and Lowe (2007).

1^8 К ним относятся Студенческий союз Бодо и его вооруженное крыло, Комитет действия народа Бодо, выступавший за предоставление статуса отдельного штата в индийской федеральной системе. Более экстремистская группировка, Силы безопасности Бодо, требовавшая независимости Бодоланда, была исключена из процесса переговоров.

1^9 Возвращаясь к примеру Бодоланда, на тот момент стало ясно, что Силы безопасности Бодо в ответ на достижение договоренности об Автономном совете перейдут к насильственным методам борьбы.

2^0 Наличие и функционирование движений СО определялось по данным CIDCM и базе данных о конфликтах Университета Уппсала.

2^1 См. Huntington (1993), Kalyvas and Balcells (2010), Stein and Lobell (1997), Wallensteen and Axell (1993), Ayres (2000) и Ellingsen (2000). В этих работах предметно рассматривается рост национализма после завершения холодной войны.

2^2 Анализ технологии гражданской войны (см. Kalyvas and Balcells, 2010) показывает, что холодная война способствовала повышению потенциала государств (и мятежников) во всем мире.

2^3 Это особенно справедливо по отношению к праву использовать родной язык, с которым ассоциируются движения СО. Европейское сообщество с 1992 г. разрабатывало политику, направленную на признание и защиту языков национальных меньшинств. О международных нормах относительно самоопределения см. Coggins (2006), Rosecrance and Stein (2006).

2^4 Для генерализации выборки она проводилась на основе списков движений СО, использующих насильственные и ненасильственные методы борьбы (по данным CIDCM). Для этого указанные списки были составлены в алфавитном порядке и распределены по четырем категориям. Первая и вторая категории и были представлены в выборке.

2^5 Не во всех случаях удавалось учитывать данные за каждый год, поскольку некоторые движения СО возникли после 1960 г., либо не проявляли активности в течение какого-то времени в рамках диапазона исследований.

2^6 Под боевыми группировками понимаются формирования, «преследующие цели самоопределения путем организации и провоцирования своих членов на использование подрывных методов борьбы (массовые протесты, бойкот, сопротивление властям). Эти методы могут сопровождаться символическими актами насилия» (Marshall and Gurr 2003: 27).

2^7 Поскольку временной диапазон исследования составляет более 40 лет, автор принимал в расчет изменения других факторов.

2^8 Значения ВВП на душу населения в различных квартилях выборки и популяции идентичны.

2^9 Автор также включил в предмет исследования фракции, выступающие за сохранение статуса автономии — в ответ на предложения о его изменении, поскольку эти фракции выступают с требованиями, связанными с проблемами самоопределения и, как представительные фракции движения СО, влияют на общую переговорную ситуацию.

3^0 Средний показатель для периода холодной войны составлял 2,5 единицы и для последующего периода — 4,4. Уровень значимости равен 0,01.

3^1 Новые данные от МАR о соответствующих организациях также способствуют накоплению данных по странам Ближнего Востока.

3^2 См. Cunnungham, Bakke, and Seymour (n.d.).

3^3 При подсчете количества фракций автор учитывал «фронты», или организации, создаваемые для координации усилий отдельных фракций, а также представительские организации, спонсируемые или учреждаемые правительством страны пребывания, как отдельные фракции в течение всего времени их существования. Эти организации представляют собой еще одного потенциального партнера в переговорах с государством и обычно не исключают другие фракции как потенциальных участников переговорного процесса. Существование координирующих «фронтов» выдвигает на первый план тот факт, что эти организации способны и в реальности делают стратегический выбор о последовательности своих действий (иногда объединяясь, а подчас разделяясь на отдельные структуры), мотивированный целым рядом факторов. Стратегическая логика, стоящая за такими решениями, является важным полем дальнейших исследований.

3^4 Потенциальная опасность такого подсчета фракций СО состоит в том, что он может стать обманчивым показателем мобилизации, если движения, пользующиеся большей поддержкой населения, попросту состоят из большего количества фракций. Соотношение между оценкой автора и двух показателей мобилизации МАR (уровень протеста и открытая мобилизация) невелико (0,31 и 0,11 соответственно). Имеется в виду, что система подсчета фракций автора не может служить заменой оценки уровня мобилизации движения СО.

3^5 Поскольку за единицу анализа принят один год существования пары движение/государство, многоаспектные уступки, сделанные в течение одного года, приняты за единицу.

3^6 Они включают в себя любые уступки, связанные с передачей прав принятия решений, и другими элементами самоуправления группы, такие как представление ее интересов на национальном уровне и защита национальных особенностей (например, язык или сохранение культурных традиций). Автор исключает из предмета исследований финансовую поддержку регионов проживания групп СО, поскольку она не имеет отношения к национальным особенностям группы.

3^7 Например, создание Турецкой Республики Северного Кипра имело место «де-факто», поскольку кипрское правительство не признает его существования. Уступки «де-факто» приводятся в дополнительном онлайн-приложении (http://www.journals.cambridge.org/psr20011006).

3^8 Хотя, как правило, мы рассматриваем политический процесс, связанный с уступками, как стратегический, имеется ряд примеров, когда правительство шло на уступки без открытого выдвижения требований со стороны какой-либо фракции. Такие случаи включены в дополнительное онлайн-приложение, но не рассматриваются в данном исследовании, поскольку оно сосредоточено на стратегической динамике уступок.

3^9 О важности «малых» уступок, таких как защита родного языка, и их связи с рядом более «крупных» уступок см. Breton (1978), Gilpin (1973), Laitin (1988) and Safran (1992).

4^0 См. специальный выпуск «Conflict Management and Peace Science» по управляющим переменным 2005 г.: об опасности и обсуждении управляющих переменных (Kadera and Mitchell, 2005).

4^1 О характеристиках федерализма, способствующих успешному решению этнических разногласий и конфликтов, см. Bakke and Wibbels, 2006.

4^2 Обычно это внутренне разобщенные государства, однако этот раскол не влияет на процесс переговоров в той же степени, как внутренний раскол в движении СО. Такая ситуация не вызывает неопределенности, поскольку фракции внутри государства более ясно осознают роль коллективного принятия решений по предоставлению уступок.

4^3 В пример можно привести мирный договор 1997 г. между правительством Бангладеш и населением Читтагонгского горного района, который предусматривал разоружение, демобилизацию и интеграцию в общество бывших бойцов.

4^4 Источники и классификационные критерии для всех управляющих переменных приведены в дополнительном онлайн-приложении.

4^5 Признак наличия территориальной базы не учитывает различий в ее физических размерах.

4^6 Об этих переменных см. Fearon and Laitin (2003, 2008) и дополнительное онлайн-приложение о классификационных признаках.

4^7 Эти выводы также соответствуют ряду альтернативных спецификаций в неучтенных исследованиях, включая различные параметры этнического многообразия, характеристики группы и государства, модифицированные варианты переменных уступок. Сводные данные о дополнительной проверке устойчивости приведены в дополнительном онлайн-приложении.

4^8 Коэффициенты унитарного индикатора несколько меньше в модели 1 (–1,32), чуть выше в модели 2 (–1,06) и больше по зарегистрированным фракциям в моделях 3 (0,68) и 4 (0,63). Все коэффициенты значимы на уровне 0,05.

4^9 Примером является создание в 1989 г. Комиссии Aboriginal and Torres Strait Islander Commission.

5^0 Коэффициенты внутренних структур (с отставанием по времени) составили –1,55 в модели 1, –1,25 в модели 2, 0,60 в модели 3 и 0,53 в модели 4. Все коэффициенты статистически значимы на уровне 0,05.

5^1 Коэффициенты унитарного индикатора (с поправкой) составили –1,34 в первой модели (р = 0,00) и –0,92 в модели 2 (р = 0,06). Коэффициенты количества фракций (с поправкой) имеют положительное значение: 0,38 в модели 3 (р = 0,11) и 0,21 в модели 4 (р = 0,40).

5^2 Противостояния ненасильственного характера тоже сопряжены с затратами. Эти движения могут снизить поддержку со стороны властей за счет притягательности националистических партий и увеличить уровень ненасильственных форм протеста в стране. Шотландская националистическая партия, например, в 1990-х годах подорвала позиции лейбористов до такой степени, что последним пришлось пообещать проведение референдума о самоуправлении, что привело к возрождению шотландского парламента. Однако концентрация внимания на требованиях движения СО способна отвлечь внимание от других проблем перераспределения (Barry, 1998), способных снять напряжение в других проблемных государственных сферах.

5^3 Случаи, когда группа прибегала к использованию насилия или военных действий, составляют около 70% от всего объема данных CIDCM. Автор отклонился от классификации CIDCM лишь в одном случае: турецкие киприоты были отнесены к категории насильственных/военных движений из-за войны 1974 г.

5^4 Лишь при использовании показателя «жестких» уступок и исследовании насильственных и военных действий другие переменные начинают оказывать большее воздействие, чем показатель количества фракций (9%-ное увеличение вероятности получения уступок в федеративном государстве против 6%-ное увеличения при максимальном количестве зарегистрированных фракций СО).

5^5 Существуют три основных отличия от параметров гражданской войны, которые использует автор, и признаков, используемых в модели Fearon-Laitin (2003). Автор использует порог в 25 убитых в ходе боевых действий в течение года (существования диады движение/государство) и учитывает, имел ли место конфликт каждый год. Модель Fearon-Laitin применяется в масштабах страны с порогом в 1000 убитых в боевых действиях и прогнозирует начало войны. Как представляется, компонент, вызывающий отрицательный результат в модели 1 и 2, — гражданская война в предшествующем году. Взаимосвязь между предшествующей войной и ее наступлением в модели Fearon-Laitin является отрицательной, но в этом случае конфликт более вероятен в диаде движение/государство, когда страна уже находится в состоянии гражданской войны (включая противоборство с другими группами внутри страны).

5^6 Эти графики не рассматриваются в данной работе, но имеются в распоряжении автора.

5^7 Более подробно об анализе продолжительности см. Box-Steffensmeister and Jones (2004).

5^8 На вспышку насилия или предоставление новых уступок будут влиять факторы, появившиеся после предоставления первоначальных уступок. Настоящий анализ не учитывает этих факторов, поскольку автор исследует эти переменные в момент предоставления уступок. Однако центральный вопрос остается прежним: насколько разные результаты приносят уступки, сделанные в интересах унитарных и раздробленных движений. Таким образом, факторы, изменившиеся после предоставления уступок, не должны коррелироваться с этими различиями и искажать полученный результат.

5^9 Использование более «жесткого» показателя уступок дает аналогичные результаты.

6^0 Оценка объема уступок может представлять сложность даже в случаях, когда сравнение может выглядеть очевидным. Например, если две группы получают расширенную автономию в экономической сфере и у одной из них есть доступ к природным ресурсам, то это очевидно «более существенная» уступка именно для данной группы.

6^1 Например, некоторые государства наотрез отказываются признать группы СО в качестве «наций», однако с готовностью передают широкие полномочия определенному движению, хотя в иных случаях ситуация бывает противоположной.

Литература

Achen, Christopher H. 2005. “Let’s Put Garbage-can Regressions and Garbage-can Probits Where They Belong”. Conflict Management and Peace Science 22 (September): 327–39.

Ayres, R. William. 2000. “A World Flying Apart? Violent Nationalist Conflict and the End of the Cold War”. Journal of Peace Research 37 (January): 105–17.

Bakke, Kristin, and Eric Wibbles. 2006. “Diversity, Disparity, and Civil Conflict in Federal States”. World Politics 59 (October): 1–50.

Barry, Brian. 1998. “The Limits of Cultural Politics”. Review of International Studies 24: 307–19.

Beck, Nathaniel, Jonathan N. Katz, and Richard Tucker. 1998. “Taking Time Seriously in Binary Time-series Cross-section Analysis”. American Journal of Political Science 42 (October): 1260–88.

Beissinger, Mark R. 2002. Nationalist Mobilization and the Collapse of the SovietState. New York: Cambridge University Press.

Berrebi, Claude, and Esteban F. Klor. 2006. “On Terrorism and Electoral Outcomes: Theory and Evidence from the Israeli–Palestinian Conflict”. Journal of Conflict Resolution 50 (December): 899–925.

Bloom, Mia M. 2004. “Palestinian Suicide Bombing: Public Support, Market Share and Outbidding”. Political Science Quarterly 119 (Spring): 61–88.

Box-Steffensmeier, Janet M., and Bradford S. Jones. 2004. Event History Modeling: A Guide for Social Scientists. Analytical Methods for Social Research Series. New York: Cambridge University Press.

Breton, Albert. 1978. “Nationalism and Language Policies”. Canadian Journal of Economics 11 (November): 656–68.

Bueno de Mesquita, Ethan. 2008. “Terrorist Factions”. Quarterly Journal of Political Science 3 (December): 399–418.

Chiozza, Giacomo, and Hein E. Goemans. 2004. “International Conflict and the Tenure of Leaders: Is War Still ‘Ex Post’ Inefficient?” American Journal of Political Science 48 (July): 604–19.

Clarke, Kevin A. 2005. “The Phantom Menace: Omitted Variable Bias in Econometric Research”. Conflict Management and Peace Science 22 (February): 341–52.

Coggins, Bridget. 2006. “Secession, Recognition and the International Politics of Statehood”. Dissertation. Ohio State University.

Cunningham, David E. 2006. “Veto Players and Civil War Duration”. American Journal of Political Science 50 (September): 875–92.

Cunningham, Kathleen Gallagher. 2007. “Divided and Conquered: WhyStates and Self-determination Groups Fail in Bargaining over Autonomy”. Dissertation. University of California, San Diego.

Cunningham, Kathleen, Kristin Bakke, and Lee Seymour. N.d. “Shirts Today, Skins Tomorrow: Dual Contests and the Effect of Fragmentation in Self-determination Disputes”. Journal of Conflict Resolution. Forthcoming.

Ellingsen, Tanja. 2000. “Colorful Community or Ethnic Witches’ Brew? Multiethnicity and Domestic Conflict during and after the Cold War”. Journal of Conflict Resolution 44 (April): 228–49.

Fearon, James D. 1995. “Rationalist Explanations for War”. International Organization 49 (Summer): 379–414.

Fearon, James D., and David D. Laitin. 2003. “Ethnicity, Insurgency, and Civil War”. American Political Science Review 97 (February): 75–90.

Fearon, James D., and David D.Laitin. 2008. “Integrating Qualitative and Quantitative Research Methods”. In The Oxford Handbook of Political Methodology, eds. Janet M. Box-Steffensmeier, Henry E. Brady, and David Collier. New York: Oxford University Press, 756–78.

Gilpin, Robert. 1973. “Will Canada Last?” Foreign Policy 10 (Spring): 117–31.

Hegre, Havard. 2008. “Gravitating toward War: Preponderance May Pacify, But Power Kills”. Journal of Conflict Resolution 52 (May): 566–89.

Hirshleifer, Jack. 1991. “The Paradox of Power”. Economics and Politics 3 (November): 177–200.

Hirshleifer, Jack. 2001. The Dark Side of the Force: Economic Foundations of Conflict Theory. New York: Cambridge University Press.

Huntington, Samuel P. 1993. “If Not Civilizations, What? Paradigms of the Post–Cold War World”. Foreign Affairs 72 (September/October): 186–94.

Jenne, Erin K. 2006. Ethnic Bargaining: The Paradox of Minority Empowerment. Ithaca, NY: Cornell University Press.

Jenne, Erin K., Stephen M. Saideman, and Will Lowe. 2007. “Separatism as a Bargaining Posture: The Role of Leverage in Minority Radicalization”. Journal of Peace Research 44 (September): 539–58.

Kadera, Kelly M., and Sara McLaughlin Mitchell. 2005. “Manna from Heaven or Forbidden Fruit? The (Ab) Use of Control Variables in Research on International Conflict”. Conflict Management and Peace Science 22 (September): 273–75.

Kalyvas, Stathis N. 2006. The Logic of Violence in Civil War. New York: Cambridge University Press.

Kalyvas, Stathis N. 2008. “Ethnic Defection in Civil War”. Comparative Political Studies 41 (August): 1043–68.

Kalyvas, Stathis N., and Laia Balcells. 2010. “International System and Technologies of Rebellion: How the End of the Cold War Shaped Internal Conflict”. American Political Science Review 104 (October): 415–29.

King, Charles. 2004. “The Micropolitics of Social Violence”. World Politics 56 (April): 431–55.

King, Gary, Michael Tomz, and Jason Wittenberg. 2000. “Making the Most of Statistical Analyses: Improving Interpretation and Presentation”. American Journal of Political Science 44 (April):347–61.

Kydd, Andrew, and Barbara F. Walter. 2002. “Sabotaging the Peace: The Politics of Extremist Violence”. International Organization 56 (Spring): 263–96.

Laitin, David. 1988. “Language Games”. Comparative Politics 20 (April): 289–302.

Marshall, Monty G., and Ted Robert Gurr. 2003. “Peace and Conflict 2003: A Global Survey of Armed Conflicts, Self-determination Movements, and Democracy”. Integrated Network for Social Conflict Research, Center for International Development and Conflict Management. University of Maryland, College Park.

Pearlman, Wendy. 2008/2009. “Spoiling Inside and Out: Internal Political Contestation and the Middle East Peace Process”. International Security 33 (Winter): 79–109.

Powell, Robert. 2006. “War as a Commitment Problem”. International Organization 60 (1): 169–203.

Ray, James Lee. 2003. “Explaining Interstate Conflict and War: What Should Be Controlled for?” Conflict Management and Peace Science 20 (September): 1–31.

Rosecrance, Richard N., and Arthur A. Stein. 2006. No More States? Lanham, MD: Rowman and Littlefield.

Safran, William. 1992. “Language, Ideology, and State-building: A Comparison of Policies in France, Israel, and the Soviet Union”. International Political Science Review 13 (October): 397–414.

Siqueira, Kevin. 2005. “Political and Militant Wings within Dissident Movements and Organizations”. Journal of Conflict Resolution 49 (April): 218–36.

Spruyt, Hendrick. 2005. Ending Empire: Contested Sovereignty and Territorial Partition. Ithaca, NY: Cornell University Press.

Stedman, Stephen John. 1997. “Spoiler Problems in Peace Processes”. International Security 22 (Fall): 5–53.

Stein, Arthur A., and Steven E. Lobell. 1997. “Geostructuralism and International Politics: The End of the Cold War and the Regionalization of International Security”. In Regional Orders: Building Security in a New World, eds. David A. Lake and Patrick M. Morgan. University Park: Pennsylvania State University Press, 101–22.

Toft, Monica Duffy. 2003. The Geography of Ethnic Violence: Identity, Interests, and the Indivisibility of Territory. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Tsebelis, George. 1995. “Decision Making in Political Systems: Veto Players in Presidentialism, Parliamentarism, Multicameralism and Multipartyism”. British Journal of Political Science 25 (July): 289–325.

Varshney, Ashutosh. 2002. Ethnic Conflict and Civic Life. New Haven, CT: Yale University Press.

Wagner, Harrison R. 2000. “Bargaining and War”. American Journal of Political Science 44 (July): 469–84.

Wallensteen, Peter, and Karin Axell. 1993. “Armed Conflict at the End of the Cold War, 1989–92”. Journal of Peace Research 30 (August): 331–46.

Walter, Barbara F. 2006. “Building Reputation: Why Governments Fight Some Separatists But Not Others”. American Journal of Political Science 50 (April): 313–30.

Weinstein, Jeremy. 2007. Inside Rebellion: The Politics of Insurgent Violence. New York: Cambridge University Press.

Wittman, Donald. 1979. “How a War Ends: A Rational Model Approach”. Journal of Conflict Resolution 23 (December): 743–63.

Wood, Elizabeth. 2003. Insurgent Collective Action and Civil War in El Salvador. Cambridge: Cambridge University Press.

Майкл Финдли, Джозеф Янг

Терроризм и гражданская война. Пространственный и временной подход к концептуальной проблеме********

Каково взаимоотношение между гражданской войной и терроризмом? Последние исследования этих проблем прямо или косвенно разделяют эти два понятия, несмотря на то что есть все основания рассматривать эти явления совместно. В данной статье авторы исследуют степень взаимозависимости терроризма и гражданской войны, а также пытаются рассмотреть различные модели их взаимодействия в пространстве и во времени. С этой целью мы исследуем последние данные о террористических актах в географическом аспекте ,— давая общий обзор того, где и когда происходят террористические акты и совершаются ли они в контексте гражданской войны или вне этого контекста. Кроме того, мы проводим анализ шести отдельных сопоставимых ситуаций (хотя и уникальных по обстоятельствам), позволяющих проиллюстрировать некоторые модели гражданской войны и терроризма. Имеющиеся данные свидетельствуют о значительной степени совпадения террористических актов с ведением гражданской войны, а также о том, что в странах Латинской Америки значительная часть террористических проявлений предшествует гражданской войне, в то время как в других странах мира теракты являются ее последствием. Хотя феномен гражданской войны и терроризм по большей части — отдельные сферы научных исследований, мы выступаем за более глубокий анализ, учитывающий точки зрения различных исследовательских центров, предоставляя возможность дальнейших исследований через сопоставление и комплексный анализ терроризма и гражданской войны по географическому признаку. В более общем смысле мы предполагаем, что результаты исследований будут применимы к широкому спектру позиций и моделей поведения в спорных политических вопросах.

1. Введение

В 1974 г. «The Weather Underground», печально известная подпольная боевая организация в США, выступила с политическим заявлением, в котором определила свою стратегию борьбы с государственным аппаратом страны: «На нынешнем раннем этапе вооруженной и тайной борьбы используемые нами формы и методы боевых действий и противостояния (власти) немногочисленны и четко определены… Вступление в вооруженное столкновение будет способствовать осознанию его необходимости. Реальные действия учат нас сражаться и доказывают, что вооруженная борьба возможна»1. Как следует из текста заявления, отдельные лица или группы лиц могут прицельно применять насилие в начале конфликта — в попытке доказать обществу необходимость использования масштабных насильственных мер против государства. Такой призыв может спровоцировать более широкие революционные действия или гражданскую войну, изменив отношение людей к государственной власти и обеспечив большую поддержку сторонникам насильственных действий. Короче говоря, заявление «The Weather Underground» подразумевает, что террористические акты могут быть использованы для развязывания гражданской войны.

С началом гражданской войны терроризм может быть направлен на достижение других целей. В 1980–1990-х годах в Перу повстанческая организация «Shining Path», едва не уничтожившая государство, использовала жесточайшие насильственные действия по отношению к гражданскому населению страны, чтобы обеспечить лояльность как членов самой организации, так и населения в целом, а также в своем противостоянии правительству. Пончиано дель Пино утверждает, что помимо устрашения отдельных граждан «исключительная жестокость насилия по отношению к населению также имела целью запугать, предотвратить и парализовать малейшие признаки неподчинения внутри самой организации “Shining Path”»2. Как утверждает Статис Каливас, терроризм означает «использование насилия в рамках гражданской войны для подавления всякого сопротивления»3.

Ближе к окончанию гражданской войны терроризм может быть использован в иных целях. Например, в ходе мирных переговоров, которыми завершалась гражданская война в Анголе, и после их окончания значительно увеличилось количество террористических актов. В таких обстоятельствах террор может быть использован для достижения нужного результата мирного процесса или для возможного прекращения диалога. Таким образом, террористические организации могут прибегнуть к террору для срыва процесса мирного урегулирования^4, подчас «подогревая сомнения противной стороны, что умеренной оппозиции можно доверять в соблюдении условий мирного соглашения и что она не нарушит их в дальнейшем»5.

Эти примеры иллюстрируют все более широкое применение террора накануне, в ходе гражданской войны и после ее окончания — в конфликтах по всему миру. Удивительно, что исследования проблем гражданской войны и терроризма в их взаимосвязи достаточно немногочисленны^6 по сравнению с огромным количеством работ, которые прямо или косвенно рассматривают эти явления как отдельные формы политического насилия^7. В имеющихся исследованиях о начале, продолжительности и результатах гражданской войны крайне редко упоминается терроризм^8. Работы, посвященные терроризму, также избегают рассмотрения взаимосвязей этих форм насилия, занимаясь анализом общих экономических и политических причин терактов^9 либо способов их осуществления^10, не рассматривая (или недостаточно рассматривая) взаимосвязь террора с гражданской войной.

В самом общем смысле отсутствие связи между терроризмом и гражданской войной в соответствующих источниках не является чем-то исключительным в исследованиях, посвященных политическому насилию и острым политическим противоречиям^11. И в самом деле, ученые часто предпочитают исследовать какую-то одну форму социального конфликта. Есть множество примеров исследований проблем массовых беспорядков^12, терроризма^13, геноцида и массовых убийств^14, протестных движений^15 и репрессий^16. Хотя мы и не рассматриваем эти явления в комплексе, взаимосвязь между гражданской войной и терроризмом, которую мы выявляем, предполагает, что может существовать большее число совпадений различных форм насильственного и ненасильственного противостояния, чем предполагают исследователи. Хотя такая сопряженность очевидна, удивительно, что большинство ученых продолжает игнорировать эту взаимосвязь в своих теоретических и эмпирических исследованиях.

В данной работе мы ставим вопрос: насколько сопряжены терроризм и гражданская война? Каковы точные границы этой взаимосвязи во времени и в пространстве?

Опираясь на быстро растущее число стратегических подходов к проблемам гражданской войны и терроризма, предлагаемых в разных источниках^17, мы анализируем и в некоторой степени расширяем представление об использовании террористических средств и методов накануне, в ходе гражданской войны и после ее окончания. Базируясь на последних данных о террористической деятельности с привязкой к конкретному географическому региону^18, мы находим точки пересечения состоявшихся терактов и зон гражданской войны по всему миру и определяем степень их совпадения. В частности, анализу подвергаются террористические акты, совершенные в ходе гражданской войны, до ее начала и после ее окончания, — и определяются временные и пространственные рамки их совпадения. На основании глобального дескриптивного анализа мы рассматриваем шесть зон исследования — Аргентину, Бангладеш, Сальвадор, Ливан, Мозамбик и Перу — для иллюстрации наших выводов и определения направлений будущих исследований^19.

Результаты анализа показывают, что в общем плане существует взаимосвязь между гражданской войной и терроризмом. Имеющиеся данные свидетельствуют о том, что большинство террористических актов совершается в географических регионах, где возникает гражданская война, и в ходе самой войны. Гораздо меньшее число проявлений терроризма фиксируется до начала или по окончании гражданской войны, или в зонах, не затронутых войной. Эти модели соответствуют временным параметрам, основанным на стратегическом подходе к явлению терроризма, которое мы рассмотрим более подробно.

В странах, которые мы избрали объектом наших исследований, террористические акты происходят в основном во время гражданской войны, однако в Латинской Америке вторым по частотности террористических проявлений становится предвоенный период; это дает основания предполагать, что методы террора используются для расширения насилия в отдельно взятых регионах, но не повсеместно. Такой алгоритм прослеживается преимущественно в период холодной войны, в то время как после ее окончания наиболее часто террористические акты совершались после завершения гражданской войны — в отличие от предвоенного периода. Такие выводы применительно ко времени и локализации дают пищу для размышлений и соответствуют результатам последних исследований^20, показывающим, что со времени окончания холодной войны алгоритмы внутренних конфликтов значительно отличаются друг от друга.

Данные о террористических актах в привязке к конкретному региону получены из Глобальной базы данных терроризма (Global Terrorism Database) и охватывают период с 1970 по 2004 г.21 Мы использовали данные о зонах конфликта, предоставленные Яном Кетилом Родом, дополнив их географическими данными из Базы данных конфликтов Университета г. Уппсала (Uppsala Conflict Database)22. Хотя на сегодняшний день указанные данные наиболее полны и точны, они не лишены определенных недостатков. При обосновании модели исследования мы детально рассматриваем сильные и слабые стороны баз данных, а также анализируем чувствительность, например распределение конкретных конфликтных зон и террористических проявлений по отдельным типам.

Наш анализ имеет ряд концептуальных, теоретических и политических последствий, которые мы раскрываем в настоящем разделе и к которым возвращаемся в заключительной части статьи. Первое и главное из них состоит в том, что теоретическое разделение между гражданской войной и терроризмом может стать контрпродуктивным и даже обманчивым с точки зрения попыток понимания конфликтных процессов учеными и политиками. Второе. Следуя недавнему призыву Сиднея Тэрроу и Статиса Каливаса к более глубокому пониманию природы и типов насилия^23, наш анализ предполагает, что иные формы насильственных и ненасильственных действий также могут потребовать комплексного рассмотрения — для понимания разрешения спорных политических проблем в более общем плане. Третье. Приемы геопространственного моделирования — это мощный инструмент, способный свести воедино широкий спектр внешне весьма разных проявлений насилия и подвергнуть его всестороннему анализу. Геопространственное моделирование уже применялось в политологии^24 , в основном для конструирования пространственного (и иногда временнóго) отставания переменных исследования. Пространственная методология может применяться в исследовании сложных политических проблем и приносить новые, и в значительной степени информативные, результаты. В более общем смысле она может использоваться в исследовании широкого спектра замещающих друг друга политических стратегий, таких как всевозможные методы мобилизации избирателей. Наконец, мы полагаем, что наше исследование доведет до сведения политиков риски от сочетания различных видов насилия и поможет им в выработке решений, адекватных для предвоенной, военной и послевоенной ситуаций. Например, наш анализ показывает, что со времени окончания холодной войны большее число террористических актов происходит в конце гражданской войны, нежели в ее начале, обозначая сложность проблем, с которыми могут столкнуться миротворческие усилия третьей стороны.

Поскольку данная статья носит главным образом эмпирический характер, мы начнем со стратегических положений, показывающих, как и когда террор и гражданская война начинаются одновременно. После этого мы рассмотрим модели «наложения» гражданской войны и терроризма во всемирном масштабе, дополнив этот обзор рассмотрением шести конкретных примеров, а также проведем анализ последствий и чувствительности. Работа завершается обсуждением концептуальных, теоретических и политических последствий анализа, который подчеркивает нашу главную мысль о том, что ученые и политики должны рассматривать различные виды насилия в комплексе, а не по отдельности, как это было принято до сих пор.

2. Терроризм и гражданская война:
стратегия, участники, этапы

Рационалистический подход к рассмотрению конфликтов применялся в исследованиях войн между государствами^25, гражданских войн^26 и в меньшей степени к исследованиям феномена терроризма^27. В то время как под эту рубрику попадает различная аргументация, наиболее рациональные подходы к вооруженным конфликтам в общем и к терроризму в частности предполагают, что насилие, по крайней мере частично, порождается провалом переговорного процесса между участниками конфликта^28. Государство и противоборствующие ему силы стремятся к достижению конкретного политического результата, которого не могут достичь из-за проблем, связанных с различным прочтением информации или взятыми обязательствами. Это заставляет участников процесса применять ряд определенных стратегий в попытке «подлатать» провалы в переговорном процессе и достичь желаемого результата.

Традиционно среди ученых не было единодушия в применении рационалистического подхода, принимая во внимание широкий спектр независимых участников процесса. Мы утверждаем, что виды насильственных действий способны вписываться в один и тот же стратегический подход. Таким образом, хотя ключевые акторы конфликта могут называться диссидентами, повстанцами, мятежниками, террористами, революционерами или как-то иначе и часто рассматриваются порознь, в выборе способов насильственных действий они могут следовать единой стратегической логике. И в самом деле, стратегия терроризма может проявляться как часть более масштабной войны либо как ее провоцирование, продолжение или компрометация. Эндрю Кидд и Барбара Уолтер утверждают, что терроризм — это форма дорогостоящего уведомления о том, на что способны террористы для достижения поставленных целей^29. Они выделяют пять стратегий террора: провокация, изнурение противника, устрашение, предложение более выгодных условий и срыв мирного процесса. Эти стратегии могут быть использованы в любое удобное время — до, во время и после гражданской войны.

Провокация подразумевает использование более мощной силы государства против себя самого — некая форма политического джиу-джитсу. По утверждению Дэвида Лейка, в ходе конфликта террор используется «для провоцирования оппонента на неадекватную реакцию на предложенный вызов, для радикализации умеренных сил, а в более отдаленной перспективе — для обеспечения поддержки своим далекоидущим устремлениям»30. Из этого следует, что террор будет использован в начале насильственного конфликта или до начала гражданской войны, чтобы спровоцировать государство на ответные действия, обеспечить себе поддержку и приток сил и в итоге способность противостоять государственной машине. В общем смысле терроризм рассматривается как стратегия слабого, и, таким образом, вместо того чтобы выступать единой силой, террористы стараются наращивать свой боевой потенциал, поэтому редко становятся основным инструментом диалога между равными соперниками. Запускается ли механизм террора с началом гражданской войны или он разгорается после ее окончания, остается неясным.

Изнурение противника связано с потребностью групп, ориентированных на насильственные действия, показать свою силу и решимость противнику. Как отмечают Кидд и Уолтер, исследование Роберта Пейпа показывает, как использование террористов-смертников способно заставить государство платить исключительно высокую цену и одновременно продемонстрировать силу группировок, использующих эту тактику^31. Пейп утверждает, что террористы-смертники с наибольшей степенью вероятности будут использоваться против оккупационных сил демократических государств. Аргументация в пользу изнурения противника предполагает, что эта тактика может быть использована для разжигания или поддержания конфликта, но с его окончанием причин для продолжения этого вида террора будет крайне мало.

Устрашение относится к насильственным действиям повстанцев, направленных против мирного населения. Цель устрашения — установление контроля над ситуацией. Хотя насильственные действия во время конфликта могут преследовать различные цели, Каливас утверждает, что насильственные действия повстанцев по отношению к гражданским лицам «являются главным звеном обеспечения покорности населения»32. Вероятно, что такое объяснение терроризма применимо и к использованию насильственных методов во время гражданской войны. В ходе борьбы правительства и мятежников за контроль над территорией страны использование таких насильственных методов нарастает. И наоборот, преобладание одной из сторон конфликта должно привести к ослаблению мер устрашения и принуждения населения^33.

По мнению Миа Блум, использование террористов-смертников служит тактикой в ситуации, когда соперничающие группировки сражаются за поддержку общественности^34. Кидд, Уолтер и Блум называют это стратегией «кто кого переплюнет» (outbidding)35. Блум считает, что такая логика действий применима к использованию террористов-смертников в условиях соперничества, характеризуемых усугублением устоявшихся тупиковых ситуаций или конфликтов^36. Так, вполне вероятно, что подход «кто кого» применим и к условиям гражданской войны. Остается вопрос, происходит ли такая же динамика до или после окончания конфликта.

Кидд и Уолтер также утверждают, что к террору прибегают, чтобы «сорвать мирный процесс» либо подорвать доверие к нему и соответствующим переговорам^37. Лица, заинтересованные в срыве мирного процесса, стремятся к поддержанию конфликта и провоцируют государство к насильственным действиям. Если Кидд и Уолтер правы, терроризм должен разгораться после окончания гражданской войны, поскольку группировки, недовольные результатами достигнутых договоренностей между умеренными силами, предпримут попытки сорвать мирный процесс^38. Террористические акции могут иметь место в ходе гражданской войны, а также во время ведения переговоров или затишья в насильственных действиях.

Итак, террористические действия наиболее вероятны в ходе гражданской войны — по четырем из пяти названных стратегических целей. Террористические акты до начала гражданской войны возможны, если преследуются две стратегические цели из пяти. И лишь одна стратегия (срыв мирного процесса) способна стать причиной террора после окончания гражданской войны. В табл. 1 приводятся данные, подводящие итог вышесказанному и прогнозирующие возможность террористических действий применительно к отдельным этапам гражданской войны.

Таблица 1

Ожидаемые стратегические цели террора

Стратегия

До начала войны

В ходе войны

После войны

Провокация

Да

Нет

Нет

Изнурение (противника)

Да

Да

Нет

Устрашение

Нет

Да

Нет

Предложение более выгодных условий

Нет

Да

Нет

Срыв мирного процесса

Нет

Да

Да

В отличие от стратегического подхода, который потенциально предполагает совпадение по времени террористических актов и гражданской войны, большинство ученых все же рассматривают эти два явления как отдельные формы насилия. Как отмечает Николас Самбанис, «целесообразнее не рассматривать итоги гражданской войны как результат глубоких и непоколебимых структурных условий, а исследовать связи между различными формами политического насилия и анализировать динамику эскалации конфликта и переход от одной формы насилия к другой»39. Таким образом, Самбанис считает, что терроризм и гражданская война подобны воде и льду — два состояния одной среды, порожденные разными условиями. В более поздней работе Самбанис уточняет это различие и предлагает типологию исследования различий между этими формами насильственных действий^40. Он ограничивает свой анализ применения террора как стратегии вне гражданской войны и выявляет различия в факторах, объясняющих использование террора, — в противоположность гражданской войне. Самбанис обнаруживает важную особенность терроризма, полагая, что в действительности существуют разные его формы или многообразие причин использования этой формы политического насилия^41. Сфера нашего интереса несколько шире — мы хотим проанализировать эти действия внутри (во время) гражданской войны и вне ее (до и после). Самбанис не признает этого подхода, ссылаясь на Чарлза Тилли, отмечавшего сложность понимания использования террора в различных обстоятельствах^42. Но если терроризм и гражданская война представляют собой сложные и совпадающие по времени явления, нельзя оставлять без внимания эту взаимосвязь — ее необходимо исследовать.

Как справедливо отмечает Каливас, «гражданские войны не являются бинарными конфликтами — это сложные и неоднозначные процессы, порождающие видимый массовый и изменчивый конгломерат идентичностей и действий^43. Насилие может стать результатом национальных или местных интересов, иметь как политическую, так и личную мотивацию. Принимая во внимание эту разноплановость игроков, оппозиционные группировки иногда осуществляют принуждение путем наказания или убийства гражданских лиц. Каливас цитирует Джеффри Рейса, который приводил в качестве примера вьетнамскую войну, когда бойцы Вьетконга «прибегали к террору для запугивания населения. Они выбирали пару крестьян из одной деревни, которые, по слухам, сотрудничали с американцами, и расстреливали их — в назидание другим… После публичного расстрела нескольких человек все местные жители пребывали в шоке, и Вьетконг мог принудить их к сотрудничеству»44. Представляется, что здесь просматривается сходство с концепцией устрашения, предложенной Киддом и Уолтером^45. Очевидно, Каливас сомневается в целесообразности включения терроризма в орбиту своей теории, предполагая, что террор относится к насильственным действиям в мирное время, но не к насилию во время гражданской войны. Для Каливаса различие в насильственных действиях в ходе войны и за ее пределами есть отличие в степени насилия, но не в его видах; он полагает, что «терроризм сопряжен с насилием в меньшей степени, чем гражданская война»46.

Рассматривая тот же вопрос, но с использованием иной аргументации, другие исследователи утверждают, что различие между терроризмом и гражданской войной состоит в том, что некоторые действующие лица признаются террористами, в то время как другие — повстанцами в гражданской войне. Способ «определения акторов» для разграничения между террористами и повстанцами базируется на «наклеивании ярлыков», а не на конкретных действиях. По мнению Игнасио Санчес-Куэнка и Луиса де ля Калле, партизаны или повстанцы отличаются от террористов тем, что первые удерживают определенную территорию, зависят от поддержки местного населения, действуют открыто и более широко применяют насилие, поэтому их следует рассматривать как отдельных участников процесса^47. Эти авторы определяют все другие проявления террора как «основанные на действии», поскольку терроризм определяется как действие или событие, не зависящее от различения типов акторов. Обычно он определяется как насилие или угроза насилия над гражданским населением, чтобы убедить граждан следовать определенной цели. Они утверждают, что подход «различения акторов» предпочтительнее подхода «различения действий», однако этот первый подход классифицирует терроризм и повстанческое движение как концептуально отдельные явления, которые не могут совпадать по определению^48.

Если концептуально рассматривать выбор в стратегическом контексте, можно трактовать групповые действия без конкретизации определенных видов акторов. По утверждению Тилли, «социологи, пытающиеся объяснить внезапные удары по гражданским субъектам, должны с сомнением относиться к наличию особого, цельного класса акторов (террористов), специализирующихся на одной форме политических действий (терроре), и, таким образом, утверждать отдельную форму политики (терроризм)»49. Мы согласны с этим выводом и рассматриваем терроризм как стратегию или тактику, применяемую отдельными группировками в борьбе с существующим государством^50. Террористические акты могут происходить в ходе войны или вне ее рамок, но со всей очевидностью они связаны с более масштабными конфликтами. Тэрроу, выступая с критикой нескольких известных работ, утверждает:

«Отделяя гражданскую войну от других видов противостояния, количественные исследователи этого явления рисковали материализовать категорию гражданской войны и недооценить взаимоотношения между повстанческим движением и менее “активными” формами противостояния. Переход от ненасильственного противостояния или менее радикальной формы борьбы к гражданской войне; переход от гражданской войны к послевоенному конфликту; сопряженность узловых конфликтов во время гражданской войны с насильственными действиями на местах, которые они порождают, — ни один из этих вопросов не был в полной мере рассмотрен в этих работах»51.

Хотя Тэрроу анализирует лишь четыре работы по этой тематике, его выводы применимы к более широкому спектру работ о гражданской войне и терроризме и подтверждают нашу точку зрения. Теперь мы переходим к главной теме нашего анализа: определения, в какой мере терроризм и гражданская война пересекаются и в каких пространственно-временных рамках это происходит.

3. Эмпирическое исследование концептуальной проблемы

Итак, мы рассмотрели вопрос о том, почему терроризм и гражданская война не представляют собой различных явлений. Стратегиальные подходы свидетельствуют о том, что гражданская война и терроризм должны совпадать, и это совпадение также зависит от конкретного периода противостояния. Из пяти механизмов, предложенных Киддом и Уолтером^52, четыре подразумевают, что террор должен проявляться в ходе гражданской войны. С меньшей долей вероятности можно ожидать всплеска террора вне рамок гражданской войны, но вместе с тем эти авторы предполагают возможность террористических проявлений до и после войны. Приступим к определению концептуальных различий между терроризмом и гражданской войной, используя географический признак для определения причинно-следственной связи террористических актов с собственно гражданской войной (до ее начала, в ходе войны или после ее окончания). Сначала мы проанализируем глобальные алгоритмы этой взаимосвязи, а затем рассмотрим эти процессы на примере шести отдельно взятых стран.

3.1. Терроризм и гражданская война: оценка концепций

Терроризм правомерно определяется как «угроза использования или реальное незаконное использование силы или насильственных действий негосударственными акторами для достижения политических, экономических, религиозных или социальных целей с помощью устрашения или принуждения»53.

Данное определение является полезным по двум причинам. Во-первых, оно соответствует тому консенсусу, который формируется в среде исследователей, занимающихся проблемами терроризма (см. Торе Берго (Tore Bjørgo))54. Во-вторых, это определение, используемое разработчиками Глобальной базы данных терроризма (Global Terrorism Database — GTD), находит свое отражение в том, каким образом происходит отбор данных для проекта. Глобальная база данных терроризма содержит информацию о 61 637 террористических актах, произошедших в мире за период с 1970 по 1997 г., а также о 7154 терактах с 1998 по 2004 г. Данные за второй период собраны отдельно с опорой на немного отличное определение терроризма. База данных включает в себя как теракты, осуществленные в пределах одного государства, так и террористические действия на территории нескольких государств, в которые были вовлечены различные оппозиционные группы, атаковавшие как гражданские, так и военные и правительственные цели. По сравнению с другими базами данных о терроризме, такими как, например, ITERATE^55, Глобальная база данных терроризма содержит как минимум в 5 раз больше информации о террористических атаках и тем самым является наиболее полным из всех доступных источников информации о терактах^56.

Хотя некоторые исследователи предлагают пространные дискуссии по поиску определений терроризма^57, мы не ставим перед собой такой задачи. Наша цель — определить несколько сфер, где терроризм и гражданская война пересекаются друг с другом, не теряя своего уникального характера. В большинстве определений гражданской войны утверждается, что насилие применяется обеими сторонами конфликта (повстанцами и правительственными силами), что в результате насильственных действий превышается определенный уровень потерь среди населения и что насилие продолжаются в течение некоторого времени^58. В противоположность этому, концептуально терроризм подразумевает неправительственных акторов, их мотивацию к насилию, а также объект этого насилия.

Мы принимаем определение гражданской войны, также концептуально близкое по смыслу предшествующим, — определение, используемое в Базе данных конфликтов Университета Уппсалы. Данные о гражданских войнах, которые мы применяем, строятся на программном обеспечении View Conflicts, предложенном Родом, основой для которого и является база данных Университета Уппсалы (UCDP)59. Эта база определяет вооруженный конфликт как «…оспариваемую несовместимость, затрагивающую правительство и/или территорию, когда использование вооруженных сил и военные действия между двумя сторонами, где, по крайней мере, одна из противоборствующих сторон представляет правительство, заканчивается смертью не менее 25 человек в течение одного календарного года»60.

Мы предполагаем рассмотреть призыв Тэрроу к изучению совпадений террористических действий по времени, однако анализ терроризма в контексте гражданской войны (или до, или после нее) представляет трудность не только по концептуальным причинам, но и вследствие ограниченности имеющихся сведений^61. Главный вопрос этой работы — схожесть гражданской войны и терроризма. Разумеется, не всякий терроризм связан с гражданской войной и наоборот. Например, террористические акты на территории США, такие как в Оклахома-Сити, не имеют отношения к гражданской войне. Даже террористические акты, совершенные в стране, охваченной гражданской войной, могут не иметь к ней отношения. Например, не все террористические акции в Индии связаны с конфликтом в Кашмире или с иными масштабными насильственными действиями в Индии. Напротив, многие террористические проявления могут происходить по другим причинам, например с целью достижения ограниченных политических перемен. Именно в этом и состоит проблема: какова взаимосвязь терроризма с гражданской войной. Во многих случаях группировки, совершающие террористические действия, можно идентифицировать по имеющимся базам данных и определить, относятся ли они к повстанческим силам, участвующим в гражданской войне. В других случаях такая идентификация невозможна. Проблема идентификации террористических группировок усложняется еще и тем, что многие группировки способны организовать единичный теракт и некоторые из них заявляют о своей ответственности за его проведение. В действительности группировка, не имевшая отношения к проведению какого-то теракта, берет на себя ответственность за него, тем самым стремясь «повысить свой авторитет». Таким образом, идентификация, основанная лишь на признаке «авторства», не бесспорна.

Для того чтобы точно и единообразно определить связь отдельных террористических актов с гражданской войной, мы определили географические координаты мест, где большинство из них были совершены (около 50 тыс. наименований, в классификации GTD 1.1 и 2.0)62. Географическая привязка террористического акта дает сведения о широте и долготе населенного пункта, где он произошел (или вблизи которого он был совершен). Определив географические координаты места, мы сопоставили их с данными о вооруженных конфликтах, таким образом установив взаимосвязь террористических актов с конфликтами, если теракты происходили в зоне гражданской войны и в ходе ее. Аналогично определялись террористические действия, имевшие место до начала гражданской войны, — там, где она впоследствии велась, либо теракты, совершенные после ее окончания, — на территории, где ранее шли боевые действия^63.

В общем, такое сопоставление данных дает основания полагать, что такая классификация террористических актов более точна: террор, развязанный в зоне гражданской войны во время ее ведения, очевидно связан с ней. Такой подход консервативен, поскольку теракты, связанные с гражданской войной, также могут происходить вне зоны боевых действий, и наш первоначальный подход не учитывал эти события. Теракт в Московском театральном центре (на Дубровке в октябре 2002 г. — Прим. ред.) и захват школы в Беслане (Россия) — это примеры террористических действий, бесспорно связанных с гражданской войной в Чечне, хотя они и были совершены вне пределов зоны конфликта^64.

Следует принять во внимание и другие особенности использования исходных данных. Как подчеркивают Самбанис, Дракос, Гофас и другие, возможны ошибки в классификации тех или иных событий, что затрудняет идентификацию террористических действий^65. Дракос и Гофас полагают, что автократические режимы склонны к систематическому занижению данных по терроризму, поскольку в их интересах ограничивать информацию об общественных беспорядках и лимитировать СМИ в подаче таких материалов. Хотя мы и признаем возможность так называемого занижения данных, мы рассматриваем примеры стран с разной степенью демократических свобод, что должно снизить возможное влияние ошибки такого «замалчивания».

Самбанис полагает, что в круговороте гражданской войны сложно отличить терроризм от других форм политического насилия^66. Это также служит причиной возможных ошибок в наших данных, поскольку определенные события в ходе гражданской войны могут стать предметом «завышенной» оценки. Например, геноцид или некие криминальные действия могут быть неверно классифицированы как террористические акты. Влияние таких проблем может быть снижено различными путями. Ошибки, связанные с завышением данных и их оценки, не имеют значения в предвоенный период и после окончания гражданской войны. Кроме того, тенденция «завышения» должна быть относительно постоянной во всех рассматриваемых нами примерах и, таким образом, представляет собой некую инфляционную составляющую в период гражданской войны. Поскольку эта ошибка не слишком велика, она не должна коренным образом повлиять на результаты нашего исследования, поскольку мы не оцениваем коэффициенты регрессии.

По уместному замечанию Каливаса, существует различие между гражданской войной и насилием во время гражданской войны^67. Разумеется, насильственные действия используются в гражданской войне^68. К ним относятся действия, подпадающие под определение гражданской войны, к которым прибегают противоборствующие группировки для устрашения населения, и направленные против сограждан, а не только против отдельных жертв, и преследующие более широкие политические цели. Поскольку необходимо распознавать использование такой насильственной тактики в ходе гражданской войны, отдельные из ее проявлений могут быть неверно истолкованы, что приведет к переоценке их масштабов. Исходя из определения вооруженного конфликта, принятого в Университете Уппсалы, террористические акты не попадают в эту категорию и, соответственно, не могут иметь схожие с ним признаки. Хотя наш анализ охватывает все события, мы уточняем анализ, сознательно исключая правительственные и военные объекты, обнаруживая удивительное сходство параметров с основными результатами (см. приложение в дополнительных материалах). Ниже мы проводим анализ более чувствительных аспектов проблемы с целью снять потенциальные ошибки в оценке данных.

3.2. Модели гражданских войн и терроризма

Мы рассматриваем процент террористических актов, связанных с вооруженными конфликтами, исходя из трех различных определений. Во-первых, мы фиксируем совпадение места совершения теракта с зоной гражданской войны, основываясь на базе ViewConflicts, сопоставляя их с зонами конфликта по определению PRIO/Uppsala Armed Conflict Data^69. Во-вторых, мы рассматриваем террористические действия, имевшие место в зонах конфликта, определенных Родом или Университетом Уппсалы. При этом принимается во внимание, относится ли исполнитель теракта к повстанческим группировкам — по определению Каннингэм или базы Уппсалы^70. Если террористический акт имел место до начала или по окончании гражданской войны, по месту его проведения мы определяем, велась ли там гражданская война впоследствии или до его совершения.

Таблица 2

Процентное отношение террористических актов,
связанных с военными действиями

ViewConflicts

PRIO/Uppsala

Повстанческие группировки

Отсутствие конфликта

56,15%

(25 848)

43,97%

(20 241)

36,81%

(20 439)

Конфликт

43,85%

(20 189)

56,03%

(25 796)

63,19%

(35 090)

Данные табл. 2 иллюстрируют статистику этих взаимоотношений^71. По определению Рода, процентное отношение террористических действий, имевших место в зоне конфликта (до, во время или после него), составляет около 44% — это минимальная оценка. Если опираться на зоны конфликта по определению PRIO/Uppsala и принять во внимание принадлежность террористов к повстанческим силам, соотношение терактов, связанных с военным противостоянием, увеличивается до 56 и 63% соответственно. Хотя каждое из этих измерений, вероятно, не свободно от некоторой ошибки, тем не менее они наглядно свидетельствуют о широте использования террористических методов в контексте гражданской войны. Примерно половина террористических актов совершается в ходе гражданской войны. Мы также попытались определить масштабы совпадения, оценивая размеры зон конфликта по отношению к территориям, не затронутым войной, и частотность террористических проявлений в каждой из них. Территории, остающиеся вне зоны военного конфликта, в 5 раз больше по площади, чем зоны боевых действий; это означает, что параметры, которые мы пытаемся определить, проявятся в более концентрированном виде. Таким образом, основные закономерности совпадают с вышеописанными стратегическими объяснениями терроризма, из чего можно предсказать, что четыре из пяти стратегий будут использоваться в ходе гражданской войны.

Поскольку в табл. 2 имеющиеся данные не распределяются по времени, на рис. 1 представлены усредненные данные по террористическим актам, совершенным в ходе гражданской войны, за пять лет до ее начала и в течение пяти лет после ее завершения. Мы также проводим временное разграничение по периоду холодной войны и периоду ее окончания. Полученные результаты подтверждают вышеприведенный вывод о том, что наиболее часто террористические действия происходят в период гражданской войны. Усредненный показатель в ходе военного конфликта — более 23 терактов ежегодно. Анализ совпадения мест проведения террористических актов в предвоенный период с зонами конфликта в последующем дает двоякий результат. В период холодной войны террористические проявления наиболее часто фиксировались до начала гражданской войны, нежели по ее окончании. Однако в последующем эта закономерность исчезает: после окончания холодной войны частота террористических актов возрастает после завершения конфликта, нежели до его начала. Как отмечают Каливас и Балселс, с окончанием холодной войны значительно сократилось государственное финансирование повстанческих движений (прежде всего со стороны США и СССР. — Прим. ред.) и, соответственно, интенсивность нерегулярных или партизанских гражданских войн^72. Поскольку многообразие гражданских войн в период после окончания холодной войны предполагает участие в них сил, сопоставимых по уровню боевых возможностей, наиболее вероятно, что рост террористических актов придется на послевоенный период, поскольку проигравшая сторона все же в состоянии собрать силы для осуществления насильственных действий.

Последний аспект анализа взаимоотношения терроризма и гражданской войны — выявление наличия хоть одного теракта в ходе той или иной гражданской войны. Проанализировав все гражданские войны, мы обнаружили, что в 68 (73%) из них были зафиксированы террористические посягательства по меньшей мере однажды, в то время как в 25 (27%) конфликтах из нашей выборки таких эпизодов не было вообще. Таким образом, и с этой точки зрения мы приходим к тому же выводу: терроризм теснейшим образом связан с гражданской войной.

В следующем разделе нашей работы мы исследуем взаимосвязь терроризма с гражданской войной в шести конкретных странах (охватывая предвоенный, военный и послевоенный периоды). На рис. 2 графически представлены усредненные показатели количества терактов в шести странах. Ромбом обозначено среднегодовое число терактов в ходе гражданской войны, знаком «х» — их среднее количество в послевоенный период, кружком обозначено среднегодовое число террористических проявлений в предвоенный период. Во всех странах, кроме Ливана, наибольшее количество террористических акций было зафиксировано в ходе гражданской войны. Эта закономерность наиболее ярко выражена в странах Латинской Америки. В ливанском сценарии гражданской войны, которая завершилась с концом холодной войны, число террористических проявлений поползло вверх, поскольку Хезболла стала серьезной силой, противостоящей слабому ливанскому правительству.

4. Сопоставительный анализ

Чтобы проиллюстрировать связи между гражданской войной и терроризмом, мы составили серию карт отдельных стран с разбивкой по временны`м показателям. На каждой карте показаны политические границы государств с указанием зон ведения гражданской войны и обозначено распределение террористических актов по месту их проведения: а) до, б) в ходе и в) после войны.

Как отмечает Герринг (Gerring), выбор случаев является особенно важным при проведении небольшого исследования. При больших исследованиях цель всегда заключается в произвольном выборе случая для обеспечения его репрезентативности. Однако в небольших исследованиях случайный выбор может привести к заведомо определенному выводу^73. Вместо того чтобы пытаться подтвердить определенную гипотезу, наша задача состоит в том, чтобы провести экспериментальное исследование. Такой подход делает нашу стратегию сопоставительного анализа особенно сильной^74. Случаи, необходимые для такого исследования, должны давать ряд значений для ключевой переменной интереса (временной период для фазы гражданской войны: довоенный, военный и послевоенный)75.

Для выбора объектов нашего исследования мы использовали несколько критериев. Во-первых, страна должна была находиться в состоянии гражданской войны в период с 1970 по 2004 г., т.е. во временных рамках, на которые имеются географические данные в GTD. Во-вторых, мы выбрали примеры стран, где с течением времени происходили колебания уровня насилия. Некоторые страны, такие как Колумбия, были исключены из нашего списка, поскольку Колумбия находилась в состоянии гражданской войны в течение всего указанного периода, т.е. у нас не имелось возможности дать оценку уровня довоенного или послевоенного террора. В-третьих, мы выбирали страны с разным уровнем валового внутреннего продукта (ВВП): значения уровня ВВП на душу населения колеблются от 400 долларов США (Бангладеш, 1972, 1973) до 6 тыс. долл. (Аргентина, 1978–1982). В-четвертых, выбранные нами страны расположены в разных регионах — в Юго-Восточной Азии, на Ближнем Востоке, в Центральной и Южной Америке, Африке. И наконец, в-пятых, эти страны находились на различных уровнях демократизации — до начала гражданской войны и по ее окончании. С учетом этих критериев отбора мы остановились на Аргентине, Бангладеш, Сальвадоре, Ливане, Мозамбике и Перу^76. Эти примеры не следует рассматривать как изучение конкретного случая или то, что Герринг называет «тщательным изучением одного объекта с целью обобщения по большему числу объектов»77. На самом деле эти примеры можно рассматривать как исследовательское зондирование, более компактное описательное обсуждение, чем глубокое изучение конкретного случая. Такой подход помогает определить степень совпадения террористических проявлений и гражданской войны, а также наметить будущие направления исследований.

Таблица 3

Сопоставительный анализ

Страна

Регион

Уровень ВВП

Уровень
демократии

до

после

Аргентина

Южная
Америка

Высокий

Автократия (–9)

Автократия (–8)

Бангладеш

Азия

Низкий

Демократия (8)

Демократия (6)

Сальвадор

Центральная Америка

Средний

Слабая автократия (–3)

Демократия (7)

Ливан

Ближний
Восток

Выс./средний

Слабая демократия (5)

Нестабильная (0)

Мозамбик

Африка

Низкий

Автократия (–8)

Демократия (6)

Перу

Южная
Америка

Средний

Демократия (7)

Слабая автократия (–1)

В табл. 3 приведен перечень стран — объектов нашего исследования, указана их принадлежность к определенному географическому региону, уровень ВВП, основанный на соответствующей оценке стран, пострадавших от гражданской войны^78, уровень демократических свобод, определенный по шкале государственного устройства (Polity scale) до начала гражданской войны, а также уровень демократии по ее окончании. Мы кратко рассматриваем каждый из этих примеров с целью доказать, что, несмотря на расхождения в этих ключевых предикторах насилия (демократия, регион, уровень ВВП), просматривается сходство между используемыми моделями террора^79. Мы также выделяем определенные различия между ситуациями в отдельных странах, давая им нашу интерпретацию, и определяем сферу будущих исследований.

4.1. Терроризм до, в ходе и после гражданской войны

Аргентина: высокий уровень развития, регион — Южная Америка, автократия → автократия. С 1973 по 1977 г. в Аргентине шла гражданская война. На рис. 3 показано распределение террористических актов до, во время и после гражданской войны^80.

Рис. 3. Аргентина: довоенный, военный и послевоенный уровни терроризма

В течение рассматриваемого нами предвоенного периода (1970–1972) на территориях, где в последующем велись военные действия, было совершено 44 террористических акта. За это время в среднем зафиксировано 14 667 случаев террористических действий в год. Статистика террора в предвоенные годы отражала неустойчивую коалицию левых и правых экстремистов в поддержку Перона, которой удалось поднять существенную волну насилия в стране. В ходе гражданской войны в Аргентине (1973–1977) на территории боевых действий произошло 209 террористических актов. Среднегодовой уровень терактов составлял 41,8 случая, при этом значительная часть насильственных действий осуществлялась в ответ на акции, впоследствии часто называемые «грязной войной». В течение пяти лет после завершения гражданской войны (1978–1982) произошло 52 террористических акта в зонах, где велась гражданская война. Это составляет средний уровень, равный 10,4 террористического посягательства в год, что также немало, даже если он и ниже довоенных показателей. Однако послевоенные попытки поддержать волну насилия были ничтожными ввиду партийного раскола и нейтрализации террористических сил военной хунтой^81.

Таким образом, террористические акции получили максимальное распространение в Аргентине во время гражданской войны, при этом использовалась различная тактика их проведения, включая политические убийства, похищение людей, поджоги, к которым прибегали многие группировки. Предвоенные годы были отмечены второй по масштабам волной насилия, в то время как после войны был отмечен наименьший уровень террористических действий. Из этих данных следует, что, вероятно, террор представляет собой важный тактический прием во время ведения боевых действий. Эти выводы согласуются с временными показателями, которые характеризуют четыре из пяти стратегий терроризма (все кроме провокации). Однако существуют доказательства того, что терроризм также мог способствовать началу гражданской войны. Группировки, поддерживавшие Перона, использовали в своей борьбе насильственные методы, тем самым провоцируя правительство и прокладывая путь к возвращению Перона к власти в начале 1970-х годов, что вполне соответствует стратегиям провокации и изнурения^82. Послевоенный период характеризовался наименьшим уровнем террористических проявлений, вероятно, ставя под сомнение стратегию срыва мирного процесса. Военная хунта в Аргентине пала в 1983 г. после неудачной войны с Великобританией. Этот военный конфликт по всей вероятности привел к относительно низкому уровню террористических акций в 1981–1982 гг. Эти выводы весьма показательны с точки зрения вышеприведенных глобальных тенденций. Во времена холодной войны основная часть террористических актов приходилась на период гражданской войны, в предвоенный период фиксировалась вторая по объему волна террора, и наиболее «спокойными» были послевоенные годы.

Рис. 4. Бангладеш: довоенный, военный и послевоенный уровни терроризма

Бангладеш: низкий уровень развития, регион — Азия, демократия → слабая демократия. Гражданская война в Бангладеш продолжалась с 1975 по 1992 г. На рис. 4 показано распределение террористических проявлений в предвоенный, военный и послевоенный периоды.

В течение предвоенных лет (1972–1973) на территориях, где в последующем шла гражданская война, не было зафиксировано ни одного террористического акта. По всей очевидности, нулевой уровень террористических проявлений в предвоенный период объясняется тем, что страна совсем недавно обрела независимость и оппозиционные силы просто не имели достаточного времени, чтобы развернуть мощную волну террора. В годы гражданской войны в Бангладеш (1974–1992) зафиксировано пять террористических актов в зонах ведения боевых действий. В стране был отмечен столь невысокий уровень террористических проявлений, поскольку гражданская война велась на незначительной по площади территории. Боевые действия происходили в основном в Читтагонгском горном районе^83, и местные группировки воздерживались от широких односторонних насильственных действий против гражданского населения. Среднегодовой уровень террористических проявлений в этот период составлял 0,263 акции. За пять послевоенных лет (1993–1998), несмотря на вялотекущий процесс мирных переговоров, на территории бывших военных действий не было зафиксировано ни одного террористического акта, что служит следствием общего отрицательного отношения к терроризму.

В отличие от гражданской войны в Аргентине в Бангладеш отмечался относительно невысокий уровень террористических проявлений. Хотя частотность террористических актов во времени и в пространстве была значительно ниже, чем в Аргентине, модели действий террористов были примерно одинаковы. Пять случаев террористических актов, отмеченных на территориях боевых действий, имели место в ходе гражданской войны. В некоторой степени это говорит в поддержку временных параметров, которые характеризуют четыре из пяти стратегий терроризма (кроме провокации) и в особенности подтверждают, что терроризм — это тактика, наиболее часто применяемая в ходе гражданской войны, нежели вне ее контекста.

Сальвадор: средний уровень развития, регион — Центральная Америка, автократия → демократия. Гражданская война в Сальвадоре шла с 1979 по 1992 г. На рис. 5 показано распределение террористических проявлений в предвоенный, военный и послевоенный периоды.

В предвоенные годы (1974–1978), ставшие объектом нашего исследования, на территории ведения боевых действий было зафиксировано 97 случаев террористических проявлений. В это время в Сальвадоре шел процесс консолидации оппозиционных группировок в борьбе против все более репрессивной политики государства^84. В этот период в Сальвадоре среднегодовой уровень террористических посягательств составил 231 акция. Национальный освободительный фронт имени Фарабундо Марти (FMLN), широко известное повстанческое объединение в Сальвадоре, первоначально стремилось одержать победу над правительственными силами и почти добилось этого к 1983 г., однако финансовая поддержка США позволила регулярным вооруженным силам, противостоящим FMLN, довести ситуацию до патового состояния^85.

Очевидно, такое изменение соотношения сил стало одной из причин того, что FMLN стал все чаще прибегать к тактике террора. За пять послевоенных лет (1993–1997) было отмечено 36 случаев террористических посягательств в зонах, где шла гражданская война. Это соответствует уровню, равному четырем террористическим акциям ежегодно (в послевоенный период)86.

Совершенно очевидно, что большинство террористических актов в Сальвадоре были совершены до начала и в ходе гражданской войны. В послевоенный период было отмечено лишь несколько таких случаев, с более низкой частотностью. Апогея терроризм достиг в ходе гражданской войны, как это имело место в Аргентине и Бангладеш. Как и в аргентинском сценарии, вторым по частотности периодом террористической активности стали предвоенные годы. Эти выводы подтверждают временные показатели использования четырех из пяти стратегий терроризма (кроме провокации), характерные для терроризма военного времени, а также две стратегические цели, типичные для предвоенного периода, — провокация и изнурение. Вероятно, низкий уровень террористических проявлений послевоенного периода объясняется энергичными мерами по политическому урегулированию конфликта, при участии третьей стороны в обеспечении достигнутого мира^87. Причин для использования террористических методов для срыва мирного процесса стало немного, поскольку FMLN перенес акцент своей борьбы на активность в рамках официальных институтов власти и в начале 1990-х годов превратился в жизнестойкую политическую партию^88.

Рис. 6. Ливан: довоенный, военный и послевоенный уровни терроризма

Ливан: средний/высокий уровень развития, регион — Ближний Восток, демократия → нестабильность. Гражданская война в Ливане шла с 1975 по 1990 г. На рис. 6 показано распределение террористических проявлений в предвоенный, военный и послевоенный периоды.

В предвоенные годы (1970–1974), ставшие объектом нашего исследования, на территории ведения боевых действий было зафиксировано 19 случаев террористических актов. В начале 1970-х годов Ливан переживал период больших перемен. Демографическая ситуация в стране изменилась в связи с притоком многочисленных палестинских беженцев из Иордании, а также со все более заметным присутствием Организации освобождения Палестины (ООП) в Южном Ливане^89. Широкое присутствие ООП способствовало нарушению политического баланса сил и усилению массовых беспорядков; снижение политической стабильности в стране происходило и потому, что ООП все в меньшей степени могла контролировать свои многочисленные фракции^90. В течение предвоенных лет средний уровень террористических проявлений в стране составлял 3,8 случая ежегодно. В течение гражданской войны (1975–1990) на территориях, где велись боевые действия, зарегистрировано 175 террористических актов. В это время среднегодовой уровень террористической активности составлял 11 акций. Ливанский конфликт характеризовался участием в нем многочисленных игроков, как из Ливана, так и Сирии и Израиля. В борьбе с ливанским правящим режимом некоторые из этих группировок стали применять террористические способы воздействия либо как в случае с Хезболлой в ее противостоянии с Израилем. За пять послевоенных лет (1991–1995) зафиксирована 91 террористическая акция на территориях, где ранее велись боевые действия. На послевоенный период среднегодовой показатель террористической активности составляет 22,8 акции. Возможно, этот показатель слишком высок для страны, успешно соблюдающей все мирные договоренности, хотя их соблюдение было необычным, поскольку решающую роль в этом сыграла Сирия, которая силовым образом обеспечила переход от войны к миру^91.

Ливанский сценарий подтверждает модели терроризма, предлагаемые в нашем исследовании, в том, что пик террористической активности приходится на период военных действий. Однако он отличается от других примеров нашего обзора, поскольку среднегодовые показатели террористической деятельности оказались выше в послевоенный период, а не в предвоенные годы или в ходе гражданской войны. Послевоенные показатели почти в 2 раза превышают уровень военных лет и почти в 5 раз — предвоенные цифры. Модель террористических действий в Ливане соответствует временным показателям использования стратегии срыва мирного процесса. «Амаль», наиболее известная в то время шиитская организация, после израильского вторжения в Ливан в 1978 г. вновь появилась на политической сцене. При поддержке Ирана и Сирии также стала заметна Хезболла, которая набрала силу после войны с Израилем 1982 г. Эти организации боролись за поддержку ливанской шиитской общины. В то время как «Амаль» после гражданской войны участвовала преимущественно в институциональной политической жизни, Хезболла получила представительство в парламенте, продолжая сопротивление насильственными методами^92. Таким образом, модели террористической деятельности в Ливане подтверждают временные показатели, характерные для четырех из пяти стратегий терроризма (за исключением провокаций). Кроме того, они очевидно соответствуют временным показателям стратегии послевоенного времени — срыв мирных договоренностей, несмотря на то что Ливан смог пережить волну насилия и успешно восстановить мир. Различия между довоенным и послевоенным периодами в Ливане в значительной мере подтверждают наши выводы общемирового обзора данных о терроризме: в период после окончания холодной войны наиболее часто террористические проявления отмечаются в послевоенный период, нежели до гражданской войны.

Мозамбик: низкий уровень развития, регион — Африка, автократия → демократия. Гражданская война в Мозамбике шла с 1977 по 1992 г. На рис. 7 показано распределение террористических проявлений в предвоенный, военный и послевоенный периоды.

В предвоенные годы (1972–1976), ставшие объектом нашего исследования, на территории ведения боевых действий не было зафиксировано ни одного случая террористической активности. В течение гражданской войны в Мозамбике (1977–1992) произошло 156 террористических акта в зонах боевых действий. Среднегодовой уровень террористической активности за этот период составил 9,8 акции. Эти цифры подтверждают частое использование насильственных действий против гражданского населения (что стало характерным для организации RENAMO во время войны) для достижения символических, утилитарных и вербовочных целей^93. За пять лет послевоенного периода (1993–1997) на территориях, где велись военные действия, было зафиксировано 13 террористических актов, т.е. 3,25 теракта в год. Очевидно, существенное сокращение террористической деятельности связано с присутствием миротворческих сил ООН, а также давлением на RENAMO со стороны бывших союзников, таких как Южная Африка^94. Тем не менее террористические акты не прекратились в этот переходный период тревог и сомнений, однако никакие новые попытки насильственных действий не смогли сорвать мирных договоренностей.

В целом в Мозамбике был отмечен достаточно низкий уровень террористической активности. Это подтверждает общую модель распространения террора во время войны и соответствует временным параметрам, характерным для стратегических целей терроризма (кроме провокации). В отличие от Аргентины, Бангладеш и Сальвадора в Мозамбике более широко терроризм распространился в послевоенные годы. Как и в примере Ливана, эти выводы соответствуют мировым сводным данным (см. схему 1), свидетельствующим о том, что вспышки террористической активности наиболее вероятны в послевоенный период, нежели до начала гражданской войны, особенно в период завершения холодной войны. Эта взаимосвязь также соответствует временным параметрам использования стратегии срыва мирного процесса. По словам Жуао Хонвана, «затянувшийся процесс мирных переговоров показал, что ни одна из сторон (FRELIMO и RENAMO) не была полностью уверена в добросовестности партнера»95. Таким образом, террористическая деятельность в этот период может быть отнесена на счет проблемы сомнений в приверженности к мирному процессу^96.

Рис. 7. Мозамбик: довоенный, военный и послевоенный уровни терроризма

Перу: средний уровень развития, регион — Южная Америка, демократия → слабая автократия. Гражданская война в Перу шла с 1981 по 1999 г. На рис. 8 показано распределение террористических проявлений в предвоенный, военный и послевоенный периоды.

Рис. 8. Перу: довоенный, военный и послевоенный уровни терроризма

В предвоенные годы (1976–1980), ставшие объектом нашего исследования, на территории ведения боевых действий было зафиксировано 74 случая террористической активности. Среднегодовой уровень террористической активности за этот период составил 14,8 акции. В годы гражданской войны (1981–1999) на территориях ведения боевых действий было совершено 3659 террористических акта. Среднегодовой уровень военных лет составил 203,3 акции. В послевоенные годы (2000–2004) зафиксировано пять терактов на территориях, где велись боевые действия, т.е. в среднем по одной террористической акции ежегодно.

В Перу проведено огромное число террористических актов; большинство из них совершено в годы гражданской войны, что подтверждает временные характеристики применения стратегий терроризма (за исключением провокаций). Давая оценку стратегии действий организации «Shining Path» во время конфликта, Ларлос Дегрегори отмечал, что «“Shining Path” устраивала целое шоу, демонстрируя крестьянам свои силовые возможности. С самого начала им было свойственно прибегать к террористическим методам ведения борьбы»97. Это показательный пример использования стратегии устрашения. Насильственные действия против гражданского населения использовались для достижения повиновения и устрашения людей с тем, чтобы заставить их поддерживать «Shining Path» и не сохранять лояльность правящему режиму. Частые теракты с использованием взрывных устройств в столице страны (Лиме), направленные против представителей национальной элиты и правительства, показательны с точки зрения использования стратегии изнурения^98. В отличие от других революционных движений в Латинской Америке, выбиравших преимущественно военные цели для своих вылазок, «Shining Path» в основном выбирала объекты для нападения среди полицейских или военных сил^99.

Вторым по частотности террористических проявлений периодом стали предвоенные годы. И вновь «Shining Path» явно направляла свои насильственные действия против крестьян, добиваясь их покорности и поддержки, прежде чем предпринять попытки штурма столицы и последующего свержения правящего режима. Среднегодовой уровень террора в Перу сопоставим с соответствующими показателями в Аргентине и Сальвадоре, где уровень предвоенного террора также превосходил послевоенные показатели. Модель террористических насильственных действий в Перу в предвоенные и послевоенные годы несколько отличается от мировой практики, где террористические посягательства чаще происходят по окончании военных действий, хотя и соответствует глобальным схемам, характерным для периода холодной войны. Очевидно, в Латинской Америке прослеживается региональная тенденция использования террористических методов для провоцирования и ведения гражданской войны, особенно в условиях холодной войны. В перуанском сценарии, где уход со сцены Гузмана, верховного руководителя организации «Shining Path», которому кое-кто из его сторонников приписывали божественные способности, привел к быстрому развалу организации и, по-видимому, к сокращению уровня террористической активности по окончании конфликта.

4.2. Выбор объекта для проведения теракта и его последствия

Очевидно, что базы данных по террористической активности включают в себя гораздо более широкую информацию, чем события, которые рассматриваются как терроризм в узком смысле слова. Если базы данных по терроризму фиксируют то, что можно оценить как информацию о боевых действиях, то вышеприведенные выводы становятся менее информативными. Чтобы убедиться, что сведения относятся к посягательствам на невоенные и неправительственные объекты, мы сознательно отделили их от насильственных действий против гражданского населения и зафиксировали отдельно (см. приложение в дополнительных материалах). Эти дополнительные схемы отражают данные по категориям, но не по отдельным периодам (довоенный, военный, послевоенный) и подтверждают, что схемы действий против невоенных и неправительственных целей идентичны вышеперечисленным. Таким образом, весьма узкое определение гражданской войны и терроризма дает сходный результат и подтверждает тезис о том, что во многом оба этих явления происходят одномоментно.

В некоторых работах по проблемам терроризма^100 и массовых беспорядков^101 основной единицей исследования служит само событие (теракт. — Прим. ред.), а не количество жертв. Поскольку предмет нашего исследования также событие, возникает вопрос, не является ли соотношение гражданской войны и терроризма, которое мы доказываем, также продуктом подобного выбора. Один из способов проверки — учитывать количество жертв насильственных действий (в отличие от фиксации собственно теракта) и смотреть, приведет ли такое исследование к иным выводам. Прежде чем проанализировать это предположение, уместно напомнить, что террористические акции, чтобы считаться «успешными», не обязательно должны быть связаны с человеческими жертвами. Действительно, многие теоретики и практики террора утверждали, что эффективный террористический акт уносит лишь несколько человеческих жизней, но при этом служит жестом устрашения по отношению к целевой группе граждан^102. Тем не менее мы рассматриваем такую возможность и приводим полученные результаты в приложении (см. дополнительные материалы). Эти результаты весьма схожи с результатами основного исследования, т.е., как и сами террористические проявления, наибольшее число жертв террористических актов приходится на период гражданской войны, нежели на предвоенное или послевоенное время.

5. Выводы: использование географических признаков в исследовании спорных политических проблем

В нашем исследовании мы ставили перед собой две цели — проанализировать, до какой степени совпадают терроризм и гражданская война, и определить временные и пространственные параметры такого сочетания. Наш анализ имеющихся данных подтверждает вывод Тилли о том, что «в большинстве своем использование террористических методов является дополнительным или побочным продуктом борьбы, которую ее участники (часто включая самих так называемых террористов) ведут одновременно или последовательно в иных, более привычных формах политических притязаний»103. Общая описательная статистика свидетельствует о наиболее широком применении терроризма во время гражданской войны, а послевоенный период — второй по частотности террористических проявлений. Наименее активен с точки зрения частотности предвоенный период. Сопоставительный анализ ситуаций в шести странах мира подтверждает общемировую тенденцию к более интенсивному использованию террористических методов борьбы в военное время. В Аргентине, Сальвадоре и Перу террористические проявления были более характерны для предвоенного периода, нежели после окончания войны. В Бангладеш, Ливане и Мозамбике послевоенный уровень террористической активности был выше, нежели перед гражданской войной, что, хотя бы частично, связано с окончанием периода холодной войны.

Наконец, мы выявили изменения в моделях насильственных действий, характерных для периода холодной войны и последующих лет. По мнению Каливаса и Балселс, сокращение внешней поддержки со стороны сверхдержав, последовавшее вслед за окончанием холодной войны, привело к изменению характера ведения боевых действий в военных конфликтах^104. В отличие от повстанческих и нерегулярных военных операций, преимущественно использовавшихся в гражданской войне ранее, по окончании холодной войны все шире стали применяться нетрадиционные методы борьбы как со стороны правительственных сил, так и со стороны повстанцев, поскольку каждая из сторон почувствовала сокращение объемов помощи от внешних спонсоров^105. Такое изменение ситуации позволяет объяснить изменение моделей использования террористических методов. Поскольку повстанческие силы уже не могут рассчитывать на материальную поддержку со стороны дружественных им сверхдержав, можно ожидать роста террористических проявлений в предвоенный период. Собственно, к этому выводу мы и приходим на основании совокупности полученных данных.

В целом мировые тенденции и конкретные примеры подтверждают тесную взаимосвязь между терроризмом и гражданской войной. Исследования, посвященные проблемам гражданской войны и терроризма, исторически накопили огромные массивы совокупных знаний, лишь изредка рассматриваемых в интеграционном ключе. По мнению Самбаниса^106, наиболее часто цитируемые исследования проблем гражданской войны^107 умалчивают о взаимосвязи между этой формой насилия и преступностью, терроризмом, государственными переворотами, геноцидом и т.д. Бен Мост и Харви Старр отмечают ту же проблему в исследовании вопросов внешней политики. Так же, как государства могут выбирать тактику построения отношений с другими странами, повстанческие группировки могут прибегать к различным тактическим приемам применительно к конкретным условиям. По мнению Моста и Старра, следствием этого служит то, «что все модели поведения, заслуживающие отдельного рассмотрения, с самого начала должны рассматриваться не как отдельные и обособленные явления, изучение которых впоследствии будет интегрировано, а как соизмеримые модели поведения или составные части концептуальных головоломок»108. Хотя гражданская война и терроризм ни в коей мере не являются единственным выбором для оппозиционных сил, проповедующих насильственные или ненасильственные формы борьбы, эти два явления — наиболее значимые самостоятельные объекты изучения политики насильственных действий, интегрированное исследование которых может стать весьма полезным.

Следующим логическим шагом может стать использование такого подхода к изучению насильственных протестных действий, массовых беспорядков, этнических конфликтов и других сопряженных форм политического насилия^109. Для решения этой задачи необходимо более тщательно исследовать обстоятельства, способствующие террористическим проявлениям. Мы рассматривали предвоенный, военный и послевоенный периоды в основном в описательном плане. Также можно исследовать и другие факторы, например существует ли пространственная корреляция между терроризмом и убийствами или насколько терроризм более характерен для городских условий по сравнению с сельской местностью (как полагали многие теоретики и практики насильственных действий).

Модели насильственного поведения, ставшие предметом нашего исследования, вполне можно экстраполировать на другие сферы социального поведения, такие как забастовки^110, массовые протесты^111 и другие формы ненасильственного сопротивления^112. В действительности терроризм есть лишь один из тактических приемов, используемых радикально настроенными лицами и группами, как правило, участвующими во всем многообразии иных форм оппозиционной деятельности. Часто исследователи не рассматривают насильственные действия в их совокупности и уж тем более уделяют гораздо меньшее внимание анализу сочетания насильственных и ненасильственных действий. Таким образом, мы столкнулись с такой же ситуацией, которая несколько лет назад заботила Тэрроу: исследователи продолжают специализироваться на анализе отдельных особенностей насилия^113. Что наиболее важно, такая взаимная изоляция (различных групп исследователей. — Прим. ред.) не позволяет ответить на вопрос, почему эти виды насилия могут сосуществовать и когда эти явления дополняют или подменяют друг друга.

Эта проблема становится очевидной в исследованиях вопроса, почему оппозиционные группы побеждают или терпят поражение, поскольку часто ученые концентрируют свое внимание на каком-то одном тактическом действии, например исследование Роберта Пейпа о террористах-смертниках или работа Макса Абрамса о несостоятельности терроризма как средства борьбы^114. Недавняя работа Педжа Фортны фокусируется на изучении того, как успех повстанческих группировок коррелирует с использованием или неиспользованием террористических акций, и показывает, как изучение терроризма и гражданской войны в их взаимосвязи может способствовать раскрытию взаимосвязи этих форм насилия^115. Более глубокие исследования причин применения насилия против гражданского населения в ходе боевых действий^116 будут способствовать пониманию сочетания различных видов насильственных действий.

Результаты нашего исследования и методика геопространственного анализа могут дать пищу для политических дискуссий о выборе оптимальных способов работы с оппозиционными силами. Более того, нужно учитывать, что частотность проведения террористических актов возрастает с продвижением гражданского конфликта к стадии разрешения и имеет большое значение для выбора способов регулирования конфликтов со стороны государства. Согласно мнению Каливаса, понимание и комплексный подход — вот ключевые элементы деятельности политического руководства, стремящегося к оптимальной реакции на ситуацию^117. Кроме того, результаты исследований свидетельствуют, что стратегии, ориентированные на борьбу лишь с одним видом насилия, такие как стратегия США в Афганистане, нацеленная на сокращение террористических проявлений, может быть недостаточной для преодоления сложного конфликта. Некоторые из этих сложностей становятся очевидны в ходе развития конфликта в Ираке, начавшегося как межгосударственный конфликт, а затем переросшего в транснациональное повстанческое движение, которое, помимо других средств, прибегало к террористическим методам борьбы. Конфликт закончился войной между правительством и различными этническими группами с привлечением международных сил. И вновь в этой ситуации одна лишь борьба с терроризмом не может стать самодостаточным инструментом в урегулировании конфликта.

Примечания

1 Dohrn, Ayers, Jones, and Sojourn, 1974: 3.

2 del Pino, 1998: 168.

3 Kalyvas, 2004: 99.

4 Kydd and Walter, 2006; Findley, 2011.

5 Kydd and Walter, 2002: 264.

6 См., например, Findley and Young, 2012; Fortna, 2011; Kalyvas, 2006; Sambanis, 2008; Sánchez-Cuenca and De la Calle, 2009.

7 См., например, Collier and Hoeffler, 2001; Fearonand Laitin, 2003; Li, 2005.

8 См., например, Collier and Hoeffler, 2001; Collier, Hoeffler, and Söderbom, 2004; De Rouen and Sobek, 2004; Downs and Stedman, 2002; Downes, 2004; Fearon and Laitin, 2003.

9 См., например, Drakos and Gofas, 2006b; Li, 2005; Lai, 2007; Findley and Young, 2011.

10 См., например, Enders and Sandler, 1993; Enders and Sandler, 2006.

11 См., Most and Starr, 1984 — соответствующий тезис об изучении различных внешнеполитических действий государств независимо друг от друга.

12 Horowitz, 2003.

13 Abrahms, 2006.

14 Valentino, 2000.

15 McAdam and Su, 2002.

16 Poe and Tate, 1994.

17 См., например, Kalyvas, 2003; Tarrow, 2007.

18 Lake, 2003.

19 Gerri, 2004; Gerring, 2007. Анализируя ситуацию в каждой стране в течение трех периодов времени, мы пытаемся соблюсти требования единообразия исследуемых единиц. Для получения более репрезентативного результата мы сделали выборку из шести стран. В работе Герринга, 2004 предлагается убедительное обоснование такого компромисса при использовании моделей исследований с малыми числами.

20 Kalyvas and Balcells, 2010.

21 LaFree and Dugan, 2007.

22 Rød, 2003; Uppsala, 2011.

23 Kalyvas, 2003; Tarrow, 2007.

24 Ward and Gleditsch, 2008.

25 Fearon, 1995.

26 Walter, 1997.

27 Lake, 2003. Теоретические исследования стратегических причин использования террористических методов оппозиционными группировками противоречат другим подходам, в частности сосредоточение внимания на психологии исполнителей теракта (Horgan, 2005; Victoroff, 2005), религиозной мотивации (Juergensmeyer, 2001), социологических причинах (Turk, 2004; Goodwin, 2005), или организационной динамике (Asal and Rethemeyer, 2008).

28 Это подразумевает, что каждый актор стремится получить максимальные преимущества и понести минимальные издержки в достижении желаемого политического результата. Другими словами, насилие — это стратегическая реакция на оппонента, вызываемая отнюдь не безумным состоянием, религиозными воззрениями или иными иррациональными причинами.

29 Kydd and Walter, 2006.

30 Lake, 2002: 26.

31 Kydd and Walter, 2006; Pape, 2003.

32 Kalyvas, 2006: 28.

33 Kalyvas, 1999; Kalyvas, 2006.

34 Bloom, 2005.

35 Bloom, 2005; Kydd and Walter, 2006.

36 Bloom, 2005.

37 Kydd and Walter, 2002.

38 Ibid.

39 Sambanis, 2004a: 263.

40 Sambanis, 2008.

41 Ibid.

42 Sambanis, 2004b; Tilly, 2003.

43 Kalyvas, 2003: 475.

44 Kalyvas, 2006; Race, 1973: 135.

45 Kydd and Walter, 2006.

46 Kalyvas, 2006: 22.

47 Sánchez-Cuenca and De La Calle, 2009. Для пояснения: они считают, что важнейший фактор — контроль территории, поскольку именно он будет влиять на другие факторы.

48 Sánchez-Cuenca and De La Calle, 2009.

49 Tilly, 2004: 5.

50 Это не означает отрицания государственного терроризма. В этом разделе мы ограничиваем свой анализ лишь оппозиционным терроризмом.

51 Tarrow, 2007: 589.

52 Kydd and Walter, 2006.

53 LaFree and Dugan, 2007: 184.

54 Bjørgo, 2005.

55 Mickolus, Sandler, Murdock, and Flemming, 2008.

56 Базу GTD следует использовать с некоторой долей осторожности. По утверждению ЛяФри и Дугана (LaFree and Dugan, 2007), данные за 1970–1997 гг. классифицировались как террористические акции, если они «в значительной степени соответствовали определению». Таким образом, оценка в большой степени соответствует операционным принципам, но оставляет открытым субъективный элемент процесса кодификации. Во-вторых, для кодификации каждый эпизод требовал наличия лишь одного источника информации, хотя было бы желательно осуществить перекрестную проверку каждого источника. В-третьих, по утверждению авторов, данные за 1993 г. были утрачены, однако проект GTD восстановил «маргинальные» показатели общего количества терактов. Такие оценки не являются показательными для нашего исследования, поскольку они не имеют географической привязки.

57 Hoffman, 2006; Schmid and Jongman, 2005; Weinberg, Pedahzur, and Hirsch-Hoefler, 2004.

58 Sambanis, 2004b.

59 Rød, 2003; Uppsala, 2011.

60 В нашем анализе чувствительности мы исследуем эту возможность, стремясь обеспечить анализ четко выраженных понятий.

61 Tarrow, 2007.

62 База данных GTD 1.1 доступна под учебным номером No 22541 ICPSR at the University of Michigan: http://www.icpsr.umich.edu/cocoon/TPDRC/STUDY/22541.xml. База GTD предоставляла предварительные географические координаты части эпизодов. Многие из них мы использовали совместно с координатами, определенными самостоятельно. Кроме того, мы определили географические координаты многих других эпизодов, не вошедших в этот вариант базы данных GTD.

63 Данные о терактах определены с точностью до одного дня, данные по координатам ведения военных действий — с точностью до одного месяца, таким образом, имеется определенное расхождение во временных единицах анализа.

64 Мы также рассчитывали расстояния от места проведения каждого теракта до зоны конфликта. Несмотря на несовершенство этого способа, будущий анализ может содержать данные о физическом расстоянии как возможность учета таких акций. С учетом имеющихся ограничений практически невозможно правильно классифицировать все эпизоды.

65 Sambanis, 2008; Drakos and Gofas, 2006a.

66 Sambanis, 2008.

67 Kalyvas, 2006.

68 См. Hoffman, 2006 – подробное обсуждение определения терроризма.

69 Rød, 2003; Uppsala, 2011.

70 Cunningham, 2006; Uppsala, 2011.

71 В приложении содержатся дополнительные статистические данные, где более предметно учтены факты отсутствия информации.

72 Kalyvas and Balcells, 2010. Они различают три типа гражданской войны: нерегулярные военные действия (классическое повстанческое движение с использованием тактики партизанской войны), обычная гражданская война (где противостоят друг другу регулярные войска правительства и повстанцев, как в Гражданской войне США) и симметричное нетрадиционное противостояние (конфликт между слабым государством и слабыми повстанческими силами, такой как конфликт в Заире во времена правления Мобуту).

73 Gerring, 2007: 87.

74 Gerring, 2004.

75 Этот критерий соответствует тому, что Джейсон Сирайт и Герринг (Jason Seawright and Gerring, 2008) называют выбором различных случаев. Конкретно, мы выбирали примеры, которые представляли вариативность объясняемой переменной или периода времени (до, в ходе и после гражданской войны). Мы не обращались к примерам, показательным с точки зрения уровня террористической активности.

76 Если мы обнаружим идентичные модели в этих примерах, можно подвергнуть сомнению альтернативные оценки уровня развития (ВВП), демократических свобод или региональных особенностей.

77 Gerring, 2004: 352.

78 Как утверждается в предшествующих работах (Collier and Hoeffler, 2001; Fearon and Laitin, 2003), гражданская война маловероятна в наиболее развитых странах мира. В нашей выборке Аргентина достигла максимального уровня ВВП среди стран, переживших гражданскую войну.

79 Повторимся: наши исследования не являются широким анализом конкретных ситуаций. Следуя определению Герринга (Gerring, 2004), наша работа является перекрестным исследованием опытного характера. Мы отходим от рассмотрения конкретного примера и исследуем взаимосвязи, не подтверждая и не опровергая их.

80 Обратите внимание, что гражданская война в Аргентине в 1970-х годах рассматривается Самбанисом (Sambanis, 2004b) как пограничная (неоднозначная), в отличие, например, от другого мнения (Fearon and Laitin, 2003), что она являлась гражданской войной.

81 Uppsala, 2011.

82 Arnold, 1995.

83 Brogan, 1998.

84 Stanley, 1996; Wood, 2003.

85 Stanley, 1996.

86 Как указано выше, данные за 1993 г. были утрачены. Этот усредненный показатель покрывает только 1994–1997 гг.

87 Holiday and Stanley, 1993.

88 Alvarez, 2010.

89 Uppsala, 2011.

90 Arnold, 1995.

91 Zahar, 2002. Как и в примере Сальвадора, этот усредненный показатель не учитывает данные за 1993 г.

92 См., Norton, 2007 — история организации Хезболла и ее взаимоотношения с организацией «Амаль».

93 Arnold, 1995; Uppsala, 2011.

94 Как и в примерах Сальвадора и Ливана, — без учета данных за 1993 г.

95 Honwana, 2002: 202.

96 Walter, 1997.

97 Degregori, 1998: 131.

98 McClintock, 1998.

99 Ibid: 68.

100 Sandler, 1995; Li, 2005.

101 Horowitz, 2003.

102 Jenkins, 1975.

103 Tilly, 2004: 6.

104 Kalyvas and Balcells, 2010.

105 Ibid.

106 Sambanis, 2005.

107 Collier and Hoeffler, 2001; Fearon and Laitin, 2003.

108 Most and Starr, 1984: 383.

109 Например, см. Tilly, 2003.

110 Rasler, 1996.

111 Gamson, 1975.

112 Stephan and Chenoweth, 2008.

113 Tarrow, 2007.

114 Pape, 2003; Abrahms, 2006.

115 Fortna, 2011.

116 См., например, Humphreys and Weinstein, 2006.

117 Kalyvas, 2003.

Дополнительные материалы

Перепечатка

http://journals.cambridge.org/pps2012008

Приложение

http://journals.cambridge.org/pps2012009

Литература

Abrahms, Max. 2006. “Why Terrorism Does Not Work”. International Security 31(2): 42–78.

Alvarez, Alberto Martin. 2010. “From Revolutionary War to Democratic Revolution: The Farabundo Marti National Liberation Front (FMLN) in El Salvador”. Berghof Transition Series 9: 1–37.

Arnold, Guy. 1995. Wars in the Third World since 1945. London: Cassell.

Asal, Victor, and Karl Rethemeyer. 2008. “The Nature of the Beast: Organizational Structures and the Lethality of Terrorist Attacks”. Journal of Politics 70: 437–449.

Bjørgo, Tore. 2005. “Introduction”. In Root Causes of Terrorism: Myths, Reality and Ways Forward, ed. Tore Bjørgo. London: Routledge p. 1–15.

Bloom, Mia. 2005. Dying to Kill: The Allure of Suicide Terror. New York: Columbia University Press.

Brogan, Patrick. 1998. World Conflicts. 3rd ed. London: Bloomsbury.

Collier, Paul, and Anke Hoeffler. 2001. “Greed and Grievance in Civil War”. World Bank Working Paper.

Collier, Paul, Anke Hoeffler and Måns Söderbom. 2004. “On the Duration of Civil War”. Journal of Peace Research 41(3): 253–273.

Cunningham, David. 2006. “Veto Players and Civil War Duration”. American Journal of Political Science 50(4): 875–892.

Degregori, Carlos Ivan. 1998. “Harvesting Storms: Peasant Rondas and the Defeat of Sendero Luminoso in Ayacucho”. In Shining and Other Paths, ed. Steve J. Stern. Durham, NC: Duke University Press 128–157.

del Pino, Ponciano. 1998. “Family, Culture, and ‘Revolution’: Everyday Life with Sendero Luminoso”. In Shining and Other Paths, ed. Steve J. Stern. Durham, NC: Duke University Press p. 158–192.

DeRouen, Karl, and David Sobek. 2004. “The Dynamics of Civil War Duration and Outcome”. Journal of Peace Research 41(3): 303–320.

Dohrn, Bernardine, Billy Ayers, Jeff Jones and Celia Sojourn. 1974. “Prairie Fire: The Politics of Revolutionary Anti-Imperialism: Political Statement of the Weather Underground”. 1–153.

Downes, Alexander. 2004. “The Problem with Negotiated Settlements to Ethnic Civil Wars”. Security Studies 13(4): 230–279.

Downs, George, and Stephen Stedman. 2002. “Evaluation Issues in Peace Implementation”. In Ending Civil Wars: The Implementation of Peace Agreements, ed. Stephen Stedman, Donald Rothchild and Elizabeth Cousens. Boulder, CO: Lynne Rienner Publishers. p. 43–69.

Drakos, Konstantinos, and Andreas Gofas. 2006a. “The Devil You Know but Are Afraid to Face: Underreporting Bias and its Distorting Effects on the Study of Terrorism”. Journal of Conflict Resolution 50(5): 714–735.

Drakos, Konstantinos, and Andreas Gofas. 2006b. “In Search of the Average Transnational Terrorist Attack Venue”. Defence and Peace Economics 17(2): 73–93.

Enders, Walter, and Todd Sandler. 1993. “The Effectiveness of Antiterrorism Policies: A Vector-Autoregression-Intervention Analysis”. American Political Science Review 87(4): 829–844.

Enders, Walter, and Todd Sandler. 2006. The Political Economy of Terrorism. Cambridge: Cambridge University Press.

Fearon, James D. 1995. “Rationalist Explanations for War”. International Organization 49(3): 379–414.

Fearon, James, and David Laitin. 2003. “Ethnicity, Insurgency, and Civil War”. American Political Science Review 97: 75–90.

Findley, Michael. 2011. “Spoiling the Peace After Civil War”. Unpublished Manuscript: Brigham Young University (forthcoming).

Findley, Michael, and Joseph K. Young. 2011. “Terrorism, Democracy, and Credible Commitments”. International Studies Quarterly 55(2): 357–378.

Findley, Michael G., and Joseph K. Young. 2012. “More Combatant Groups, More Terror? Empirical Tests of an Outbidding Logic”. Terrorism and Political Violence.

Fortna, Page. 2011. “Do Terrorists Win? Rebels’ Use of Terrorism and Civil War Outcomes”. Unpublished. Manuscript: Department of Political Science, Columbia University.

Gamson, William. 1975. Strategy of Social Protest. Homewood, IL: The Dorsey Press.

Gerring, John. 2004. “What is a Case Study and What is it Good for?” American Political Science Review 98(2): 341–354.

Gerring, John. 2007. Case Study Research: Principles and Practices. New York: Cambridge University Press.

Goodwin, Jeff. 2005. “A Theory of Categorical Terrorism”. Social Forces 84(4): 2027–2046.

Hoffman, Bruce. 2006. Inside Terrorism. 2nd ed. New York: Columbia University Press.

Holiday, David, and William Stanley. 1993. “Building the Peace: Preliminary Lessons from El Salvador”. Journal of International Affairs 46(2): 415–438.

Honwana, João. 2002. “Mozambique: What Nexus among Peacemaking, Peacekeeping, and Development”. In The Causes of War and the Consequences of Peacekeeping in Africa, ed. Ricard René Laremont. Heinemann p. 195–221.

Horgan, John. 2005. The Psychology of Terrorism. New York: Frank Cass.

Horowitz, Donald. 2003. The Deadly Ethnic Riot. Berkeley: University of California Press.

Humphreys, Macartan, and Jeremy Weinstein. 2006. “Handling and Manhandling in Civil War”. American Political Science Review 100(3): 429–447.

Jenkins, Brian M. 1975. “International Terrorism: A New Mode of Conflict”. In International Terrorism and World Security, ed. David Carlton and Carlo Schaerf. New York: Wiley p. 19–41.

Juergensmeyer, Mark. 2001. Terror in the Mind of God. Berkeley, CA: University of California Press. Ordered from library.

Kalyvas, Stathis. 1999. “Wanton and Senseless: The Logic of Massacres in Algeria”. Rationality and Society 11(3): 243–285.

Kalyvas, Stathis. 2003. “The Ontology of ‘Political Violence’: Action and Identity in Civil Wars”. Perspectives on Politics 1: 475–494.

Kalyvas, Stathis. 2004. “The Paradox of Terrorism in Civil War”. The Journal of Ethics 8: 97–138.

Kalyvas, Stathis. 2006. The Logic of Violence in Civil War. Cambridge: Cambridge University Press.

Kalyvas, Stathis N., and Laia Balcells. 2010. “International System and Technologies of Rebellion: How the End of the Cold War Shaped Internal Conflict”. American Political Science Review 104(3): 415–429.

Kydd, Andrew, and Barbara Walter. 2006. “The Strategies of Terrorism”. International Security 31(1): 49–80.

Kydd, Andrew, and Barbara Walter. 2002. “Sabotaging the Peace: The Politics of Extremist Violence”. International Organization 56: 263–296.

La Free, Gary, and Laura Dugan. 2007. “Introducing the Global Terrorism Database”. Terrorism and Political Violence 19: 181–204.

Lai, Brian. 2007. “Draining the Swamp: An Empirical Examination of the Production of International Terrorism, 1968–1998”. Conflict Management and Peace Science 24(4): 297–310.

Lake, David. 2002. “Rational Extremism: Understanding Terrorism in the Twenty First Century”. International Organization 56: 15–29.

Lake, David. 2003. “International Relations Theory and Internal Conflict: Insights from the Interstices”. International Studies Review 5: 81–89.

Li, Quan. 2005. “Does Democracy Promote or Reduce Transnational Terrorist Incidences”. Journal of Conflict Resolution 49: 278–297.

McAdam, Doug, and Yang Su. 2002. “The War at Home: Antiwar Protests and Congressional Voting, 1965 to 1973”. American Sociological Review 67(5): 696–721.

McClintock, Cynthia. 1998. Revolutionary Movements in Latin America: El Salvador’s FMLN & Peru’s Shining Path. Washington, DC: United States Institute of Peace Press.

Mickolus, Edward F., Todd Sandler, Jean Murdock, and Peter A. Flemming. 2008. “International Terrorism: Attributes of Terrorist Events (ITERATE), 1968–2007”. http://hdl.handle.net/1902.1/11574 Dunn

Loring, VA: Vinyard Software [Distributor] V1 [Version].

Most, B.A., and H. Starr. 1984. “International Relations Theory, Foreign Policy Substitutability, and “Nice” Laws”. World Politics: A Quarterly Journal of International Relations 36(3): 383–406.

Norton, Augustus Richard. 2007. Hezbollah: A Short History. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Pape, Robert. 2003. “The Strategic Logic of Suicide Terrorism”. American Political Science Review 97: 343–361.

Poe, Steven C., and C. Neil Tate. 1994. “Repression of Human Rights and Personal Integrity in the 1980’s: A Global Analysis”. American Political Science Review 88: 853–872.

Race, Jeffrey. 1973. War Comes to Long An: Revolutionary Conflict in a Vietnamese Province. Berkeley: University of California Press.

Rasler, Karen. 1996. “Concessions, Repression, and Political Protest in the Iranian Revolution”. American Sociological Review 61(1): 132–152.

Rød, Jan Ketil. 2003. “View Conflicts: Software for Visualising Spatiotemporal Data on Armed Conflicts”. Paper prepared for presentation at the Joint Sessions of Workshops European Consortium for Political Research, Edinburgh, UK. 28. March 2. April.

Sambanis, Nicholas. 2004a. “Using Case Studies to Expand Economic Models of Civil War”. Perspectives on Politics 2(2): 259–279.

Sambanis, Nicholas. 2004b. “What is Civil War? Conceptual and Empirical Complexities of an Operational Definition”. Journal of Conflict Resolution 48(6): 814–858.

Sambanis, Nicholas. 2005. “Using Case Studies to Refinе and Expand the Theory of Civil War”. In Understanding Civil War: Volume 1 Africa, ed. Paul Collier and Nicholas Sambanis. Washington, D.C.: The World Bank.

Sambanis, Nicholas. 2008. “Terrorism and Civil War”. In Terrorism, Economic Development, and Political Openness, ed. Philip Keefer and Norman Loayza. New York: Cambridge.

Sánchez-Cuenca, Ignacio, and Luis De la Calle. 2009. “Domestic Terrorism: The Hidden Side of Political Violence”. Annual Review of Political Science 12: 31–49.

Sandler, Todd. 1995. “On the Relationship Between Democracy and Terrorism”. Terrorism and Political Violence 7(4): 1–9.

Schmid, Alex, and Albert Jongman. 2005. Political Terrorism: A New Guide to Actors, Authors, Concepts, Data Bases, Theories, and Literature. Piscataway, NJ: Transaction Publishers.

Seawright, Jason, and John Gerring. 2008. “Case Selection Techniques in Case Study Research”. Political Research Quarterly 61(2): 294–308.

Stanley, W. D. 1996. The Protection Racket State: Elite Politics, Military Extortion, and Civil War in El Salvador. Philadelphia: Temple University Press.

Stephan, Maria J., and Erica Chenoweth. 2008. “Why Civil Resistance Works: The Strategic Logic of Nonviolent Conflict”. International Security 33(1): 7–44.

Tarrow, Sidney T. 2007. “Inside insurgencies: Politics and violence in an age of civil war”. Perspectives on Politics 5(3): 587–600.

Tilly, Charles. 2003. The Politics of Collective Violence. New York: Cambridge University Press.

Tilly, Charles. 2004. “Terror, Terrorism, Terrorists”. Sociological Theory 22(1): 5–13.

Turk, Austin. 2004. “Sociology of Terrorism”. Annual Review of Sociology 30: 271–286.

Uppsala. 2011. Uppsala Conflict Data Program, Uppsala

Conflict Database. http://www.ucdp.uu.se/gpdatabase. Uppsala University. Accessed Feb 7, 2011.

Valentino, Benjamin. 2000. “Final Solutions: The Causes of Mass Killing and Genocide”. Security Studies 9(3): 1–59.

Victoroff, Jeff. 2005. “The Mind of the Terrorist: A Review and Critique of Psychological Approaches”. Journal of Conflict Resolution 49: 3–42.

Walter, Barbara. 1997. “The Critical Barrier to Civil War Settlement”. International Organization 51(3): 335–364.

Ward, Michael D., and Kristian Skrede Gleditsch. 2008. Spatial Regression Models. Number 155 in “Quantitative Applications in the Social Sciences” Thousand Oaks, CA: Sage Publications.

Weinberg, Leonard, Ami Pedahzur, and Sivan Hirsch-Hoefler. 2004. “The Challenges of Conceptualizing Terrorism”. Terrorism and Political Violence 16(4): 777–794.

Wood, Elisabeth Jean. 2003. Insurgent Collective Action and Civil War in El Salvador. New York: Cambridge University Press.

Zahar, Marie Joelle. 2002. “Peace by Unconventional Means: Lebanon’s Ta’if Agreement”. In Ending Civil Wars: The Implementation of Peace Agreements, ed. Stephen Stedman, Donald Rothchild, and Elizabeth Cousens, Lynne Reinner Press, p. 567–597.

Борьба с международным терроризмом и безопасность

Скот Атран********

Генезис терроризма смертников********

Террористов-смертников с Ближнего Востока сегодня принято считать безумцами и трусами, склонными к бессмысленному насилию и появляющимися на свет в условиях нищеты и невежества. Однако недавно проведенные исследования показывают, что у смертников нет заметной психопатологии, что они имеют образование, материально и финансово обеспечены в той же мере, что и их окружение. Первая линия обороны сводится к тому, чтобы общины, из которых происходят смертники, сами не допускали терактов. С этой целью необходимо понять, каким образом минимизировать возможности вербовщиков воздействовать на обычных людей.

Согласно докладу Государственного департамента США «Модели глобального терроризма 2001» [1], нет универсально принятого определения терроризма; вместе с тем для обеспечения статистического анализа и выработки политических решений установлено следующее: «Термин “терроризм” означает преднамеренное, политически мотивированное насилие по отношению к невоенным целям, совершаемое местными (субнациональными) группами или тайными агентами и, как правило, нацеленное на оказание воздействия на определенную социальную группу». Разумеется, те, кого одна сторона воспринимает как «террористов», для другой стороны могут быть «борцами за свободу». Например, следуя приведенному определению, оккупировавшие Францию нацисты имели основание называть «субнациональных» и «действовавших из подполья» бойцов французского Сопротивления террористами. В 1980-х годах Международный суд использовал определения терроризма, данное администрацией США, для призыва к прекращению поддержки Соединенными Штатами «терроризма» со стороны никарагуанских контрас, выступавших против мирных переговоров.

Конгресс США считает «актом терроризма» деятельность, которая:

а) предполагает совершение акта насилия или опасного действия, ставящего под угрозу человеческую жизнь, являющегося нарушением уголовного права США или любого из штатов США либо способного стать уголовным преступлением, если таковые действия будут совершены в пределах территории, на которую распространяется юрисдикция США или одного из штатов США;

б) направлена на:

- запугивание или принуждение гражданского населения;

- оказание влияния на политику какого-либо правительства путем запугивания или принуждения;

- воздействие на какое-либо правительство путем убийства или похищения людей [2].

В некоторых случаях определение может быть расширено, чтобы включить в это понятие государства, враждебные политике США.

Совершенно очевидно, что с начала 1980-х годов существуют два официальных определения терроризма: то, которое использовал Государственный департамент «для обеспечения статистического анализа и выработки политики», и то, которым пользовался конгресс в целях уголовного судопроизводства. В совокупности оба определения предоставляют большую гибкость в выборочном применении концепции терроризма в соответствии с меняющимися приоритетами США. При решении некоторых проблем можно ссылаться на особую категорию — «государственно спонсируемый терроризм» [3], однако все равно сохранится в высшей степени выборочное и политически тенденциозное использование ярлыка «терроризм». Действительно, выясняется, что нет принципиального различия между тем, как конгресс США определяет «терроризм» и «противоповстанческие действия», разрешенные уставами Вооруженных сил США [4].

Не преследуя цель выработать подробное и всеобъемлющее определение терроризма, данная статья ограничивается рассмотрением такого явления, как «терроризм смертников», которому свойственно целенаправленное использование самоуничтожающихся людей против невоенного, обычно гражданского населения для достижения изменений в политической сфере. Хотя атака смертника ставит задачу физического уничтожения намеченного объекта, это используется в первую очередь в психологической войне в качестве оружия, призванного воздействовать на более широкие круги населения. Основной мишенью служат не убитые и раненные в результате теракта, а свидетели этого события. СМИ противника увеличивают резонанс от последствий такой атаки, еще шире распространяя новость среди населения, являющегося целевой аудиторией. Через идеологическую обработку и обучение под воздействием харизматических лидеров внутри замкнутых ячеек смертников происходит единение на основе синтеза различных религиозных чувств или политических взглядов отдельных лиц. Это порождает эмоционально спаянные псевдородственные группы людей, готовых добровольно умереть друг за друга или ради того, что они понимают как общее благо, означающее облегчение обременительных политических и социальных реалий, в которых живут их общины.

Из недавней истории

Нападение смертников — это древнейшая тактика, получившая свое продолжение в современной истории. Их использование еврейской сектой зилотов (sicari) в оккупированной римлянами Иудее или исламским орденом ассасинов (hashishin) в начальный период христианских Крестовых походов стало сродни легендам [5]. Понятие «террора» как систематического использования насилия для достижения политических целей было впервые кодифицировано Максимильеном Робеспьером во время Французской революции. Он называл это явление «эманацией добродетели», которая обеспечивает «немедленную, строгую и непреклонную» справедливость в качестве «последствия общего принципа демократии, примененного к наиболее безотлагательным нуждам нашей страны» [6]. Террор, в ходе которого якобинская фракция уничтожила тысячи потенциальных врагов без различия пола, возраста или состояния, продлился до падения Робеспьера (июль 1794 г.). Подобное оправдание поддерживаемого государством террора было распространено во время революций ХХ в. в России (Ленин), Камбодже (Пол Пот), Иране (Хомейни).

Субнациональные (например, русские анархисты) или поддерживаемые государством (например, японские камикадзе) смертники обычно использовались в качестве террористического орудия более слабой стороной против более сильного в материальном отношении противника в том случае, когда было очевидно, что методы борьбы с меньшими издержками не могли принести желаемого результата. Выбор в пользу принесения себя в жертву чаще всего бывает добровольным, но обычно возникает под влиянием таких факторов, как давление со стороны соратников и харизматического лидера. Таким образом, камикадзе (переводится как «божественный ветер»), которые впервые были использованы в битве за Филиппины в ноябре 1944 г., были достаточно хорошо образованными молодыми пилотами, отдававшими себе отчет в том, что война обычными методами, скорее всего, закончится поражением Японии. Поэтому, когда адмирал Такихиро Ониси призвал добровольцев предпринять «атаку особого назначения» (tokkotai), переступив черту между жизнью и смертью, все, как один, сделали шаг вперед, хотя их заверили, что отказ участвовать в таком нападении на противника не покроет их позором и не повлечет за собой наказания. В ходе битвы за Окинаву в апреле 1945 г. около 2 тыс. камикадзе спикировали и врезались на своих самолетах с полными баками авиационного бензина в более чем 300 кораблей, уничтожив 5 тыс. американцев. Это морское сражение стало самым трагичным по количеству понесенных потерь в истории США. Именно по причине таких больших потерь увеличилось число сторонников нанесения ядерного удара для быстрого завершения Второй мировой войны [7].

В современной истории первым знаменательным примером использования смертников на Ближнем Востоке стал подрыв посольства Ирака в Бейруте в декабре 1981 г.; тогда погибло 27 человек и более 100 получили ранения. Заказчики остались неизвестны, но высока вероятность того, что аятолла Хомейни одобрил теракт, осуществленный группировками, спонсируемыми иранскими спецслужбами. После убийства произраильского президента Ливана Башира Джемаля в сентябре 1982 г. использование террористов-смертников превратилось в стратегическое политическое оружие. Эта стратегия, взятая на вооружение Ливанской партией Аллаха (Хезболла), произвела геополитический эффект после того, как в октябре 1983 г. начиненный взрывчаткой грузовик уничтожил 300 американских и французских военнослужащих. После теракта США и Франции вывели свои части из состава международных полицейских сил в Ливане. К 1985 г. такая стратегия привела к тому, что Израиль вынужденно растерял бóльшую часть тех выгод, которые он приобрел в результате вторжения в Ливан в 1982 г.

В контексте взаимоотношений между Израилем и Палестиной терроризм смертников стал заметным явлением начиная с 1993 г., когда боевики Исламского движения сопротивления (ХАМАС) и Палестинского исламского джихада (ПИД), обученные инструкторами Хезболлы, начали террор с использованием смертников с целью пустить под откос мирное соглашение, заключенное в Осло [8]. Однако еще в 1988 г. основатель ПИД Фатхи Шикаки разработал инструкции по операциям, ассоциируемым с «особым» мученичеством, что предполагало использование людей в качестве «живых» бомб. Вслед за проповедниками из Хезболлы он подчеркивал, что Бог одобряет мученичество, но отвергает самоубийство: «Аллах может открыться тем, кто истинно верует, и Аллах может дать очиститься тем, кто верует, но полностью уничтожит неверных». При этом «никто не может умереть, разве что по воле Аллаха» [9, 10].

Процесс радикализации и объединения в сетевую организацию воинствующих исламистских группировок из Северной Африки, Аравии, а также Центральной и Юго-Восточной Азии берет истоки в советско-афганской войне (1979–1989). Боевики различных группировок, финансово поддерживаемые Соединенными Штатами, имели возможность объединиться, в том числе на основе единой доктрины, координируя свои цели, боевую подготовку, получение вооружений, а также методы ведения войны, включая использование смертников. Сейчас через свои разнообразные связи с региональными группировками «Аль-Каида», опираясь на систему финансирования, обеспечения кадрами и логистики, пытается использовать гибкую тактику на всех направлениях, чтобы добиться глобальной сверхзадачи — ослабить влияние и доминирование Запада [11]. Все группировки, использующие террористов-смертников, имеют поддерживающие их инфраструктуры в Европе и Северной Америке [12].

Неверно называть нынешнюю волну радикального ислама «фундаментализмом» (в том смысле, что это «традиционный» ислам), поскольку это равнозначно оксюморону. Сегодняшние радикалы, будь то шииты (Иран, Хезболла) или сунниты (Талибан, «Аль-Каида»), по духу и поступкам намного ближе к адептам европейской Контрреформации, наступившей после эпохи Ренессанса, чем к традиционным акторам в истории исламского мира. Сама идея верховной духовной власти, государства или общенационального совета религиозных деятелей, а также полиции веры, занимающейся искоренением еретиков и богохульников, напрямую проецируется на такое явление, как святая инквизиция. Для ислама мысль о том, что религия должна управлять политическими процессами, нова и радикальна по своей сути [13].

Расхожие представления сомнительного достоинства

Недавние исследования, проведенные по заказу министерства внутренней безопасности США, были сосредоточены на проблеме того, как с толком потратить миллиарды долларов на защиту от террористической атаки уязвимых общественных объектов [14, 15]. Этот последний рубеж обороны тем не менее наиболее слабое звено по  ряду причин. Во-первых, существует огромное число уязвимых объектов, представляющих собой готовые мишени, включая дискотеки, рестораны и торговые центры. Во-вторых, есть множество потенциальных «бомбистов», которые не нуждаются в советах и приказах после того, как приняли решение стать смертниками. В-третьих, цена вопроса невысока, все ингредиенты для бомбы можно найти в ближайшем супермаркете, и нет нужды думать о том, как остаться в живых. В-четвертых, этих смертников трудно обнаружить, потому что они не пользуются электронными средствами связи. В-пятых, нельзя будет выудить из них (в случае поимки) какую-либо стратегически важную информацию, поскольку они действуют в рамках узкого круга своей боевой ячейки. Призыв заклеить окна эластичной лентой может умерить (или, напротив, разогреть) страх, но это не поможет избежать многочисленных жертв, при этом общественность, оценив ничтожное значение таких защитных мер, утратит доверие к властям. Службы безопасности, правда, с переменным успехом также выстраивают передовые линии обороны, пытаясь внедрить своих агентов в террористические группировки.

Задача передовой линии обороны состоит в том, чтобы не допустить превращения кого-либо в террориста. В этом случае успех сомнителен, учитывая, как именно правительство и общественность понимают те причины, по которым человек готов стать «живой» бомбой. Смертников часто выставляют живущими в нищете, неграмотными, сумасшедшими трусами, зацикленными на идее бессмысленного разрушения. Отсюда берет начало политика, сочетающая в себе, с одной стороны, охоту на террористов и их уничтожение, а с другой — усилия по изменению культурной среды их обитания и экономических условий их жизни, чтобы отчаяние сменилось надеждой на лучшее. Однако исследование показывает, что смертники не могут быть диагностированы в категориях психопатологии, а их образовательный уровень и материальный достаток немногим отличается от этих же показателей их соотечественников.

Психопатология: фундаментальная ошибка атрибуции

Президент США Джордж Буш-младший вначале квалифицировал террористов, организовавших нападение 11 сентября, как «злобных трусов». Для американского сенатора Джона Ворнера упреждающие удары по террористам и по тем, кто их поддерживает, представляются оправданными: «Те, кто способен совершить террористические акты против свободного мира, безумны, и их нельзя остановить разумными доводами» [16]. Для того чтобы не допустить распространения антиисламских настроений в обществе, многие советуют придерживаться такой логики: «Террористы представляют собой экстремистски настроенных маньяков, которые не имеют ничего общего с исламом» [17].

Специалисты в области социальной психологии изучили «ошибку из-за преувеличения роли личностных черт», которая вызвана склонностью людей объяснять поведение других особенностями их индивидуальности, даже когда на тех влияют объективные факторы, определяемые той средой, в которой они обитают. Когда правительство США и пресса выставляют смертников на Ближнем Востоке как закоренелых психопатов с манией убивать, они, видимо, совершают «ошибку из-за преувеличения роли личностных черт». Терроризм смертников по религиозным или политическим мотивам не есть порождение перепуганных и психически нездоровых бомбистов-одиночек.

Психолог Стэнли Милгрэм обнаружил, что и простые американцы также покорно следуют приказам, имеющим целью насилие, если это происходит при определенных условиях [18]. Например, если «учитель» отдаст команду применить против нерадивых учеников, которые не в состоянии выучить урок, электрический шокер — что потенциально опасно для жизни, — большинство подчинится. И даже если объекты такого насилия протестуют против столь жестокого обращения, наподобие того, как жертвы кричат и молят о пощаде, использование этих экстремальных методов воздействия продолжается — не потому, что в исполнителях живет тяга к насилию, а потому, что им велел некто, обладающий властным авторитетом, как бы это ни звучало банально. Исходя из этого, будет резонно выдвинуть гипотезу, что экстремистские поступки могут быть навязаны и превращены в обыденность в определенном историческом, политическом, социальном и идеологическом контексте.

Рассматривая феномен терроризма смертников, нужно понять, почему отдельные личности, не страдающие психическими расстройствами, при появлении новых факторов, влияющих на их жизнь, становятся добычей вербовщиков, причем в таком количестве, что это позволяет тем реализовывать свои долгосрочные планы. На Ближнем Востоке смертники и те, кто их поддерживает, действуют в условиях, когда над сознанием довлеет широко распространенное чувство исторической несправедливости, совершенной по отношению к народам этого региона, память о чужеземном господстве и унижении, которому их подвергли великие державы и их союзники, что компенсируется надеждой на лучшее, черпаемой в религии. Чтобы противостоять ложным представлениям о природе терроризма смертников, нужно не воспринимать их как примитивное явление, а понимать их истоки, потому что в противном случае возникает опасность неправильно оценить феномен бомбистов-камикадзе и, как следствие, принять неверные решения.

Существует немало свидетельств твердой веры людей в две вещи: во-первых, что поведение (смертников) говорит само за себя и, во-вторых, что только они могут объективно судить об окружающем мире, в то время как остальные подвержены предрассудкам и неправильно истолковывают события [19]. Более того, люди склонны рассматривать нормы поведения других общественных групп как более радикальные по своей сути, чем они есть на самом деле. В результате возникает взаимное непонимание, подогреваемое религиозной и идеологической пропагандой, а это, в свою очередь, приводит к тому, что недружественно настроенные в отношении другу друга социальные группы расценивают любые события, связанные либо с терроризмом, либо с борьбой за свободу, как неправильные, радикальные и/или иррациональные. Отсюда берет начало взаимная демонизация и вражда. Проблема состоит в том, чтобы не допустить раскручивание этой спирали непонимания во враждебных лагерях.

Бедность и неграмотность не являются значимыми факторами

В нашем обществе широко распространено мнение, будто если избавиться от нищеты, то исчезнет и преступность [20]. Если верить президенту Бушу, «мы сражаемся с бедностью, потому что надежда — это способ победить террор… Мы будем бороться с бедностью и неграмотностью и заниматься правительствами, не справляющимися с возложенными на них задачами, потому что этим очень часто пользуются террористы» [21]. На встрече лауреатов Нобелевской премии мира Десмонд Туту из Южной Африки и южнокорейский лидер Ким Тэ Чжун высказали мнение, что «в основе терроризма лежит бедность»; Эли Визель и Далай-лама, в свою очередь, заявили, что «образование — вот путь к решению проблемы терроризма» [22].

Все эти выводы делаются на основе исследования экономиста Гари Бекера, в котором утверждается, что преступления против собственности мотивированы бедностью и неграмотностью [23]. В разработанной Бекером модели, построенной на изучении мотивов, преступники — разумные существа, поступающие так или иначе исходя из своего корыстного интереса. Они готовы совершить противоправные действия, если размер выгоды превышает риск быть схваченным и помещенным в тюрьму, а также если превышает доходы, которые можно было получить легальными способами («цена возможности разбогатеть»). Поскольку преступники обычно не обладают необходимой квалификацией и образованием, даже в случае преступлений, совершаемых «голубыми воротничками», то «цена возможности разбогатеть» таким способом минимальна, а значит, риск оправдан.

Такие теории, объясняющие нарушение закона с рациональных позиций, не могут служить ключом к пониманию целой категории преступлений, таких как домашнее насилие или убийство из-за ненависти. Еще меньше пользы от этих теорий в случае с терроризмом смертников. Обычно смертники не лишены тех же легальных возможностей преуспеть в жизни, которые имеют и другие члены их общества. В арабской прессе можно встретить утверждение, что, если бы жертвы не имели ничего, чем жертвовать, их поступок не имел бы смысла [24]. «Тот, кто совершает самоубийство, делает это для себя, но тот, кто идет на жертвенную смерть, приносит себя в жертву религии и нации… Моджахеды всегда исполнены надежды» [25].

Итогом исследования, проведенного Крюгером и Малековой, стал вывод о том, что образование напрямую не связано с терроризмом смертников, а если и связано, то только в позитивном плане [26]. Опрос 1357 палестинцев в возрасте от 18 лет и старше на Западном берегу и в секторе Газа, проведенный в декабре 2001 г., показал: 68% тех, у которых за плечами 12 и более лет обучения в школе и вузе, поддерживали тактику вооруженных налетов, в то время как эта доля среди тех, кто учился 11 и менее лет, составлял 63%, а среди неграмотных — всего 46%. Только 40% тех, у кого были дипломы вузов, одобряли диалог с Израилем; среди выпускников старших классов таковых насчитывалось 53%, а среди тех, кто учился 9 и менее лет, — 60%. Если взять боевиков группировки Хезболла, кто умер не своей смертью, то при сравнении с ливанцами той же возрастной категории (обитающих в тех же районах) оказывается, что они не были выходцами из бедных семей. К тому же у большинства боевиков была за плечами средняя школа.

Тем не менее если человек с образованием не имеет возможности реализовать себя, т.е. гарантировать себе достойный социальный статус и материальное благополучие, то это может послужить причиной того, что он попадет в сети террористов. В период, предшествовавший первой Интифаде (1982–1988), число палестинцев, обучавшихся 12 и более лет, выросло вдвое; но и число тех, кто меньше времени провел за партой, также увеличилось на треть. Это совпало с резким всплеском безработицы, что больше всего ударило по выпускникам не школ, а вузов. Зарплаты работников с высшим образованием сократились на треть, в то время как у выпускников школ остались на прежнем уровне. Кризис занятости, похоже, также способствовал тому, что «Аль-Каида» и ее союзники на Аравийском полуострове смогли завербовать себе новые кадры [27].

Институциональный фактор: вымышленное родство

Хотя пережитое унижение и отчаяние могут быть отнесены к факторам, в некоторых случаях подталкивающим к выбору судьбы мученика, это не представляет собой исчерпывающего объяснения и не может быть применено к другим ситуациям. Исследования, проведенные психологом Ариелем Мерари, указывают на особое значение общественных институтов в таком явлении, как терроризм смертников [28]. Сотрудники его исследовательской группы проинтервьюировали 32 члена из 34 семей смертников в Палестине и Израиле (это происходило до 1998 г.), а также выживших бомбистов и захваченных в плен вербовщиков. Смертники не меняют общую картину в своей социальной группе в том, что касается уровня образования, социально-экономического статуса, психологического генотипа (интроверты против экстравертов). Средний возраст бомбистов — двадцать лет с небольшим. Практически ни у кого из них не было жены. Почти все они религиозны, что отличало их еще и до вербовки, но они были не более набожны, чем все остальное население в этих районах.

Если не считать того, что они молоды и неженаты, террористы-смертники отличаются от боевиков воинственных расистских группировок, с которыми их часто сравнивают [29]. В целом у террористов-смертников нет никаких примет, указывающих на их особое положение в обществе (безотцовщина, отсутствие друзей или работы), или суицидальных наклонностей. Они не живут в страхе перед врагами, не испытывают чувство «безнадежности», не считают, что им «нечего терять», коль скоро нет иных жизненных альтернатив, которые открыли бы им иные перспективы достижения материального благополучия. Основную ответственность Мерари возлагает на организации вербовщиков, которые набирают себе новичков из молодежной среды, где их мало что удерживает. Затем харизматические инструкторы интенсивно внушают им чувство коллективной ответственности, чтобы они были готовы умереть вместе с остальными членами небольшой ячейки в составе трех или шести боевиков. Последний этап перед тем, как совершить акт мученичества, представляет собой своего рода общественный договор, принимающий форму записанного на видеокамеру обращения.

С 1996 по 1999 г. Насра Хассан, пакистанец, работник гуманитарной миссии, проинтервьюировал почти 250 палестинских вербовщиков и инструкторов, несостоявшихся смертников, а также родственников погибших «бомбистов». Возраст смертников колебался от 18 до 38. «Все они были безграмотными, безнадежно бедными, примитивными в своем мышлении и к тому же находились в состоянии депрессии… При этом они были вполне нормальными членами своих семей» [30]. Однако «все они были глубоко религиозны» и верили, что их поступок «был благословен божественными откровениями, содержащимися в исламе». Руководители организаций, вербующих смертников, жаловались на то, что «самая главная наша проблема в том, что к нам в дверь стучатся орды молодых людей».

Психолог Брайан Барбер в ходе первой Интифады (с 1987 по 1993 г.) изучал 900 подростков из сектора Газа [31]. Оказалось, что они были активно вовлечены в это протестное действие и при этом часто становились жертвами насилия. Статистические данные (отдельно для юношей) показали: 81% из них метали камни (в израильских солдат), 66% подвергались физическому насилию, 63% были мишенями — в них стреляли (для девушек эти показатели составили соответственно 51, 38 и 20%). Участие в Интифаде не было напрямую связано ни с переживаемой ими депрессией, ни со склонностью к антиобщественному поведению. Подростки из числа наиболее активных участников Интифады обладали ярко выраженным чувством собственного достоинства и ощущали себя полноправными членами общества. Это находило отражение в действиях подростков: 87% обеспечивали логистику для активистов Интифады, 83% посещали семьи погибших мучеников, 71% помогали раненым (для девушек эти показатели составили соответственно 57, 46 и 37%). В ходе второй Интифады (2000–2002) оставшиеся холостыми юноши совершали поступки, представлявшие более значительную угрозу для них лично, но имевшие более заметный общественный резонанс. Во все большей степени они воспринимали идею мученической смерти как оправданную. К лету 2002 г. от 70 до 80% палестинцев одобряли операции с использованием смертников-мучеников [32].

Прежде вербовщики искали кандидатов, которые были бы восприимчивы к религиозному индоктринированию и обучению военному делу, среди молящихся в мечетях, учеников школ и обитателей лагерей для беженцев. В ходе второй Интифады был отмечен наплыв добровольцев и вовлечение в это движение светских организаций, допускавших участие женщин. Нападения с использованием смертников участились и приобрели более жестокий характер (начиная с 2002 г. было осуществлено больше терактов, чем в период с 1993 по 2000 г.); планировать такие операции стало проще. Несмотря на эти перемены, ничто не указывает на то, что изменился портрет типичного «бомбиста»; по-прежнему это был человек неженатый, ничем не выделявшийся из основной массы по достатку и  социальному статусу, придерживавшийся умеренных религиозных взглядов [28, 30].

В отличие от палестинцев фокус-группа боснийских подростков-мусульман, которая также была предметом изучения в этот период, отличалась иными характеристиками: эти молодые люди испытывали к себе меньше уважения, в меньшей степени верили в светлое завтра и были более склонны к антиобщественному поведению [30]. Главное различие состоит в том, что палестинцы традиционно прибегают к религии, чтобы личную драму наполнить социальным смыслом, что позволяет представлять полученные увечья как предмет гордости. Боснийские мусульмане обычно не рассматривают свою религиозную принадлежность как важную неотъемлемую часть своей личности или отличительную особенность своей общины, если только не подвергаются насилию именно по этому признаку.

Таким образом, можно утверждать, что определяющий фактор терроризма смертников — это преданность узкой группе своих сверстников, которую вербовщики внушают через участие в религиозных обрядах [33]. Показательны сведения, собранные в отношении 39 боевиков, завербованных в пакистанскую группировку «Харкат аль-Ансар», выступающую союзником «Аль-Каиды». Все боевики — неженатые мужчины, большинство — знатоки Корана. Все они верили в то, что их самопожертвование обеспечит счастливую жизнь для их семьи и соратников, с которыми они искусственно породнились: «Каждому мученику отводится особое место, куда попадут не только их сыновья и самые близкие им люди, но и их братья» [34]. В докладе, составленном для парламента Сингапура в связи с поимкой 31 боевика из группировки «Джамаа исламиа» и других союзников «Аль-Каиды» в Юго-Восточной Азии, можно найти пассаж, подтверждающий эту особенность: «Эти люди вовсе не безграмотны, не полны отчаяния или поражены в правах… Все 31 человек получили светское образование… Как и у подобных им боевиков исламистских группировок в регионе, у них была нормальная престижная работа… В целом все задержанные придерживались мнения, что их религиозная принадлежность представляет собой самый важный элемент их индивидуальности… они считали, что, будучи посвящены в секреты джихада, они относятся к категории избранных и обладают по отношению к другим особой властью» [35].

Подобное самоощущение есть следствие целенаправленного внешнего манипулирования сознанием, когда чувство долга опирается на эмоциональное восприятие действительности при подавлении рационального подхода, который в краткосрочной перспективе, если бы он взял верх, помешал бы осуществлению цели, требующей длительной подготовки. Чаще всего такая эмоциональная заряженность людей, выполняющих то, что они считают своим долгом, служит инструментом выживания и побуждения к действию. В противном случае воля была бы парализована. Так происходит в ситуации, когда заведомо слабый бросает вызов более сильному противнику, убедительно предупреждая его о том, чтобы он дважды подумал, прежде чем рискнул связываться с тем, кого не считает себе ровней. Когда мы имеем дело с терроризмом смертников, эти эмоции намеренно подвергаются манипулированию лидерами группировок, вербовщиками и инструкторами, действующими не в интересах индивидуума, а в интересах организации [36].

Рациональный выбор остается за спонсором, а не за исполнителем

Для смертника-бомбиста его поступок не приносит никаких весомых преимуществ (если подходить с позиции теории, построенной на принципе рационального выбора); в любом случае они недостаточны, чтобы быть интерпретированы как максимальная «ожидаемая полезность». Высокое общественное признание наступает только после смерти, что не позволяет также лично воспользоваться материальным вознаграждением. Однако для лидеров группировок, которые практически никогда не рассматривают возможность самим совершить акт мученичества (несмотря на декларации о готовности умереть), материальные выгоды намного превышают потери, понесенные в ходе операций по использованию смертников. Хассан цитирует слова палестинского чиновника, раскрывающего секрет успеха подобных операций: необходимо иметь «желающего пойти на это молодого человека… гвозди, порох, простой включатель и короткий шнур, ртуть (можно добыть из термометров), ацетон… самое дорогостоящее во всем этом — доставить груз до израильского города» [30]. Общая цена вопроса — около 150 долларов.

Для спонсоров терроризма смертники-бомбисты — это расходный материал, и их гибель приводит к тому, что этого расходного материала становится больше, потому что общественность аплодирует, а резервуар потенциальных рекрутов пополняется. Вскоре после событий 11 сентября исследование, подготовленное специалистами из разведки, выявило, что среди саудовских граждан в возрасте от 25 до 41 года 95% поддерживали «Аль-Каиду» [37]. В декабре 2002 г. анализ распространения антиамериканских настроений в мире, проведенный «Pew Research Center», показал, что только 6% египтян положительно относились к Америке и одобряли ее «войну против террора» [38]. Не иссякал денежный поток в адрес тех, кто готовил других в смертники, и этих средств более чем хватало на покрытие всех издержек (обучение, содержание инструкторов и конспиративных квартир и домов, приобретение взрывчатых веществ и оружия, расходы на транспорт и связь). После того как 18-летняя палестинка подорвала себя в израильском супермаркете в Иерусалиме, сбор пожертвований в ходе телевизионной передачи в Саудовской Аравии для группировки «Аль-Кудс Интифада» завершился тем, что собранная сумма составила более 100 млн долларов.

Акции массированного возмездия только усиливают чувство, что совершается зло, и, как следствие, возрастает готовность поступать в соответствии с доктринами и моделью поведения, культивируемыми экстремистскими организациями. Опрос весной 2002 г. среди 1179 палестинцев, живущих на Западном берегу и в секторе Газа, показал, что у 66% опрошенных армейские операции (Израиля) только укрепили их во мнении, что смертники-бомбисты действуют правильно [39]. К концу того года 73% ливанских мусульман считали применение смертников-бомбистов оправданным [38]. Такая радикализация общественного мнения способствует терроризму смертников, повышает на них спрос и, соответственно, предложение. В декабре 2002 г. в докладе ООН говорилось, что приток добровольцев оживил деятельность «Аль-Каиды» в 40 странах [40]. Влияние этой организации в обществе, особенно в правящих элитах, как следствие, заметно возросло.

Задачи, стоящие перед министерством внутренней безопасности

Последняя линия обороны от терроризма смертников — усилия, направленные на то, чтобы не позволить «бомбистам» добраться до своих мишеней, — это самые дорогостоящие меры безопасности и едва ли самые эффективные. Выборочные обыски с досмотром сумок и самих задержанных не смогут остановить тех, кто принял решение умереть, хотя внешне это будет казаться убедительной мерой и  служить цели успокоения населения, что небесполезно в плане противодействия психологической войне, связанной с использованием смертников. Существует и срединная линия обороны: когда проводятся инфильтрация и последующее уничтожение вербующих террористов организаций при изоляции их лидеров, что может принести успех в краткосрочной перспективе, но может и породить более устойчивые к внешнему воздействию группировки. Передняя линия обороны — существенно понизить восприимчивость потенциальных рекрутов к призывам вербовщиков. Но как этого добиться?

Для начала важно определить меры, бессмысленные для достижения этой цели. Повышение уровня грамотности может либо не иметь никакого значения, либо даже стать контрпродуктивным, если хорошее образование сделает более доступной и доходчивой пропаганду террористов. В Пакистане повышение образовательного уровня совпало с ростом ненависти к Соединенным Штатам по мере того, как число религиозных школ (madrasa) увеличивалось — с 3 до 39 тыс. начиная с 1978 г. [27, 38]. Сокращение числа бедных также едва ли даст какой-либо эффект и даже может быть контрпродуктивным, если распределение богатства в пользу бедных уменьшит возможности преуспеть в жизни для тех, кто ранее относился к зажиточным слоям. Прекращение оккупации или устранение такого фактора, как представление населения об унижении, может быть полезным, но только если это будет воспринято как результат победы, достигнутой, в том числе, методами террора (к примеру, вынужденный вывод войск Израиля с территории Ливана).

Если рассматривать терроризм смертников как явление, порождаемое в основном (но не исключительно) общественными институтами, то необходимо разработать комплексную программу мер, сочетающую кнут и пряник, чтобы заставить общество само отказаться от поддержки институттов, через которые вербуют смертников. Один из способов — разрушить социальную и политическую структуру этих общин до такой степени, что любые попытки граждан и местных властей оказать поддержку смертникам будут всегда провальными, как это имело место в случае с камикадзе после атомной бомбардировки Хиросимы и Нагасаки. В современном мире, однако, такая стратегия невозможна по причине отсутствия необходимого морального оправдания и ввиду сложностей ее осуществления, учитывая, что террористические группировки разбросаны по свету и действуют опираясь на местное население, которое исчисляется сотнями миллионов. Таким же образом возмездие по типу «око за око» не имеет морального оправдания, если необходимо искать и находить союзников [41]. Даже в контексте локального конфликта, такого как между Израилем и Палестиной, силовая политика сама по себе не сможет привести к долговременному успокоению после нападения террористов, а со временем может даже ухудшить ситуацию. Что касается тактики «пряника», то исследования в области социальной психологии указывают, что люди, состоящие членами группы, противопоставленной другой группе, используют любую информацию от оппонентов, чтобы укрепиться в собственном мнении^19. Таким образом, если обрабатывать противоположную сторону информацией, представляемой тебя в положительном свете, то можно получить обратный результат — вражда только усилится.

Ряд других исследователей отмечают такую особенность: каждый по отдельности член какого-либо социума придерживается более умеренных взглядов, чем те, которые, по их представлению, исповедует вся группа в целом. Можно добиться эмоционального разочарования у этой категории людей путем внушения и просвещения, указывая на ошибочность их восприятия других (они, мол, порождение зла), ошибочность в шкале ценностей (неуважение к чужой жизни), ошибочность в поведении (поддержка убийств), чтобы тем самым настроить их против других членов их группы [42]. В конечном счете это может привести к долговременному воздействию на этих умеренных и появлению возможности на них влиять [43]. Нужно финансировать программы обучения и взаимодействия, проводить дебаты и дискуссии, а также вести межконфессиональный диалог для укрепления доверия, вовлекая в него представителей различных общин, как это предлагает делать правительство Сингапура [35]. Подчеркивание этнических различий, изоляция и упреждающие нападки на потенциальных (но пока ими не ставших) спонсоров терроризма, скорее всего, ни к чему не приведут. Другая стратегия для США и их союзников, направленная на то, чтобы изменить такую опасную модель поведения, заключается в том, чтобы уменьшить стародавние обиды и умерить чувство унижения, особенно в Палестине. Хроника ежедневного насилия в Палестине, попадающая в новостные разделы прессы, поместила этот регион в центр повышенного внимания мусульман всего мира [44]. Нет никаких свидетельств ни в истории, ни где-либо еще, что удастся свести на нет поддержку терроризму смертников до того, как хотя бы некоторые из целей, разделяемые и смертниками, и поддерживающими их сообществами, будут достигнуты.

Естественно, это не означает, что надо вести переговоры по всем пунктам повестки дня (террористов), в частности разбираться со стремлением «Аль-Каиды» заменить освященную Западом систему национальных государств глобальным халифатом, который вначале должен утвердиться в мусульманском мире, а затем и повсюду. В отличие от других группировок «Аль-Каида» никогда не обнародует список своих требований после совершенного теракта с участием смертников. Как армия, движимая одним только чувством мести, она не приемлет компромиссов. Но большинство людей, симпатизирующих ей сейчас, могут пойти на компромисс.

Для того чтобы остановить взрывы «живых» бомб, нам нужно изучить и понять, какие именно психологические и культурные факторы вовлекают тысячи, а возможно, и миллионы в своей массе обычных людей в сеть террористических организаций, культивирующих терроризм смертников. Необходимо провести исследование того, как формируются террористические структуры, чем отличаются (схожести и различия) их организационные формы и методы вербовки, а также изучить группы завербованных террористов. Существуют ли четкие различия между религиозными и светскими группировками, а также между террористическими группами, одни из которых преследуют сугубо идеологические цели, а другие мотивированы лишь чувством отчаяния и мести? Беседы с выжившими смертниками из ХАМАС и захваченными в плен боевиками «Аль-Каиды» показывают, что идеология и чувство отчаяния и мести присущи обеим группировкам, но соотношение этих факторов может варьироваться, а значит, различны и последствия такой разной мотивации.

Необходимо также изучить любую значительную, пусть и косвенную зависимость между провозглашенной политикой и ее претворением в жизнь в нашем обществе и тем, как аналогичные процессы происходят в случае с террористическими группировками и их сторонниками. Мы можем обнаружить, что экономические, политические и культурные цели, которые ставит перед собой наше общество и затем их добивается, служат своего рода катализатором ответных действий: это либо уход от действительности, как это делает движение Талибан, либо создание глобального противовеса этим целям, как это делает «Аль-Каида». Финансировать такие исследования будет непросто. Как и в случае с концепцией «террора», довольно тенденциозной и во всем оправдывающей нас [45], будет сложно не вступить в конфликт с нашими правительствами и прессой, которые предпочтут игнорировать такое исследование и не сочтут легитимной саму тему, призванную установить, что такое терроризм и почему он существует как явление.

Призыв провести такое расследование может потребовать от любого правительства настолько высокой степени политической терпимости, что оно едва ли согласится на это, учитывая нынешнюю эпоху кризиса. В конечном счете наше общество не может позволить себе игнорировать ни последствия наших собственных поступков, ни исходные причины поступков других. Трудно себе представить цену, которую придется заплатить за такое игнорирование, при том что в сравнении с относительно невысокими расходами на исследование этих причин и последствий польза для нас будет несравнимо выше.

Примечания и литература

1. “Patterns of global terrorism” (U.S. Department of State, Washington, DC, May 2002); available at www.state.gov/s/ct/rls/pgtrpt/2001/. «Правительство США использует это определение терроризма для статистических и аналитических целей с 1983 года».

2. U.S. Code Congress. Admin. News, 98th Congress, 2nd Session, v. 2, par. 3077, 98 STAT. (19 October 1984).

3. До 1983 г. официальная позиция США по «террору» основывалась на обычном значении этого термина, уходящего корнями во времена Французской революции и относившегося к террору, организованному государством. Например, по ссылке «источники, относящиеся к операции “Несокрушимая свобода” и борьбе с терроризмом», интернет-гид ВМФ США по терроризму перенаправляет пользователей на статьи министерства обороны об Ираке (www. history.navy.milllibrary/guides/terrorism.htm).

4. Недавний отчет Гватемальской комиссии по установлению исторических фактов выявил, что Школа сухопутных войск США Южной и Северной Америки (U.S. Army School of the Americas (SOA)), в настоящее время располагающаяся в Форт-Беннинге (штат Джорджия), проводила подготовку военных к подавлению внутренних беспорядков, которая «имела тесную связь с нарушением прав человека при вооруженном конфликте». Отчет о правах человека 1998 г., выпущенный отделом по правам человека Гватемальской архиепархии, также заявлял о связи выпускников SOA с гватемальской военной разведкой (D-2, G-2), проводившей направленную против гражданского населения военную кампанию, в ходе которой десятки тысяч людей подверглись похищениям, пыткам и убийствам. Ссылки доступны онлайн на странице Сети солидарности с жителями Гватемалы (Network Solidarity with the People of Guatemala (NISGUA)), “U.S. Army School of the Americas cited in Guatemalan Truth Commission Report”, 17 July 2001; available at www.nisgua.org/articles/school_of_the_americas. htm.

5. B. Lewis, The Assassins (Basic, New York, 2002).

6. M. Robespierre, “Principes de morale politique”, speech delivered to French National Convention, 5 February 1794; available at http://membres.lycos.fr/ discours/1794.htm.

7. A. Axell, Kamikaze (Longman, New York, 2002).

8. Главной предпосылкой стало изгнание 418 палестинцев, подозреваемых в связях с ХАМАС (18 декабря 1992 г.), — первое массовое выселение арабов из Палестины с 1948 г.

9. Quran, chapt. 3, verses 140-146.

10. Ср. это заявление с высказыванием лидера Хамас Абд Аль-Азиза Аль-Рантиси, Аль-Хайат (Лондон-Бейрут), 25 апреля 2002 г.

11. U.S. Department of Justice, Al Qaeda Training Manual, online release 7 December 2001; available at www.usdoj.gov/ag/trainingmanual.htm.

12. “Suicide terrorism: A global threat”, Jane’s BioSecurity (2002); available at www.janes.com/security/ international_security/news/usscole/jir001020_1_n. shtml.

13. B. Lewis, What Went Wrong (Oxford Univ. Press, New York, 2002). Понятие обособленной религиозной власти, или духовенства, традиционно было чуждо исламу. Исламские террористы-смертники фактически признают в составе современного духовенства мулл Пакистана и Афганистана, а также существующее с XIX в. административное управление аятоллы в Иране и аппарат государственных прокуроров бывшей Османской империи, или муфтиев (напр., в Палестине, Сирии и Аравии). Многие из представителей этого «духовенства» также порицают действия смертников.

14. D. Malakoff, Science 295, 254 (2002).

15. D. Chapin et al., Science 297, 1997 (2002).

16. D. Von Drehle, Washington Post, 7 October 2002, p. Al. Примером «разумного сдерживания» у Ворнера была доктрина взаимно гарантированного уничтожения (MAD) времен холодной войны. Основным положением доктрины стала очевидно нерациональная угроза гарантированного уничтожения самих себя при уничтожении врага.

17. Unitarian Universalist Association of Congregations, “Confronting anti-Arab or anti-Muslim sentiments”, 21 September 2002; available at www.uua. org/uuawo/issues/respond/confront.html.

18. S. Milgram, Obedience to Authority (Harper & Row, New York, 1974).

19. L. Ross, C. Stillinger, Negotiation J. 7, 389 (1991).

20. R. Clark, Crime in America (Simon & Schuster, New York, 1970).

21. White House news release, 22 March 2002; available at www.whitehouse.gov/news/releases/2002/03/ 20020322-1.htrnl.

22. J. J. Jai, Christian Science Monitor, 10 December 2001, P. 7.

23. G. Becker, Pol. Econ. 76, 169 (1968).

24. «Это молодые люди в расцвете сил, которые в определенный момент решились разделить свои тела на части... цветы». Статья, Al-Risala (еженедельник ХАМАС), 7 июня 2001 г.

25. Шейх Юсуф Аль-Карадави (духовный лидер «Братьев-мусульман»), Аль-Ахрам Аль-Араби (Каир), 3 февраля 2001 г.

26. A. Krueger, J. Maleckova, NBER Working Paper no. w9074, National Bureau of Economic Research, Cambridge, MA, July 2002; available at http://papers.nber.org/papers/W9074.

27. T. Friedman, Longitudes and Attitudes (Farrar, Strauss, Giroux, New York, 2002). Лидерами международных ячеек ХАМАС часто становятся представители среднего класса с европейским образованием, перешедшие в радикальный ислам. Их родственники не замечали у этих людей сколь-либо значительного религиозного пыла до эмиграции в Европу и последующего за этим одиночества, которое приводило их в местную молитвенную общину или мечеть (существующие записи призывают решительно положить конец ежедневному личному отчуждению с помощью сплоченных действий, которые должны разрушить барьеры, якобы препятствующие «сохранению» ценностей и провозглашению превосходства ислама). Как и в других радикальных исламистских группах, рядовые члены ячеек часто являются холостяками из семей среднего класса и проживают на Ближнем Востоке.

28. A. Merari, paper presented to Institute for Social Research seminar series, “The Psychology of Extremism”, Univ. of Michigan, Ann Arbor, MI, 11 February 2002.

29. R. Ezekiel, The Racist Mind (Viking, New York, 1995).

30. N. Hassan, The New Yorker, 19 November 2001; available at www.newyorker.com/fact/content/ ?011119fa_FACT1.

31. B. Barber, Heart and Stones (Palgrave, New York, in press).

32. D. Brooks, The Atlantic Monthly 289 (6), 18 ( June 2002); available at www.theatlanticmonthly.com/ issues/2002/06/brooks.htm.

33. В отличие от людей, добровольно взрывающих себя, у солдат на передовой даже в безнадежной битве обычно остается надежда на спасение [G. Allport, J. Gillespie, J. Young, J. Psychol. 25, 3 (1948)]. Расстояние от безнадежности до некоторой (пусть и малой) надежды бесконечно и отражает ту высшую меру благочестия, которую религии обычно признают за идеал. В то время как согласие умереть за неродных людей не может быть помещено в рамки стандартных теорий «ожидаемой пользы», действия, предпринимаемые террористами, приносят «вечную пользу». Использование «вечной пользы» для латания дыр в теории рациональности создает пробелы в других местах системы. Таким образом, ожидаемая польза представляет собой обычно взвешенные средние значения, которые недостаточно важны в сравнении с вечностью. Более глубокое замечание состоит в том, что понятие максимизации ожидаемых выгод никак не влияет на такое поведение, а случайные действия в целях получения разумной пользы любой ценой приводят к тому, что концепция рациональности или полезности не слишком помогает при объяснении явлений. В итоге опора на теории разумного выбора вряд ли будет лучшим способом для понимания терроризма и попыток его остановить.

34. D. Rhode, A. Chivers, New York Times, 17 March 2002, p. Al.

35. “White Paper-The Jemaah Islamiyah Arrests”, (Singapore Ministry of Home Affairs, Singapore, 9 January 2003); available at www2.mha.gov.sg. Прием и индоктринация в группу Jemaah Islamiyah сходны с проводимыми в других радикальных исламских группах: «Первый этап... включал религиозные занятия, организованные для общей массы... Второй этап... включал выявление тех, кто был достаточно увлечен, чтобы узнавать больше о положении мусульман в других регионах. [Духовный лидер JI] Ибрахим Майдан отбирал потенциальных членов из тех, кто был настолько заинтересован, что оставался после занятий, чтобы получить еще какие-то знания. Он провоцировал интерес и сострадание у этих учеников и наконец называл тех, кому было суждено войти в JI. Эта процедура набора обычно занимала около 18 месяцев. Тем нескольким людям, кого принимали в члены общины, внушалось сильное чувство уникальности и самости... сильное чувство превосходства в связи с принадлежностью к группе».

36. Во многом таким же способом производители порнографии, фастфуда или безалкогольных напитков манипулируют природными желаниями человека обладать естественно ограниченными благами, такими как сексуальные партнеры, жирная пища и сахар. Все это подрывает физическое здоровье индивидуумов, но приносит прибыль предприятиям-манипуляторам [S. Atran, In Gods We Trust (Oxford Univ. Press, New York, 2002)].

37. E. Sciolino, New York Times, 27 January 2002, p. A8.

38. “What the world thinks in 2002: How global publics view: Their lives, their countries, the world, America” (Survey Rep., Pew Research Center, 4 December 2002); available at http://people-press.org/reports/ display.php3?ReportID= 165.

39. Reuters News Service, 11 June 2002; accessed at http://story.news.yahoo.com/news?tmpl=story&u=/ nm/20020611/wl_nm/mideast_palestini.

40. C. Lynch, Washington Post, 18 December 2002, p. A27.

41. R. Axelrod, W. Hamilton, Science 211, 1390 (1981).

42. M. Bazerman, M. Neale, Negotiating Rationally (Free Press, New York, 1991).

43. A. Eagly, S. Chaiken, The Psychology of Attitudes (Harcourt Brace, Fort Worth, TX, 1993).

44. Существует лишь одна возможность — предложить и гарантировать четкое урегулирование «конечного статуса», приемлемого для большинства израильтян и палестинцев. Без четкого урегулирования конечного статуса до реализации мер по «укреплению доверия», а также без понимания исхода процесса всеми сторонами сомнения по поводу конечных намерений, вполне вероятно, разрушат любые временные договоренности — как это происходит постоянно начиная с 1948 г. [S. Atran, Politics and Society 18, 481 (1990)].

45. N. Chomsky, 9-11 (Seven Stories Press, New York, 2001).

Томас Хегхаммер********

Появление мусульманских иностранных боевиков:
Ислам и глобализация джихада********

Характерная черта вооруженных конфликтов, происходивших в мусульманском мире с 1980 г., — участие в них иностранных боевиков, деятельность которых не оплачивается и которые, не считая чувства религиозной солидарности с мусульманами, не имеют к конфликту прямого отношения. Начиная с 1980 г. от 10 до 30 тыс. подобных бойцов воевали от Боснии на западе до Филиппин на востоке. Иностранные боевики играют важную роль, поскольку они могут оказать влияние на конфликт, в котором они участвуют, как это было в Ираке после 2003 г., где они применили тактику беспорядочных нападений и насилия на религиозной почве^1. Возможно, еще более важно то, что вербовка иностранных боевиков служит источником пополнения международных террористических организаций, например «Аль-Каиды», так как добровольное участие в войне — это ключевой этап вовлечения людей в еще более экстремистские формы боевых действий. Например, мусульмане, проживающие на Западе и вступающие в ряды радикалов, обычно не планируют агрессию в стране своего пребывания, а, напротив, едут в зону боевых действий — Ирак или Афганистан. В самом деле, большинство членов «Аль-Каиды» начинали как добровольцы, а подавляющее большинство международных джихадистских формирований образовалось в результате рекрутирования иностранных боевиков^2. Таким образом, иностранные боевики — это ключ к пониманию проблемы международной военизации исламистов.

Чем же обусловлены временны`е рамки появления феномена мусульманских иностранных боевиков? В настоящее время их участие в конфликтах в мусульманском мире рассматривается как нечто само собой разумеющееся. Однако до 1980 г. отправка иностранных боевиков на дальние расстояния происходила крайне редко^3. Это вызывает недоумение, учитывая тот факт, что современный исламизм зародился еще в конце XIX в., исламистские группировки прибегали к насилию с 1940 г., а вооруженные столкновения между мусульманами и немусульманами происходили на протяжении всего ХХ в.

Существующие исследования не дают достаточного объяснения феномену возникновения иностранных боевиков, так как он, как известно, все еще недостаточно изучен.

Имеются описания участия иностранных боевиков в отдельно взятых конфликтах, но ни попыток сравнительного анализа с другими конфликтами, ни теоретического обоснования этого явления не делалось^4. Редкое исключение представляет собой работа Дэвида Малета (David Malet), который отмечает, что в научной политологической литературе даже не существует утвердившегося термина для описания этого феномена^5.

Основная причина его отсутствия заключается в том, что иностранные боевики представляют собой нечто среднее между местными мятежниками, с одной стороны, и международными террористами — с другой. Появляющиеся работы о гражданских войнах в области транснациональных исследований в действительности посвящены мятежникам в изгнании или поддержке мятежников иностранными государствами, но в них не описываются независимые международные активисты^6. В литературе об общественных движениях им уделено большее внимание, однако прежде всего в связи с их ненасильственной деятельностью^7. В результате изучение иностранных боевиков во многом было оттеснено на периферию исследований проблемы терроризма, где слишком часто понятие «боевики» приравнивалось к «Аль-Каиде» (хотя большинство иностранных боевиков не взрывают самолеты, но используют повстанческую тактику на определенном театре военных действий)8. Они, безусловно, участвуют в государственных мятежах, но не являются гражданами этих государств^9.

Данное исследование ставит перед собой три задачи: во-первых, описать иностранных боевиков в качестве отдельного феномена, отличного от мятежников и террористов; во-вторых, предоставить новые эмпирические данные о мусульманских иностранных боевиках; в-третьих, предложить убедительную гипотезу об их происхождении. Анализ основан на новых данных по вербовке боевиков, большом наборе ранее не изученных первичных и вторичных источников на арабском языке, а также на взятых в Великобритании, Иордании, Пакистане, Палестине и Саудовской Аравии интервью с бывшими иностранными боевиками.

Сфера нашего исследования имеет два существенных ограничения. Во-первых, концептуальный акцент делается на процессе формирования движения, а не на общих механизмах мобилизации боевиков. Мы не формулируем универсальную теорию феномена иностранных боевиков, не предсказываем динамику роста численности новобранцев и не объясняем причин конкретных вербовок. Во-вторых, прежде всего, исследуется мусульманский мир. Изучение мусульманских боевиков важно потому, что мусульманские добровольцы более многочисленны и повлияли на большее количество конфликтов, нежели боевики других идеологических ориентаций. Кроме того, учитывая их участие в таких крупных военных конфликтах, как война в Ираке и Афганистане, и их важную роль в пополнении боевиков «Аль-Каиды», следует понимать, что в настоящее время они представляют серьезную угрозу международного масштаба.

Статья посвящена не исламизму в целом, а определенной разновидности исламистского движения. Исламизм политически не однороден, так как различные исламистские движения избирают совершенно различающиеся политические тактики. Некоторые выступают против местных режимов ненасильственно, другие пытаются свергнуть режимы с помощью террористических методов, а третьи оказывают вооруженное сопротивление немусульманским оккупантам^10. Различные исторические периоды приводили к появлению разных видов исламистской деятельности, в связи с чем можно предположить, что причины их появления также различались. Поэтому мы подробно не останавливаемся на факторах, обычно описываемых в рамках «исламского возрождения», например на поражении арабов в Шестидневной войне 1967 г., спаде арабского национализма и иранской революции 1979 г. Многие обстоятельства, способствовавшие широкому распространению исламизма, недостаточны для объяснения особенностей международного движения военных добровольцев^11.

По нашему мнению, феномен иностранных боевиков представляет собой экстремистскую разновидность качественно нового течения в исламизме, а именно популистского панисламизма, возникшего в 1970-х годах в результате стратегических действий маргинализированных элит, работавших на мирные международные исламские организации.

Стремясь к увеличению своего политического авторитета и доступа к финансированию, эти активисты, располагавшиеся главным образом в районе Хиджаза Саудовской Аравии, распространяли алармистские настроения, делая особый акцент на внешних угрозах для мусульманского сообщества. Они также учредили всемирную мусульманскую сеть финансовой благотворительности. Идеологическая база и финансовые сети, созданные панисламистам из Хиджаза, позволили арабским активистам вербовать иностранных боевиков во имя мусульманской солидарности в Афганистане в 1980-х годах. «Арабско-афганская» мобилизация, в свою очередь, породила движение иностранных боевиков, которое существует и по настоящий момент, частично отличаясь от «Аль-Каиды».

Панисламистская община в Хиджазе обязана своим существованием двум событиям в мусульманском мире, произошедшим в 1960-х годах, а именно — репрессиям и последующему изгнанию активистов ассоциации «Братья-мусульмане» из Египта, Ирака, Сирии, а также учреждению нескольких международных исламских организаций и новых университетов в Саудовской Аравии. Благодаря появлению беженцев в районе Хиджаз на западе Саудовской Аравии была восполнена нехватка образованных слоев и появилось крупное сообщество активистов из разных стран. Не имея возможности вмешиваться в политику в своих странах, но обладая способностями к международной деятельности, они приложили свои усилия к международной работе и активной популяризации идей панисламизма популистского толка. В 1970-х годах благодаря нефтяным доходам, новым технологиям и отсутствию правительственного надзора они стали крайне влиятельны. Властные элиты мирились и периодически конкурировали с пропагандой популистского панисламизма, опасаясь, что их могут счесть недостаточно симпатизирующими мусульманам, притесняемым за рубежом. Таким образом, транснационализация джихада во многом объясняется конкуренцией элит.

Данная статья подразделяется на четыре раздела. Вначале мы даем определение термина «иностранный боевик», описываем историю их вербовки и проясняем загадку движения иностранных боевиков. Далее с учетом структуры конфликта, особенностей мятежников, правительственных гонений, коммуникационных технологий и эволюции исламизма мы оцениваем пять различных объяснений случаев мобилизаций, присутствующих в нашей выборке. Впоследствии, чтобы продемонстрировать, что большинство мобилизаций возникло в результате появления нового идеологического движения в 1980-х годах, мы проверяем организационные и идеологические контакты между исторически связанными группами иностранных боевиков. В завершение с помощью имеющихся свидетельств я исследую процесс зарождения движения иностранных боевиков в Афганистане в 1980-х годах.

Феномен иностранных боевиков

В этом разделе, состоящем из трех частей, дается определение понятию «иностранные боевики», предоставляется информация об их использовании и проясняется проблема, обозначенная в этой статье.

Определения

Дэвид Малет определяет иностранных боевиков как «неграждан конфликтующих стран, принимающих участие в происходящих в них гражданских столкновениях»12. Отталкиваясь от данной формулировки, мы даем свое определение иностранного боевика как субъекта, который:

1) присоединяется и действует в рамках существующих беспорядков;

2) не является гражданином страны и не обладает близкими связями с противоборствующими группировками;

3) не входит в официальные военные формирования;

4) воюет бесплатно.

Эти четыре критерия отделяют иностранного боевика от других участников конфликта, пересекающих границы. Критерий (4) исключает наемников, которые идут воевать за тех, кто больше платит. Критерий (3) исключает солдат, которые, как правило, получают зарплату и исполняют приказы своих командиров. Критерий (2) исключает возвращающихся членов диаспоры или изгнанных мятежников, у которых в конфликте имеются собственные интересы. Это различие, которое отсутствует в определениях «международный боевик» Идена Салехяна (Idean Salehyan) или «глобальный мятежник» Джона Маккинли (John Mackinlay), имеет значение, так как этнические или родственные связи с повстанцами, как представляется, значительно увеличивают масштабы мобилизации^13. Наконец, критерий (1) отличает иностранных боевиков от международных террористов, осуществляющих насилие в отношении мирного населения вне обозначенных рамок конфликта. На это различие редко указывают; в большинстве работ по военному исламизму для описания любых международных исламистов-боевиков, независимо от того, устраивают ли они самоубийственные террористические взрывы в одной из столиц западного мира или обстреливают из миномета врага в зоне конфликта, используются общие термины, такие как «джихадисты» или «салафиты-джихадисты»14. В действительности большинство иностранных боевиков никогда не сражаются вне театра военных действий, оставаясь в зоне того конфликта, в котором они участвуют в настоящий момент.

Группы иностранных боевиков имеют два важных отличия друг от друга: по степени получаемой ими государственной поддержки и по доступу к каналам международной вербовки. Несмотря на то что иностранные боевики — не солдаты, им часто оказывают определенную государственную поддержку. Истории известны примеры, когда некоторые добровольческие формирования были эффективно использованы в качестве нерегулярных армий, созданных государством для быстрого осуществления оперативных задач или для снятия с себя ответственности. Например, пятитысячная обученная Армия освобождения в 1948 г. во время арабо-израильской войны была создана при финансовой поддержке Лиги арабских государств (межправительственной организации), управлялась и прошла обучение под руководством иракских и сирийских офицеров и частично функционировала на принципе материального вознаграждения^15. Похожим образои интернациональные бригады во время Гражданской войны в Испании состояли из добровольцев, но часть из них получала существенную помощь от Советского Союза через Коминтерн^16. Если объемы государственной помощи могут различаться, то разница между частным и государственным участием в привлечении боевиков, их мобилизации, представляется значительной. Мы считаем мобилизацию государственной в случае, если государство напрямую снабжает иностранных боевиков материальными ресурсами.

Кроме того, некоторые иностранные боевики более «иностранные», чем другие. Количество представителей разных национальностей и проделанный ими путь в разных группировках сильно варьируются. Некоторые конфликты привлекают добровольцев со всего света, тогда как другие — только из нескольких близлежащих стран. Еврейские добровольцы во время арабо-израильской войны в 1948 г. служат ярким примером международного контингента, состоящего из выходцев со всех четырех континентов^17. При этом в антиколониальных войнах в Северной Африке в 1950-х годах участвовали только мусульмане из соседних стран. Подчеркиваем, степень географической удаленности можно оценить по-разному, но для простоты мы разделяем «международную» и «региональную» активность иностранных боевиков. Состав боевиков определяем как «региональный» в случае, если в него входят выходцы из приграничных стран. В данном исследовании, прежде всего, рассматривается активация иностранных боевиков на международном и региональном уровнях, так как на их пути существует большее количество препятствий и, следовательно, они представляют собой более неоднозначный феномен общественного движения. Соответственно, интересны, на наш взгляд, случаи, когда мусульмане из многих стран, не опираясь на поддержку со стороны государства, проделывают долгий путь, чтобы сражаться на стороне других мусульман.

История

Чтобы определить масштаб и распространенность феномена иностранных боевиков, мы составили список всех наиболее важных восстаний и внутренних конфликтов в мусульманском мире начиная с 1945 по 2009 г. и проверили в соответствующих вторичных и первичных источниках свидетельства участия иностранных боевиков^18. Полный список всех конфликтов был составлен путем объединения списка восстаний, подготовленный Джеймсоном Фиароном (James Fearon) и Дэвидом Лайтином (David Laitin), с Базой данных межгосударственных войн (версия 3.0) и вычленение из этой совокупности всех конфликтов, в которых хотя бы одной из сторон были мусульмане. Мы также внесли некоторые изменения и поправки^19. Указанные выше таблицы содержат данные до 2003 и 1996 гг. соответственно. В связи с этим для составления данных за последующий период мы использовали сообщения СМИ, в которых рассказывалось о конфликтах, соответствующих критериям уже составленных таблиц. Последний список (см. приложение) не отражает всех конфликтов, произошедших в мусульманском мире после 1945 г., но он соответствует нашему определению иностранных боевиков, согласно которому они участвуют только в крупных конфликтах^20. Только небольшое количество известных случаев международной активности иностранных боевиков не вошло в этот список^21.

Из семидесяти вооруженных конфликтов в мусульманском мире в период после 1945 г. восемнадцать включали международный контингент, отмобилизованный частным образом (табл. 1). Географически эти случаи распределились по трем континентам и произошли в основном на периферии мусульманского мира. Шестнадцать были сформированы после 1980 г. (один в 1980-х, десять в 1990-х, пять в 2000-х годах). Для сравнения — только два небольших контингента были мобилизованы до 1980-х годов и ни один — до конца 1960-х. Достоверных данных о количестве участников не существует, однако есть две основные группы: пять случаев с количеством участников более 1000 человек и тринадцать с менее чем 300 боевиков. В двух случаях (в Афганистане в 1980-х годах и в Ираке) насчитывалось более 4 тыс. боевиков^22. В каждом случае по сравнению с общим количеством участников конфликта доля иностранных боевиков была крайне небольшой; конфликт с наибольшей долей иностранных боевиков, вероятно, имел место в Ираке, где как максимум 5% мятежников были иностранцами^23. Среди участников значительно преобладают представители арабского мира в целом и Саудовская Аравия в частности, исключая конфликт в Афганистане 1980-х годов, в котором участвовало значительное количество азиатов. Возможно, что наши оценки несколько искажены, так как они основываются на арабских источниках, тем не менее феномен мусульманских иностранных боевиков считается прежде всего арабским^24.

Таблица 1

Установленные случаи частной международной вербовки иностранных
боевиков в мусульманском мире (1945–2010 гг.)

Окончание табл. 1

Место конфликта

Дата

Участники локального конфликта

Дата мобилизации боевиков

Количество
иностранных
боевиков

Установленная
национальная принадлежность боевиков

Место конфликта

Дата

Участники локального конфликта

Дата мобилизации боевиков

Количество
иностранных
боевиков

Установленная
национальная принадлежность боевиков

Израиль

1967

Арабская коалиция — Израиль

1968

<100

Судан, Сирия, Египет, Йемен

Ливан

1975–1990

ООП — Израиль; прочие фракции

1978

<50

Египет, Сирия, Иордания

Афганистан

1978–1992

Моджахеды — Советский Союз/Кабул

1980–1992

5 000–20 000

Большинство арабских стран, Турция, Пакистан, Бангладеш, Индонезия, Филиппины, США/Европа

Босния

1992–1995

Боснийцы-сербы/хорваты

1992–1995

1 000–2 000

Большинство арабских стран, США/Европа

Таджикистан

1992–1997

Исламисты — коммунисты

1992–1994

100–200

Саудовская Аравия, Йемен

Алжир

1991–

Исламисты — правительственные войска

1994

<10

Саудовская Аравия

Чечня

1994–

Чеченцы — РФ

1995–2001

200–300

Большинство арабских стран, Турция, США/Европа

Филиппины

1968–

Фронт национального освобождения Моро/Исламский фронт освобождения Моро — Манила

1997–2000

20–100

Некоторые арабские страны

Кашмир

1989–

Пакистан—Индия

1997–2000

20–100

Некоторые арабские страны

Сомали

1991–2001

Различные вооруженные формирования

1992

<50

Саудовская Аравия, Египет

Афганистан

1998–1999

Масуд — Хекматиар, Талибы — Северный альянс

1996–2001

1 000–1 500

Большинство арабских стран, США/Европа, Средняя Азия, Пакистан, Турция

Косово

1998–2000

Албанцы — косовары

1999

20–100

Некоторые арабские страны, США/Европа

Эритрея

1998–2000

Эритрея — Эфиопия

1998

<10

Саудовская Аравия

Палестина

2000–

Палестинцы — израильтяне

2000–

<10

Саудовская Аравия

Афганистан

2001–

Талибы — США/НАТО/Кабул

2001–

1 000–1 500

Большинство арабских стран, США/Европа

Ирак

2003–

Сунниты — США/Багдад

2003–

4 000–5 000

Большинство арабских стран, Турция, США/Европа

Сомали

2006–

Шабаб — Транснациональное федеральное правительство/Эфиопия

2006–

200–400

Большинство арабских стран, США/Европа

Ливан

2007–

Фатх аль-Ислам — правительственные войска

2007–

<50

Саудовская Аравия

Необходимо более подробно прояснить два момента в табл. 1, так как они противоречат общепринятому мнению. Во-первых, мы не относим арабскую мобилизацию в период арабо-израильской войны 1948 г. к международному и частному уровню, так как большая часть боевиков были членами созданной при поддержке государства Армии спасения и их деятельность оплачивалась. Остальные же, в том числе египетские «Братья-мусульмане», прибыли из одной, соседней, страны.

Во-вторых, мы считаем мобилизацию во время афганской войны 1980 г. частной. Иностранным боевикам оказывалась не афишируемая, но и не большая государственная поддержка. Разница огромна, так как первое — достаточная причина для мобилизации, а второе — как максимум необходимая. Мнение о том, что арабские боевики в Афганистане в 1980-х годах активно поддерживались государством, — это широко распространенное заблуждение, из-за которого появилась так называемая теория бумеранга. В соответствии с ней арабские боевики в Афганистане (а вместе с тем и «Аль-Каида») возникли благодаря помощи США и Саудовской Аравии, однако впоследствии восстали против своих хозяев^25. Неправильное понимание проистекает из-за объединения в одну группу афганских моджахедов, с одной стороны, и иностранных наемников — с другой. Предполагается, что это связано с тем, что иностранные государства вооружали как афганцев, так и арабов^26. Действительно, США и Саудовская Аравия оказывали существенную финансовую, транспортную и военную помощь арабским моджахедам^27. Тем не менее не существует свидетельств систематической прямой государственной поддержки арабов в Афганистане^28. Страны Персидского залива и западные правительства смотрели сквозь пальцы на вербовку иностранных боевиков, но они не организовывали ее и не спонсировали. Иностранные боевики финансировались частными лицами и негосударственными исламскими благотворительными организациями. Наиболее серьезным проявлением активной поддержки со стороны Саудовской Аравии можно считать субсидии на авиационные билеты из Саудовской Аравии в Пакистан, но они появились только в конце 1980-х годов и были полезны сотрудникам гуманитарных организаций в не меньшей степени, чем боевикам^29. Кроме того, для третьих стран не было никакого смысла в создании международных нерегулярных вооруженных формирований, так как афганские моджахеды испытывали недостаток во всем, кроме людей, а большинство арабских добровольцев были необученными бойцами.

Загадки

В феномене иностранных боевиков-исламистов существует две загадки: личное участие и расхождение по времени. Мы кратко остановимся на первой и более подробно — на второй.

В данном исследовании вопрос о материальном обеспечении не исследуется подробно, но, чтобы представлять особенности движения иностранных боевиков, необходимо вкратце осветить те условия, на которых они принимают в нем личное участие. Почему кому-то захочется принять участие в чужой войне? Можно ответить, что за участие приходилось платить не такую уж высокую цену, как это может показаться. В Афганистане в 1980-х годах уровень смертности среди иностранных боевиков был настолько низок (от 2 до 6%30), а усредненная длительность вовлечения в конфликт настолько короткой, что некоторые называли подобных добровольцев «туристами»31. Однако в более поздних столкновениях уровень смертности повысился; к примеру, лишь меньшинство участников боевых действий в Чечне в конце 1990-х годов вернулись живыми^32. Во всех конфликтах ранения также не были редкостью.

Вряд ли подобное поведение можно объяснить объективным недовольством, возникшим в результате политических или материальных последствий конфликта. Большинство иностранных боевиков не были затронуты событиями, происходившими в странах, в которые они направлялись, а блага, предоставляемые местными повстанцами, не прельщали их. Объективное недовольство могло сыграть роль в ходе региональных (например, из Пакистана в Афганистан), но не международных мобилизаций (например, из Саудовской Аравии в Чечню). Объяснение, заключающееся в том, что недовольство могло возникнуть на родине боевика, также не подходит, так как люди были рекрутированы в различные страны и присоединялись в разное время. Исследования иностранных боевиков, хотя и недостаточно убедительные ввиду отсутствия точных данных, не смогли выявить экономических причин мобилизации^33.

Материальную мотивацию также нельзя назвать хорошим объяснением. Нет доказательств того, что добровольцам платили^34. Учитывая, что большая часть войн происходила в бедных странах, где в количественном отношении местные боевики в значительной мере преобладали над пришлыми, заработать на трофеях было непросто. Иностранцы также не могли надеяться на приобщение к власти в случае победы. Поиск защиты от врагов мог послужить стимулом для небольшого числа активных революционеров из арабских республик, но не для большинства, которое раньше вело спокойную жизнь в мирных странах. Возможно, одним из факторов явилась жажда приключений, но это не объясняет, почему она приобрела именно эти, а не какие-либо другие формы.

Чтобы дать вразумительное объяснение добровольческому движению иностранных боевиков-исламистов, приходится допустить существование субъективного недовольства, связанного с истолкованным в расширенной форме понятием национальных связей или с нематериальной мотивацией (например, социального статуса или загробного вознаграждения). Тем не менее идеологическое объяснение создает еще одну загадку, являющуюся и основным вопросом^35. Если деятельность иностранных боевиков-исламистов осуществляется в результате веры в международную мусульманскую солидарность, как можно объяснить практически полное отсутствие перемещавшихся на дальние расстояния боевиков до 1980 г.? Как ни странно, ни один исследователь глубоко не изучал данный вопрос. В подавляющем большинстве в соответствующей литературе появление иностранных боевиков-исламистов связывается с войной в Афганистане в 1980-х годах, но при этом никто не объясняет, почему они направились в Афганистан.

Теория Малета об иностранных боевиках, возможно пока единственная в своем роде на сегодняшний момент, не может прояснить эту загадку. Малет утверждает, что международная мобилизация возникает, когда местные мятежники пытаются расширить масштабы конфликта, чтобы увеличить свои ресурсы и повысить свои шансы на победу^36. При этом он не дает достаточного объяснения, почему одни повстанцы пытаются привлечь иностранцев, а другие — нет. Более того, его базовое предположение о том, что именно местные мятежники начинают мобилизацию, не соответствует фактам, полученным в ходе рекрутирования иностранных боевиков-исламистов, большинство из которых не имели отношения к местным повстанцам. Рекрутирования боевиков начинались и проводились иностранцами. Мятежники нередко обращаются к международному мусульманскому сообществу за финансовой и политической поддержкой, но редко напрямую привлекают боевиков^37. Иностранные боевики практически везде, где они действуют, приходят без приглашения.

Объяснения

В данном разделе мы рассматриваем пять объяснений хронологического распределения изучаемых случаев. Первые четыре фокусируются на изменениях сдерживающих факторов; пятое фиксирует изменение в мотивации. Наша методика их проверки заключается в простом поиске имеющихся доказательств и в расчете основных вариантов в случае, если в наличии имеется достаточно данных. В большинстве случаев для более тщательной проверки данных недостаточно.

Структура конфликта

Первое предположение заключается в том, что иностранные боевики участвуют только в конфликтах определенного типа, к примеру межрелигиозных, крайне кровавых, неприкрытых иностранных интервенциях, а именно такие войны были характерны для периода после 1980 г.

Даже краткое ознакомление с самыми известными примерами и лозунгами, которые использовались добровольцами, показывает, что религиозные различия между воюющими сторонами были для них крайне важны. Тем не менее столь же краткое изучение конфликтов в мусульманском мире после 1945 г. демонстрирует, что до 1980 г. произошло значительное количество конфликтов на религиозной почве; наиболее известные — в Индонезии, Палестине, Кашмире, Малайзии, Тунисе, Марокко, Алжире, Огадене, Судане, на Филиппинах и Кипре. Более того, в нескольких случаях иностранные боевики приняли участие в столкновениях, происходивших без религиозного противостояния, например в Таджикистане, Алжире и Афганистане 1990-х годов. Возможно, религиозное противостояние влияет на вероятность возникновения и масштаб мобилизации, но не является ни необходимой, ни достаточной для ее начала причиной.

Во второй части этой гипотезы делается предположение о том, что имеет значение ожесточенность конфликта. Однако это трудно доказать. Данные о потерях в войне обрывочны и, как известно, ставятся под сомнение, а военные потери не отражают страданий гражданского населения. На основе доступных данных можно сделать вывод, что между боевыми потерями и участием иностранных боевиков четкой связи не прослеживается (табл. 2)38.

Таблица 2

Вероятность мобилизации иностранных боевиков

РМ (на 1 млн человек)

Конфликты на религиозной почве

0,33

РМ

Конфликты не на религиозной почве

0,18

РМ

Более 10 тыс. смертей на поле боя

0,36

РМ

Менее 10 тыс. смертей на поле боя

0,23

РМ

Повстанцы-исламисты

0,71

РМ

Повстанцы-неисламисты

0,13

РМ

Конфликты до 1980 г.

0,43

РМ

Конфликты после 1980 г.

0,06

Алжирская война за независимость (без мобилизации) была более кровавой, чем все другие конфликты, притягивавшие добровольцев в 1990-х и 2000-х годах. Афганская война 1980-х и 1990-х годов действительно была более ожесточенной, чем большинство предыдущих конфликтов, но не настолько, как современная ему ирано-иракская война (без мобилизации). Кто-то может заявить, что суммарные потери в ходе афганской, ирано-иракской и ливанской войн послужили катализатором для зарождения движения иностранных боевиков, учитывая, что ежегодные цифры потерь в среднем в этих трех конфликтах 1980-х годов (165 тыс. только в 1982 г.) были на несколько порядков выше, чем в конфликтах предыдущего периода. В лучшем случае это может считаться необходимой предпосылкой для появления боевиков.

Третья часть гипотезы акцентирует внимание на политическом статусе территории, на которой происходит конфликт. Большая часть конфликтов 1950-х и 1960-х годов в мусульманском мире носила форму борьбы за освобождение от колонизации, и только несколько поздних конфликтов произошло в уже независимых странах. Возможно, что вторжения в независимые страны в глазах мусульманской общественности выглядели более драматично, и поэтому вероятность привлечения иностранных боевиков в них была выше. Это интересный аргумент, так как Афганистан в 1980-х годах действительно стал первой независимой мусульманской страной, в которую вторглось немусульманское государство, а две другие крупнейшие интервенции — в Афганистане в 2001 г. и Ираке в 2003 г. — привели соответственно к четвертой и второй по величине из отраженных в нашей подборке мобилизаций. Тем не менее большая часть мобилизаций в 1990-х и 2000-х годах была связана с войнами, не подпадающими под определение подвергнувшихся вторжению. Наоборот, конфликты в Боснии, Таджикистане, Чечне и Косово, возможно, структурно имеют больше общего с антиколониальными войнами, чем с вторжением в Афганистан и Ирак. В конце концов, непонятно, почему антиколониальная борьба не должна привлекать иностранных боевиков, учитывая, что на фундаментальном уровне она представляет освобождение мусульманской территории, исключая случаи, когда первоначальная оккупация (колонизация) произошла гораздо ранее. Напротив, можно даже утверждать, что увеличение числа независимых мусульманских стран с 1950 г. должно было скорее привести к образованию местных националистических, а не международных движений.

Особенности мятежников

Вторая гипотеза гласит, что иностранные боевики вовлекаются только в те конфликты, в которых местные мятежники обладают рядом определенных качеств (например, придерживаются исламистской идеологии) или ресурсами (у них уже существуют связи с другими странами). Учитывая, что значительное количество боевиков были привлечены в страны, где действовали исламистские мятежники (см. табл. 2), логично предположить, что свой вклад в развитие движения иностранных боевиков внесли увеличившаяся роль религии в гражданских войнах или исламизация национальных столкновений^39. Однако в некоторых случаях (Палестина в конце 1960-х годов, Ливан в конце 1970-х, Сомали в 1990-х годах, Босния, Чечня и Косово) иностранные боевики присоединялись к мятежникам, которых нельзя было назвать исламистами в строгом смысле этого слова. И что еще более важно, существуют определенные сомнения в аутентичности местного исламизма, так как логичнее предположить, что некоторые мятежники взяли его на вооружение, чтобы привлечь иностранных боевиков^40. В конце концов, причины исламизации мятежников и активизации иностранных боевиков могут перекликаться друг с другом, но не совпадать полностью.

Еще более убедительная часть данной гипотезы заключается в том, что мятежники, обладающие хорошими связями с исламистским сообществом в арабском мире, с большей вероятностью могут привлечь иностранных боевиков. К примеру, несколько предводителей моджахедов обучались в исламских университетах в Египте в 1960-х годах, что, вероятно, способствовало быстрому вовлечению в афганский конфликт арабских боевиков^41. Нехватка подтвержденных данных не позволяет тщательно проверить данную гипотезу, однако, по непроверенной информации, у некоторых известных повстанческих движений до 1980-х годов, например у Национально-освободительного фронта Моро, которые не пользовались поддержкой иностранных боевиков, имелись хорошие связи с религиозными сообществами в арабском мире, в то время как есть и обратные примеры (например, Сомали, Таджикистан, Чечня, Эритрея и Косово в 1990-х годах).

Государственные гонения

Третья гипотеза предполагает, что люди вовлекаются в иностранные конфликты только в том случае, если им это позволяет правительство. В 1980-х годах для движения иностранных боевиков появились новые возможности. Как уже отмечалось, приток арабов в Афганистан не получал активной государственной поддержки, однако для вербовки в странах Персидского залива и на Западе не было препятствий. Правительства, без всякого сомнения, могут оказывать значительное влияние на масштаб мобилизации иностранных боевиков. К примеру, если бы Израиль и его соседи не создали значительных препятствий для проникновения в Палестину в 1990-х и 2000-х годах, то иностранных боевиков там наверняка было бы намного больше. Тем не менее государству трудно помешать возникновению небольшой активизации боевиков, если намерение достаточно сильно. Несмотря на то что в большинстве арабских стран толерантное отношение к неприкрытой вербовке боевиков завершилось к началу 1990-х годов, данный феномен продолжал после этого процветать настолько, что некоторые саудовские боевики смогли проникнуть даже в Палестину. Учитывая, что последние случаи мобилизации во многом повторяли первый афганский джихад, можно утверждать, что именно условия, сложившиеся в 1980-х годах, имеют основное значение. Однако, чтобы утверждать это, сначала придется доказать, что правительственные барьеры были значительно выше до 1980-х годов, что непросто сделать, так как свидетельств противодействия правительств вербовке иностранных боевиков в какие-либо другие места, кроме Палестины, нет. В итоге можно сделать вывод, что пассивная государственная поддержка арабского проникновения в Афганистан стала важной причиной активизации иностранных боевиков после 1980 г., но одной ее было недостаточно^42.

Коммуникационные технологии

Четвертое предположение заключается в том, что для глобальной мобилизации иностранных боевиков необходимы коммуникационные технологии, которых не существовало или которые были слишком дороги до 1980 г. Такая гипотеза делает акцент в том числе на факторе транспорта. Это достаточно привлекательная идея, так как от цены передвижения напрямую зависит способность отдельных личностей присоединяться к далеким конфликтам. Цены на морские и авиационные перевозки и телефонную связь значительно понизились в период с 1940 до 1980 г.43 По мнению исследователей, в этот же период данные изменения повлияли на увеличение ежегодного количества паломников, путешествовавших к Мекке^44. Очень вероятно, что удешевление транспортных услуг способствовало глобальной мобилизации иностранных боевиков, хотя и не ясно, насколько конкретно должны были понизиться цены и какая именно технология должна была стать доступной, чтобы это стало возможным. В шутку можно даже заметить, что добровольцы принимали участие в джихаде, требующем дальних перемещений, еще в X в., когда воины проходили расстояние от сегодняшнего Ирана до Южной Турции, чтобы защитить халифат Аббасидов от византийского вторжения^45.

Второй вариант технологической гипотезы делает акцент на новых средствах массовой информации. Коммуникационные и издательские технологии влияют на степень воздействия, скорость и охват вербовочной пропаганды. Как известно, в обозначенный период в арабском мире значительно увеличился доступ к телевидению и другим средствам массовой информации, что, по-видимому, сделало население более информированным о событиях, происходящих в заграничных мусульманских странах^46. Тем не менее новые СМИ в лучшем случае лишь необходимое условие для активизации иностранных боевиков. Если бы одних только СМИ было достаточно, в 1980-х годах мы наблюдали бы активизацию немусульманских военных добровольцев и других международных движений, чего в действительности не произошло. Дэвид Малет приводит только небольшое количество примеров активизации неисламистских иностранных боевиков в данный период, а исследователи общественных движений датируют наиболее существенный рост международного активизма концом 1990-х годов^47.

Эволюция ислама

Пятое объяснение сфокусировано на мотивации и связывает феномен иностранных боевиков с эволюцией исламистского движения. Увеличение количества иностранных боевиков может объясняться усилением исламизма. С этим связаны две проблемы. Во-первых, усиление исламизма и появление на глобальном уровне иностранных боевиков не совпадают по времени. Как идеология исламизм зародился в конце XXI в., а как организованное политическое движение — в конце 1920-х годов^48. В конце 1940-х годов в организацию «Братья-мусульмане» в Египте входило несколько сотен тысяч человек^49. До джихада в Афганистане на протяжении нескольких десятилетий не отмечалось нехватки в исламистах, которые могли бы присоединиться к мусульманским войнам. Во-вторых, существует значительная разница между политическими проектами исламистов до 1980 г. и деятельностью, которую осуществляют иностранные боевики^50. Большая часть исламистских группировок до 1980 г. сражалась против своих собственных режимов. Лишь очень немногое в исламистских доктринах, существовавших до 1980 г., логически предрекало вмешательство в далекие войны за национальное освобождение. Эта же проблема возникает при попытке использовать в качестве объяснения Иранскую революцию 1979 г. Основой политического проекта аятоллы Рухоллы Хомейни была революция у себя в стране, а не освобождение оккупированных мусульманских территорий. Его успех, по логике вещей, должен был бы спровоцировать усиление революционного движения, и, возможно, на короткий период времени в начале 1980-х годов в Египте и Сирии так и произошло. Однако нет никаких причин полагать, что иранская революция подтолкнула развитие движения иностранных боевиков, которое в значительной степени подорвало силы суннитского революционного движения, перенаправив вербовочные потоки от него на иностранные конфликты.

Некоторые известные исследователи придерживаются обратного мнения, заключающегося в том, что иностранные боевики возникли благодаря закату исламизма^51. С этой точки зрения интернационализация исламизма в 1980 и 1990 гг. произошла в результате ослабления или смягчения позиций традиционных исламистских партий или того и другого одновременно. Но это также неубедительно. Процесс радикализации маргинальных движений при смягчении традиционных позиций понятен и хорошо известен на примерах, почерпнутых из других культурных сред, в том числе европейских левых движений в 1960-х годах^52. Но гораздо менее понятно, почему смягчение традиционных течений должно приводить к интернационализации маргинальных. Исход египетских и сирийских революционеров в Афганистан был последствием, а не причиной арабской мобилизации для Афганистана, так как они пришли туда не первыми и не проявляли заметной активности в международной вербовке (основными зачинщиками были члены «Братьев-мусульман», например Абдулла Аззам). Кроме того, революционеров в Афганистане никогда не было много; большая часть иностранных боевиков 1980-х годов ранее вели мирную жизнь^53. Как мы продемонстрируем далее, подавление исламистов в их странах действительно сыграло свою роль, но более косвенным образом, чем это было принято думать ранее.

Представляется, что ни одно из рассмотренных объяснений, а именно структура конфликта, особенности мятежников, государственные гонения, коммуникационные технологии и эволюция исламизма, не может самостоятельно полностью объяснить расхождение по времени в возникновении движения иностранных боевиков. Можно сделать последнюю попытку и предположить, что сочетание двух или более факторов могло бы стать причиной, достаточной для возникновения движения. Кроме трудностей, связанных с анализом взаимодействия различных переменных, у которых часто отсутствуют значения, проблема здесь заключается еще и в том, что ни одна комбинация факторов не дает практического ответа на поставленные вопросы. К примеру, сочетание улучшенных коммуникационных технологий и усиления исламизма не обязательно приводит к появлению на войне добровольцев; с таким же успехом она может привести к появлению большего числа перемещающихся революционеров, опирающихся на более распространенную международную сеть поддержки. Таким же образом сочетание драматичной интервенции (ввод войск Советского Союза в Афганистан) и продолжительно высоким уровнем терпимости к добровольцам на войне со стороны государства с трудом объясняет, почему десятилетия спустя люди принимают участие в неоднозначных конфликтах, несмотря на серьезное государственное противодействие.

Многие из вышеперечисленных факторов с высокой долей вероятности создают условия для возникновения активности иностранных боевиков или для увеличения ее масштабов. Наличие исламистских мятежников и доступность дешевых способов перемещения могут приводить к активизации боевиков, а тип конфликта, государственные ограничения и цена перемещения могут влиять на ее масштаб. Тем не менее эти факторы ни по отдельности, ни в сочетании не приводят к возникновению условий, достаточных для возникновения серии случаев мобилизации иностранных боевиков, происходивших в 1980-х годах.

Новое идеологическое движение

В этой части дается шестое объяснение феномена иностранных боевиков. Речь идет об отличиях в мотивации, произошедших в результате возникновения нового идеологического движения или ответвления исламизма, не существовавшего до 1980 г.54 Данная гипотеза предполагает, что представители этого идеологического движения практически неограниченно вступали в большинство последних конфликтов, участие в которых принимали мусульмане. В связи с этой гипотезой возникает два верифицируемых предположения: во-первых, возможно наличие связи между большей частью участников боевых формирований после 1980 г.; во-вторых, существуют важные различия между идеологией иностранных боевиков и предшествующими исламистскими идеологиями.

Первое предположение подтверждается достаточно легко, учитывая, что существует значительное количество связей между группами боевиков после 1980 г. Вербовочная литература ранних конфликтов используется в последующих столкновениях, в новой пропаганде существует множество отсылок к ранним конфликтам. Многие арабские ветераны, участвовавшие в войне в Афганистане в 1980-х годах, первыми принимали участие как минимум в восьми последующих мобилизациях^55. Несмотря на то что ни в одной из организаций не сохранялся постоянно действующий состав, множество боевиков принимало участие более чем в одном конфликте, а некоторые — более чем в пяти или шести войнах^56. В конце концов, одни и те же логистические цепочки и источники финансирования (особенно исламистские фонды благотворительности) использовались в нескольких различных случаях мобилизации^57.

Доказать второе предположение более сложно. Чтобы определить, появилась ли какая-либо выдающаяся идеология иностранных боевиков к 1980 г., мы изучили вербовочную пропаганду, использовавшуюся в Афганистане, Боснии и Ираке с 1980 г., и сравнили ее с аналогичными материалами исламистских боевых группировок до 1980 г., а также с материалами других исламистских групп, прибегавших к насильственным действиям после 1980 г. Мы выбрали Афганистан, Боснию и Ирак, так как они отражают крупнейшие мобилизационные движения и расположены хронологически таким образом, что все они произошли в разные десятилетия.

Следуя методике Джона Уилсона (John Wilson), мы исследовали три аспекта вербовочной пропаганды: диагностику (в чем проблема), прогностику (что нужно сделать) и рационализацию (кто должен это сделать и почему)58. Учитывая, что в нашем распоряжении находилось большое количество документов, мы использовали подборку текстов, которые, по мнению наблюдателей и участников событий, имели наибольшее влияние во время мобилизаций. В Афганистане в 1980-х годах к этим документам можно отнести воззвания Абдуллы Аззама и журналы, публиковавшиеся арабами в Пешаваре, так как Аззам был наиболее влиятельным и видным сторонником арабского вмешательства в Афганистан, а Пешавар — главной базой арабо-афганского сообщества^59. Для исследования Боснии нами использованы заявления Абу Абд аль-Рахмана аль-Давсари («Барбароссы»), а также вербовочные видеоматериалы периода 1992–1995 гг., согласно которым Аль-Давсари не пользовался такой же известностью и влиянием, как Аззам в 1980-х годах, однако, вероятно, он был основным зачинателем и глашатаем арабских группировок в Боснии^60. Что касается Ирака, мы изучали тексты Абу Умара Аль-Саифа и вербовочные видео, размещенные в Интернете в 2003 и 2004 гг. Находившийся в Чечне Аль-Саиф не был лично вовлечен в боевые действия в Ираке, но являлся одним из наиболее известных сторонников вмешательства иностранных боевиков в Ираке^61.

Содержание идеологии иностранных боевиков

Во всех трех подборках диагностика заключается в том, что мусульманской общности (умме) угрожает внешняя смертельная опасность. Конфликт, для участия в котором набираются добровольцы, рассматривается как последний и наиболее ужасающий в череде оккупаций мусульманских земель и истребления мусульман. Как правило, документы содержат яркие примеры преступлений, совершенных во время конфликта: земля оккупирована, женщины подвергаются изнасилованиям, дети и старики убиты, мечети осквернены, ресурсы вывозятся. Приводится список последних случаев репрессий, которым подвергаются мусульмане от немусульман по всему миру.

Расчет делается на то, что мусульмане должны взяться за оружие, чтобы отразить агрессию на данной территории. Обычно используется два типа аргументации. Наиболее важна отсылка к исламскому закону, который предписывает сделать это. Документы приводят длинные цитаты из писаний и классических законников, чтобы доказать, что необходим вооруженный джихад. Другим часто используемым доводом служит то, что ситуация слишком обострена, а противник слишком опасен, что исключает возможность дипломатического решения.

Рационализация заключается в том, что все мусульманские мужчины в мире должны совместно сражаться, как этого требует исламский закон. Ответственность за оборону мусульманских земель лежит на всех мусульманских мужчинах, а не только на тех, кто живет на территории конфликта. В поддержку совместных действий используется два довода. Первый акцентируется на единстве мусульманской общины. Жертвы систематически называются «нашими братьями/сестрами/матерями/детьми», как будто бы они находились в родственных отношениях с потенциальными рекрутами. Второй довод отсылает к исламскому закону, объявляя участие в войне религиозным долгом каждого (fard ayn) мусульманина.

Из доступных материалов становится очевидным, что Абдулла Аззам — наиболее влиятельный идеолог иностранных боевиков. Последующие авторы цитируют и восхваляют его, а в видеозаписи включаются куски его речей. Его тексты могут считаться эталоном доктрины иностранных боевиков и могут использоваться как основа для сравнения идеологии иностранных боевиков с другими идеологиями джихада.

Основные черты идеологии иностранных боевиков

С начала появления идеологии иностранных боевиков в середине 1980-х годов она отличалась от уже существовавших идеологий джихада в двух важных аспектах. Во-первых, ее фокус был сосредоточен на внешнем противнике, тогда как доктрина революционеров-исламистов делала акцент на внутренних врагах. До 1980 г. практически все исламистские вооруженные формирования воевали за смену режима в их собственных странах^62. Для таких революционеров-исламистов, как Саид Кутуб (Sayyid Qutb) и Мухаммед Фарадж (Muhammad Faraj), джихад состоял в свержении коррумпированных правителей и светского законодательства, а не в отражении внешней агрессии^63.

Во-вторых, доктрина Аззама отличалась от традиционных взглядов исламистов на джихад тем, что предлагала рационализацию, позволявшую приватизировать военные действия, к примеру, лишая национальные правительства полномочий запрещать гражданам участвовать в зарубежных войнах^64. Большая часть традиционных исламских ученых XX в. придерживалась мнения, что джихад может быть объявлен в случае явной агрессии немусульманской державы против мусульманской страны, но при этом они подчеркивали, что ответственность за ведение джихада (личный долг) лежала прежде всего на местном населении. Для иностранцев участие в боевых действиях носило название общественного долга (fard kifaya), который возлагается на сообщество и поэтому не обязывает кого-либо в отдельности. Иностранцам позволялось сражаться, но для этого им надо было получить разрешение от родителей, кредиторов и политических властей^65. Последнее помогает объяснить, почему до 1980 г. появлялись случаи лишь ограниченной мобилизации иностранных боевиков. Панисламистская солидарность существовала задолго до Аззама, но участие в боевых действиях на личном уровне сдерживалось большим количеством теологических ограничений.

Также стоит отметить, что доктрина Аззама отличается от более поздней идеологии глобального джихада «Аль-Каиды» тем, что предлагает другое обоснование. Тогда как Аззам выступал за использование обычных военных мер на определенном театре военных действий, знаменитая декларация Усамы бен Ладена 1998 г. разрешает любые меры без территориальных ограничений^66.

Хорошим доказательством того, что в 1980 г. доктрина иностранных боевиков представляла собой нечто принципиально новое, служат споры, возникшие вокруг ее появления. Как позднее сказал сам Аззам: «Некоторые были злы, некоторые довольны, некоторые бранились. Наши братья обругали нас и гневно заявили нам в лицо: “Вы подбиваете молодежь восстать против нас”»67. Несколько таких выдающихся исламистских ученых, как Сальман аль-Ауда (Salman al-Awda), Сафар аль-Хавали (Safar al-Hawali) и Юсуф аль-Карадави (Yusuf al-Qaradawi), были несогласны с доводами Аззама о личном долге, заявив, что неафганцам может быть позволено воевать в Афганистане, их можно даже к этому призывать, но они не обязаны это делать^68. Таким же образом в конце 1980-х — начале 1990-х годов между революционерами и иностранными боевиками происходили идеологические споры о том, противостоять ли мусульманским режимам или немусульманским оккупантам^69. В конце 1990-х — начале 2000-х годов иностранные боевики спорили с «Аль-Каидой», необходимо ли развязывать глобальную террористическую кампанию против США или стоит остановиться на традиционных боевых действиях на территории Чечни или Ирака^70.

Успешное распространение идей Аззама частично объясняется развитием политической жизни в 1980-х годах в арабском мире. Начиная с арабо-израильской войны, арабский национализм терял популярность, а иранская революция 1979 г. продемонстрировала, что исламская революция — это нечто большее, чем утопия. Более того, на рынке исламских идеологий доктрина иностранных боевиков имела преимущества за счет того, что была ближе к ортодоксальному правовому учению о джихаде, чем большинство других военных исламских идеологий. В действительности рассуждения Аззама о том, что джихад является личным долгом каждого в случае иностранного вторжения, были, возможно, ближе к классическим средневековым представлениям о джихаде, чем воззрения традиционалистов ХХ в., которые всю полноту полномочий возлагали исключительно на национальные государства, по сути современные образования. Доктрина Аззама также была гораздо менее противоречива, чем революционный исламизм Саида Кутуба, так как борьба, к которой призывал Аззам, — защита мусульманских земель от немусульманской агрессии — ничем не отличалась от джихада в ортодоксальном представлении. И напротив, революционеры предлагали убийство номинально мусульманских правителей, что гораздо более проблематично с теологической точки зрения^71. Более того, тактика партизанской борьбы, характерная для доктрины иностранных боевиков, гораздо больше совпадала с классическими исламскими правилами ведения войны, чем террористические атаки, предлагаемые многими другими вооруженными группами исламистов^72.

Почему же тогда доктрина Аззама не смогла мобилизовать большее количество людей? Один из очевидных ответов на этот вопрос заключается в том, что ей приходилось конкурировать с другими идеологиями и формами самоидентификации. Местные, региональные и политические вопросы все еще оставались главными для большинства обычных людей. Более того, доктрина Аззама противостояла очень серьезной теологической точке зрения по вопросу о том, является ли участие в иностранных конфликтах личным долгом каждого. Как было замечено ранее, значительное большинство исламских ученых считало, что участие в мусульманских войнах за национальное освобождение может происходить исключительно с разрешения правительства, родителей и кредиторов соответствующего рекрута. С этой точки зрения отправка за границу для участия в джихаде без разрешения есть грех. И хотя существуют основания для сомнений в том, до какой степени идеология может быть сдерживающим фактором, данная доктрина отразилась на наборе добровольцев, свидетельства чему имеются в недавно опубликованной работе о родительском согласии на джихад в Пакистане^73. Таким образом, идея общественного долга становилась существенным препятствием для заинтересованных в джихаде и удобной отговоркой для незаинтересованных. Идея общественного долга доминировала, так как ее поддерживали правительства и религиозные организации, которые, по понятным причинам, не хотели терять свой религиозный авторитет. И хотя доктрина Аззама была противоречива, в ней все же содержалась аргументация для тех, кто хотел стать иностранным боевиком.

Основываясь на доводах, приведенных выше, можно сделать вывод, что существует специфическая доктрина иностранных боевиков, сформировавшаяся только в 1980-х годах. Таким образом, активизация иностранных боевиков после 1980 г., скорее всего, связана с возникновением общественного движения, из которого вышли первые участники движения и идеология последующих мобилизаций. Но как появились сами первые участники и их идеи?

Зарождение движения иностранных боевиков

Исследователи гражданских войн, как правило, избегают обсуждать проблему первоистоков первых участников движения иностранных боевиков и их взглядов^74. Большая часть исследований обращает внимание не на первых участников, а на более поздних, и на это имеются определенные причины. Во-первых, исследование зарождения идеологий сопряжено с изучением неуловимого мира идей, имеющиеся данные о которых немногочисленны, а их достоверность не всегда однозначна, в результате чего бывает трудно осуществлять проверку доводов. Во-вторых, изучение новых участников движения более важно для объяснений крупномасштабных конфликтов. В-третьих, во всех гражданских войнах повторяются одни и те же типы мотивации, что делает изучение мотивации первых участников малоинтересным. Тем не менее роль первых участников и их идеологии в движении иностранных боевиков настолько велика, что ее нельзя не изучать. Сложность установления причинно-следственных связей не должна мешать исследователям предлагать обоснованные гипотезы.

В этой части мы предлагаем объяснение появления первых участников движения иностранных боевиков и их идей. Наши объяснения, хотя и не подводят четкую теоретическую базу, основываются на литературе об общественных движениях и о национализме. И то, и другое научное направление изучает проблематику общественных движений. Мы разделяем убеждение многих исследователей общественных движений в том, что зарождение движения возможно только в случае сочетания ряда факторов, а именно политических возможностей, организационных структур и культурных особенностей^75. Тем не менее нас интересуют главным образом отличительные черты появления организационных структур и культурных особенностей, а эти темы в литературе об общественных движениях детально не раскрываются^76. Чтобы объяснить мотивацию и специфический выбор идеологического дискурса первыми участниками, мы использовали литературу в области исследований национализма о конкуренции элит и политической борьбе за популярность^77.

Важно подчеркнуть, что в данной части делается попытка объяснить не просто появление иностранных боевиков в Афганистане, но возникновение движения настолько крупного, что оно способно было пережить войну. Мы не намереваемся давать описание всех этапов мобилизации. Нас интересует то, как движение сформировалось изначально (а именно в период между 1979 и 1985 гг.). После того как в Пешаваре сформировалось сообщество иностранцев и появился вербовочный дискурс, на форму и масштаб мобилизации влияло множество факторов, кроме хиджасского панисламизма.

Гипотеза

Наша гипотеза основывается на трех наблюдениях. Во-первых, имеется существенное различие между идеологией иностранных боевиков и идеологиями, которые, как обычно считается, являются ее предшественниками, такими как кутубизм или ваххабизм. Египетский идеолог Саид Кутуб (1906–1966) выступал за революции в мусульманских странах, но он редко упоминал какие-либо конфликты с немусульманами, кроме Палестины, и ни в коем случае не призывал людей участвовать в других мусульманских войнах за освобождение^78. Таким же образом Мухаммад ибн Абд аль-Ваххаб (Muhammad Ibn Abd al-Wahhab (1703–1792) и его толкователи из религиозных учреждений Саудовской Аравии ХХ в. писали об идеологическом и нравственном очищении мусульман, но не о международной политике^79. Даже в конце 1950-х годов ваххабитское духовенство не считало неваххабитов мусульманами и тем более не братьями в сообществе мусульманских народов^80. В противоположность широко распространенной точке зрения, официальные религиозные деятели Саудовской Аравии никогда не объявляли личным долгом каждого мусульманина участие в войне в Афганистане 1980 г. или в последующих конфликтах (хотя они, как и другие консервативные теологи во многих других странах, нередко заявляли об обязанности оказывать помощь мусульманам-мятежникам).

Во-вторых, имеется ряд трудов, относящихся к периоду с 1970-х по начало 1980-х годов, совпадающих с дискурсом иностранных боевиков. В этот период публикующиеся международными исламскими организациями (МИО) материалы были полны статей, сообщавших о плачевном положении мусульман в мире. Эти журналы призывали к оказанию финансовой помощи таким же способом, как иностранные боевики призывали вступать в их ряды.

В-третьих, сообщество, которое занималось публикацией этих статей, также организовывало и всемирную гуманитарную помощь мусульманам, ставшим жертвами войн и катастроф. В начале 1980-х годов, задолго до начала хоть сколь-нибудь значимого присутствия иностранных боевиков, представители Всемирной исламской лиги (Muslim World League) и связанные с ней благотворительные фонды оказывали беженцам из Афганистана и Пакистана заметную помощь. И напротив, представители религиозной ассоциации ваххабитов не появлялись ни в Пакистане, ни в Афганистане до конца 1980-х годов.

Таким образом, мы утверждаем, что существует панисламистское движение, которое появилось как умеренное в 1970-х годах и привело к формированию радикального ответвления в 1980-х годах^81. Мы также предполагаем, что движение панисламистов распространялось в тех же условиях, что и другие движения подобного рода, а именно в условиях противостояния элит и их борьбы за популярность. Участие высокообразованной прослойки в международных мусульманских организациях в 1970-х годах могло привести к противостоянию элит, в котором, с одной стороны, принимали участие международные активисты, и официальные политические и религиозные элиты мусульманских стран — с другой. Мы гипотетически описали упрощенную последовательность событий, приведших к появлению первых арабов в Афганистане и образованию их идеологии (рис. 1). Ниже будут более подробно описаны эти события и объяснено, какие механизмы были задействованы в них.

Рис. 1. Причины появления движения иностранных боевиков и его идеологии

Распространение движения панисламистов

Идея, что все мусульмане — один народ, появилась вместе с исламом, и начиная с XIX в. политические деятели использовали понятие «умма» для самых разнообразных целей^82. Тем не менее следует отделить движение панисламистов, которое описывается здесь, от ранних проявлений панисламизма, особенно от попыток исламистов восстановить халифат, и от внешнеполитической доктрины саудовского короля Фейсала (Faisal) в 1960-х годах. Сторонники халифата стремились к созданию официального политического союза мусульманских стран; король Фейсал добивался координации международной политики между мусульманскими странами.

Панисламистское движение 1970-х годов не предполагало ни того ни другого; его целью было содействовать распространению информации о жизни мусульман в мире и о повсеместном взаимодействии мусульман. Можно сказать, что внешнеполитическая доктрина короля Фейсала заложила идеологические основы для панисламизма Хиджаза.

Это движение появилось в начале 1960-х годов в западной части Саудовской Аравии под названием «Хиджаз», где существовала развитая сеть религиозных организаций, появившихся в 1960-х годах в силу разных причин. Всемирная исламская лига была создана в Мекке в 1962 г. остатками движения за воссоздание халифата^83. Усилия короля Фейсала по противодействию Насеру привели к созданию Организации Исламская конференция — ОИК (со штаб-квартирой в Джидде)84. В то же время благодаря быстрому развитию образования в Саудовской Аравии в этом регионе стали появляться крупные университеты, например Международный исламский университет в Медине, основанный в 1961 г. В 1967 г. был учрежден Университет имени короля Абд аль-Азиза (Abd al-Aziz) в Джидде, в том же году к нему был присоединен Колледж шариата в Мекке (позднее переименованный в Университет Ум аль-Кура (Umm al-Qura)). К 1970 г. в треугольнике между Меккой, Мединой и Джиддой образовалось крупнейшее в мире сосредоточение исламских религиозных институтов. Их было столь много, что фактически Саудовская Аравия не могла заполнить в них все вакансии.

Благодаря удачному для Саудовской Аравии стечению обстоятельств, развитию религиозного анклава в Хиджазе предшествовали гонения на «Братьев-мусульман», в результате которых тысячи исламистов бежали в королевство^85. Первая волна иммиграции пришлась на период конца 1950-х — начала 1960-х годов, ей предшествовали гонения на Братство в Египте (с 1954 г.), Ираке (с 1958 г.) и Сирии (с 1958 г.). Небольшой поток иммигрантов продолжал идти на протяжении 1960-х годов до тех пор, пока в 1970-х годах не пришла следующая крупная волна иммиграции из Египта, вызванная амнистией египетских исламистов в 1971 г. при новом президенте Египта Анваре Садате. Эти хорошо образованные люди сформировали основной костяк образовательной системы Саудовской Аравии в 1960-х и 1970-х годах, поступив на работу в саудовские школы и университеты. Изгнанные «Братья-мусульмане» стали основой преподавательского состава в Университете имени короля Абд аль-Азиза в Джидде и его филиале в Мекке, а также в Международном исламском университете в Медине^86. Кроме того, они составляли значительную часть кадров международных исламских организаций. Хиджаз, уже ставший к тому времени относительно космополитичным городом благодаря ежегодному паломничеству в Мекку и морской торговле через порт Хиджаза, стал огромным плавильным котлом для международных исламистских сил.

У большинства из этих высокообразованных активистов не было возможностей влиять на политику в их родных странах. Никто не ждал изгнанных «Братьев-мусульман» на их родине. Даже саудиты, работавшие в международных исламских организациях (МИО) или хиджазских университетах, были в достаточной степени маловлиятельны в рамках политической системы, все основные решения в которой принимались королевской семьей в Эр-Рияде; наибольшим религиозным престижем обладала ваххабитская аристократия в центральном регионе Наджа. Таким образом, исламисты в Хиджазе представляли собой маргинализированную элиту. Тем не менее у них были возможности для международной деятельности. Благодаря МИО у них появилась возможность для переправки через границу своих идей и сторонников, а саудовская терпимость к исламистам позволяла им принимать заграничных гостей.

В результате этих двух факторов зародилось панисламистское общественное движение с двумя частично пересекающимися организационными структурами. Первой и наиболее оформившейся структурой были МИО, особенно Всемирная исламская лига и ее многочисленные дочерние организации. Перед Лигой была поставлена задача способствовать международной мусульманской солидарности; для этих целей ей был выделен щедрый бюджет, особенно после нефтяного кризиса 1973 г.87 Второй структурой стала Международная организация «Братья-мусульмане» (Аль-Танзим Аль-Дували, al-Tanzim al-Duwali), сформировавшаяся в конце 1970-х годов и официально учрежденная в 1982 г.88 Эта тайная организация была создана для координации действий между филиалами Братства в различных странах и для расширения его международного влияния. Она стала ядром широкой интернациональной сети «Братьев-мусульман», которые были заинтересованы прежде всего в международной, а не внутренней политике.

Не считая Рейнхарда Шульце (Reinhard Schulze), лишь несколько исследователей уделили внимание хиджазской панисламистской общине, и еще меньшее количество рассматривало ее как нечто независимое от интересов саудовского правительства и ваххабитских религиозных организаций^89. Практически во всей научной литературе упоминается, как общее место, «саудовская поддержка» афганскому джихаду, как будто бы саудовское правительство или некий ваххабитский Коминтерн распределяли и контролировали все средства и людские ресурсы, экспортировавшиеся за рубеж. Данное мнение во многом появилось благодаря закрытости королевства для иностранных обществоведов вплоть до 2002 г. С тех пор практические исследования на месте продемонстрировали, что религиозная жизнь и государственная бюрократия в Саудовской Аравии гораздо более децентрализованы, чем было принято думать ранее^90. И хотя МИО располагались и частично получали финансирование от Саудовской Аравии, в международных делах они обладали достаточной независимостью. Особенно верно это утверждение в отношении низового и среднего звеньев МИО, независимость которых распространялась не только на международные отношения. Эксперт по Афганистану Жиль Дорронсоро (Gilles Dorronsoro) в своем исследовании деятельности Всемирной исламской лиги в начале 1980-х годов в Пешаваре отметил, что «Саудовская Аравия, бывшая главным спонсором, очевидно, не тщательно контролировала использование ее средств, в то же время местные сотрудники воспринимались как члены “Братьев-мусульман”. Кроме того, Саудовский красный полумесяц напрямую финансировался правительством Саудовской Аравии, однако и в этом случае его сотрудники принадлежали к движению Братьев»91. Это не значит, что власти Саудовской Аравии не играли никакой роли и не несут ответственности за мобилизацию арабов в Афганистан, но необходимо учитывать, что централизованный государственный надзор не был настолько силен, как об этом говорится в существующих исследованиях.

Хиджазские активисты имели сильную заинтересованность в улучшении информированности общества о международных мусульманских делах. Чем большее значение общественность и официальная элита придавали панисламистским вопросам, тем большую роль играли МИО и тем быстрее росли их бюджеты. «Братья-мусульмане» также хотели извлечь выгоды из популярности панисламизма во внутренних делах, учитывая, что международная политика власти базировалась на принципе realpolitik. Египет, где Садат в 1978 г. приступил к не пользующимся народной поддержкой мирным переговорам с Израилем, был даже не единственным примером.

Чтобы повысить заинтересованность в международных мусульманских делах, эти активисты создали дискурс панисламистской идентичности, в котором утверждалось единство мусульманских народов и подчеркивались внешние угрозы^92. Как и многие другие дискурсы идентичности, он подогревал алармистские настроения, представлял мусульман жертвами, подразумевал заговор и имел ксенофобский характер. Это был нарратив жертвы, делавший акцент на страданиях мусульман во всем мире. Особое внимание в нем уделялось тому, что Сэмюэл Хантингтон назвал «конфликтами на стыке цивилизаций»93. Ни один идеолог не может считаться основателем данного дискурса; скорее всего, он развился постепенно в результате последовательного повышения градуса риторики. Многое в нем повторяло темы, затронутые ранними панисламистами и борцами с колониализмом, но хиджазский панисламистский дискурс был более алармистским и более глобальным, чем его предшественники. Показательна речь генерального секретаря Всемирной исламской лиги Мухаммада Али Харакана (Muhammad Ali Harakan), произнесенная в апреле 1980 г.: «Джихад — это ключ к успеху и благосостоянию мусульман, в особенности тогда, когда их святыни находятся под сионистской оккупацией в Палестине, миллионы мусульман подвергаются гонениям, страдают от несправедливости, пыток, им угрожают смерть и полное истребление в Бирме, на Филиппинах, в Патани, СССР, Камбодже, Вьетнаме, Кипре, Афганистане и в других местах. Этот долг становится еще более обязывающим и важным с учетом подлых кампаний, развязанных против ислама и мусульман сионизмом, коммунизмом, масонством, кадианитами, бахаитами и христианскими миссионерами»94.

Данное послание было распространено посредством значительной пропагандистской машины, чьим основным элементом были несколько журналов с международным тиражом. Наиболее важными из них были издаваемые Всемирной исламской лигой еженедельники «Новости мусульманского мира» и ежемесячный «Журнал Всемирной исламской лиги», которые издавались как на арабском, так и на английском языках (для подписчиков в Азии и Африке); но и многие другие МИО имели свои собственные журналы. В конце 1970-х годов благодаря увеличению финансирования и применению новых технологий возросли их качество и сеть распространения. К началу 1980-х годов они печатались на качественной бумаге с большим количеством фотографий, крупным планом изображающих раненых мусульманских женщин и детей, что, по всей видимости, увеличило их влияние. В каждом журнале содержались телефоны для желающих заняться благотворительностью в обозначенных целях. «Братья-мусульмане» в 1970-х годах также начали издавать периодику, в том числе два своих главных журнала: «Аль-Мужтама» (al-Mujtama) в Кувейте с 1969 г. и «Аль-Дава» (al-Dawa) в Египте с 1976 г. Цивилизационные конфликты и мусульманское единство были основными темами этих изданий с конца 1970-х по начало 1980-х годов, при этом, в отличие от МИО, они (особенно в наименьшей степени подвергавшийся цензуре «Аль-Мужтама») также освещали мусульманскую политику в своих странах.

Правительства терпимо относились к распространению панисламистской пропаганды, так как она в первую очередь очерняла не их самих, а немусульманские страны. Для мусульманских политиков борьба с популистским панисламизмом могла принести слишком мало выгод и слишком много проблем. В то же время, разрешая или даже поддерживая его, они могли отвлечь внимание от своих внутренних дел. В итоге некоторые государства, например Саудовская Аравия, занимались тем, что пытались продемонстрировать даже большую заботу о судьбах мусульманских народов, чем сами панисламисты^95.

Логично предположить, что события в международной политике конца 1970-х — начала 1980-х годов способствовали убежденности панисламистов в своей правоте и, как результат, способствовали широкому распространению их идеологии. В данный период произошло несколько новых конфликтов, например в Ливане и Афганистане, с беспрецедентным количеством жертв со стороны мусульман. Также продолжали усиливаться трения на имеющем символическое значение арабо-израильском фронте, повлекшие вторжения Израиля в Ливан в 1978 и 1982 гг. Хотя точную статистику собрать нелегко, многое указывает на то, что вышеупомянутые средства пропаганды способствовали распространению панисламистских идей в широкой среде арабов и мусульман в 1970-х и 1980-х годах. К примеру, в Саудовской Аравии сбор пожертвований на помощь мусульманам рос значительными темпами, часто опережающими рост ВВП страны^96.

Панисламисты практиковались также в оказании по всему миру помощи нуждающимся мусульманам в знак солидарности. В 1970-х и 1980-х годах значительно расширилась сеть мусульманских благотворительных организаций, большая часть из которых контролировалась ИМО^97. Так же, как и светские благотворительные фонды, эти организации следили за гуманитарной ситуацией в мусульманском мире и были готовы быстро развернуть свою деятельность в любом регионе в случае кризиса. Подобный кризис разразился в Афганистане после коммунистического переворота в апреле 1978 г. и ввода советских войск в конце декабря 1979 г.

Первые арабы в Афганистане

Обычно появление арабских сторонников джихада в Афганистане в 1980-х годах в мусульманских источниках описывается как незамедлительная и спонтанная реакция мусульманского сообщества на советское вторжение. Исторические свидетельства говорят о другом^98. Мобилизация иностранных боевиков произошла во второй половине 1980-х годов; в период с 1980 по 1984 г. в Афганистан приехали воевать лишь несколько десятков арабов^99.

Первыми арабами, приехавшими в Афганистан, были не боевики, а сотрудники гуманитарных миссий, посланные на благотворительные средства организаций из Хиджаза. С 1980 по 1984 г. несколько сотен подобных сотрудников прибыли в Пешавар для помощи афганским беженцам. Также несколько представителей Всемирной исламской лиги и Международного исламского университета в Медине прибыли для оценки ситуации^100. В этих акциях также принимало участие небольшое количество организаций из других стран, но большинство составляли сотрудники благотворительных фондов, прибывших в первые четыре года из Хиджазской панисламистской общины^101. Этим объясняется и то, что большинство саудовских боевиков, приехавших в Афганистан до 1987 г., были из Хиджаза^102.

Главным первопроходцем военной мобилизации по всем известным данным стал уже упоминавшийся Абдулла Аззам^103. Палестинский священник, перебравшийся в Пакистан в ноябре 1981 г., не был первым арабом, заинтересовавшимся военным (в противоположность гуманитарному) измерением афганского джихада, но он стал его наиболее эффективным сторонником на первом этапе, представлявшем огромную важность^104. В исламистском сообществе Аззам известен как духовный отец афганских арабов, и имеющиеся в настоящее время исторические свидетельства подтверждают эту репутацию. Он прибыл в Пакистан в 1981 г.; публиковал вербовочную литературу начиная с 1982 г.; говорил о роли Афганистана в арабском мире с 1983 г.; учредил в Пешаваре организацию, известную как Служебное бюро, занимавшуюся перевозками иностранных боевиков в конце 1984 г. Важность его деятельности подтверждается тем, что, по имеющимся фактам, большинство боевиков, приехавших в Пешавар до 1986 г., были либо вдохновлены текстами Аззама, либо пользовались помощью Служебного бюро, или и тем и другим вместе взятым^105.

И хотя существуют свидетельства аналогичных попыток мобилизации иностранных боевиков в тот же или более ранний период, ни один другой человек или сеть не были и близко настолько же успешными рекрутировании боевиков из самых разных стран вплоть до 1985 г.106 Влияние Аззама было усилено двумя факторами: во-первых, его статусом религиозного ученого и, во-вторых, его связями с панисламистским сообществом. Благодаря первому фактору его тексты произвели такое сильное впечатление, какого не смогли достичь менее профессиональные активисты, в какой бы форме они ни вели пропаганду. Благодаря второму он получил доступ к ресурсам и возможностям, какими не обладали люди, не имевшие подобных связей.

Личное участие Аззама в делах Афганистана демонстрирует международную роль «Братьев-мусульман» и Всемирной исламской лиги на ранних этапах мобилизации. Аззам был палестинцем, жившим на Западном берегу, который сбежал в Иорданию во время войны 1967 г. Несмотря на то что Аззам провел большую часть 1970-х годов в Омане, он сохранял тесные связи с панисламистами из Хиджаза. В течение короткого периода времени в 1968 г. он работал учителем в Саудовской Аравии; с 1970 по 1972 г. вращался в кругах египетских «Братьев-мусульман»; в конце 1970-х годов^107 он принимал участие в международных встречах «Братьев-мусульман». В начале 1981 г. из-за его политической деятельности ему пришлось покинуть Университет Иордании и уехать из страны. Он эмигрировал в Саудовскую Аравию, где благодаря связям с «Братьями-мусульманами» нашел работу в Университете имени короля Абд аль-Азиза в Джидде. По словам самого Аззама, идея поехать в Пакистан возникла у него в сентябре 1981 г. благодаря случайной встрече в Мекке с Камалем Аль-Сананири, одним из лидеров египетских «Братьев-мусульман», который только что вернулся из разведывательной поездки в Пакистан, которую он совершил по заданию Братства^108. Аль-Сананири намеревался поехать в Пакистан через несколько месяцев и убедил Аззама, которого знал по встречам Братства в 1970-х годах, присоединиться к нему. Аль-Сананири так и не добрался до Исламабада, так как, когда он вернулся в Каир за своей семьей, был арестован и убит египетской полицией^109. Аззам, теперь уже твердый в своем намерении поехать в Пакистан, занял преподавательскую должность в только что учрежденном Международном исламском университете Исламабада, чей международный факультет напрямую финансировался Всемирной мусульманской лигой^110. Таким образом, в течение всего времени, начиная с прибытия Аззама в Пакистан в декабре 1981 г., до того, как он переехал на постоянное жительство в Пешавар в 1986 г., лидер арабского движения в Афганистане жил на зарплату, которую выплачивала ему Всемирная мусульманская лига.

До сих пор не ясно, почему Аззам решил настаивать на вмешательстве иностранных боевиков в афганский конфликт, вместо того чтобы просто требовать большей финансовой помощи Афганистану. Он мог искренне верить, что официальная позиция исламских традиционалистов ХХ в. — которая наделяла национальные государства правом запрещать своим гражданам участие в иностранной военной деятельности — была неверной. В конце концов, классическое исламское право не упоминало национальные государства. Более того, как у человека без гражданства, дважды насильно согнанного с места жительства, родившегося на территории оккупированного государства, которое соседние страны так и не смогли освободить, у него не было особых причин доверять государству защиту мусульманской общины. У него также могла была быть и более практическая цель, а именно создание международных вооруженных сил, которые могли бы поддерживать мусульман в оккупированных странах, таких как его родная Палестина. Аззам провел год среди палестинских федаинских боевиков на границе Иордании и Израиля в 1969 г. и был глубоко предан делу вооруженной борьбы против Израиля^111. В действительности он всегда рассматривал Палестину как более важный, хотя и недоступный участок фронта, нежели Афганистан^112.

Основной причиной популярности мобилизационного призыва Аззама в 1980-х годах стало то, что он наложился на умеренный панисламистский дискурс, к которому значительные массы людей уже привыкли за предшествующие десятилетия^113. Для тех, кто верил в то, что мусульмане подвергаются гонениям и должны помогать друг другу, было не так уж сложно поверить и в то, что эта помощь должна включать военную поддержку. В конце концов, именно этим и занимались мусульманские государства, поставляя афганским моджахедам оружие на миллиарды долларов.

Чтобы лучше оценить важность Аззама и хиджазских панисламистов, можно представить себе обратную ситуацию, в которой они бы отсутствовали. Государственная поддержка афганцев осталась бы на прежнем уровне, но количество иностранных боевиков значительно сократилось бы, а доктрина иностранных боевиков не пользовалась бы таким влиянием. Египетские и сирийские революционеры отправились бы туда в поисках безопасного укрытия, но их маргинальный статус не позволил бы им путешествовать и собирать средства так же, как это делал Аззам. Кто-нибудь из их среды мог бы сформулировать похожую доктрину, но это был бы профан, не обладающий необходимым религиозным авторитетом (Аззам был единственным представителем арабского духовенства, активно занимавшимся вербовочной деятельностью). В результате сообщество иностранных боевиков состояло бы в основном из неотмобилизованных революционеров и из нескольких авантюристов. Небольшая военная международная сеть пережила бы войну, но, скорее всего, не превратилась бы в серьезное движение, которое существует сегодня.

Насколько объективно обусловленным было появление движения иностранных мусульманских боевиков? С одной стороны, доктрина иностранных боевиков была естественным продолжением панисламизма, чье развитие объясняется значительным количеством причин, многие из которых носили структурный характер. Единственным из повлиявших на рост панисламизма событием, носившим случайный внешний характер, был, наверное, нефтяной кризис 1973 г., благодаря которому хиджазские МИО получили доступ к крупным финансовым ресурсам. С другой стороны, феномен иностранных боевиков вряд ли развился бы до существующих масштабов, если бы не такие случайные факторы, как советское вторжение в Афганистан и личность Абдуллы Аззама. Подытоживая, можно сделать вывод, что появление иностранных боевиков было предопределено, но масштабы этого феномена — нет.

Заключение

В статье приведены причины активизации интернационального джихадизма. Предыдущие исследования акцентировали внимание на идеях Саида Кутуба, на ваххабизме и на государственной поддержке афганского джихада, которые, как мы продемонстрировали, не могут в достаточной степени объяснить причины возникновения этого феномена. В свою очередь, мы связали зарождение движения иностранных боевиков с панисламистским движением, появившимся в 1970-х годах в Хиджазе в результате конкуренции элит.

Это открытие, возможно, должно повлиять на понимание исследователями самой сути международного вооруженного исламизма. Оно позволяет выйти за пределы дебатов о роли религии и политики в развитии джихадизма, дебатов, которые в своей крайней форме противопоставляют тех, кто рассматривает «Аль-Каиду» как обскурантистский культ насилия, и тех, кто считает ее появление естественной реакцией на политику Запада в мусульманском мире. Очевидно, что международное повстанческое движение имеет идеологическую основу, но эта идеология также неоднозначна, так как, будучи панисламистской, она, возможно, имеет больше общего с национализмом, чем с утопическими религиозными представлениями. И наоборот, определенные стороны политики Запада в 1990-х и 2000-х годах, вероятно, подстегнули международное повстанческое движение, но только потому, что благоприятная почва для подобной реакции была подготовлена заранее. Кроме того, действия незападных немусульманских вооруженных сил, например русских в Афганистане и Чечне, израильтян в Палестине, сербов в Боснии, вероятно, внесли как минимум не меньший, чем внешняя политика США, вклад в формирование панисламистских представлений о собственной жертвенности.

Отдельно исследуя иностранных боевиков в качестве самостоятельных акторов, статья привносит столь необходимое концептуальное дополнение к исследованию международных вооруженных движений. Разделение между иностранными боевиками и международными террористами позволяет исследователям очевидным образом продемонстрировать, что, хотя международные боевики и «Аль-Каида» происходят из одного панисламистского движения, их политические воззрения не полностью совпадают. Что особенно важно, оба сообщества часто соревновались друг с другом за ресурсы, часто доходя до уничтожения^114. Также доказывается, что иностранные боевики пользуются большей популярностью и поддержкой в мусульманском мире, чем «Аль-Каида», благодаря чему им удается легче вербовать людей и получать материальную помощь^115. Существование связей между движениями и их членами не должно преуменьшать значение этого аналитического различия; как ничто другое, оно свидетельствует о важности исследования сущности этих связей.

Из результатов исследования следует как минимум два важных политических вывода. Во-первых, те, кто пытается остановить пополнение иностранных боевиков новыми членами, должны понять, что вербовочная пропаганда базируется прежде всего не на сложных теологических аргументах, но на простых, естественных человеческих чувствах солидарности и альтруизма. Поэтому западным правительствам не следует сильно беспокоиться по поводу распространения ультраконсервативного салафизма, а больше внимания обращать на популистские антизападные репортажи по телевизионной сети «Аль-Джазира» и быстрое распространение аудиовизуальной пропаганды в Интернете. Более того, долгосрочная политика, направленная на противодействие вербовке иностранных боевиков, должна содержать стратегии подрыва панисламизма, например путем распространения информации о фактических ошибках в панисламистской идеологии представления себя жертвами, а также с помощью поддержки различных форм государственного национализма и других местных форм самоидентификации. Во-вторых, западные политики должны хорошо понимать, что большинство мусульман не одинаково относятся к иностранным боевикам и к террористам, и на этом основании корректировать свою публичную внешнюю политику. Смешение этих двух понятий на Западе стало основной причиной трудностей во взаимопонимании с мусульманским миром, начиная с террористических атак 11 сентября 2001 г. В то же время и Запад, и мусульманские правительства должны продолжать борьбу с движением иностранных боевиков, так как большая часть членов «Аль-Каиды» начинали как военные добровольцы.

Хотя данная статья написана в основном не для теоретических изысканий, она, возможно, определила черты будущей теории об иностранных боевиках. Как представляется, для формирования крупномасштабной международной мобилизации иностранных боевиков необходимы два ключевых компонента: идеология, основанная на солидарности внутри воображаемого трансграничного сообщества, и сильные кадры из числа международных активистов. Первое — относительно распространенное явление, но не второе, так как государства, как правило, редко позволяют подобным кадрам формироваться. По видимости, в ХХ в. есть только два примера немусульманских, глобальных и частных мобилизаций крупного масштаба, а именно Интернациональные бригады во время Гражданской войны в Испании и еврейские добровольцы во время арабо-израильской войны 1948 г. И в том и в другом случае во главе мобилизаций стояли сильные кадры международных активистов, представлявшие Коминтерн и Еврейское агентство соответственно. Как и хиджазские панисламисты, эти организации обладали частичной автономией от государства, но при этом имели доступ к ресурсам и привилегиям, как правительство. Все три кадровых актива возникли в достаточно исключительных обстоятельствах: Коминтерн — в 1919 г. после революции в России, Еврейское агентство — в 1930-х годах как реакция на нацистские гонения, хиджазские панисламисты — в 1970-х годах в молодом и быстроразвивающемся государстве саудитов. В случае, если в будущем другие транснациональные идентичности приступят к созданию нового феномена иностранных боевиков, им потребуются также хорошо организованные, хорошо финансируемые и независимые кадры.

В настоящее время будущее движения мусульманских иностранных боевиков неясно. С одной стороны, увеличившиеся гонения со стороны государства, прежде всего в Саудовской Аравии (после террористической кампании 2003 г. в королевстве), снижают шансы на появление в ближайшем будущем крупномасштабных мобилизаций. С другой стороны, Интернет в значительной степени упростил доступ к пропаганде иностранных боевиков, а цена транспортировки по-прежнему низка. Поэтому следующий крупный конфликт в мусульманском мире повлечет за собой очередное появление иностранных боевиков.

Приложение

Революции и войны в мусульманском мире в 1940–2010 гг.

Продолжение приложения

Место
конфликта

Дата

Противоборствующие стороны

Религиозные различия

Повстанцы-исламисты

Погибшие

Международные иностранные боевики

Иностранные боевики

Происхождение

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Индонезия 1

1945–1946

Индонезия — Нидерланды

да

—

н.д.

—

—

Йемен 1

1948

Имам Яхья — Оппозиция

—

—

4 000

—

—

Кашмир 1*

1948

Пакистан — Индия

да

—

7 500

—

да

Египтяне (сирийцы, иорданцы)

Палестина 1*

1948

Арабская коалиция — Израиль

да

—

20 000

—

—

Индонезия 2

1950

Индонезия — Южные Молуккские острова

—

—

н.д.

—

—

Тунис

1952–1954

Тунис — Франция

да

—

2 000

—

—

Марокко 1

1953–1956

Марокко—Франция

да

да

н.д.

—

—

Индонезия 3

1953

Индонезия — Дар-уль-Ислам

—

—

н.д.

—

Алжир 1

1954–1961

Алжир — Франция

да

—

182 500

—

да

Тунисцы

Суэц *

1956

Египет — Британия/Франция/Израиль

да

—

2 100

—

—

Индонезия 4

1958–1960

Индонезия — Дар-уль-Ислам и др.

—

—

33 400

—

—

Ливан 1

1958

Нассериты — Шамун

—

—

1 400

—

—

Ирак 1

1959

Ирак — племя шаммар

—

—

2 000

—

да

Курды

Ирак 2

1961–1974

Ирак — курды

—

—

н.д.

—

—

Место
конфликта

Дата

Противоборствующие стороны

Религиозные различия

Повстанцы-исламисты

Погибшие

Международные иностранные боевики

Иностранные боевики

Происхождение

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Алжир 2

1962–1963

Алжир — Кабилия

—

—

500

—

—

Йемен 2

1962–1969

Социалисты — роялисты

—

—

н.д.

—

—

Судан 1

1963–1972

Судан — Анья Нья

да

—

н.д.

—

—

Индонезия 5

1965–

Индонезия — Западное Папуа

—

—

н.д.

—

—

Кашмир 2*

1965

Пакистан — Индия

да

—

5 000

—

—

Чад 1

1965–

Чад — Национальный фронт освобождения Чада и др.

—

—

35 600

—

да

Исламский легион

Палестина 2*

1967

Арабская коалиция — Израиль

да

—

5 400

да

—

Филиппины

1968–

Национальный фронт освобождения Моро — Исламский освободительный фронт Моро-Манила

да

частично

н.д.

да (1990-е годы)

—

Иордания

1970

Федаины — Иордания

—

—

н.д.*

—

—

Кашмир 3

1971

Пакистан — Индия

да

—

11 200

—

—

Пакистан 1

1971

Восток — запад Пакистана

—

—

н.д.

—

—

Палестина 3*

1973

Арабская коалиция — Израиль

да

—

11 100

—

—

Пакистан 2

1973–1977

Пакистан — Балх

—

—

8 600

—

—

Кипр*

1974

Турецко-греческий спор за Кипр

да

—

н.д.

—

—

Марокко 2

1975–1988

Марокко — Полисарио

—

—

13 000

—

—

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Ливан 2

1975–1990

Различные вооруженные формирования

—

Шииты

144 000

да

—

Индонезия 6

1975–1999

Индонезия — Восточный Тимор

да

—

75 000

—

—

Бангладеш

1976–1997

Бангладеш — Шанти Бахини

—

—

1 200

—

—

Огаден 1*

1977–1978

Сомали — Эфиопия

да

—

45 000

—

—

Турция 1

1977–1980

Леворадикальные — праворадикальные вооруженные формирования

—

—

н.д.*

—

—

Иран 1

1978–1979

Исламисты — шах

—

Шииты

н.д.*

—

—

Иран 2

1979–1993

Иран — курды

—

—

н.д.

—

—

Афганистан 1

1978–1992

Моджахеды — Советский Союз/Кабул

да

да

495 000

да

—

Иран—Ирак*

1980–1988

Иран — Ирак

—

—

644 500

—

—

Сомали 1

1981–1991

Могадишо — кланы

—

—

н.д.

—

—

Ливан 3*

1982

Ливан — Израиль

да

—

н.д.*

—

—

Судан

1983–

Хартум — Народная освободительная армия Судана

да

—

58 200

—

—

Турция

1984–1999

Турция — Курды

—

—

34 300

—

—

Йемен

1986–1987

Социалистические вооруженные формирования

—

—

н.д.

—

—

Палестина 4**

1987–1993

Палестинцы — Израиль

да

да

1 600

—

—

Кашмир 4

1989–

Пакистан — Индия

да

да

н.д.

да (90-е годы)

—

Сенегал

1989–

Сенегал — Казаманс

—

—

1 300

—

—

Война в Заливе*

1990–1991

Ирак — Международная коалиция

частично

—

29 000

—

—

Синьцзян

1991–

Китай — Восточный Туркестан

да

да

н.д.*

—

—

Место
конфликта

Дата

Противоборствующие стороны

Религиозные различия

Повстанцы-исламисты

Погибшие

Международные иностранные боевики

Иностранные боевики

Происхождение

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Индонезия 7

1991–

Индонезия — движение «Свободный Ачех»

—

—

4 500

—

—

Сьерра-Леоне

1991–

Различные вооруженные формирования

—

—

14 200

—

—

Сомали 2**

1991–2005

Различные вооруженные формирования

—

—

н.д.

да

—

Афганистан 2**

1992–2001

Масуд — Хекматиар; Талибан — Северный альянс

—

да

н.д.

да

—

Азербайджан

1992–1994

Баку — Нагорный Карабах

да

—

н.д.

—

—

Босния

1992–1995

Боснийцы —сербы/хорваты

да

—

44 800

да

—

Таджикистан

1992–1997

Исламисты — правительство

—

да

30 200

да

—

Алжир

1991–

Исламисты — правительство

—

да

н.д.

да

—

Джибути

1993–1994

Джибути — Фронт за восстановление единства и демократии

—

—

700

—

—

Пакистан 3

1993–1999

Синдхи — мухаджиры

—

—

н.д.

—

—

Йемен 3

1994

Северный — Восточный Йемен

—

—

н.д.

—

—

Чечня **

1994–

Чеченцы — Россия

да

—

92 100

да

—

Чад 2

1994–1998

Чад — южные повстанцы

—

—

н.д.

—

—

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Косово

1998–1999

Освободительная армия Косово — сербы

да

—

4 000

—

—

Эритрея

1998–2000

Эритрея — Эфиопия

частично

—

50 000

—

—

Палестина 5**

2000–

Палестинцы — Израиль

да

—

6 400

—

—

Афганистан 3**

2001–

Талибы — США/НАТО/Кабул

да

да

19 800

—

—

Ирак**

2003–

Сунниты — США/Багдад

да

да

13 500

—

—

Дарфур**

2003–

Народно-освободительное движение Судана / Движение за справедливость и равенство — Хартум

—

—

н.д.

—

—

Сомали 3**

2006–

Шабаб — Временное федеральное правительство/Эфиопия

частично

да

3 600

—

—

Ливан 4**

2006

Хезболла — Израиль

да

шииты

1 300

—

—

Ливан 5**

2007

Фатх аль-Ислам — правительство

—

да

н.д.

—

—

Примечания. Здесь добавлены войны в Ираке, Дарфуре и Ливане 2006 г. и  в Сомали с 2006 г., которые в публикациях «Correlates of War» и Fearon и Latin не учитываются. Возможно, искажая точность подборки, мы добавили две палестинские Интифады (1987–1993 гг. и 2000 г. — по сей день) и конфликт в Ливане 2007 г., которые не подходят под определение мятежа по Fearon и Laitin, но в мусульманском мире повсеместно таковыми считаются. Мы посчитали Чеченские кампании за один конфликт, а не за два, потому что так принято считать в мусульманском мире.

Без звездочки — мятежи (по Fearon и Laitin); * — внутренние конфликты (Correlates of War); ** — добавлены или подобраны автором.

Потери: сумма потерь на поле боя за год по оценке PRIO Battle Deaths dataset за 1946–2008 гг. округлена до 100. В случаях, когда данные о продолжительности конфликта различаются у Fearon and Laitin и PRIO, мы использовали данные PRIO: н.д. — нет оценочных данных; н.д. * — нет в данных PRIO.

Примечания

1 Anthony H. Cordesman, “Iraq’s Evolving Insurgency”, Working Draft (Washington, D.C.: Center for Strategic and International Studies, December 9, 2005), p. 129; и Mohammed M. Hafez, Suicide Bombers в Iraq: The Strategy and Ideology of Martyrdom (Washington, D.C.: United States Institute of Peace Press, 2007), p. 71.

2 См., например, Mohammed M. Hafez, “Jihad after Iraq: Lessons from the Arab Afghans”, Studies in Conflict and Terrorism, Vol. 32, No 2 (February 2009), p. 77; и Thomas Hegghammer, Jihad in Saudi Arabia: Violence and Pan-Islamism since 1979 (Cambridge: Cambridge University Press, 2010), p. 133–138. Под джихадистскими боевиками я подразумеваю суннитских исламистов-агрессоров, а под исламистами — мусульманских религиозных активистов.

3 В арабо-израильской войне 1948 г. принимали участие мусульманские иностранные боевики, но большинство из них были нанятыми членами Армии освобождения (Jaysh al-Inqadh), спонсировавшейся Лигой арабских государств. Они не были самостоятельными добровольцами того типа, какой описывается в статье. См. Haim Levenberg, The Military Preparations of the Arab Community in Palestine, 1945–1948 (London: Frank Cass, 1993), p. 189–210; Joshua Landis, “Syria and the Palestine War: Fighting King ‘Abdullah’s ‘Greater Syria Plan,’” in Eugene L. Rogan and Avi Shlaim, eds., The War for Palestine: Rewriting the History of 1948 (Cambridge: Cambridge University Press, 2007), p. 193; and Benny Morris, 1948: A History of the First Arab-Israeli War (New Haven, Conn.: Yale University Press, 2008), p. 90.

4 По теме «Афганистан в 1980-е», см. Anthony Davis, “Foreign Combatants in Afghanistan”, Jane’s Intelligence Review, Vol. 5, No 7 (1993), p. 327–331; James Bruce, “Arab Veterans of the Afghan War”, Jane’s Intelligence Review, Vol. 7, No 4 (1995), p. 178–180; Barnett R. Rubin, “Arab Islamists in Afghanistan”, in John Esposito, ed., Political Islam: Revolution, Radicalism, or Reform? (Boulder, Colo.: Lynne Rienner, 1997); и Vahid Brown, “Foreign Fighters in Historical Perspective: The Case of Afghanistan”, в Brian Fishman, ed., Bombers, Bank Accounts, and Bleedout: Al-Qa’ida’s Road In and Out of Iraq (West Point, N.Y.: Combating Terrorism Center, 2008), chap. 1. О Боснии см. Evan F. Kohlmann, Al-Qaida’s Jihad in Europe: The Afghan-Bosnian Network (London: Berg, 2004); and John R. Schindler, Unholy Terror: Bosnia, al-Qa’ida, and the Rise of Global Jihad (St. Paul, Minn.: MBI, 2007). О Чечне, см. Murad Batal al-Shishani, Rise and Fall of Arab Fighters in Chechnya (Washington, D.C.: Jamestown Foundation, 2006); Lorenzo Vidino, “The Arab Foreign Fightersand the Sacralization of the Chechen Conflict”, Al-Nakhlah, Spring 2006; Brian Glyn Williams, “Allah’s Foot Soldiers: An Assessment of the Role of Foreign Fighters and Al-Qa’ida in the Chechen Insurgency”, в Moshe Gammer, ed., Ethno-Nationalism, Islam, and the State in the Caucasus: Post-Soviet Disorder (London: Routledge, 2007), p. 156–178; и Cerwyn Moore and Paul Tumelty, “Foreign Fighters and the Case of Chechnya: A Critical Assessment”, Studies in Conflict and Terrorism, Vol. 31, No 5 (May 2008), p. 412–433. Об Ираке смотри Nawaf Obaid and Anthony Cordesman, “Saudi Militants in Iraq: Assessment and Kingdom’s Response” (Washington, D.C.: Center for Strategic and International Studies, 2005); Reuven Paz, “Arab Volunteers Killed in Iraq: An Analysis”, PRISM Papers, Vol. 3, No 1 (March 2005); Alan Krueger, “The National Origins of Foreign Fighters in Iraq”, annual meeting of the American Economic Association, Chicago, Illinois, January 5, 2007; Joseph Felter and Brian Fishman, “Al Qa’ida’s Foreign Fighters in Iraq” (West Point, N.Y.: Combating Terrorism Center, 2007); и Christopher Hewitt and Jessica Kelley-Moore, “Foreign Fighters in Iraq: ACross-National Analysis of Jihadism”, Terrorism and Political Violence, Vol. 21, No 2 (April 2009), p. 211–220. On Somalia, Смотри Andrew Black, “Recruitment Drive: Can Somalia Attract Foreign Fighters?” Jane’s Intelligence Review, Vol. 19, No 6 (2007), p. 12–17. Об Афганистане после 2001 г. см. Anne Stenersen, “Foreign Fighters in Afghanistan and Pakistan after 9/11”, paper presented at the annual meeting of the International Studies Association, New Orleans, Louisiana, February 17, 2009.

5 David Malet, “Foreign Fighters: Transnational Identity in Civil Conflicts”, Ph.D. dissertation, George Washington University, 2009; и David Malet, “Why Foreign Fighters? Historical Perspectives and Solutions”, Orbis, Vol. 54, No 1 (January 2010), p. 97–114. Другие исключения см. у Frank J. Ciluffo, Jeffrey B. Cozzens, and Magnus Ranstorp, “Foreign Fighters: Trends, Trajectories, and Conflict Zones” (Washington, D.C.: Homeland Security Policy Institute, October 1, 2010); и Stephanie Kaplan, “The Jihad Effect: How Wars Shape the Global Jihadist Movement”, Ph.D. dissertation, Massachusetts Institute of Technology, forthcoming.

6 По теме «мятежники за рубежом», см., например, Navin A. Bapat, “The Internationalization of Terrorist Campaigns”, Conflict Management and Peace Science, Vol. 24, No 4 (September 2007), p. 265–280; Idean Salehyan, “Transnational Rebels: Neighboring States as Sanctuary for Rebel Groups”, World Politics, Vol. 59, No 1 (January 2007), p. 217–242; и Lars-Erik Cederman, Luc Girardin, and Kristian Skrede Gleditsch, “Ethnonationalist Triads: Assessing the Influence of Kin Groups on Civil Wars”,World Politics, Vol. 61, No 3 (July 2009), p. 403–437. О внешней поддержке см., например, Patrick M. Regan, Civil Wars and Foreign Powers: Outside Intervention in Intrastate Conflict (Ann Arbor: University of Michigan Press, 2000); Daniel Byman, Peter Chalk, Bruce Hoffman, William Rosenau, and David Brannan, Trends in Outside Support for Insurgent Movements (Santa Monica, Calif.: RAND, 2001); and Stephen M. Saideman, The Ties That Divide: Ethnic Politics, Foreign Policy, and International Conflict (New York: Columbia University Press, 2001).

7 См., например, Donatella Della Porta and Sidney Tarrow, eds., Transnational Protest and Global Activism: people, Passions, and Power (Lanham, Md.: Rowman and Littlefield, 2005); и Sidney Tarrow, The New Transnational Activism (Cambridge: Cambridge University Press, 2006).

8 См., например, Schindler, Unholy Terror.

9 По теме «государственный мятеж» см. James D. Fearon and David D. Laitin, “Ethnicity, Insurgency, and Civil War”, American Political Science Review, Vol. 97, No 1 (February 2003), p. 75.

1^0 См., например, Thomas Hegghammer, “Jihadi Salafis or Revolutionaries? On Religion and Politics in the Study of Militant Islamism”, in Roel Meijer, ed., Global Salafism: Islam’s New Religious Movement (New York: Columbia University Press, 2009), p. 244–266.

1^1 По теме «исламистское возрождение», см., например, Yvonne Y. Haddad, John O. Voll, and John L.Esposito, The Contemporary Islamic Revival: A Critical Survey and Bibliography (New York: Greenwood, 1991); и Philip W. Sutton and Stephen Vertigans, Resurgent Islam: A Sociological Approach (Cambridge: Polity, 2008).

1^2 Malet, “Foreign Fighters”, p. 9.

1^3 Idean Salehyan, Rebels without Borders: Transnational Insurgencies in World Politics (Ithaca, N.Y.: Cornell University Press, 2009); и John Mackinlay, Globalization and Insurgency, Adelphi Papers, No 352 (London: International Institute for Strategic Studies, 2002).

1^4 Слияние понятий произошло из-за общественных заявлений международных террористических групп, таких как «Аль-Каида», которым удобнее было бы считаться одним целым с иностранными боевиками, компрометируя деятельность последних. Исторически так сложилось, что у «Аль-Каиды» неоднозначные отношения с движением иностранных боевиков. С одной стороны, Аль-Каида использует иностранных боевиков как источник пополнения своих рядов и поэтому всегда поощряет их. С другой стороны, они иногда конкурируют с движением иностранных боевиков за финансирование. См. Thomas Hegghammer, “‘Classical’ and ‘Global’ Jihadism in Saudi Arabia”, in Bernard Haykel, Hegghammer, and Stéphane Lacroix, eds., Complexity and Change in Saudi Arabia (New York: Cambridge University Press, forthcoming).

1^5 Levenberg, The Military Preparations of the Arab Community in Palestine, p. 190; и Landis, “Syria and the Palestine War”, p. 191. Levenberg (p. 193) сообщают, что члены Армии освобождения получали по 18 палестинских фунтов (£P) в месяц. Национальный доход на душу населения в регионе колебался от £P 15 (Восточный берег в 1948) до £P40 (Сирия в 1950 г.) и £P53 (Палестина в 1948 г.). См. Yusif A. Sayigh, “Dispossession and Pauperisation: The Palestinian Economy under Occupation”, в George T. Abed, ed., The Palestinian Economy: Studies in Development under Prolonged Occupation (London: Routledge,1988), p. 274.

1^6 См., например, R. Dan Richardson, Comintern Army: The International Brigades and the Spanish Civil War (Lexington: University Press of Kentucky, 1982); и Massimo Mangilli-Climpson, Men of Heart of Red, White, and Green: Italian Antifascists in the Spanish Civil War (New York: Vantage, 1985).

1^7 A. Joseph Heckelman, American Volunteers and Israel’s War of Independence (New York: Ktav, 1974)

1^8 Я определяю «мусульманский мир» как «совокупность стран и регионов, 50% населения которых исповедует ислам».

1^9 Fearon and Laitin, “Ethnicity, Insurgency, and Civil War”; и Meredith Reid Sarkees and Phil Shafer, “The Correlates of War Data on War: An Update to 1997”, Conflict Management and Peace Science, Vol. 18, No 1 February 2000), p. 123–144.

2^0 Примечание: я исключил случаи вербовки иностранных боевиков в террористические группировки, которые не участвуют в основном локальном конфликте. Например, вербовку боевиков «Аль-Каидой» в Судане в начале 1990-х или в Йемене после 2006 г.

2^1 Возможное исключение – война в Дофаре в Омане начала 1970-х годов, привлекшая сторонников левых из Персидского залива (хотя многие оставались на границе с Йеменом, не участвуя в боевых действиях). John E. Peterson, personal correspondence with author, February 26, 2010. Третьи страны также направляли регулярные воинские формирования на помощь султанату.

2^2 Мои собственные оценки основываются на изучении доступных первичных и вторичных информационных источников.

2^3 Cordesman, “Iraq’s Evolving Insurgency”, p. 129; и Hafez, Suicide Bombers in Iraq, p. 71.

2^4 Reuven Paz, “Middle East Islamism in the European Arena”, Middle East Review of International Affairs, Vol. 6, No 3 (September 2002), p. 70.

2^5 См., например, John K. Cooley, Unholy Wars: Afghanistan, America, and International Terrorism, 3d ed. (London: Pluto, 2002); и Chalmers Johnson, Blowback: The Costs and Consequences of American Empire, 2d ed. (New York: Holt, 2004).

2^6 См., например, Dale F. Eickelman, “Trans-State Islam and Security”, в Susanne H. Rudolphand James Piscatori, eds., Transnational Religion and Fading States (Boulder, Colo.: Westview, 1997); и Tarrow, The New Transnational Activism, p. 126–127.

2^7 Steve Coll, Ghost Wars: The Secret History of the CIA, Afghanistan, and Bin Laden, from the Soviet Invasion to September 10, 2001 (New York: Penguin, 2004).

2^8 Peter L. Bergen, The Osama bin Laden I Know: An Oral History of al Qaeda’s Leader (New York: Free Press, 2006), p. 60–61. Я не нашел свидетельств подобного рода в джихадистской литературе, личных интервью с бывшими агентами ЦРУ, МИ-6 и саудовских спецслужб, а также в воспоминаниях бывших участников или рассекреченных документах. Есть свидетельства спорадической логистической поддержки со стороны саудовских официальных лиц, но речь идет об оборудовании двойного назначения, таком как строительная техника. См., например, Basil Muhammad, Al-Ansar al-Arab fi Afghanistan [The Arab supporters in Afghanistan], 2dd. (Riyadh: Lajnat al-Birr al-Islamiyya, 1991), p. 87.

2^9 Mark Huband, Warriors of the Prophet: The Struggle for Islam (Boulder, Colo.: Westview, 1999), p. 3.

3^0 По подсчетам Ахмада Зайдана (Ahmad Zaidan), к середине 1989 г. были убиты 242 араба. См. Jonathan Randal, Osama: The Making of a Terrorist (New York: Vintage, 2004), p. 76. Поскольку боевые действия продолжались до 1992 г., из 5–20 тыс. добровольцев были убиты около 300.

3^1 См., например, Mustafa Hamid, цит. по Vahid Brown, Cracks in the Foundation: Leadership Schisms in al-Qa’ida, 1989–2006 (West Point, N.Y.: Combating Terrorism Center, 2007), p. 7.

3^2 Надежные данные отсутствуют, но, по замечанию Пола Тамелти ((Paul Tumelty), арабы в Чечне были «обречены на смерть или плен», и в источниках данного автора появляется лишь несколько ссылок на арабов-ветеранов из Чечни. См. Tumelty, “The Rise and Fall of Foreign Fighters in Chechnya”, Jamestown Terrorism Monitor, Vol. 4, No 2 (January 2006), p. 10.

3^3 См., например, Felter and Fishman, “Al Qa’ida’s Foreign Fighters in Iraq”; and Hegghammer, Jihad in Saudi Arabia.

3^4 В Пакистане и Судане в 1992–1996 гг. и в 2001 г. «Аль-Каида» платила некоторым своим арабским боевикам ежемесячно от 200 до 250 долларов. Получали оплату, конечно, не иностранные боевики, потому что они не принимали участие в мятеже. В Афганистане конца 1990-х зарплата начислялась только членам «Аль-Каиды», а не арабским пехотинцам, боровшимся на стороне талибов против Северного альянса. См., например, Alan Cullison and Andrew Higgins, “Forgotten Computer Reveals Thinking behind Four Years of al Qaeda Doings”, Wall Street Journal, December 31, 2001; USA v Usama bin Laden etal. (Southern District of New York, 2001), p. 251; и Harun al-Fadil, Al-Harb ala al-Islam, Vol. 1 [The war on Islam] (document posted on the jihadi internet forum Ansar al-Mujahidin, February 26, 2009), p. 248. Благодарю Нелли Лахуд (Nelly Lahoud) за последнюю ссылку.

3^5 Как и Мартин Зелигер (Martin Seliger), я определяю идеологию как «совокупность идей для объяснения и обоснования цели и средств организованного социального взаимодействия». Seliger, Ideology and Politics (London: George Allen and Unwin, 1976), p. 11. Я подразумеваю под доктриной идеологию, разработанную как основу для специфических видов социальной деятельности. И под дискурсом я подразумеваю совокупность особых терминов для передачи смысла учений или идеологий.

3^6 Malet, “Foreign Fighters”, p. vi.

3^7 Исключения составляют Чечня и Таджикистан, где официально известно, что местные боевики приглашали первых иностранных боевиков. См. Paul Tumelty, “The Rise and Fall of Arab Fighters in Chechnya”, Jamestown Terrorism Focus, Vol. 4, No 2 (January 2006). Также имеются данные, что некоторые афганские командиры призывали к пополнению своих рядов через СМИ в самом начале 1980-х гг. Вахид Браун (Vahid Brown), личная переписка с автором, 10 февраля 2010 г.

3^8 Bethany Lacina and Nils Petter Gleditsch, “Monitoring Trends in Global Combat: A New Dataset of Battle Deaths”, European Journal of Population, Vol. 21, Nos. 2–3 (May 2005), p. 145–166. Я использовал Battle Deaths Dataset, ver. 3.0, updated through 2008, http://www.prio.no/CSCW/Datasets/Armed-Conflict/Battle-Deaths/

3^9 По все возрастающей роли религии в гражданской войне см., например, Jonathan Fox, “The Rise of Religious Nationalism and Conflict: Ethnic Conflict and Revolutionary Wars, 1945–2001”, Journal of Peace Research, Vol. 41, No 6 (November 2004), p. 715–731. Об исламизации националистических движений см. Meir Litvak, “The Islamization of the Palestinian-Israeli Conflict: The Case of Hamas”, Middle Eastern Studies, Vol. 34, No. 1 (January 1998), p. 148–163; Yoginder Sikand, “The Changing Course of the Kashmiri Struggle: From National Liberation to Islamist Jihad?” Muslim World, Vol. 91, Nos. 1–2 (March 2001), p. 229–256; и Julie Wilhelmsen, When Separatists Become Islamists: The Case of Chechnya (Kjeller: Norwegian Defence Research Establishment, 2004).

4^0 См. Wilhelmsen, When Separatists Become Islamists.

4^1 Olivier Roy, Islam and Resistance in Afghanistan, 2d ed. (Cambridge: Cambridge University Press, 1990).

4^2 По теме связей Фронта национального освобождения Моро с арабским миром см. Thomas M. McKenna, Muslim Rulers and Rebels: Everyday Politics and Armed Separatism in the Southern Philippines (Berkeley: University of California Press, 1998), p. 143.

4^3 Ф. Кейрнкросс (Frances Cairncross) указывает, что самое резкое падение цен на коммуникации пришлось на период с 1940 по 1950 г., за которым с 1950 по 1980 г. последовало новое снижение, после чего уровень цен стабилизировался. См.: Cairncross, The Death of Distance: How the Communications Revolution Will Change Our Lives (Boston: Harvard Business School Press, 1997), p. 214.

4^4 По данным Роберта Бьянки (Robert R. Bianchi), в XX в. самый резкий скачок в количестве паломников за десятилетие пришелся на 1965–1975 гг. Количество паломников возросло с 250 до 900 тыс. человек, а процент воспользовавшихся авиаперелетами возрос с 20 до 60%. См.: Bianchi, Guests of God: Pilgrimage and Politics in the Islamic World (Oxford: Oxford University Press, 2004), p. 49–51.

4^5 Michael Bonner, Jihad in Islamic History: Doctrines and Practice (Princeton, N.J.: Princeton University Press, 2006), p. 133.

4^6 В Саудовской Аравии, например, тираж газет возрос с 10 читателей на 1000 жителей в 1975 г. до 47 на 1000 жителей в 1984 г., в то время как рейтинги телепрограмм — с 14 зрителей на 1000 в 1976 г. до 265 на 1000 в 1982 г. Matrook Alfaleh, “The Impact of the Processes of Modernization and Social Mobilization on the Social and Political Structures of the Arab Countries with Special Emphasis on Saudi Arabia”, Ph.D. dissertation, University of Kansas, 1987.

4^7 David Malet, “Foreign Fighter Observation Set Data”, http://www.davidmalet.com/uploads/observation-set_-_4-09.xls; и Tarrow, The New Transnational Activism.

4^8 Ali Rahnema, ed., Pioneers of Islamic Revival (London: Zed, 1994).

4^9 Richard P. Mitchell, The Society of the Muslim Brothers (London: Oxford University Press, 1969), p. 328.

5^0 См. Mehdi Mozaffari, “What Is Islamism? History and Definition of a Concept”, Totalitarian Movements and Political Religions, Vol. 8, No 1 (March 2007), p. 17–33; и International Crisis Group, “Understanding Islamism”, Middle East/North Africa Report, No 37 (Brussels: International Crisis Group, 2005).

5^1 Olivier Roy, The Failure of Political Islam (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1994); и Gilles Kepel, Jihad: The Trail of Political Islam (Cambridge, Mass.: Belknap, 2002).

5^2 См., например, Donatella Della Porta, Social Movements, Political Violence, и the State: A Comparative Analysis of Italy and Germany (New York: Cambridge University Press, 1995).

5^3 Большинство арабов в Афганистане были из Саудовской Аравии, где в 1980-х годах практически не было повстанцев-суннитов: Hegghammer, Jihad in Saudi Arabia, p. 47.

5^4 Жиль Кепель (Gilles Kepel)and Бернар Ружье (Bernard Rougier) выявили новую идеологию, названную салафитским джихадизмом, которая появилась в 1980-х годах, но присовокупили эту идеологию к широкому кругу форм агрессии, включавшему восстания против режимов и международный терроризм, не выделяя при этом движение иностранных боевиков. См. Kepel, Jihad, p. 219–222; и Rougier, “Le jihad en Afghanistan et l’emergence du salafisme-jihadisme” [Jihad in Afghanistan and the emergence of salafi jihadism], в Rougier, ed., Qu’est-ce que le Salafisme? [What is Salafism?] (Paris: Presses Universitaires de France, 2008).

5^5 Первыми арабами в Афганистане были Абд Аль-Рахман Аль-Давсари, в Боснии — Анвар Шабан, в Таджикистане и Чечне — Шамир Аль-Суваилим (Ибн Хаттаб), в Алжире — Абд Аль-Азиз Аль-Мукрин, в Афганистане до и после 2001 г. — Усама бен Ладен, в Ираке — Абу Мусаб Аль-Заркауи и Ясин Аль-Бахр. См. Hegghammer, Jihad in Saudi Arabia.

5^6 Ibid.

5^7 Evan F. Kohlmann, “The Role of Islamic Charities in International Terrorist Recruitment and Financing”, DIIS Working Paper (Copenhagen: Danish Institute for International Studies, 2006).

5^8 John Wilson, Introduction to Social Movements (New York: Basic Books, 1973).

5^9 Из большого числа работ Аззама наиболее важными являются: Signs of the Merciful in the Afghan Jihad, Defence of Muslim Lands, and Join the Caravan. Детали биографии см. далее в статье. Арабское сообщество в Пешаваре издавало широкий ассортимент журналов в 1980-х годах. См. Ahmad Muaffaq Zaidan, The “Afghan Arabs” Media at Jihad (Islamabad: ABC Printers, 1999). Я скопировал многие журналы в общественных библиотеках в Саудовской Аравии в 2004 г.

6^0 Я основываюсь на изречении Аль-Давсари, процитированном Kohlmann, Al-Qaida’s Jihad in Europe; и “Interview with Sheikh al-Mujahideen Abu Abdel Aziz”, Al-Sirat al-Mustaqeem, No 33 (1994). См. информацию по биографии al-Dawsary в этих источниках. С начала 2000-х активистами выкладывалось в цифровом виде в Интернете огромное количество видеозаписей вербовки боевиков в Боснии. Я собирал ролики с различных веб-сайтов начиная с 2002 г.

6^1 См. также Abu Umar al-Sayf, “Maqasid al-jihad wa anwauhu” [Objectives and types ofjihad], 2003, http://www.tawhed.ws. Биографию Аль-Саифа см.у Murad al-Shishani, “Abu Omar al-Saif: His Life and after His Death”, Jamestown Chechnya Weekly, Vol. 7, No 3 (2006). Я собирал ролики с различных джихадистских веб-сайтов, начиная с 2003 г.

6^2 См., например, Fawaz A. Gerges, The Far Enemy: Why Jihad Went Global (New York: Cambridge University Press, 2006).

6^3 Johannes Jansen, The Neglected Duty: The Creed of Sadat’s Assassins and Islamic Resurgence in the Middle East (New York: Macmillan, 1986); и Albert J. Bergesen, ed., The Sayyid Qutb Reader: Selected Writings on Politics, Religion, and Society (New York: Routledge, 2008).

6^4 Рассматривая некодифицированную сторону законов ислама, я определяю традиционные взгляды как «согласие большинства исламских юристов по конкретному вопросу права в XX в.».

6^5 Rachel Scott, “An ‘Official’ Islamic Response to the Egyptian al-Jihad Movement”, Journal of Political Ideologies, Vol. 8, No 1 (February 2003), p. 54.

6^6 Bruce Lawrence, ed., Messages to the World: The Statements of Osama bin Laden (London: Verso, 2005).

6^7 Цит. по Muhammad, Al-Ansar al-Arab fi Afghanistan, p. 89.

6^8 Hegghammer, Jihad in Saudi Arabia, p. 28–29.

6^9 Выдающийся революционер-идеолог из Иордании Абу Муххамед аль-Магдиси (Abu Muhammad al-Maqdisi) давал понять своим последователям, что не одобряет вербовки для войны в Боснии и Чечне, обосновывая это тем, что «пустеет наш ближайший фронт». Al-Maqdisi, “Hiwar ma al-Shaykh Abi Muhammad al-Maqdisisanat 1423” [Conversation with Sheikh Abu Muhammad al-Maqdisi in 2002], 2002, http://www.tawhed.ws

7^0 “Qissat ‘al-Afghan al-Arab’ min al-dukhul ila Afghanistan ila al-khuraj ma Taliban (2)” [The story of the “Arab Afghans” from their entry into Afghanistan to their departure with the Taliban (2)], Al-Sharq al-Awsat, December 9, 2004; and Muhammad al-Salim, “La tadhhabu ila al-Iraq!” [Do not go to Iraq!], Sawt al-Jihad, No 7 (2003).

7^1 David Cook, Understanding Jihad (Berkeley: University of California Press, 2005), p. 122–123; и Rudolph Peters, Jihad in Classical and Modern Islam (Princeton, N.J.: Marcus Wiener, 1996),p. 104, 125.

7^2 John Kelsay, Arguing the Just War in Islam (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2007), p. 97–124.

7^3 Victor Asal, C. Christine Fair, and Stephen Shellman, “Consenting to a Child’s Decision to Join a Jihad: Insights from a Survey of Militant Families in Pakistan”, Studies in Conflict and Terrorism, Vol. 31, No 11 (November 2008), p. 973–994.

7^4 David D. Laitin, “National Revivals and Violence”, in John R. Bowen and Roger Petersen, eds., Critical Comparisons in Politics and Culture (Cambridge: Cambridge University Press, 1999), p. 59.

7^5 Doug McAdam, John D. McCarthy, and Mayer N. Zald, Comparative Perspectives on Social Movements: Political Opportunities, Mobilizing Structures, and Cultural Framings (Cambridge: Cambridge University Press, 1996).

7^6 В работах о возникновении социальных движений рассматривается эволюция движений, но не о причинах их возникновения. Существует ограниченное число теоретических работ, посвященных зачинщикам и их мотивам. См., например, Doug McAdam, “‘Initiator’ and ‘Spin-off’ Movements: Diffusion Processes in Protest Cycles”, in Mark Traugott, ed., Repertoires and Cycles of Collective Action (Durham, N.C.: Duke University Press, 1995).

7^7 См., например, Paul R. Brass, Language, Religion, and Politics in North India (Cambridge: Cambridge University Press, 1974); и Jack Snyder, From Voting to Violence: Democratization and Nationalist Conflict (New York: W.W. Norton, 2000).

7^8 См., например, Bergesen, The Sayyid Qutb Reader; и Sayed Khatab, The Power of Sovereignty: The Political and Ideological Philosophy of Sayyid Qutb (London: Routledge, 2006).

7^9 David Commins, The Wahhabi Mission and Saudi Arabia (London: I.B. Tauris, 2006).

8^0 Reinhard Schulze, Islamischer Internationalismus Im 20. Jahrhundert [Islamic internationalism in the 20th century] (London: E.J. Brill, 1990), p. 123.

8^1 По теме различных исламистских движений см. Simon Langlois, “Identity Movements”, в Neil J. Smelser and Paul B. Baltes, eds., International Encyclopedia of the Social and Behavioral Sciences (New York: Elsevier, 2001). О движениях сверхнациональной идентичности см. Louis L. Snyder, Macro-Nationalisms: A History of the Pan Movements (Westport, Conn.: Greenwood, 1984).

8^2 См. Quran 3:110; T. Cuyler Young, “Pan-Islamism in the ModernWorld: Solidarity and Conflict among Muslim Countries”, в J. Harris Proctor, ed., Islam and International Relations (London: Pall Mall, 1965); Jacob M. Landau, The Politics of Pan-Islam: Ideology and Organization (Oxford: University Press, 1990); и James Piscatori, “Imagining Pan-Islam”, в Shahram Akbarzadeh and Fethi Mansouri, eds., Islam and Political Violence: Muslim Diaspora и Radicalism in the West (London: I.B. Tauris, 2007), p. 27–38.

8^3 Подробнее по этой теме см. Schulze, Islamischer Internationalismus Im 20. Jahrhundert.

8^4 Подробнее по этой организации см. Naveed S. Sheikh, The New Politics of Islam: Pan-Islamic Foreign Policy in a World of States (London: Routledge Curzon, 2003).

8^5 Stéphane Lacroix, “Les champs de la discorde: Une sociologie politique de l’islamisme en Arabie Saoudite (1954–2005)” [Fields of discord: A political sociology of Islamism in Saudi Arabia (1954–2005)], Ph.D. dissertation, Institut d’Etudes Politiques de Paris, 2007, p. 193–195.

8^6 Ibid., p. 203; и Schulze, Islamischer Internationalismus Im 20. Jahrhundert, p. 158.

8^7 Kepel, Jihad, p. 72.

8^8 Husam Tammam, “Al-Tanzim al-Duwali lil-Ikhwan... al-wad wal-masira wal-mal” [The Brotherhood’s International Organization… the promise, the course, and the result], Jadal, 2006, http://www.jadal.org/news.php?go!fullnews&newsid!160.

8^9 Schulze, Islamischer Internationalismus Im 20. Jahrhundert.

9^0 См. в частности Lacroix, “Les champs de la discorde”; и Steffen Hertog, Princes, Brokers, and Bureaucrats: Oil and the State in Saudi Arabia (Ithaca, N.Y.: Cornell University Press, 2010).

9^1 Gilles Dorronsoro, Revolution Unending: Afghanistan, 1979 to the Present (New York: Columbia University Press, 2005), p. 133.

9^2 William Ochsenwald, “Saudi Arabia and the Islamic Revival”, International Journal of Middle East Studies, Vol. 13, No 3 (August 1981), p. 281.

9^3 Samuel Huntington, The Clash of Civilizations and the Remaking of World Order (New York: Simon and Schuster), p. 207.

9^4 Muhammad Ali Harakan, “Duty of Implementing the Resolutions”, Journal of the Muslim World League, No 6 (1980), p. 48–49.

9^5 Hegghammer, Jihad in Saudi Arabia, p. 16.

9^6 Abd al-Rahim Mahmud Jamus, Al-lijan al-shabiyya li-musaadat mujahidiy Filastin fil-Mamlaka al-Arabiyya al-Saudiyya [The popular committees for the support of Palestine’s mujahideen in the Kingdom of Saudi Arabia] (Riyadh: Darat al-Malik Abd al-Aziz, 2001), p. 56.

9^7 См. Abdel-Rahman Ghandour, Jihad humanitaire: Enquête sur les ONG Islamiques [Humanitarian jihad: Inquiry into the Islamic ONG] (Paris: Flammarion, 2002); Jonathan Benthall and Jérôme Bellion-Jourdan, The Charitable Crescent: Politics of Aid in the Muslim World (London: I.B. Tauris, 2003); и J. Millard Burr and Robert O. Collins, Alms for Jihad: Charity and Terrorism in the Islamic World (New York: Cambridge University Press, 2006).

9^8 Интервью автора с различными саудистскими исламистами, Эр-Рияд, 2004–2006 гг.

9^9 Abdallah Azzam, Ayat al-Rahman fi jihad al-Afghan [Signs of the Merciful in the Afghan jihad] (Maktabat al-Risala al-Haditha, 1986), p. 185; Muhammad, Al-Ansar al-Arab fi Afghanistan, p. 79; Abdallah Anas, Wiladat al-Afghan al-Arab [The birth of the Afghan Arabs] (London: Saqi, 2002), p. 31; and AbuMusab al-Suri, Dawat al-muqawama al-Islamiyya al-alamiyya [The global Islamic resistance call] (Islamist websites, 2004), p. 716.

1^00 См., например, Muhammad al-Majdhub, Ma al-mujahidin wal-muhajirin fi Bakistan [With the mujahidin and the emigrants in Pakistan], 1st ed. (Medina: Nadi al-Madina al-Munawwara al-Adabi, 1984).

1^01 Muhammad ‘Amir Rana and Mubasher Bukhari, Arabs in Afghan Jihad (Lahore: Pak Institute for Peace Studies, 2007), p. 79.

1^02 Hegghammer, Jihad in Saudi Arabia, p. 59–60.

1^03 Краткую биографическую справку о Аззаме на английском языке см. у John C.M. Calvert, “The Striving Shaykh: Abdullah Azzam and the Revival of Jihad”, Journal of Religion and Society, Supplement No 2 (2007), p. 83–102. Моя статья содержит неизвестные ранее факты биографии. Источниками стали интервью, взятые у близких членов семьи и у помощников Аззама, а также нигде не освещавшиеся документы на арабском языке, в частности Bashir Abu Rumman and Abdallah Said, Al-alim wal-mujahid wal-shahid al-Shaykh Abdallah Azzam [The scholar, mujahid, martyr Sheikh Abdallah Azzam] (Amman: Dar al-Bashir, 1990); Husni Adham Jarar, Al-Shahid Abdallah Azzam: Rajul dawa wa-madrasat jihad [The martyr Abdallah Azzam: Man of Dawa and school of jihad] (Amman: Dar al-Diya, 1990); Muhammad Abdallah Amir, Al-Shaykh al-Mujahid Abdallah Azzam: Al-Rajul alladhi tarjama al-aqwal ila afal [The mujahid Sheikh Abdallah Azzam: The man who translated words into deeds], 1st ed. (Kuwait: Maktabat Dar al-Bayan, 1990); Abu Mujahid, Al-Shahid Abdallah Azzam bayna al-milad wal-istishhad [The martyr Abdallah Azzam from birth to martyrdom] (Peshawar: Markaz al-Shahid Azzam al-Ilami,

1^04 Как и упомянутого ниже Камаля аль-Сананири (Kamal al-Sananiri), Аззама повсюду сопровождал египетский исламский журналист Мустафа Хамид Абу аль-Валид (Mustafa Hamid Abu al-Walid), который, как сообщают, общался с афганским командиром Джалаладдином Хаккани (Jalaluddin Haqqani) в середине 1979 г. и освещал события в Афганистане в своих статьях, опубликованных газетой «Иттихад» (al-Ittihad) в Абу-Даби на арабском языке. См. Vahid Brown, Abul-Walid al-Masri: A Biographical Sketch (West Point, N.Y.: Combating Terrorism Center, 2007).

1^05 Muhammad, Al-Ansar al-Arab fi Afghanistan.

1^06 Как было сказано ранее, Дж. Хаккани имел небольшую сеть контактов в Персидском заливе в самом начале 1980-х годов, но эта сеть не помогла собрать достаточно людей. Мария Ресса (Maria A. Ressa) писала, что Хашим Саламат (Hashim Salamat), организатор Исламского освободительного фронта Моро, отправил в Афганистан около 1000 филиппинцев с Бангсаморо (Filipino Bangsamoros) в 1980 г. См. Ressa, См.ds of Terror: An Eyewitness Account of Al-Qaeda’s Newest Center of Operations in Southeast Asia (New York: Free Press, 2003), p. 126. Несмотря на то что я не ставлю под сомнение существование вербовочных структур на Филиппинах на раннем этапе, я считаю указанное количество неправдоподобным, так как в настоящее время отсутствуют данные об их присутствии в Афганистане и Пакистане. Также есть доказательства о наборе пакистанских боевиков для джихада в Афганистане ранее 1979 г., хотя это можно считать мобилизацией в близлежащем районе. См. Mohammed Amir Rana, A to Z of Jehadi Organizations in Pakistan (Lahore: Mashal Publishing, 2005). Благодарю за эти ссылки Вахида Брауна (Vahid Brown).

1^07 О пребывании Аззама в Саудовской Аравии в 1968 г. практически ничего не известно, кроме сообщения в Abu Rumman and Said, Al-Alim wal-mujahid wal-shahid al-Shaykh Abdallah Azzam, p. 150–151; and Amir, Al-Shaykh al-Mujahid Abdallah Azzam, p. 55.

1^08 Интервью автора с членами семьи Аззама, Amman, 2006.

1^09 Ayman al-Zawahiri, “Fursan taht rayat al-Nabi” [The knights under the Prophet’s banner], Al-Sharq al-Awsat, December 3, 2001

1^10 Интервью, взятое автором у первого помощника Аззама, Islamabad, 2008. Посмертно, в некрологах Аззам был назван «наставником ВИЛ [Всемирной исламской Лиги]» Rumman and Said, Al-Alim wal-mujahid wal-shahid al-Shaykh Abdallah Azzam, p. 137.

1^11 Abdallah Azzam, Hamas... al-judhur al-tarikhiyya wal-mithaq [Hamas... Historical roots and charter] (Amman: unknown publisher, 1990).

1^12 Даже в своей наиболее известной фетве, призывающей к джихаду в Афганистане, он недвусмысленно заявлял: «Любой араб на Палестинской земле, способный сражаться, должен начать борьбу именно там». Abdallah Azzam, Al-difa an aradi al-muslimin: Ahamm furud al-ayan [The defense of Muslim lands: The most important of individual duties] (Alexandria: Maktabat al-Iman, 1987).

1^13 On counterfactual hypothesis-testing, см. James D. Fearon, “Counterfactuals and Hypothesis Testing in Political Science”, World Politics, Vol. 43, No 2 (January 1991), p. 169–196.

1^14 Hegghammer, “‘Classical’ and ‘Global’ Jihadism in Saudi Arabia”.

1^15 Hegghammer, Jihad in Saudi Arabia, p. 133–138, 223–225.

Эри Перлиджер, Эми Педазур

Анализ социальных сетей при исследовании проблем терроризма и политического
насилия********

За последнее десятилетие академическое сообщество, занимающееся проблемами терроризма, претерпело значительные изменения. Из области исследования, представлявшего интерес лишь для ограниченного числа политологов и социологов и носившего в основном описательный и качественный характер, в результате чего был достигнут лишь ограниченный теоретический прогресс (Schmid and Jongman, 1988; Crenshaw, 2000), эта область исследований в течение короткого времени превратилась в одно из наиболее динамично и активно развивающихся направлений мировой науки. Ученые в разных областях общественных наук делают попытки осмыслить это явление, предлагая новые теоретические подходы, концепции и методы.

После террористических атак 11 сентября благодаря высоким описательным и объясняющим способностям при исследовании деятельности экстремистских политических группировок анализ социальных сетей (АСС) привлек ряд новых исследователей (Van Meter, 2001; Carley, Ju-Sung and Krackhardt, 2002; Krebs, 2002). Однако, хотя их исследования и продемонстрировали хорошие результаты в области понимания процессов, происходящих внутри террористических группировок, использование АСС при изучении политического насилия все еще недостаточно распространено, и к нему редко прибегают в области практических исследований. Наш опыт использования АСС при изучении деятельности экстремистских политических группировок, чьи политические убеждения и цели различались, привел нас к выводу о том, что его ограниченное использование есть следствие двух взаимосвязанных факторов. Большинство тех, кто изучает проблемы политического насилия, очень поверхностно знакомы с логикой, основными концепциями и методологическими приемами АСС; таким образом, многие все еще с неохотой используют АСС в своих исследованиях и, как следствие, с недоверием относятся к его эффективности и значимости при изучении столь сложных социальных феноменов.

Эта статья, по сути, не методологическая, поскольку она написана не в качестве методологического введения в АСС. Тем не менее мы стремимся, используя репрезентативные и ясные примеры, четко продемонстрировать преимущества данного подхода, его главных методологических инструментов и понятий в области изучения терроризма и связанных с ним областей. Данные примеры призваны показать, как АСС дополняет общепринятые подходы к изучению проблемы политического насилия и как с его помощью можно получить важную информацию о структуре группировок (и понять, как их структура влияет на мотивацию, поведение и результаты деятельности их членов), о вербовке новых членов, динамике ее развития и о распределении политической и социальной власти в их рядах. Мы надеемся, что наша работа позволит большему числу ученых использовать АСС в их исследованиях и, как следствие, улучшит наше понимание процессов, причин и смысла политического насилия.

Использование анализа социальных сетей при изучении политического насилия и терроризма

Использование АСС для изучения политического насилия в последние годы стало возможным благодаря развитию ряда концепций и методологий. Во-первых, среди научного сообщества окрепло понимание связи динамики развития группировок и их социальной структуры с мотивацией ее членов и их поведением (Sageman, 2004, 2008). Исследования по социологии и организации стали использовать сетевые подходы в начале 1970-х годов, особое внимание уделяя пониманию коллективных действий группировок (Granovetter, 1973; Snow, Zurcher and Ekland-Olson, 1980; Perrow, 1986). До недавнего времени в области изучения политического насилия не уделялось должного внимания этому качеству экстремистских группировок, основной акцент делался на двух главных элементах: исследовании личности и организации. Сторонники первого подхода изучали психологические и социологические тенденции, чтобы разгадать состав группировок и их мотивацию (Victoroff, 2005). Сторонники второго прибегали к организационным теориям, чтобы объяснить стратегические и тактические решения, принимаемые элитами группировок (Сrenshaw, 1981; Moghadam, 2003; Pape, 2003; Bloom, 2004; Sandler and Enders, 2005). Тем не менее три десятилетия исследований не дали удовлетворительных объяснений профилю террористов, а накопленные практические наблюдения показали, что за возросшие масштабы насильственных действий политических группировок в последние годы отвечают не полувоенные организации с жесткой иерархией, а, напротив, небольшие, неформальные, не иерархические социальные образования, которые оказываются более гибкими и динамичными (Raufer, 2003; McAllister, 2004; Sageman, 2004, 2008).

Растущая важность практических наблюдений заставляет все большее количество ученых переносить акцент исследований с индивидуального или организационного уровня на социальную динамику внутри группировок. Стал изучаться вопрос о том, как типология, интенсивность и многофункциональность связей между членами групп влияют на радикализацию группировок, способствуют появлению общей идентичности и идеологической преданности, а также втягивают их в насильственные действия (Rodriquez, 2005; Koschade, 2006; Pedahzur and Perliger, 2006). В дальнейшем в этой статье мы покажем, что АСС хорошо подходит для подобных исследований.

В то же время популярность получила идея пересмотра временнóй последовательности процессов, ведущих к зарождению политического насилия. До недавних пор общепринятая точка зрения заключалась в том, что причина появления насилия предшествует формированию экстремистских групп, которые, в свою очередь, образовывались под воздействием внешних факторов и стремились к ясным политическим целям (Crenshaw, 1992; Pape, 2003; Victoroff, 2005). Однако в свете новых доказательств, полученных за последние годы, в том числе при изучении экстремистских религиозных групп в западных государствах (Hoffman, 1999; Juergensmeyer, 2003; Stern, 2004), учеными было установлено, что экстремистская группа нередко образуется раньше, чем появляются причины, побуждающие ее к насильственным действиям (Sageman, 2004, 2008; Rodriquez, 2005; Pedahzur and Perliger, 2009).

Иными словами, многие социальные сети, вовлеченные в терроризм, существовали задолго до того, как они начали террористическую деятельность. Таким образом, для понимания мотивов и процессов, приводящих группировку к политическому насилию, требуется выйти за пределы рассмотрения простых связей между причинами насилия и насильственными действиями. Появление причины — лишь одна из ступеней на долгом пути соскальзывания группы к насилию. Эта связь в очередной раз демонстрирует, что общественные процессы внутри социальных сетей чрезвычайно важны для понимания причин возникновения политического насилия.

С точки зрения методологического подхода ученые, занимающиеся сегодня исследованиями политического насилия, обладают крайне высоким доступом к информации об экстремистских группах. Начиная с 11 сентября все большее число средств массовой информации стало рассказывать о террористических атаках и террористических группировках. Эта заинтересованность в сочетании с резко увеличившимися за последние годы усилиями академических и правительственных организаций (например, START Университета штата Мэриленд и TIGER Техасского университета Остина) по сбору информации о подобных группировках упростила применение методов, требующих большого объема данных, типа АСС. И наконец, рост популярности исследований терроризма привлек в эту область специалистов по анализу социальных сетей, что также внесло свой вклад в распространение методов АСС (Krebs, 2002).

Упомянутые выше факторы, ставшие причиной большего использования АСС, также доказывают, что эта методика хорошо подходит для изучения характерных проявлений политического насилия. Первое из них наиболее банально: насилие или политическая акция как результат коллективных действий и как конечный результат действий группы индивидов, взаимодействующих друг с другом на определенном уровне. Естественно, что АСС меньше подходит для случаев, когда действуют одиночки типа Теодора Качинского (Theodore Kaczynski) или небольшие по численности (из двух–четырех человек) группы террористов, наподобие группировки, устроившей взрыв бомбы в Оклахоме. С другой стороны, деятельность групп, состоящих из более чем десятков членов, наподобие ХАМАС или «Аум Синрикё», также едва ли могут быть подвергнуты анализу, поскольку трудно с точностью проследить связи между отдельными личностями в подпольной группировке, ровно как и способы вербовки и изменения отношений. В следующем разделе мы более подробно остановимся на методологических аспектах определения границ террористических сетей.

Другой фактор, от которого зависит исследование террористической сети с помощью АСС, — это их организационный уровень. Хотя полувоенные организации с жесткой иерархией, в том числе Армия освобождения Ирландии, Красные бригады, Хезболла или Тигры освобождения Тамил-Илама, обычно и имеют социальные сети, социальные процессы внутри них не всегда могут объяснить их деятельность, выбор целей и мотивы. В таких случаях наиболее важные процессы происходят в среде высшего руководства, и их лучше изучать через призму теории организационных процессов, лидерства и рационального принятия решений. В то же время, если взаимосвязи внутри группы носят менее формальный характер, как в случае Фракции Красной армии, Порядка и Гамбургской ячейки (Red Army Faction, the Order, and the Hamburg cell), а иерархическое разделение между стратами группы не такое жесткое, и когда, как правило, обмен информации между членами группы и ее стратами более активный, применение АСС становится оправданным для определения динамики развития группы, ее структуры, действий и мотивов.

Способы изучения экстремистских социальных сетей

При использовании на практике АСС мы оцениваем изучаемый общественный феномен как продукт социального окружения, которое включает в себя акторы (в случае террористической группы этими действующими лицами являются члены группы, представленые узловыми точками на графике социальной сети) и связи (отношение и взаимодействие между разными действующими лицами). Таким образом, в отличие от других численных методов, которые сводятся к описанию и усредненному анализу отличительных черт, характерных для объектов изучения, в методике АСС наиболее эффективными методами исследования считаются анализ и графическое картирование связей между разными действующими лицами, способов принятия решений и развития группы и, соответственно, результат их совместных действий (Wasserman and Faust, 1994; Scott, 2000). В следующих разделах мы вкратце продемонстрируем, как подобный аналитический подход может применяться для изучения экстремистских политических группировок.

Картирование группы

Занимаясь картированием, необходимо принять два важных методологических решения: каких акторов включать в состав группировки и как измерить и распределить связи между ними. Для решения первой задачи в АСС обычно применяются два основных подхода (Wasserman and Faust, 1994). Первый основан на том, что члены группировки сами определяют, кто входит в ее состав. Лица, которых члены группировки считают членами группировки, включаются в ее состав. Такой подход работает в случаях, когда исследователь знает членов группировки, однако он становится проблематичным при изучении законспирированных сетей. При использовании номиналистского подхода, более практичного при изучении экстремистских групп, сам исследователь в соответствии со своими задачами определяет границы группы. Естественно, при исследовании террористических групп исследователи стремятся включить в их состав всех лиц, которые принимают участие как в деятельности группировки, так и в социальных процессах, приводящих к насильственным действиям. Однако при таком подходе возникает вопрос, что считать активным участием в этих процессах.

Вопрос о социальных сетях, несущих ответственность за террористические атаки в Стамбуле в ноябре 2003 г. и в Лондоне в июле 2005 г., хорошо иллюстрирует данную проблему. В 2003 г. на первоначальных стадиях планирования операции некоторые члены группы контактировали с высшим руководством «Аль-Каиды». В 2005 г. с членами группы контактировали авторитетные члены духовенства, хотя они играли лишь ограниченную (если вообще какую-либо) роль в осуществлении террористических актов. Какой методологический критерий может быть использован для определения того, могут ли считаться руководство «Аль-Каиды» в первом случае и духовенство во втором частью террористической сети?

Можно предложить несколько подходов. Согласно первому, в сеть включаются все лица, необходимые для осуществления террористического акта. При еще более широком подходе включаются все, кто оказывал содействие в осуществлении террористического акта, даже те, кто ненадолго входил в состав группы, лица, принимавшие участие в формировании группы на начальном этапе, но не участвовавшие в процессе принятия решений, или духовные лидеры, которые только обеспечивали моральную поддержку непосредственным исполнителям. Согласно другому подходу, рассматриваются лишь старые члены группы, постоянно принимавшие участие как в ее деятельности, так и в процессе принятия решений и поддерживающие постоянные связи с другими членами. Поскольку оба подхода при определении состава группы имеют право на существование, мы полагаем, что, принимая во внимание быстро меняющийся статус членов группировок (например, в течение короткого времени второстепенные члены могут занять важные позиции), с методологической точки зрения более приемлем широкий подход.

Еще одним вариантом может стать отображение изменений, происходящих в террористической сети на разных периодах, — в этом случае картировать террористическую сеть на начальном этапе ее создания лучше с помощью широкого подхода. В этот период число членов группы сравнительно невелико, большинство из них играют важную роль, и любой в дальнейшем может стать ключевой фигурой. На стадии, когда группа переходит к фазе активной деятельности, террористическую сеть лучше картировать с помощью более узкого подхода. На этой стадии достаточно велика вероятность того, что в состав группы может войти значительное число пассивных сторонников и случайных людей, что, в свою очередь, может нарушить деятельность реальной социальной сети, несущей основную ответственность за использование насилия.

После определения того, кто входит в состав террористической сети, требуется определить характер и тип связей внутри нее. Поскольку характеристики подобных связей могут быть различны – бинарные и не бинарные, симметричные и не симметричные (т.е. одинаково сильные в обоих направлениях или более сильные только в одном), негативные или позитивные, — их оценка наиболее важна для понимания социальной динамики экстремистских сетей. Грановеттер в своем классическом и новаторском научном исследовании (Granovetter, 1973) указывает на существенные различия между слабыми связями (взаимоотношения между знакомыми) и сильными связями (члены семьи и близкие родственники), но в более поздних исследованиях сделана попытка ввести более точные категории. Кребс (Krebs, 2002), который одним из первых проанализировал террористическую сеть, ответственную за террористические акты 11 сентября, основывает свое распределение связей на количестве времени, совместно проведенном двумя членами группы (совместное проживание, совместные поездки, кратковременные встречи), и вводит понятие трех уровней связи, различающихся по силе.

Аналогичным образом Педазур и Перлиджер (Pedahzur and Perliger, 2006) использовали три категории для отличия семейных связей от продолжительных дружеских отношений и простого знакомства. Брамс, Ханде и Рамирез (Brams, Hande, and Ramirez, 2006) предложили более сложный подход, использующий направленные связи для обнаружения потока информации внутри сети и степень влияния одних членов группировки на других. Несмотря на то что разные исследователи используют разные подходы, главным образом основанные на сочетании масштабов и частоте взаимодействий между членами группировки в соответствии с имеющимися теориями и объемом проверенных данных, очевидно, что сила связей служит важным фактором, объясняющим различные процессы, которые протекают внутри сети. Например, Родригес (Rodriquez, 2005) продемонстрировал, что у слабых связей между террористическими ячейками есть важные стратегические преимущества, так как они повышают гибкость и незаметность террористических групп, а также их живучесть в случае, если одна из ячеек раскрывается. В то же время он и другие исследователи проиллюстрировали важность наличия сильных связей, так как благодаря им образуются сплоченные, убежденные в своей правоте группы, в которых редки разногласия (Sageman, 2004). Наконец, некоторые исследования установили зависимость между типом и числом связей, которыми обладает член группы и его положением в ней (Rodriquez, 2005; Pedahzur and Perliger, 2006).

Распределение власти внутри группы

Одно из основных преимуществ АСС в области изучения террористических группировок — возможность понять неформальное распределение влияния и социального капитала в группе, которые, в свою очередь, оказывают влияние на политические и социальные процессы внутри группы, а также на результаты ее деятельности.

Тогда как в сплоченных организациях с ярко выраженной иерархической структурой политическая и социальная власть сконцентрирована в руках известных и признанных лидеров, в менее формальных и иерархических группах ситуация может существенно отличаться. В этих случаях, вместо того чтобы определить формального лидера, мы стараемся обнаружить тех, кто обладает уникальными качествами, необходимыми для продолжения деятельности группы. Первая подобная роль — это классический центр связей, или индивид, обладающий существенно большим числом связей, чем у других членов (т.е. с высоким уровнем централизации). Такие члены часто отвечают за координацию деятельности группы и за вербовку новых членов, а также обладают большими, чем другие, возможностями по распределению потоков информации внутри группы (Koschade, 2006).

В качестве примера можно привести израильскую Еврейскую подпольную террористическую группировку (рис. 1), центры связей которой (Ливни, Натанзон, Эцион) специально не разглашали долгосрочные, крайне радикальные цели группы некоторым ее членам, чтобы они продолжали участие в других, предстоящих в ближайшее время менее радикальных операциях. Центры связей были способны скрывать эту информацию не только из-за высокого уровня централизации, но и из-за того, что целые ячейки из их сети не могли общаться с другими ячейками без их участия (высокий уровень взаимодействия). Так как достаточно большое число членов сети было связано с остальными через центры связей, подобная структура предполагает, что центры связей также отвечали и за вербовку. В конечном счете выявление центров связей крайне важно, поскольку позволяет выяснить, как происходит разделение властных полномочий внутри сети, определить, кто обладает большим социальным капиталом (Bourdieu, 1986), и глубже понять мотивацию группы. Как было показано Педазуром и Перлиджером (2006), исследователи смогли выявить мотивацию палестинских террористов-смертников, оценивая характеристики и историю центров связей и особенно учитывая, что центры связей, как правило, могут преследовать собственные и локальные политические интересы.

Из случая еврейского подполья также следует, что, кроме обладания большим количеством связей, есть и другие критерии, определяющие неформальных лидеров. В то время как некоторые группировки представляют собой плотные структуры, другие имеют вид узлов, состоящих из отдельных подгрупп. В последнем случае члены групп, занимающие важные позиции и являющиеся соединительными звеньями между различными подгруппами, обладают существенной властью и имеют решающее значение для выживания всей сети. Хотя у них могут отсутствовать связи с большим числом других членов, они могут предотвращать практически любые операции, требующие совместных действий различных подгрупп.

И наконец, в террористические группировки, как правило, входят члены, не обладающие ни большим количеством связей, ни статусом связующих звеньев между разными частями сети, но занимающие стратегические позиции, так как они близки к центрам связей или к большому количеству других членов сети. Следовательно, у таких членов имеется высокий уровень доступа к информации и ресурсам.

Как можно выявить эти три основных типа акторов? Как мы можем сравнить уровень влияния различных акторов в одной или разных сетях? Наиболее распространенной техникой оценки роли и влияния актора внутри сети служит измерение его статуса, часто называемое измерением центральности. К числу адекватных и эффективных показателей, которые можно использовать при изучении экстремистских групп, относятся степени центральности, близости и связанности. Подобные показатели были использованы Брамсом, Ханде и Рамирезом (2006), развившими в своей работе понятие влияния как показателя важности актора внутри сети, которое, в свою очередь, определяется его или ее связями с другими акторами и направлениями этих связей.

Благодаря пониманию распределения власти внутри сети мы можем проверить теории принятия решений в террористических группах, дать оценку теориям, отдающим приоритет верхам или, наоборот, низам, а также понять, как происходит внутренняя социализация и кто ее инициирует. В конце концов, важно избежать недооценки важности подобного анализа для разработки моделей борьбы с терроризмом (Carley, Ju-Sung, and Krackhardt, 2002), так как этот анализ может помочь дестабилизировать или демонтировать подобные сети. К примеру, случай еврейского подполья демонстрирует, что операционные центры связей, отвечающие за оружие, взрывчатку и тактическое планирование, более важны, чем идеологические центры. В данном случае удаление операционных центров связей привело к разрушению всей сети, несмотря на стремление идеологических лидеров сохранить ее. Нападения со стороны сети возобновились только тогда, когда операционные центры связей вновь стали сотрудничать с одной из подгрупп.

Структура и подгруппы

Структурные характеристики групп определяются результатами ее деятельности, внутренними социальными процессами и поведением ее членов, в том числе, как показал Зигель (Siegel, 2009), их решениями, участвовать или нет в деятельности группы. В литературе об АСС можно найти множество способов выявить эти характеристики. В первую очередь к ним относятся измерения уровня сплоченности и иерархичности внутри сети, например уровней централизации, плотности и включенности (см. анализ Балийской сети 2004 г., сделанный Кошейдом (Koschade)). Эти способы важны для понимания внутренней динамики сетей, направления социализации и природы принятия решений внутри групп. Они также полезны для проверки некоторых базовых гипотез о характеристиках тайных сетей. Большинство сетей ищет баланс между эффективностью (малое количество необязательных связей, высокий уровень централизации), устойчивостью и способностью к выживанию (высокая плотность, большое количество необязательных связей). Достаточно парадоксальным представляется то, что высокое количество необязательных связей понижает шансы тайных сетей на выживаемость. Тайные сети заинтересованы в секретности, но высокая плотность и централизация групп могут привести к обнаружению группы. Но, с другой стороны, большая плотность группы позволяет достичь высокого уровня индоктринации ее членов, что представляется одним из основных этапов в процессе радикализации сети. Как показал Кребс (2002), один из способов, которым тайные сети пользуются для преодоления этих противоречий, состоит в том, что они приостанавливают тесные связи друг с другом, когда действуют в опасных условиях. Поэтому плотность сетей в период их подготовки к активным действиям снижается.

Еще один важный методологический инструмент — тактика выявления внутренних, сплоченных подгрупп в рамках целой сети. Теоретическая важность, заключающаяся в существовании таких подгрупп, проистекает из найденных причинных связей между сплоченностью группы и ее стремлением к единообразию, интенсивной социализации и радикализации (Klandermans and Oegema, 1987; McAdamand, Paoulsen, 1993). Обычно в этом контексте используется определение «клика», оно применяется, когда каждый актор в группе связан со всеми другими акторами. Тем не менее в сетях часто существуют менее сплоченные подгруппы, которые не подпадают под определение клики. Поэтому, чтобы выделить этот тип подгрупп, используются другие методологические определения, например n-клики (где n — территориальное расстояние между членами) или k-ядерные группы (каждый член подгруппы имеет связи как минимум с количеством других членов, равным k). Определение подгрупп позволяет нам различать роли внутри сети (основатели, сотрудничающие, случайные члены), способы вербовки, операционные характеристики (в некоторых группах подгруппа террористов-смертников четко отделена от других подгрупп, в то время как в других смертники являются отдельными акторами на периферии сети), а также направление потоков информации. Более того, изучая особенности подгрупп, мы можем оценить идеологическое единство и уровень солидарности внутри сети, и то, как эти факторы влияют на деятельность и развитие террористической сети. В случае еврейского подполья сочетание ограниченных связей между подгруппами и сильная сплоченность их самих объясняет быструю дезинтеграцию сети после первой атаки и то, почему так много акторов могли с легкостью отделиться от группы, при этом продолжая играть маловажные роли в качестве сочувствующих, и как этой группе удавалось оставаться тайной в течение такого продолжительного периода (более пяти лет).

Мы хотели бы завершить данный раздел описанием возможного вклада теоретических понятий со стороны АСС в изучение деятельности экстремистских групп. Поскольку поведение акторов зависит от возможностей и ограничений, налагаемых структурами их сетей, мы можем предположить, что акторы со схожим положением внутри сетевой структуры будут действовать похожими способами (структурный эквивалент). Продемонстрировать данный тезис можно на примере исследований мусульманских и палестинских сетей, которые выявили, что периферийные акторы, скорее всего, становятся исполнителями атак (Pedahzur and Perliger, 2006; Rodriquez, 2005). Причина данного феномена заключается в том, что сеть ограничивает возможные связи данных членов, так как они с большой долей вероятности могут быть схвачены. Более того, в случаях, когда исполнители не располагались на периферии сети, организационная структура их групп была достаточно ограниченной и примитивной; другими словами, группа планировала только одну атаку. В целом, зная структурное положение исполнителей, можно оценить операционные возможности группы и продолжительность ее существования. В конце концов, АСС может быть крайне ценным для изучения отношений между различными террористическими группами во всем мире, особенно в случае применения теорий гомогенного или гетерогенного структурного баланса (которые предполагают, что акторы будут стремиться к образованию связей, если у них есть общие интересы, например позитивные связи с другим актором).

Заключение

Данная статья демонстрирует потенциал АСС в области изучения насилия и терроризма. Этот метод может быть крайне полезен для дальнейшего развития и проверки известных сегодня теорий в изучаемой области. АСС может применяться в исследующих террористов теориях, цель которых — идентификация людей, с высокой долей вероятности могущих быть вовлеченными в террористическую деятельность. В данной сфере АСС, благодаря изучению общественных взаимодействий, выделению ролей внутри сетей, оказывающих влияние на характеристики террористов, может добавить социальное измерение социодемографическим исследованиям. Психологические теории, исследующие процессы социального обучения, также могут использовать АСС, который изучает эгосети. Применение АСС может быть продуктивным и в растущей области исследований социальных процессов, происходящих в рамках малых неформальных групп, и их вовлечении в экстремистскую деятельность. В конце концов, теории борьбы с терроризмом, основанные на АСС, можно использовать для определения наиболее уязвимых групп террористов, способов дестабилизации их сетей, акторов, наиболее важных для существования экстремистских групп, способов приостановки процесса радикализации и для выявления путей вербовки террористов.

Литература

Bloom, M. Mia. Palestinian Suicide Bombing: Public Support, Market Share and Outbidding / Political Science Quarterly. 2004, 119 (1): 61–88.

Bourdieu, Pierre. The Forms of Capital. In: The Handbook of Theory and Research for the Sociology of Education, ed. J. G. Richardson. New York: Greenwood, 1986. P. 241–258.

Brams, J. Steven, Mutlu Hande, and S. Ling Ramirez. Influence in Terrorist Networks: From Undirected to Directed Graphs / Studies in Conflict & Terrorism, 2006, 29. P. 703–718.

Carley, M. Kathleen, Lee Ju-Sung, and David Krackhardt. Destabilizing Network / Connections, 2002, 24 (3). P. 79–92.

Crenshaw, Martha. The Causes of Terrorism / Comparative Politics, 1981, 13 (4). P. 379–399.

Crenshaw Martha. Current Research on Terrorism: The Academic Perspective / Studies in Conflict and Terrorism, 1992, 15 (1). P. 1–11.

Crenshaw, Martha. The Psychology of Terrorism: An Agenda for the 21st Century / Political Psychology, 2000, 21 (2). P. 411–415.

Granovetter, Mark. The Strength ofWeak Ties / American Journal of Sociology, 1973, 78 (6). P. 1360–1380.

Hoffman, Bruce. Terrorism Trends and Prospects. In: Countering the New Terrorism, ed. Ian Lesser, 7–38. Santa Monica, CA: RAND, 1999.

Juergensmeyer, Mark. Terror in the Mind of God: The Global Rise of Religious Violence. 3rd ed. Berkeley: University of California Press, 2003.

Klandermans, Bert, and Dirk Oegema. Potentials, Networks, Motivations and Barriers: Steps towards Participation in Social Movements / American Sociological Review, 1987, 52 (4). P. 519–531.

Koschade, Stuart. A Social Network Analysis of Jemaah Islamiyah: The Applications to Counterterrorism and Intelligence / Studies in Conflict & Terrorism, 2006, 29 (6). P. 559–575.

Krebs, E. Valdis. Mapping Networks of Terrorist Cells / Connections, 2002, 24 (3). P. 43–52.

McAdam, Doug, and Ronnell Paoulsen. Specifying the Relationships between Social Ties and Activism / American Journal of Sociology, 1993, 99 (3). P. 640–667.

McAllister, Brad. Al Qaeda and the Innovative Firm: Demythologizing the Network / Studies in Conflict and Terrorism, 2004, 27 (4). P. 297–319.

Moghadam, Assaf. Palestinian Suicide Terrorism in the Second Intifada:Motivations and Organizational Aspects / Studies in Conflict and Terrorism, 2003, 26 (2). P. 65–92.

Pape, Robert A. The Strategic Logic of Suicide Terrorism / American Political Science Review, 2003, 97 (3). P. 344–361.

Pedahzur, Ami, and Arie Perliger. The Changing Nature of Suicide Attacks — A Social Network Perspective. Social Forces, 2006, 84 (4). P. 1983–2004.

Pedahzur, Ami, and Arie Perliger. Jewish Terrorism in Israel. New York: Columbia University Press, 2006.

Perrow, Charles. Complex Organizations: A Critical Essay. NewYork: Random House, 2006.

Raufer, Xavier. Al Qaeda: A Different Diagnosis / Studies in Conflict & Terrorism, 2003, 26 (6). P. 391–398.

Rodriquez, A. John. The March 11th Terrorist Network: In Its Weakness Lies Its Strength / XXV International Sunbelt Conference, Los Angeles, 2005. February. P. 16–20.

Sageman, Marc. Understanding Terror Networks. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2004.

Sageman, Marc. Leaderless Jihad: Terror Networks in the Twenty-First Century. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2008.

Sandler, Todd, and Walter Enders. After 9/11: Is It All Different Now? / Journal of Conflict Resolution, 2005, 49 (2). P. 259–277.

Schmid, P. Alex, and J. Albert Jongman. Political Terrorism. New Brunswick: Transaction, 1988.

Scott, John. Social Network Analysis. London: Sage, 2000.

Siegel, A. David. Social Network and Collective Action / American Journal of Political Science, 2009, 53 (1). P. 122–138.

Snow, David A., Louis A. Zurcher, and Sheldon Ekland-Olson. Social Networks and Social Movements: A Micro-Structural Approach to Dilerential Recruitment / American Sociological Review, 1980, 45. P. 787–801.

Stern, Jessica. Terrorism in the Name of God. New York: Harper Collins, 2004.

Van Meter, Karl M. Terrorists/Liberators: Researching and Dealing with Adversary Social Networks / Connections, 2001, 24 (3). P. 66–78.

Victoroff, John. The Mind of the Terrorist / Journal of Conflict Resolution, 2005, 49 (1). P. 3–42.

Wasserman, Stanley, and Katherine Faust. Social Network Analysis: Methods and Applications. Cambridge: Cambridge University Press, 1994.

Раздел 6

факторы силы в международных отношениях:
военный, экономический и технологический аспекты

Открывая раздел

А. В. Фененко

Традиционные и новые факторы силы в международных отношениях

Введение

В современной политической науке отношение к силовому фактору остается двойственным. Эксперты говорят о необходимости переосмыслить роль силы в международных отношениях^1. Но почему ее нужно переосмысливать и в чем должно заключаться это переосмысление, остается непоясненным. Несмотря на все потрясения последних двадцати лет, структура мирового порядка и соотношение силовых потенциалов остались такими же, как и в период биполярной конфронтации. В политической сфере ведущая роль формально принадлежит Организации Объединенных Наций, фактически — Совету Безопасности ООН с его пятью постоянными членами, которые одновременно являются державами-победительницами во Второй мировой войне. В военной сфере постоянные члены СБ ООН удерживают за собой статус единственных легальных ядерных держав и сохраняют ограничения для вооруженных сил проигравших государств — Германии и Японии. Радикального изменения Ялтинско-Потсдамского мирового порядка к середине 2010-х годов не произошло. Возникает необычная ситуация, когда специалисты ощущают происходящие перемены, но пока затрудняются объяснить их природу.

Такая ситуация не случайна. За минувшие двадцать лет в политической науке не было разработано принципиально нового понимания роли силы в международных отношениях. На концептуальном уровне оно остается таким же, каким было в работах британских и американских исследователей 1940-х годов. Согласно их расчетам, ключевыми компонентами фактора силы выступали:

- разделение понятий «force» (военная сила) и «power» (способность государств преобразовывать военную мощь в политическое влияние);

- существование отличных друг от друга понятий «силовое равновесие» (balance of forces) и «баланс сил» (balance of power);

- представление о «силовом равновесии» как о соотношении примерно равных друг другу военных потенциалов великих держав;

- представление о «балансе сил» как о соотношении способностей государств конвертировать силу в политическое влияние;

- определение «великих держав» (greate power) как ведущих государств, способных преобразовывать военную силу в реальную политическую власть.

Подобное понимание силы было выработано на основе материала европейской истории XIX в.2 В рамках Венской системы у политиков преобладали преставления о приоритетной роли силового фактора в межгосударственных отношениях и заведомом превосходстве коалиций над отдельным государством. Целью такой системы считалось максимально возможное поддержание статус-кво, а механизмом ее достижений — создание коалиций. Ситуация стала меняться только в начале ХХ в., когда «баланс сил» между государствами сменился «балансом сил» между коалициями. В условиях наличия примерно равных коалиций было невозможно гарантировать заведомое превосходство одной коалиции над другой, что повышало риск возникновения военного конфликта.

На протяжении последующих шестидесяти лет понимание роли силы в международных отношениях претерпело по сути два изменения. Первое — проработка и развитие концепции «сдерживания». До начала 1950-х годов эта концепция развивалась в Соединенных Штатах в варианте «containment»: удерживание оппонента в определенных территориальных границах. Механизмами достижения этой цели считались предоставление гарантий безопасности союзникам и проведение силовых демонстраций, подтверждающих готовность применить силу для их защиты. Важнейшим условием эффективности стратегии «containment» было также нежелание противоположной стороны идти на крупное военное столкновение. (Иначе воспроизводилась ситуация 1930-х годов, когда вся мощь европейских стран не смогла сдержать Германию в ее стремлении к реваншу.)

С начала 1950-х годов «сдерживание» стало развиваться в более жестком варианте «deterrence». Речь шла о «взятии в заложники» стратегического потенциала оппонента с целью предотвратить совершение им определенных действий. Материально-технической основой для реализации подобной стратегии стало создание в 1950-х годах ракетно-ядерного оружия с последующими модификациями. Ключевой проблемой сдерживания был, однако, вопрос о реалистичности (по американской терминологии — вероятности, credibility) угроз. Такая политика была направлена на убеждение противника в готовности реализовать свои угрозы во время кризиса.

Достижение СССР сначала способности к нанесению удара по американской территории, а затем военно-стратегического паритета с США изменило ситуацию. Возникла концепция «взаимно гарантированного уничтожения» (mutually assured destruction): состояние, когда каждый из противников может нанести другому неприемлемый ущерб даже в самой неблагоприятной ситуации. Понятие «стабильность» (stability) стало рассматриваться как термин, характеризующий состояние военно-технической обстановки в мире^3. (Ситуация, когда обе сверхдержавы признают неизбежность уязвимости своей территории для нанесения ядерных ударов со стороны оппонента.) Данная концепция, получившая широкое распространение в работах американских и советских исследователей 1960–1970-х годов, постепенно утвердилась во внешнеполитических подходах СССР и США. На ее основе были разработаны похожие друг на друга американская концепция «стратегической стабильности» (strategic stability) и советская концепция «военно-стратегического равновесия»4. Силовой фактор стал рассматриваться не просто как способ достижения выгодного положения в системе международных отношений, но и как фактор, позволяющий уменьшить риск, а в идеале и предотвратить военное столкновение между «великими державами».

Вторая модификация концепции «силы» — расширение сферы применения этого термина. В классической теории международных отношений 1940-х годов под «силой» понималась, прежде всего, способность государств конвертировать военную мощь в политическое влияние. Вес государства в системе международных отношений определялся следующими факторами:

- военная мощь как совокупный военный потенциал государства;

- экономический ресурс как база для военной мощи;

- территориальный и демографический ресурсы как потенциальная мощь государства;

- организационный ресурс как степень представленности государства во влиятельных организациях и «политических клубах»;

- культурный ресурс как привлекательность государства.

В 1960-х годах появились работы о повышении значимости экономического фактора в международных отношениях. Американские эксперты утверждали, что в условиях появления ядерного оружия войны между великими державами становятся менее вероятными, чем прежде^5. Соперничество государств постепенно смещается в экономическую сферу. На этой основе в начале 1970-х годов возникла концепция геоэкономики, согласно которой экономическое освоение пространства выступает альтернативой силовому захвату территорий.

Развитием этого процесса стало появление в американской политической теории 1980-х годов концепции «новых вызовов» (new challenges)6. Речь шла о возникновении типологически новых угроз безопасности государств — от транснационального сетевого терроризма до экологических и демографических проблем, которые в свою очередь провоцировали борьбу за природные ресурсы. Возникли такие направления, как социальная, экологическая, личностная и даже культурная безопасность. Отсюда следовали три политических вывода. Первый — необходимость преодоления межгосударственного соперничества ради совместного противостояния «общим вызовам». Второй — совместная выработка принципиально новых механизмов противодействия «новым угрозам». Третий — расширение количества причин, которые могут привести к возникновению вооруженных конфликтов. (По логике: прежде воевали только за ресурсы и влияние, теперь можем столкнуться на почве борьбы с «новыми угрозами».)

Расширению понимания силы в международных отношениях способствовала и появившаяся в 1980-х годах концепция «мягкой силы» (soft power)7. Ее создатели исходили из использования культурного влияния для достижения стратегических целей. Речь шла о том, что в условиях развития спутникового телевидения и Интернета позитивный имидж страны, ее способность предлагать другим государствам собственные идеи могут заменять прямое присоединение данной территории. Наиболее значимым среди этих ресурсов считается способность контролировать поведение элитных групп. Не случайно, что с утверждением теории «мягкой силы» понятие «сфера влияния» стало уступать место более гибкому понятию «сфера эффективного контроля»8.

Создание нового мирового порядка после 1991 г. не привело, как это ни парадоксально, к появлению принципиально новых идей. Американские эксперты предложили^9 во второй половине 1980-х годов несколько стратегических концепций, касающихся характера процессов в современном мире. Эти концепции были, по сути, отождествлены с пониманием роли «силы» в международных отношениях.

Во-первых, материально-техническая основа нового мирового порядка осталась такой же, как и в условиях Ялтинско-Потсдамской системы. Советский военный потенциал не был демонтирован по образцу Германии и Японии после Второй мировой войны. Россия сохраняла способность уничтожить Соединенные Штаты и вести с ними войну на базе сопоставимых видов вооружений. Основой силовой структуры мира выступают ракетно-ядерный паритет России и США, а также отрыв их стратегических потенциалов от остальных ядерных держав.

Во-вторых, после распада СССР в мире не произошло принципиального перераспределения стратегических потенциалов. К началу 2010-х годов все страны мира, как и полвека назад, делятся на:

- «ядерные сверхдержавы» (США и Россия), которые сохраняют ракетно-ядерный паритет, а также количественный и качественный отрыв своих ядерных сил от остальных членов «ядерного клуба»;

- региональные ядерные державы (США, Россия, Франция, Великобритания, КНР), которые одновременно состоят постоянными членами Совета Безопасности ООН;

- непризнанные ядерные державы (Индия, Пакистан, Израиль, КНДР);

- неядерные государства, предоставившие территории для ядерного оружия США (европейские страны НАТО, Япония, Южная Корея);

- неядерные страны, обладающие замкнутым ядерным топливным циклом — ЗЯТЦ (Германия, Италия, Япония, Канада, Нидерланды, Бразилия, Аргентина и т.д.);

- неядерные страны, обладающие отдельными компонентами ЗЯТЦ (Иран, Вьетнам, Египет, Алжир, ЮАР, Финляндия и т.д.);

- неядерные страны, не обладающие ЗЯТЦ (Турция, Марокко, Таиланд, Новая Зеландия и т.д.).

Единственным серьезным изменением стало, таким образом, присоединение к ядерному клубу Пакистана (1998 г.) и КНДР (2006 г.). Некоторые пороговые страны 1970-х годов (ЮАР, Бразилия, Аргентина, Югославия, Румыния, возможно, Южная Корея) свернули военные ядерные программы. Расширился и круг государств, пытающихся овладеть ЗЯТЦ, прежде всего, за счет стран Юго-Восточной Азии и отчасти Ближнего Востока. Эти изменения, однако, не повлияли на соотношение ядерных потенциалов.

В-третьих, американцы рассматривали сценарии возвышения других великих держав (прежде всего, Китая, Японии и, возможно, Германии). Наибольшую тревогу вызывал рост экономических ресурсов, но американские эксперты обсуждали и варианты их конвертации в военную мощь. Несмотря на это, силовая иерархия мира осталась неизменной. В области экономики произошел только прорыв Индии и КНР, в то время как «фавориты 1980-х» Германия и Япония утрачивают лидирующие экономические позиции.

В-четвертых, союзники США могли поставить вопрос о свертывании американского военного присутствия на своей территории. В Белом доме с тревогой следили за «парижским процессом», который инициировал президент СССР Михаил Горбачев (1990 г.) с целью создать безблоковую Европу с ведущей ролью СБСЕ. С настороженностью в Вашингтоне восприняли и Общую внешнюю политику и политику безопасности, предусмотренную Маастрихтским договором Европейского союза (1992 г.). Высказывались опасения и относительно переподписания американо-японского Договора безопасности 1960 г. в сторону расширения военно-политической самостоятельности Токио. В этом смысле формат последующих взаимоотношений США с союзниками строился на основе предотвращения этих негативных (с точки зрения Вашингтона) сценариев.

В-пятых, особую роль стала играть борьба с типологически новыми угрозами, в основу которой легла концепция «нового интервенционизма» (new interventionism)10. Ее программные положения были изложены в директиве президента США Билла Клинтона PRD № 13 1993 г. В документе вводились три новых варианта использования вооруженных сил:

- миротворческая (peace-keeping) операция: принудительное разведение конфликтующих сторон;

- операция по принуждению к миру (peace-enforcement): использование силы для наказания одной из конфликтующих сторон;

- «государственное строительство» (nation-building): принудительное построение национальных институтов в «несостоявшихся государствах» (failing/failed states).

После событий 11 сентября 2001 г. администрация президента США Джорджа Буша переформатировала «новый интервенционизм» в концепцию «транснациональной войны»11. Речь шла о возникновении конфликта между государством и «квазиармиями» террористических сетей. Документы 2001–2003 гг. фиксировали два варианта использования американских вооруженных сил:

1) оказание помощи правительству страны-союзника в нейтрализации террористических сетей;

2) принудительное построение государственности в странах, захваченных террористическими сетями^12.

В 2002 г. администрация Буша выдвинула две новые стратегические концепции. Первая — борьба с «осью зла», которая предполагала свержение режимов, поддерживающих терроризм и создающих оружие массового поражения (ОМП). Вторая — нанесение «превентивных ударов» (preventive strike) для ликвидации потенциальной угрозы. Но после начала второй войны в Персидском заливе в марте 2003 г. концепция «транснациональной войны» стала постепенно отходить на второй план.

Этот набор американских идей можно считать своего рода «интеллектуальной историей» последних двадцати лет. В других странах (Россия, страны ЕС) развитие науки о международных отношениях осуществлялось с большей или меньшей степенью успешности на базе этого комплекса идей. В странах Востока существовали свои развитые стратегические культуры, и их военно-политические разработки протекали на основе собственных традиций. Но в целом их аналитические подходы выстраивались в соответствии с американскими идеями.

Понимание «силы» в рамках этих стратегий не выходило за пределы классических подходов 1940-х годов. Приоритет по-прежнему отдавался силовому фактору, а другие факторы выступали как его важные дополнения. Аналитический инструментарий для описания происходящих сдвигов оставался недостаточно проработанным. Между тем в ближайшие пятнадцать–двадцать лет может возникнуть запрос на появление нового понимания роли силы.

Прежде всего, осуществляется переход легальных ядерных держав от «оборонительного» к «наступательному» сдерживанию^13. Прежняя модель оборонительного сдерживания предполагала устрашение оппонента с целью предотвратить совершение им определенных действий. Новая модель наступательного сдерживания предусматривает не только устрашение оппонента, но и его принуждение к определенным действиям. Одним из компонентов политики наступательного сдерживания может выступать угроза применения силы или проведение ограниченной военной операции. Такая стратегия расширяет диапазон возможного использования силы, снижая порог ядерного сдерживания в отношениях между «великими державами». Возникает серия сценариев, в которых ограниченное применение ядерного оружия (ЯО) более вероятно, чем в апокалиптических прогнозах третьей мировой войны прошлого века:

1) поражение ядерных объектов государства нарушителя режима нераспространения;

2) попытки взять под контроль ядерные объекты «проблемного» государства;

3) превентивный удар более слабого государства по военным объектам противника;

4) контрсиловой удар более сильного государства по ядерным объектам противника.

С этим процессом связано и усиление репрессивного характера режима нераспространения ядерного оружия^14. Инициатором этой стратегии выступают Соединенные Штаты. Американская стратегия «контрраспространения» предусматривает принудительное разоружение потенциально опасных с точки зрения Вашингтона режимов. За минувшие двадцать лет возникла серия прецедентов по ее реализации:

- предоставление экономических и политических преференций в обмен на свертывание ядерной программы (Алжир, Румыния, Ливия в 2003–2004 гг.);

- «дозированное» участие американских специалистов в управлении ядерным потенциалом проблемного государства (Пакистан);

- частичное признание ядерного статуса государства в обмен на подписание определенных соглашений (Индия);

- разоружение нарушителя посредством применения силы (Ирак) или угрозы ее применения (КНДР);

- частичная интернационализация ЗЯТЦ.

Американская политика контрраспространения вызывает неоднозначную реакцию у других ядерных держав. Формально Россия, КНР, Франция соглашаются с необходимостью усилить режим нераспространения. Однако в этих странах сохраняется настороженное отношение к системе «принудительного разоружения». Россия и КНР опасаются, что Вашингтон может при определенных условиях применить эту схему и к ним самим. По этим же причинам Москва и Пекин при неформальной поддержке со стороны Парижа фактически блокируют американские инициативы по интернационализации ЗЯТЦ. Между ядерными державами возникает потенциальный конфликт, вызванный проблемами трансформации режима нераспространения.

Дополнением к стратегии контрраспространения стала новая модель войны как «наказания» неблагонадежных (с точки зрения США и стран ЕС) режимов. Цель подобных операций — не оккупация территории противника, а разрушение его инфраструктуры и создание условий для смены политического режима с последующим осуждением и наказанием лидеров подобных государств. В ходе первой войны в Персидском заливе (1990–1991 гг.) и Балканских кампаний 1990-х годов средством для достижения такой цели стали «хирургические» удары по экономическим объектам подобных стран. Операции в Афганистане (2001–2002 гг.) и Ираке (2003 г.) доказали, что США не исключают возможность свержения режимов с помощью прямого использования силы. Опыт военной операции НАТО в Ливии (2011 г.) и дипломатического кризиса вокруг Сирии (2012 г.) — еще один пример подобной стратегии: поддержка внутренней оппозиции различными средствами, в том числе путем проведения ограниченной военной операции.

Подобный тип войн вызывает тревогу у других ядерных держав. Прямое использование силы против Индии, КНР и, тем более, России в обозримой перспективе маловероятно. Но США и страны ЕС утверждают в международном праве новую норму: допустимость подсудности лидеров суверенных государств различным международным трибуналам. Предъявление им обвинений чаще всего сводится к стандартному набору: геноцид, использование силы против мирного населения, поддержка террористических сетей, связи с международным криминалом и т.п. Следующим этапом может стать постановка вопроса о недопустимости наличия у таких лидеров ОМП.

Отсюда — снижение порога применения силы между государствами, обладающими ЯО. После 1945 г. в мире не было войн между великими державами. В 1970-х годах прямой конфликт между ними был достоянием теоретических разработок. Опыт двух американо-китайских кризисов вокруг Тайваня (1996 и 2005 гг.), российско-американского противостояния в ходе операции НАТО в Югославии (1999 г.) и «Пятидневной войны» войны в Южной Осетии (2008 г.), а также рост военной напряженности в Южно-Китайском море доказали, что региональный конфликт с участием ядерных держав становится более вероятным. Такой конфликт видится в Вашингтоне как тщательно подготовленное вмешательство США в конфликт России или КНР с одним из их соседей^15. В подобном конфликте не обязательно будет применено ЯО. (Хотя полностью исключать такой сценарий не следует.) Но так или иначе, прямое столкновение ядерных держав становится технически и психологически более возможным, чем двадцать или тридцать лет назад.

В годы холодной войны понятие ядерного конфликта осмысливалось военными и политиками преимущественно в категориях массированного ядерного удара. Переход к новому типу сдерживания означает сдвиг в ядерной стратегии. Категории массированного ядерного удара сохраняют свое значение, прежде всего, в отношениях между сверхдержавами. Но параллельно происходит ускоренное развитие альтернативных стратегических концепций, допускающих ограниченное использование ЯО, особенно его «переходных» и «обновленных» видов. Ядерный порог, видимо, будет преодолен не посредством массированного поражения стратегических объектов противника, а путем уничтожения ограниченного количества целей ради нанесения «заданного ущерба». Особую роль в этом процессе играют такие стратегические новации, как развертывание систем противоракетной обороны (ПРО) и обозначившееся возрождение проектов милитаризации космоса^16. Этой тенденции способствует «кулуаризация» процесса принятия политических решений. Становление глобального мирового порядка возродило практику XIX в., когда монархи «великих держав» принимали решения в закрытом режиме. Еще в ходе боснийской войны (1992–1995 гг.) ООН передала многие полномочия Контактной группе (США, Россия, Франция, Великобритания, Германия и Италия), чьи представители проводили встречи на нерегулярной основе. Последующие прецеденты внешнего урегулирования конфликтов в Косово (1999 г.), Афганистане (2001 г.) и Ливии (2011 г.) закрепили эту тенденцию. Данной логике соответствуют и ведущиеся с 2003 г. переговоры Ирана с «евротройкой» и «шестисторонние переговоры» по ядерной программе КНДР. Кризисы вокруг ядерных программ Тегерана и Пхеньяна регулируются при определяющей роли великих держав, а не международных институтов. В такой системе лидерам ядерных держав становится теоретически легче принять решения о применении ЯО.

Большой интерес представляет в этой связи интеллектуальная повестка дискуссий по проблемам международной безопасности. В 1990-х годах эта проблематика была связана с интернационализацией внутригосударственных конфликтов, что приводило к дискуссиям вокруг терминов «гуманитарные интервенции» (humanitarian interventions), «принуждение к миру» (peace enforcement), «ответственность по защите» (responsibility to protect). В 2000-х годах эти термины стали устаревать. Борьба с транснациональным терроризмом и попытки усиления нераспространения ЯО вызвали широкое обсуждение терминов «транснациональная война» (transnational war), «контрраспространение» (counter-proliferation), «принудительное разоружение» (imposed disarmament). Но с высоты 2014 г. можно заметить, что эти термины также отходят на второй план. На первое место выходит дискуссия о возрождении классических межгосударственных конфликтов, фактически — ограниченных войн между великими державами. В связи с этим можно говорить о постепенном отходе от парадигмы 1990-х годов в осмыслении роли силы в мировой политике и возрождении на новом витке классических подходов 1940-х годов.

Эти тенденции пока находятся в стадии оформления. Однако их вектор направлен на появление новых конфликтов. Возможно, они не приведут к переосмыслению самого понятия «сила» в международных отношениях. Но не исключено, что стирание грани между внутренней и внешней политикой потребует разработать новые концепции. Своевременное распознавание потенциально опасных процессов — одна из задач политической науки. Вопрос в том, насколько удачными будут попытки экспертов.

Примечания

1 См., например: Alexander A. America and the Imperialism of Ignorance. US Foreign Policy Since 1945. London: Biterback Publishing, 2011.

2 Богатуров А. Д. Великие державы на Тихом океане. История международных отношений в Восточной Азии после Второй мировой войны М.: Конверт — МОНФ, 1997. С. 30.

3 Trachtenberg M. History and Strategy. Princeton: Princeton University Press, 1991.

4 Подробный анализ этих концепций см.: Савельев А. С. Стратегические отношения России и США // Международная жизнь. 2008. № 11. С. 33–45.

5 Пионером в этой области была работа: Clark G., Sohn B. World Peace Through World Law: Two Alternative Plans. Cambridge, Massachusetts: Harvard Univ. Press, 1966.

6 См.: Mattews J. Redefining Security // Foreign Affairs. Vol. 68. No 2. March/April 1989. P. 162–177. Эти подвижки хорошо зафиксированы в работе: On Security / Ronnie D. Lipshutz (ed.). NY: Columbia University Press, 1998. В российской литературе анализ этих концепций см.: Троицкий М. А. Международная и национальная безопасность: современные концепции и практика. М.: МГИМО-Университет, 2006.

7 Nye Joseph. Soft Power. The Means to Success in World Politics. New York: PublicAffairs, 2004.

8 Дискуссии об этом см.: Charles A. Kupchan, Clifford A. Kupchan. Concerts, Collective Security and the Future of Europe // International Security. Vol. 16. No 1 (Summer 1991). P. 116–164.

9 Эти подвижки хорошо зафиксированы в работе: On Security / Ronnie D. Lipshutz (ed.). NY: Columbia University Press, 1998.

1^0 Building a New Global Order: Emerging Trends in International Security / Ed. by David Dewitt, David Haglund, John Kirton. Oxford: Oxford University Press, 1994.

1^1 The Threat of Terrorism: U. S. Policy after September 11 // International Security. Vol. 26. No 3. (Winter 2001 / 02). P. 5–78.

1^2 The National Security Strategy of the United States of America. September 2002 (http:// www.whitehouse.gov).

1^3 См.: Powell R. Nuclear Deterrence Theory: The Search for Credibility. Cambridge: Cambridge University Press, 1990. В отечественной литературе разница между оборонительным и наступательным сдерживанием была обоснована в работе: Косолапов Н. А. Ядерное сдерживание в постбиполярном мире // Лента. Политика. 07.04.2009. [Электронный ресурс]. URL: http://www.rodon.org/polit-090407122456.

1^4 Подробнее см. нашу работу: Фененко А. В. Теория и практика контрраспространения во внешнеполитической стратегии США. М.: КомКнига, 2007.

1^5 Интересные наблюдения об этом см: МсDonough David. Nuclear Superiority, The “New Triad” and the Evolution of Nuclear Strategy. IISS. Adelphi Paper. № 383. October 2006.

1^6 Moltz James Clay. The Politics of Space Security. Strategic Restraint and the Pursuit of National Interests. Stanford: Stanford University Press, 2008.

Виды и факторы силы

Абрахам Софер

Лучшая оборона?
Силовое превентивное реагирование и международная безопасность ********

После 11 сентября (2001 г. — Прим. ред.) американский президент Дж. Буш заявил о своей решимости сделать все, что необходимо, чтобы предотвратить будущие террористические атаки против Соединенных Штатов. Следуя примеру некоторых других стран, в том числе Индии, Израиля, Японии, России, Испании и Соединенного Королевства, Соединенные Штаты ужесточили иммиграционные законы, усилили охрану своих границ, портов и инфраструктуры, ввели уголовную ответственность за «материальную поддержку» террористических групп и разрушили стену, разделявшую спецслужбы и органы правопорядка, которые в течение десятилетий наносили ущерб антитеррористической деятельности. Вашингтон не санкционировал превентивное задержание, как это сделали другие страны, но использовал другие меры, чтобы задерживать лица, против которых уголовные обвинения не могут быть выдвинуты, предотвращая таким образом террористические атаки. Правительство Соединенных Штатов выступило инициатором различных шагов на международном уровне, направленных на недопущение новых угроз, или присоединилось к ним. Например, таким как «Инициатива по безопасности в борьбе с распространением оружия массового уничтожения», в соответствии с которой 70 стран сотрудничают в осуществлении запрета на перевоз ядерных материалов через межгосударственные границы.

Но администрация Буша пошла еще дальше в своей ставке на превентивные акции — она санкционировала использование силы против государств, которые поддерживают терроризм или не были способны предотвратить террористические акты. Такое решение представлялось спорным, поскольку превентивное использование (или угроза превентивного использования) силы на территории других стран общепринято считается нарушением международного права: Международный Суд ООН и большинство международных правовых документов в настоящее время делают вывод, что Устав ООН запрещает любое использование силы, не санкционированное Советом Безопасности ООН, за исключением действий, предпринятых в целях самообороны против реальной и неотвратимой «вооруженной агрессии», предпринимаемой по инициативе государства.

Сейчас, когда администрация Буша уже не  у власти, некоторые считают, что ее подход к этому вопросу следовало бы отправить в архив. Но цель предотвращения террористических угроз до того, как они были осуществлены, в отличие от прежней трактовки терроризма как преступления, за которое предусматривается наказание после факта свершения, признана в настоящее время как важный и неотъемлемый элемент национальной безопасности США. Действительно, в 2008 г. Барак Обама, тогда кандидат в президенты, выступая в Американском обществе международного права, заявил, что превентивное использование силы может быть необходимо, правда в редких случаях. А вице-президент Джозеф Байден в феврале 2009 г. сделал следующее заявление: «Мы будем стремиться действовать превентивно, еще до того, как возникнет опасность атаки против нас, чтобы избежать, где только возможно, крайнего выбора между военным риском и опасностью бездействия». Другие высокопоставленные лица в администрации Обамы делали подобные заявления, как до, так и после их назначения в администрацию.

Оценка современных угроз

Вопрос о рассмотрении применения силового превентивного реагирования возникает в основном из-за террористических угроз, особенно с возможным использованием оружия массового уничтожения (ОМУ). Но это оправданно и при наличии других угроз, включая распространение ОМУ безответственными или фанатичными режимами; распространение преступной деятельности, такой как пиратство, торговля наркотиками или людьми, а также геноцид и другие массовые нарушения прав человека.

ООН, НАТО, другие региональные организации и многие отдельные государства согласны, что эти угрозы существуют и им необходимо противостоять. Группа высокого уровня ООН по угрозам, вызовам и переменам, созванная Генеральным секретарем ООН Кофи Аннаном в декабре 2004 г., пришла к заключению, что «в обстановке, складывающейся в мире в ХХI в., международное сообщество должно готовиться к наихудшим сценариям, где задействованы террористы, оружие массового уничтожения, безответственные государства и еще много чего другого, — сценариям, которые могут оправдать применение силы не только постфактум, но и в превентивном порядке, до того как скрытая угроза станет явной».

Превентивная акция стремится противостоять угрозам до того, как они стали явными. Таким образом, она отличается от упреждающей (preemptive) акции, которая, в классической формулировке словаря Даниеля Вебстера, предпринимается, когда у правительства возникает «необходимость самообороны, немедленной и безальтернативной, не оставляющей выбора в средствах и времени для раздумий». Превентивная акция, напротив, стремится предотвратить опасность в более отдаленном будущем и поэтому менее осязаемую, менее вероятную опасность и, возможно, более предотвратимую дипломатическим путем. Превентивное действие не рассматривается в Уставе ООН как акт самообороны. И хотя эти различия обоснованны и значительны, они могут быть и преувеличены.

Многие современные угрозы не требуют использования обычных вооруженных сил, подготовку которых к нападению можно обнаружить; скорее, при их осуществлении используются нетрадиционные силовые варианты, которые позволяют оставаться незамеченными до самого последнего момента их неожиданного применения. Такое нетрадиционное использование силы можно редко предотвратить в момент, когда угроза становится явной. Более того, многие современные угрозы не квалифицируются по современному международному праву как «вооруженные нападения», поскольку они осуществляются действующими лицами, относящимися к негосударственным структурам, и направлены против граждан государства или его интересов вне территории государства, против которого они проводятся, или считаются в недостаточной степени существенными, чтобы позволить государству прибегнуть к полному набору мер, разрешенных в случаях признанной самообороны. Некоторые угрозы проистекают от преступной деятельности, а не от «вооруженных нападений», а некоторые от правительств, которые действуют против своего собственного населения, в массовом порядке лишая его возможности пользоваться правами человека. Все эти нетрадиционные угрозы могут быть очень серьезными и в результате нанести потенциально огромный вред. Хотя международное использование силы для противодействия этим угрозам, вероятно, будет считаться нелегитимным без одобрения Совета Безопасности, такие акции могли бы иметь важное значение для поддержания международного мира и безопасности, подобно мерам по применению законов внутри страны, направленных на обеспечение внутреннего порядка.

Превентивные акции представляют большой риск. Вместо того чтобы удержать другую страну от нападения, превентивная акция может спровоцировать ее нанести удар первой. Более того, поскольку превентивные акции основываются на прогнозах возможного поведения в будущем, они могут быть ошибочными. Использование силы всегда приводит к человеческим страданиям, преднамеренным и непреднамеренным. Но заплаченную цену труднее оправдать, если она стала результатом акции, которая, как позднее выяснилось, оказалась ненужной. Превентивная акция также может принести больше вреда, чем пользы, вызывая в адрес проводящих ее осуждение и настраивая против них общественность стран, против которых проводятся такие акции. Но какое-то решение должно быть принято так или иначе, и любая альтернатива может оказаться в ретроспективе ошибочной. Хотя оказаться не правым является неизбежным риском, это может быть минимизировано путем аккуратного и эффективного сбора и анализа разведывательной информации.

Международное мнение и незаконность

Несмотря на неправомерность и существующие риски, государства продолжают несанкционированное использование силы для превентивных целей. Такая практика наблюдалась более чем в ста случаях с момента принятия Устава ООН в 1945 г. Так происходило отчасти потому, что во время патовой ситуации, имевшей место во время холодной войны, Совет Безопасности был не способен исполнять свои обязанности по поддержанию международного мира и безопасности. Вместо того чтобы вырабатывать совместные позиции, две сверхдержавы соревновались в поддержке своих сателлитов, которые, в свою очередь, стремились к власти и приобретению территорий в разных регионах мира. В некоторых случаях эти сателлиты несанкционированно использовали силу, чтобы свергнуть колониальные режимы. Такие перевороты (у которых не было превентивных целей) демонстрировали нежелание государств быть ограниченными узкими легальными рамками применения силы, включая требование согласия со стороны Совета Безопасности. Другие случаи несанкционированного использования силы имели превентивный характер, включая операции по освобождению заложников, похищению преступников и террористов, их физическую ликвидацию, атаки на террористов и их инфраструктуру, действия по предотвращению подрывных акций против признанных правительств, срывы попыток создания оружия массового уничтожения, акции по недопущению масштабных нарушений прав человека, борьбу с кибератаками и превентивными военными действиями.

Хотя практически все эти шаги формально были незаконными, они вызывали различную реакцию международного сообщества в зависимости от их целей, продолжительности и последствий. Некоторые несанкционированные акции были осуждены, многие были приняты без комментариев, а некоторые даже встретили широкое одобрение и были формально поддержаны.

Использование силы в целях, кажущихся не соответствующими Уставу ООН, в целом встречало негативную реакцию. Например, несмотря на то, что стремление государств защитить своих граждан обычно считалось приемлемым, когда колониальные державы стремились использовать эти поводы, чтобы продолжать осуществлять свой контроль в бывших колониях (в качестве примера можно привести захват Британией и Францией Суэцкого канала в 1956 г.), такие действия встречали сопротивление. Иногда действия одинаковой направленности считались приемлемыми при одних обстоятельствах и вызывали осуждение при других. Например, похищение в 1960 г. Израилем из Аргентины нацистского военного преступника Адольфа Эйхмана формально подверглось критике, но в действительности было принято со снисхождением. Тогда как похищение в 1998 г. Соединенными Штатами некоего врача из Мексики за его сотрудничество с наркодилерами рассматривалось в широких кругах как недопустимое расширение сфер внутреннего правоприменения.

Хотя интервенции часто подвергались критике в случаях, когда они казались больше связанными с национальными интересами, нежели с целями Устава ООН, их мотивация играла менее важную роль, чем их результат. Рассмотрим два примера из 1970-х годов. В конце 1978 г. Вьетнам вторгся в Камбоджу, чтобы устранить от власти красных кхмеров и ограничить контроль Китая над Юго-Восточной Азией. А в 1979 г. танзанийская армия сместила в Уганде Иди Амина, чтобы предотвратить его попытку захватить часть танзанийской территории. В конечном счете Вьетнам критиковали больше за то, что его войска остались на территории Камбоджи, чем за свержение кровавого режима Пол Пота. И хотя Амин справедливо жаловался, что на него напали еще до того, как какая-нибудь его воинская часть вошла в Танзанию, Совет Безопасности ООН, а затем и Генеральный секретарь Курт Вальдхайм игнорировали его жалобы, без всякого сомнения признавая выгоды от его устранения от власти.

Также международная реакция на несанкционированные вторжения (превентивные или другого рода) зависела от наличия кредита доверия у вторгающихся государств. Например, операция Израиля в 1976 г. по спасению израильских и еврейских пассажиров на захваченном авиалайнере в аэропорту в Энтеббе в Уганде считалась приемлемой, поскольку Амин поддерживал позицию похитителей, и действия Израиля не выходили за рамки конкретной ограниченной цели, которую он озвучил. Вторжение Соединенных Штатов на Гренаду в 1983 г., которое также являлось операцией по спасению заложников, поскольку более 500 американским студентам-медикам было запрещено покидать остров, была, с другой стороны, широко раскритикована, потому что кроме освобождения студентов Соединенные Штаты воспользовались ситуацией, чтобы отстранить от власти новых лидеров страны и ликвидировать там кубинское политическое влияние.

Международное отношение к некоторым видам акций со временем изменилось, что еще более осложняет задачу оценки приемлемости таких акций. Например, Совет Безопасности ООН сначала осудил бомбардировку Израилем в 1981 г. иракского ядерного реактора «Осирак» (в русскоязычных СМИ используется чаще арабское название этого объекта — «Таммуз». — Прим. пер.), но через десяток лет, после того как Ирак неоднократно нападал на другие страны и использовал химическое оружие как на своей территории, так и за рубежом, израильская операция получила всеобщее одобрение. А уже к 2007 г., когда в мире возросла обеспокоенность по поводу распространения ОМУ, израильская атака на объект, обозначенный как фундамент для ядерного реактора в Сирии, вызвала лишь незначительную критику.

Использование силы для предотвращения гуманитарных катастроф (или прекращения их эскалации) сегодня также пользуется большей поддержкой, чем во времена, когда принимался Устав ООН. Движение, отстаивающее принцип «ответственности за защиту» (responsibility to protect), отражает растущее признание необходимости предотвращать массовые нарушения прав человека, даже те, что происходят в границах другой страны. Возглавляемое США в 1999 г. вмешательство в Косово являлось формально незаконным, поскольку Совет Безопасности ООН не одобрил его. Но оно было санкционировано НАТО и нашло широкую поддержку. Равным образом региональные организации в Африке, включая Экономическое сообщество стран Западной Африки, его группы наблюдателей по соблюдению прекращения огня и Сообщество развития Юга Африки санкционировали отстранение от власти глав государств на этом континенте, пришедших к власти в результате переворотов, чтобы прекратить страдания населения, которые, по заключению членов этих организаций, регулярно имеют место после свержения демократически избранных режимов.

Другими словами, силовое превентивное реагирование использовалось и продолжает широко использоваться, несмотря на то что оно, как правило, считается незаконным. Это противоречие представляет угрозу для международного права, авторитет которого отчасти зависит от последовательности и объективности. Поэтому важно развивать критерии для определения и одобрения случаев использования силы, которые соответствуют ценностям, заложенным в Уставе ООН, и одновременно продумывать и разрабатывать пути по более эффективному ограничению тех, которые не способствуют этому.

Установление нового стандарта

Существование такого Совета Безопасности ООН, у которого была бы воля и возможности предотвращать угрозы международному миру и безопасности, способствовало бы уменьшению потребности в несанкционированных превентивных акциях. В последнее время Совет иногда проводит операции по поддержанию мира, реагирует на акты агрессии, установил важные правила для борьбы с терроризмом, способствует нераспространению ОМУ и защите прав человека. В то же время он часто не способен претворить в жизнь свои резолюции с тем, чтобы предотвратить возникающие угрозы.

Один из способов исправления ситуации — сделать так, чтобы существующие правила служили целям Устава ООН. Некоторые аспекты закона, определяющего использование силы, включая концепции необходимости и пропорциональности, остаются общепринятыми. Но другие аспекты редко принимаются всерьез и требуют пересмотра и изменения. Например, страны–члены ООН могли бы трактовать параграф 4 статьи II Устава ООН более буквально — как запрещающий угрозу и применение силы, когда она используется для подрыва территориальной неприкосновенности государств «или любого другого образа действий, несовместимых с целями Объединенных Наций». Они также могли бы официально признать оговорку к параграфу 4 статьи II, которая позволила бы осуществлять в обязательном порядке вмешательство, преследующее гуманитарные цели, или использование силы для целей, одобренных Советом Безопасности как надлежащие. Также право на самооборону в статье смогло бы более часто трактоваться как «неотъемлемое» (как это там записано) и таким образом совместимoe с историческим правом использовать силу для этой цели. И, как предлагается британским Форин Офисом, государства могли бы вкладывать значение «неотвратимое» в ситуации, когда какая-нибудь известная террористическая группа имеет как намерение осуществить нападение, так и возможность совершить данное действие, не будучи обнаруженной. Такая трактовка расширила бы концептуальное значение формулировки с учетом реальности, когда провозглашенные угрозы могут быть осуществлены во времени и в месте, которые невозможно заранее предугадать.

Вместо того чтобы принять поправки, которые отражают действующую практику государств, Международный Суд ООН (МС) в Гааге продолжает поддерживать и сочинять правила, которые по сути защищают террористов, страны, которые собираются завладеть ядерным оружием, безответственные государства. Например, в 1986 г. МС отверг просьбу Сальвадора на самооборону от Никарагуа, которая предоставляла помощь мятежникам, стремящимся к свержению законно избранного сальвадорского правительства. Тем самым МС фактически отверг право Сальвадора на сотрудничество с Соединенными Штатами в осуществлении коллективных мер самообороны. В 2004 г. МС вынес решение, что право Израиля на самооборону неприменимо в случаях защиты своего населения от лиц, не имеющих отношение к государственным структурам (в том числе от террористов-смертников). Это означает, что Израиль не может законным путем установить заслон (имеется в виду пограничная стена между Израилем и арабскими территориями. — Ред.) или предпринять иные меры самозащиты на любой территории, выходящей за рамки своих международно признанных границ. Равным образом в следующем году суд принял постановление о том, что Уганда не имеет право на самооборону от мятежников, атакующих ее с территории Демократической Республики Конго, потому что повстанцы не действуют с участием конголезского правительства, хотя это правительство не смогло остановить их, как предписывает международное право. Такие решения скорее подрывают, чем укрепляют цели Устава ООН. То же относится и к отказу МС принимать в качестве прецедента случаи применения силы, которые были широко одобрены как обоснованные, например вмешательство НАТО в Косово.

Одной из возможных реакций на неспособность международного права эффективно реагировать на нынешние угрозы могло стать признание национальных интересов — а не международного права — в качестве единственного надежного руководящего принципа в каком бы то ни было использовании силы. Но Соединенные Штаты не могут и не должны реагировать подобным образом. США связаны обязательством выполнять параграфы Устава ООН и заинтересованы в том, чтобы и другие государства действовали подобным образом. Игнорирование международного права предоставило бы всем странам возможность вести себя, как они того пожелают. Цель же должна заключаться в том, чтобы поощрять их действовать в развитие целей, которые разделяются мировым сообществом.

В 2004 г. доклад учрежденной Генеральным секретарем ООН Группы высокого уровня по угрозам, вызовам и переменам предлагал намного лучший подход к проблеме повышения уровня международной безопасности. Группа не склонна отходить от существующих норм международного права. Признавая, что Совет Безопасности ООН не всегда действует, когда это необходимо, и что законность использования силы не всегда гарантирует благоразумие и практическую полезность этого использования, группа предлагает Совету Безопасности принять «комплекс согласованных руководящих принципов, причем он должен сразу же заняться вопросом не о законности применения силы, а вопросом о том, следует ли, хорошо подумав и здраво рассудив, применить ее». Иными словами, Группа справедливо признает, что нелегитимность акции может отличаться от ее законности.

Легальность важна для легитимности международной акции, но то же можно сказать о других ценностях и нормах, включая уместность реакции на существенные угрозы, а также соответствие ценностям Устава ООН. Например, решение Совета Безопасности ООН, запрещающее поставки вооружения жертвам этнических и религиозных чисток в Югославии в начале 1990-х годов, было законным, но, вероятно, нелегитимным. В то же время несанкционированное использование силы со стороны НАТО в целях прекращения массовых убийств в Косово было незаконным, но можно считать его легитимным.

Применение легитимности в качестве критерия для определения целесообразности использования силового превентивного реагирования позволило бы государствам принимать во внимание более широкий спектр соображений, нежели тот, из чего исходит современное международное право. Такие государства оценивали бы не только собственные представления в отношении возможного силового превентивного реагирования, но также взгляды других государств, неправительственных организаций, признанных и заинтересованных групп и отдельных лиц (в том числе агентств ООН, региональных организаций, религиозных лидеров и др.). Легитимность — это не однозначность в духе «да или нет», а относительное понятие; она не требует определенного заключения подобно судебным решениям.

Более того, концепция легитимности может стать более конкретной и определенной, если оценивать поведение государства в соответствии с такими важными стандартами, как серьезность ощущаемой угрозы, необходимость использования силы, чтобы противостоять угрозе, пропорциональность использованной силы, степень международной поддержки предстоящей акции, ее соответствие с положениями Устава ООН, сила доказательств в пользу вмешательства, а также попадает ли данная акция под такой важный критерий, как «справедливая война», т.е. будут ли ожидаемые выгоды перевешивать потенциальные издержки.

В дополнение к приведению потенциальных превентивных акций под эти стандарты государствам следовало бы разработать процедуры, чтобы придать этим акциям легитимность. Хотя превентивные акции иногда должны оставаться тайными, с тем чтобы быть эффективными, причины их принятия часто хорошо известны и их следовало бы заранее обсудить в рамках Совета Безопасности ООН. Во всех случаях государству, которое предприняло превентивную акцию, следует доложить об этом в Совет, чтобы оправдать свои действия. Государствам, которые используют силу превентивно, следует принимать на себя ответственность за ошибки, им следует проводить тщательные расследования по вопросам таких акций и серьезным образом рассматривать возможность выплаты компенсации непредусмотренным жертвам.

Преимущества легитимности

Некоторые угрозы международному миру и безопасности потенциально настолько опасны, что их раннее предотвращение предпочтительнее, чем ликвидация их последствий. Превентивность может быть достигнута несиловыми средствами (в том числе дипломатическими мерами, санкциями, силовым сдерживанием). Применение несанкционированной превентивной силы — крайнее средство, когда все альтернативы исчерпаны и санкционирование Советом Безопасности ООН применения силы не может быть обеспечено. В таком случае государствам следует оценивать возможный ход превентивной акции, базируясь на международных стандартах легитимности.

Некоторые не поддерживают концепцию легитимности для оценки применения силы, полагая, что ее критерии носят слишком расплывчатый характер, субъективны и поощряют нарушения правил и таким образом использование данной концепции подорвало бы действующее ныне международное право. Но основываться на легитимности вряд ли означает в меньшей степени соблюдать международное право, поскольку нынешними правилами по применению силы уже пренебрегают как необоснованными и не имеющими практическую ценность. По мнению других критиков этой концепции, понятие легитимности не в большей степени позволяет эффективно определять характер использования, чем нынешние правовые стандарты. Но практическая полезность легитимности частично заключается в скромности ее притязаний. В отличие от традиционных правовых доводов, которые базируются на установленных правилах, чтобы оправдать или осудить действия какого-либо государства, аргументы, базирующиеся на легитимности, претендуют только на то, чтобы направлять процесс принятия решений в духе оценки всего спектра международного общественного мнения.

Государства многое приобретут и мало потеряют или вообще ничего не потеряют, подвергая свои решения по использованию силового превентивного реагирования (или иных видов использования силы) систематической проверке на легитимность. Поощрение такого строго организованного изучения укрепило бы надежду на то, что государства будут использовать силовое превентивное реагирование только в соответствии с целями Устава ООН, и их акции благодаря международной поддержке будут иметь большие шансы на успех. С другой стороны, государство, которое пренебрегает этой процедурой, потерпит неудачу или же заплатит большую цену за достижение своих целей.

Ядерный потенциал
и вооружения

Дэвид Холлоуэй********

О дальнейшем сокращении ядерного вооружения********

Общие сведения

Российская Федерация и Соединенные Штаты Америки обладают 95% мирового запаса ядерного вооружения. Существует возможность дальнейшего непосредственного сокращения ядерного оружия. Согласно нынешней ядерной политике двух государств:

1) существенное сокращение стратегического ядерного вооружения возможно;

2) нет причин, по которым ядерные арсеналы обеих стран должны обладать возможностью «оперативного развертывания»1.

В работе указаны четыре этапа, которые позволят сильно сократить запасы ядерного вооружения. Для оценки этих этапов применяются три критерия: стратегическая стабильность, отслеживание количества ядерного оружия, проверка по соблюдению обязательств договора и содействие цели полного ядерного разоружения.

Обрисованный в работе процесс сокращения начинается с осуществимого первого этапа и заканчивается четвертым возможным этапом. На первом этапе Российская Федерация и Соединенные Штаты Америки сократят количество тактически размещенных стратегических ядерных боеголовок до 1000 единиц. Данным числом можно заменить текущие 1700–2200 единиц, указанные в договоре о сокращении ядерных потенциалов (СНП). Части договора СНВ-1, касающиеся отслеживания и проверки соблюдения обязательств по сокращению ядерных вооружений, должны соблюдаться в той или иной форме и после декабря 2009 г. Некоторое количество ядерных боеголовок будет сохранено в состоянии «боевой готовности».

На втором этапе каждая из сторон сократит общее число стратегических ядерных боеголовок быстрого развертывания до 500 единиц, помимо прочего еще 500 боеголовок будет сохранено в состоянии боевой готовности. Более радикальным станет третий этап. Он наложит ограничения на количество боеголовок в 500 единиц. Все боеголовки будут находиться в резерве, а число стратегических ядерных боеголовок быстрого развертывания будет равно нулю.

К процессу разоружения рано или поздно следует привлечь остальные страны, обладающие ядерным оружием. Страны должны принять обязательства не наращивать свой ядерный арсенал, содействовать большей прозрачности процесса разоружения, не иметь ядерного оружия, обладающего возможностью оперативного развертывания.

В дальнейшем различия между стратегическим и нестратегическим вооружениями начнут стираться по мере сокращения количества ядерного оружия. Поэтому четвертый возможный этап предусматривает, что ни одна из стран не будет обладать более 500 боеголовками (или 200 в качестве возможного варианта) любого типа, а количество стратегических ядерных боеголовок быстрого развертывания будет равно нулю. В процессе сокращения запасов ядерного вооружения более сложными задачами станут сохранение стратегической стабильности и проверка соблюдения обязательств по снижению числа боеголовок.

Процесс сокращения ядерного вооружения можно совместить с другими подходами по разоружению, однако он имеет преимущество перед снятием ядерных боеголовок с боевого дежурства, а именно — необратимость, при условии, что производится демонтаж ядерных боеголовок. Обеспечение противоракетной обороны в процессе разоружения возможно только в результате совместной деятельности.

Выдвигаются идеи по избавлению мира от ядерного оружия.

Введение

В 1986 г., когда был организован саммит в Рейкьявике, число ядерных боеголовок в мире достигло рекордной отметки в 70 тыс. С тех пор наблюдалось значительное снижение запаса ядерного вооружения, но общее число ядерных боеголовок (более 20 тыс. единиц) все еще велико. Многое предстоит сделать, чтобы полностью избавить мир от ядерного оружия.

Запасы ядерного вооружения распределены неравномерно. Ни одна страна не публикует подробной информации о своем количестве ядерных боеголовок. Согласно точной оценке, основанной, однако, на предположениях, в данный момент Россия имеет в запасе 15 тыс. ядерных боеголовок, США — 10 тыс., Франция — 350, Великобритания и Китай — по 200. Ядерные запасы других государств, таких как Израиль, Индия, Пакистан и Северная Корея, намного меньше, их общее число колеблется от 200 до 350 ядерных боеголовок^2.

Данные цифры, вероятно, включают все ядерные боеголовки, предназначенные для размещения на средствах доставки как дальнего, так и ближнего действия. Не все ядерные боеголовки развернуты в войсках. Некоторые действительно подлежат демонтажу в ближайшие годы, однако информация об этом не публикуется.

Настоящая и искомая цель данной работы — мир без ядерного оружия. В работе рассматривается вопрос о том, как достичь значительного сокращения запасов ядерного вооружения всех стран, которые им обладают. Первоочередная цель — сокращение ядерного арсенала России и Соединенных Штатов Америки. Затем осуществляется поиск возможностей поэтапного разоружения всех государств, обладающих ядерным оружием. Также в работе рассматриваются совместные действия и договоренности по сокращению ядерного арсенала, создание механизма контроля процесса разоружения. В заключении говорится о необходимых мерах по переходу от сокращения до полного уничтожения ядерного оружия.

Текущие цели по сокращению ядерного вооружения

Согласно условиям Договора о сокращении стратегических наступательных потенциалов (СНП), подписанного в Москве президентами США и России Джорджем Бушем и Владимиром Путиным в мае 2002 г., страны обязуются сократить число ядерных боеголовок до 1700–2200 единиц к 31 декабря 2012 г.3 Госсекретарь США Кондолиза Райс и министр иностранных дел Российской Федерации Сергей Лавров сделали совместное заявление, в котором говорится: «Российская Федерация и Соединенные Штаты Америки подтверждают свое намерение о сокращении запасов стратегических наступательных вооружений до минимально возможного уровня в соответствии с требованиями национальной безопасности стран и союзническими обязательствами»4. Возможно, это свидетельствует о дальнейшем сокращении числа ядерных боеголовок по достижении целей договора о СНП.

В Обзоре ядерной политики 2001 г. министерство обороны США разграничило такие понятия, как «ядерные силы оперативного развертывания» и «ядерные силы, находящиеся в состоянии готовности». Согласно обзору, первые «предназначены для достижения оборонительных целей США в контексте прямых непредвиденных обстоятельств». Другими словами, «достаточное количество ядерных сил должно быть доступно в кратчайший срок для противостояния известным угрозам и небольшой запас должен быть сохранен на случай внезапного поворота событий». С другой стороны, «“ядерные силы в состоянии готовности” предназначены для укрепления сил оперативного развертывания в целях противодействия потенциальным непредвиденным обстоятельствам». Ядерные силы в состоянии готовности, резервные в частности, необходимы США для увеличения числа ядерного вооружения оперативного развертывания в чрезвычайной ситуации. Согласно Обзору ядерной политики Соединенных Штатов Америки, «такие ядерные силы приводятся в боевую готовность не за несколько дней, а за несколько недель, месяцев или даже лет. К примеру, дополнительное число бомб может быть выведено из неразвернутого ядерного запаса за несколько дней или недель. Так, чтобы пополнить число межконтинентальных баллистических ракет для эскадрильи самолетов, потребуется по меньшей мере год»5.

Согласно договору о СНП Соединенные Штаты Америки взяли обязательство по сокращению запасов стратегических ядерных боеголовок оперативного развертывания до 1700–2200 единиц к концу 2012 г. В ходе переговоров была дана следующая формулировка «стратегических ядерных боеголовок оперативного развертывания»:

«МБР и пусковые установки МБР, БРПЛ и пусковые установки БРПЛ, тяжелые бомбардировщики, боезаряды БРПЛ и вооружение тяжелых бомбардировщиков. Также Соединенные Штаты Америки сохраняют за собой право разместить небольшое количество резервных стратегических ядерных боеголовок (помимо прочего, резервные боевые части МБР) в местах дислокации тяжелых бомбардировщиков. Однако данное вооружение не будет рассматриваться США как стратегическое ядерное с возможностью оперативного развертывания»6.

Госсекретарь США Колин Пауэлл на слушании в сенате заявил, «что данная формулировка — отход от системы подсчета ядерных боеголовок, изложенной в договоре СНВ-1, однако она позволит точнее определить количество ядерных боеголовок, которые можно привести в боевую готовность немедленно или в течение нескольких дней»7. Договор СНВ-1 содержит систему правил, которая приписывает определенное число боеголовок к каждому типу МБР, БРПЛ и тяжелых бомбардировщиков, независимо от реального числа боеголовок, установленных на ракете или бомбардировщике. Эти числа могут отличаться как от фактического числа боеголовок на конкретной системе, так и от количества боеголовок, которые система вооружения несет в себе.

Согласно договору о СНП, ядерной боеголовкой считается вооружение, которое возможно установить на ракету, погрузить на бомбардировщик или разместить в районе диспозиции последнего. По словам Колина Пауэлла, в рамках переговоров по СНП Российская Федерация и США не смогли прийти к единому четкому определению, что именно можно считать «стратегическим ядерным вооружением оперативного развертывания». Однако российская сторона также заинтересована в том, чтобы сократить запас стратегических ядерных боеголовок до 1700–2200 единиц к декабрю 2012 г. В дальнейшем, конечно, потребуется единое и точное определение, какие стратегические ядерные боеголовки можно считать «оперативно развертываемыми», а какие из них можно причислить к «ядерным силам в состоянии готовности».

В договоре о СНП подробно не описывается механизм контроля за соблюдением обязательств, однако система проверки, изложенная в договоре СНВ-1, будет действовать по крайней мере до декабря 2009 г., до истечения срока договора^8. В письме, в котором договор СНП был направлен для ратификации сенату Соединенных Штатов Америки, президент Джордж Буш написал следующее:

«Важно, чтобы наше сотрудничество было как можно более открытым, чтобы Российская Федерация и США были уверены, что каждая из сторон выполняет достигнутые обязательства. Стороны будут использовать общий механизм контроля за выполнением условий договора о сокращении стратегических ядерных потенциалов (СНП), чтобы создать отношения, основанные на взаимном доверии, открытости и предсказуемости при дальнейшей работе по ограничению стратегических наступательных вооружений»9.

В 2007 г. госсекретарь США Кондолиза Райс и министр иностранных дел Российской Федерации Сергей Лавров сделали совместное заявление, согласно которому они «обсудили развитие ситуации после подписания договора для сохранения преемственности и предсказуемости дальнейшего процесса по сокращению ядерного вооружения»10.

1 июля 2007 г. согласно информации, поступившей от руководства стран, в отношении соблюдения условий Договора СНВ-1, США насчитывали 550 МБР, 432 БРПЛ и 243 тяжелых бомбардировщика, а Россия — 509 МБР, 288 БРПЛ и 78 тяжелых бомбардировщиков. По правилам подсчета, указанным в договоре СНВ, Соединенные Штаты и Россия насчитывали 5914 и 4237 стратегических ядерных боеголовок соответственно^11. Однако, по оценкам Роберта Норриса и Ганса Кристенсена, реальные числа на начало 2007 г. составляли 5236 (215 на запасные части) и 3340 стратегических ядерных боеголовок оперативного развертывания в США и России соответственно. Эти цифры основаны на правиле подсчета, о котором говорил госсекретарь США Колин Пауэлл.

Правила подсчета, указанные в договоре СНВ-1, облегчают процесс контроля исполнения обязательств по договору, так как количество размещенных ядерных боеголовок определяет количество средств доставки этих боеголовок. Помимо прочего, правила подсчета позволяют увидеть несовпадение в количестве боеголовок, которые подсчитаны и действительно размещены. По этой причине правило Пауэлла более применимо для подсчета ядерных боеголовок в рамках сокращения ядерных сил, так как разница в числе подсчитанных и размещенных ядерных боеголовок, вероятно, имеет большее значение в вооруженных силах более низкого уровня.

Договор о СНП по ряду причин можно считать новаторским. Главная цель договора — сокращение ядерных боеголовок, а не пусковых установок, как в договоре ОСВ-1, или ядерных боеголовок и пусковых установок, как в договоре СНВ-1. Данный договор не вводит ограничений для различных категорий сил, каждая сторона сама определяет состав своих стратегических сил. Договор СНП не ограничивает резервных ядерных сил в состоянии готовности и даже тех сил, что можно развернуть за очень короткое время. Все это приведет к значительным результатам не на уровнях, предусмотренных договором СНВ-1, а при дальнейшем сокращении ядерного вооружения.

Цели договора СНП консервативны. Чтобы полностью избавить мир от ядерного оружия, необходим более радикальный подход. Некоторые варианты по значительному ограничению ядерного вооружения рассматриваются ниже. Российская Федерация и Соединенные Штаты Америки в целом обладают 95% всего ядерного оружия в мире, так что именно эти две страны должны начать процесс разоружения, прежде чем вовлекать в него остальные страны с ядерным арсеналом.

Существенное сокращение ядерного вооружения: политика и доктрины

После окончания холодной войны и падения коммунистического режима политические и стратегические отношения между Россией и США изменились: страны перестали считать друг друга основным источником угроз своему существованию. В Совместной декларации Джорджа Буша и Владимира Путина от 13 ноября 2001 г. говорится: «Россия и США преодолели наследие холодной войны. Ни одна из сторон не рассматривает другую в качестве противника или источника угроз»12. С тех пор отношения между государствами ухудшились, однако это ухудшение отнюдь не служит предзнаменованием начала новой холодной войны. Естественно, существуют серьезные конфликты интересов, однако о враждебности, существовавшей между странами во времена холодной войны, говорить не приходится. На сегодняшний день ядерная война между Россией и США невозможна; 23 октября 2007 г. Джордж Буш произнес: «Россия более не является нашим врагом… и нам не нужно опасаться массированного ядерного удара со стороны преемника СССР»13.

Как уже было сказано, государства, по их мнению, более не представляют друг для друга ядерной угрозы, как не являются и основным источником опасности в этой области. В Обзоре ядерной политики США от 2001 г. говорится, что нанесение Россией ядерного удара «хоть и возможно, однако крайне маловероятно»14. В 2003 г. Министерство обороны РФ выступило с заявлением, в котором говорилось, что глобальная ядерная война, равно как и крупномасштабные войны против НАТО или иной коалиции во главе с США с применением обычных видов вооружения, были исключены из категории вероятных конфликтов, участие Вооруженных сил РФ в которых требовалось спланировать и подготовить^15.

Однако ни США, ни Россия не готовы полностью отказаться от идеи, что в будущем, возможно, будут представлять друг для друга ядерную угрозу. Цитата из уже упомянутого Обзора ядерной политики США от 2001 г.: «Ядерная мощь России и разрабатываемые ею ядерные программы… все так же вызывают у нас беспокойство. Россия сталкивается со множеством внешних стратегических проблем, поэтому внешнеполитический курс этой страны нельзя предсказать с достаточной точностью. При планировании Соединенные Штаты должны учесть и этот факт»16. Напротив, в России многие опасаются, что США пытаются отыскать возможности (и, возможно, уже преуспели в этом) нанесения по стране сокрушающего ядерного удара^17. Судя по разногласиям, возникающим в отношении использования элементов ПРО США в Европе, Россия намерена сохранить за собой возможность в случае ядерной атаки дать отпор.

Оба государства активно применяют ядерное оружие в рамках стратегии сдерживания. К примеру, в Военной доктрине Российской Федерации от 2000 г. говорится, что Россия должна обладать ядерным вооружением в таком объеме, в котором это требуется для гарантированного уничтожения агрессора при любых условиях^18. А вот что написано в Обзоре ядерной политики министерства обороны США от 2001 г.:

«…Политика сдерживания США направлена, в первую очередь, на создание угрозы для имеющих важное значение для противника объектов и явлений, включая используемые им инструменты политического контроля и военную мощь, а также на недопущение достижения противником его военных целей. Типы целей, которые могут быть поставлены под угрозу в рамках сдерживания, включают в себя следующее: руководящее звено противника, его вооружение, включая, в особенности, ОМУ, объекты военного командования, а также прочие центры управления и инфраструктура, служащие для поддержания вооруженных сил»19.

Использование ядерного оружия для целей сдерживания в данном случае так же важно, так как успешная стратегия сдерживания предполагает соблюдение ряда условий, о которых, говоря о сокращении ядерного вооружения, нельзя забывать.

Оба государства — Россия и США — сталкиваются со все новыми ядерными угрозами, для борьбы с которыми стратегия сдерживания не всегда будет эффективной. В Стратегии национальной безопасности США от 2002 г. администрация Буша заявила, что сдерживание больше не выполняет той роли, которая отводилась ему во времена холодной войны, что для предотвращения получения «странами-изгоями» и террористическими группами доступа к оружию массового уничтожения, включая ядерное, США намерены использовать против них свою военную мощь^20. Россия также соглашалась, что не для всех угроз стратегия сдерживания является действенным методом борьбы и что в определенных ситуациях возможно использование в качестве превентивной меры военной силы. Ниже приведена выдержка из «Белой книги» о России от 2006 г. в отношении нераспространении ядерного оружия:

«На обозримую перспективу для России и других государств наибольшая угроза в области нераспространения будет исходить от возможности использования террористами отдельных элементов ОМУ. Если в отношении стран, обладающих способностью по использованию ОМУ, будет сохранять свое значение доктрина сдерживания, то применительно к террористам она, очевидно, действовать не будет»21.

Во внешней политике России и США ядерному сдерживанию отведена не последняя роль, однако, в отличие от времен холодной войны, оно более не представляет для этих стран первостепенную важность. В частности, оба государства сходятся во мнении, что стратегию ядерного сдерживания нельзя рассматривать как наиболее эффективный способ борьбы с остро стоящими ядерными угрозами.

В этой связи напрашиваются два вывода.

Первый вывод: даже в рамках ядерного сдерживания существует возможность дальнейшего значительного сокращения количества стратегического ядерного вооружения. В контексте нынешних российско-американских отношений вряд ли можно говорить о необходимости применения для целей сдерживания насчитывающего тысячи боеголовок ядерного арсенала оперативного развертывания. Согласно Дреллу и Гудби, Россия и США должны были сократить количество стратегических ядерных боеголовок в общей сложности до 1000 единиц, из которых первая половина представляла бы собой оружие оперативного развертывания, а вторая — оружие в состоянии готовности. Это позволило бы США «держать на прицеле» около 200–300 российских военных объектов и объектов военной помощи, чего было бы вполне достаточно для успешного сдерживания^22. То же утверждение можно отнести и к российской политике в отношении США.

Второй вывод: принимая во внимание факт, что и РФ, и США более обеспокоенны тем, что теоретически может произойти в будущем, нежели ситуацией в настоящем, можно говорить об отсутствии причины, по которой стратегическое ядерное вооружение обоих государств должно обладать функцией оперативного развертывания, а не содержаться в состоянии готовности. Описываемое в Обзоре ядерной политики США «возможное нанесение Россией ядерного удара» не служит основанием для обеспечения ядерного вооружения Америки возможностью оперативного развертывания, как не являются в текущих реалиях основанием для этого и опасения РФ по поводу того, что США нанесут по стране разрушительный ядерный удар. Даже если такое и возможно, то, во-первых, вряд ли произойдет неожиданно, а во-вторых, вряд ли произойдет в ближайшем будущем.

Критерии оценки разоружения

У России и США есть возможность значительно сократить количество стратегического вооружения, сохраняя при этом запас, достаточный для обеспечения эффективного сдерживания. Такое утверждение верно еще и потому, что взаимное сдерживание России и США на данный момент направлено не на борьбу с остро стоящими угрозами, а на обеспечение собственной безопасности в будущем. Для целей значительного сокращения ядерных вооружений могут использоваться разные стратегии; некоторые мы рассмотрим ниже. Так по каким же критериям следует их оценивать?

Критерий первый: стратегическая стабильность

Мир без ядерного оружия возможен, если в рамках обеспечения национальной безопасности важность такого вооружения будет ограничена или полностью сведена на нет. Следовательно, вопрос «Какая роль отводится ядерному оружию при обеспечении национальной безопасности?» кажется в данной ситуации некорректным, а правильной представляется следующая формулировка: «Понадобится ли вообще ядерное оружие после сокращения соответствующего арсенала?» В данной статье подразумевается такой ответ: «Если и понадобится, то только для целей сдерживания ядерной атаки». Как мы знаем, подобная позиция отражена и в официальных документах США и России. Таким образом, критерий 1 сводится к следующему: сокращение ядерного арсенала не должно влиять на стратегическую стабильность. Здесь должен быть соблюден некий баланс вооружений, при котором есть возможность обеспечить надежное сдерживание. Иными словами, при описываемом балансе у государств не должно появляться желание в ситуации кризиса использовать ядерное оружие, как не должно и возникать стимула наращивать ядерный арсенал с целью достичь некоего военного превосходства над другими государствами (или, наоборот, из страха, что превосходство окажется у противника). На практике вышеописанное означает, что у стран должен быть достаточный уровень стратегического вооружения, за счет которого эти страны могли бы гарантированно и при любых обстоятельствах дать достойный отпор агрессору. Надежность баланса вооружений обеспечивается за счет следующего: во-первых, ни одна из противоборствующих сторон не будет иметь возможности полностью сокрушить стратегические военные силы противника при первом же ядерном ударе, а во-вторых, стороны не будут бояться, что данная возможность может появиться у противника в будущем. Конфликтующие государства должны понимать, что, инициировав ядерную атаку, они непременно получат ответный удар. Данное положение — первый и самый важный критерий при оценке альтернатив действия в рамках обоюдного сдерживания. К слову, меры противодействия не обязательно должны быть моментальными: при условии, что противник уверен в неизбежности возмездия, ответный удар, осуществленный некоторое время спустя, будет столь же эффективен.

Стратегическую стабильность не следует рассматривать только с технической точки зрения; важен и политический аспект. Лица, определяющие политику и осуществляющие планирование, должны учитывать как техническую составляющую, так и политическую, причем, насколько мощным для успешного сдерживания должен быть ответный удар, зависит от обстоятельств — политических и военных. Разрушительность потенциального ядерного удара против смертельно опасного противника будет иной, чем против агрессора, с которым отношения не столь враждебны. (В таком случае агрессор вряд ли посчитает преследуемые политические цели настолько важными, что решит ради них пойти на те жертвы, к которым приведет ответный ядерный удар.) Следовательно, можно говорить о разной степени разрушительности ядерных атак при обоюдном сдерживании, при этом такое сдерживание представляется ненужным в ситуации, где ядерные державы находятся в столь хороших отношениях, что война между ними крайне маловероятна. Если ни одна из сторон не планирует атаковать другую и если ни одна из сторон не опасается атаки со стороны другой, то сдерживание не требуется. Важность сдерживания ядерных держав может со временем коренным образом меняться. Следовательно, может меняться и объем требуемой для целей сдерживания военной силы.

Политический аспект важен и при других обстоятельствах. Например, если лица, определяющие политику и обеспечивающие планирование, осуществляют разработку плана на случай наихудшего варианта развития событий, то сдерживание при малом военном арсенале представляется практически невозможным. В ходе холодной войны такой тип планирования был распространен, чему есть два примера сегодняшнего дня: США разрабатывают систему ПРО для защиты от МБР Ирана, которых еще не существует, а в России создаются системы, способные обойти или разрушить элементы ПРО США, которая до сих пор не использовалась. К тому же, если считать стратегическое ядерное оружие символом военной мощи и высокого статуса, как это было во времена холодной войны, то сложно установить должный контроль над его разработкой и использованием, так как даже незначительные выгоды, приобретенные за счет использования такого оружия какой-либо страной, вызовут ответную реакцию со стороны другой — хотя бы в силу тех же символических причин. Однако нынешняя политическая ситуация отличается от той, которая установилась во времена холодной войны, что дает надежду на достижение Россией и США устойчивого баланса при малом количестве вооружений, особенно если сокращение военного арсенала рассматривается как шаг на пути к миру без ядерного оружия.

Критерий второй: отслеживание ядерного вооружения
и проверка соблюдения обязательств

Отслеживание странами количества ядерного вооружения и проверка соблюдения обязательств по любому договору, связанному с такими вооружениями, чрезвычайно важно. Поскольку значительное сокращение ядерного арсенала возможно только при полной уверенности ядерных держав в соблюдении друг другом всех положений любого заключенного между ними договора о ядерном оружии. Уверенность должна касаться двух аспектов:

а) боевого (стороны должны быть уверены, что оппонент не сможет выйти из договора с целью получения стратегического преимущества);

б) политического (в вопросах сокращения ядерного вооружения стороны должны быть уверены во взаимной честности).

Отслеживание и проверка подробно описаны в работе Рэя Джузайтиса и Джона Маклафлина, однако необходим ряд комментариев^23 (см. гл. 4). Контроль за ядерными боеголовками разных категорий может различаться по степени сложности. Например, по договору СНВ-1 и боеголовкам, установленным на ракетах или бомбардировщиках, уже накоплен значительный опыт; есть понимание проблем и процессов, которые работают исправно и не потребуют внесения изменений при любом уровне вооружения за исключением нулевого. Более сложным представляется контроль неразвернутых боеголовок, причем при попытке такого контроля есть вероятность столкнуться с сопротивлением. Однако для определения количества имеющихся на случай ответного удара боеголовок все же существует несколько методов. Государство может потребовать у оппонента предоставления официального заявления о количестве имеющегося у него ядерного оружия, хотя сложно определить, насколько правдивой будет информация. Также на двусторонней и многосторонней основе предпринимались попытки разработать механизмы, обеспечивающие прозрачность сокращения количества ядерных боеголовок и боеприпасов, чтобы была возможность отслеживать демонтаж боеголовок и вести учет ядерного топлива. Одной из таких попыток стала Трехсторонняя инициатива США, России и МАГАТЭ от 1996 г. Данная инициатива внесла большой вклад в организацию международного режима отслеживания, позволяющего контролировать окончательную утилизацию боеприпасов классифицированного и неклассифицированного оружия в рамках российской и американской военных программ. Несколько лет назад данная инициатива была приостановлена ввиду разногласий о прозрачности, финансировании и времени, в течение которого боеприпасы должны находиться под наблюдением МАГАТЭ, однако в будущем данная инициатива вполне может быть возобновлена^24.

Критерий третий: вклад в дело полного ядерного разоружения

В контексте предложенного проекта данный критерий наиболее важен. Любые меры по сокращению ядерных запасов необходимо рассматривать с точки зрения их содействия движению к полному ядерному разоружению. Удовлетворение первых двух критериев возможно и при текущей расстановке сил. Однако основным пунктом аргументации в пользу мира без ядерного оружия будут не  сомнения в стабильности отношений России и США в ядерной сфере. Скорее, главным доводом будет тезис о невозможности поддержания мирового ядерного порядка на основе дискриминации — порядка, при котором одни страны имеют ядерное вооружение, а другие лишены этого права. Неизбежное стремление части государств, лишенных ядерного оружия, его получить станет не единственной проблемой в подобном сценарии. Режим ядерной дискриминации не будет обладать легитимностью даже в глазах тех стран, которые не стремятся к обретению ядерного потенциала. Поддержание и обеспечение такого режима будет для них менее желательным, чем поддержание режима, при котором ядерное оружие полностью запрещено.

Применение данного критерия сопряжено с трудностями. Мир после ликвидации ядерного оружия будет отличаться от мира до его изобретения: у международного сообщества останется знание о технологии производства ядерного оружия; останутся также расщепляющиеся вещества и технологии их промышленного производства. Для осуществления функций контроля и управления в ситуации латентного ядерного потенциала потребуется новое понимание и введение новых институтов. С точки зрения нераспространения ситуация латентного ядерного потенциала рассматривается как в целом нежелательная, поскольку подразумевает возможность относительно быстрого получения ядерного оружия рядом стран, не имеющих его в настоящий момент. Однако в концепции разоружения наступление ситуации латентного потенциала может рассматриваться как позитивный шаг ввиду ликвидации ядерных запасов тех стран, которые обладают ими сейчас, — хотя возможность вновь произвести ядерное оружие будет сохранена. К тому моменту, когда полная ликвидация ядерного оружия станет практически осуществимой задачей, потребуется наличие значительного прогресса в реализации остальных мер, рассматриваемых в рамках данного проекта, — таких, как уничтожение нестратегических ядерных вооружений, контроль над производством и оборотом расщепляющихся материалов, интернационализация ядерного топливного цикла, — с целью исключить возможность быстрого превращения латентного ядерного потенциала в развернутый. Придется обеспечить более высокую транспарентность и предсказуемость деятельности в ядерной сфере, а также заключение новых и поддержание существующих договоренностей, направленных на сокращение угрозы несоблюдения безъядерного режима.

Сокращение ядерного потенциала — один из важнейших путей к повсеместной ликвидации ядерного оружия. Лишь за счет сокращения ядерных вооружений возможно приблизиться к цели полного их устранения. Другой, параллельный подход — отказ от оперативной развернутости ядерных боезапасов и сохранение их в ходе сокращения вооружений в «состоянии готовности». Данный подход позволит не только снизить риск случайного или несанкционированного запуска, но и станет важным сигналом о стремлении к снижению роли ядерного оружия в международной политике.

В настоящей работе оценка возможных этапов сокращения ядерных вооружений проводится на основании трех приведенных выше критериев. Существуют и другие критерии. Так, важно учитывать, снижают ли меры по сокращению стратегических ядерных сил опасность случайного начала ядерной войны, а также снижают ли они опасность получения террористами доступа к ядерному оружию или расщепляющимся материалам. Эти критерии крайне важны, однако не рассматриваются в данной работе, поскольку меры по сокращению ядерного потенциала, отвечающие трем вышеназванным критериям, должны также снизить и риск ядерной войны. В то же время сокращение числа развернутых боеголовок позволит снизить угрозу ядерного терроризма за счет их более безопасного хранения и менее частой передислокации.

Ключевыми параметрами рассматриваемых ниже этапов сокращения ядерного вооружения выступают общее число боеголовок и различие между операционной развернутостью и «состоянием готовности». В связи с этим следует сделать два замечания.

Во-первых, проверка числа неразвернутых боеголовок крайне затруднительна. Гораздо проще проверить число средств доставки, на которых эти боеголовки могут быть размещены. Следовательно, наряду с ограничениями на число боеголовок необходимо ввести ограничения на число средств доставки. Данные ограничения коснутся пусковых установок МБР, пусковых установок БРПЛ и тяжелых бомбардировщиков. Обе стороны обладают обширным опытом мониторинга неразвернутых пусковых установок, ракет и бомбардировщиков в рамках договора СНВ-1. Ограничения на число пусковых установок и средств доставки позволят снизить риск быстрого восстановления одной из сторон ядерных вооружений в нарушение договоренности.

Во-вторых, в рамках двух категорий — «операционно развернутые» и «в состоянии готовности» — существуют дальнейшие разграничения, значимые для процесса разоружения. Операционно развернутые боеголовки могут находиться в различной степени боевой готовности. Многие из процедурных и физических мер по снятию ядерного вооружения с боевой готовности, описанных в работе Брюса Блэра, не требуют удаления систем доставки из категории «оперативно развернутых сил» (см. гл. 2). Другие меры, рассмотренные в работе Блэра (например, «вариант 3»), автоматически переводят стратегические силы из категории оперативно развернутых в «состояние готовности». Как было показано выше, вооружение «в состоянии готовности» может включать системы доставки, готовность которых совершенно различна: одни могут быть развернуты в считаные дни, на приведение в боевую готовность других может понадобиться больше года. Это замечание важно, поскольку демонстрирует, что вооружение, выведенное из категории оперативно развернутых, может быть возвращено в эту категорию более или менее быстро, в то время как сокращение имеет преимущество необратимости (при условии демонтажа боеголовок) — и это следует учитывать в рамках критерия 3.

Осуществимые сокращения: стадии 1 и 2

Насколько США и Россия могут позволить себе сократить ядерное вооружение, если не принимать во внимание посторонние факторы? Почти нет сомнений, что эти две страны могли бы уменьшить свои ядерные вооружения до уровня, существенно ниже установленного Московским договором, и тем не менее поддерживать стабильные отношения в рамках ядерного сдерживания. Два недавних исследования позволяют предположить, что США и Россия могут сократить количество стратегических ядерных боеголовок примерно до 1000^25.

Алексей Арбатов и Владимир Дворкин полагают, что США и Россия могут снизить их «стратегические ядерные боеголовки оперативного развертывания» до 1000–1200 с каждой стороны, если обе стороны придут к соглашению в формулировках, правилах счета и способах контроля. Они считают, что это количество представляет собой «потолок», который может быть достигнут обеими странами, не принимая во внимание ядерное вооружение других государств, возможное противодействие высокоточных конвенциональных систем дальнего действия, а также потенциальные возможности ПВО. Исследователи устанавливают 2017 г. как срок для достижения уровня в 1000–1200 боеголовок. Хотя они оценивают стратегические силы обеих сторон, Арбатов и Дворкин не предлагают формирования никакой определенной силовой структуры ни в России, ни в США, как не обсуждают и идею наложения ограничений на силы реагирования^26.

Сидни Дрелл и Джеймс Гудби высказали предположение, что США следует сократить «стратегические ядерные боеголовки оперативного развертывания» до 500 и установить потолок в 500 боеголовок, находящихся в состоянии готовности нанести ответный удар. Цель сокращения — 500/500 боеголовок за 5 лет. Они полагают, что 500 ядерных ракет в силах оперативного развертывания будет «более чем достаточно для выполнения функции сдерживания». Силы реагирования будут представлены двумя частями: первая — Силы быстрого реагирования, способные оперативно ответить в случае кризиса; вторая — Стратегические силы, способные ответить на тревожные сигналы за более длительный период. Они иллюстрируют это положение примером: силы оперативного развертывания, состоящие из трех подлодок «Трайдент», размещенных в море, каждая вооружена 24 ракетами и 96 боеголовками; 100 МБР «Минитмен III» в высокозащищенных шахтах, каждый с одинарной боеголовкой; 20–25 бомбардировщиков. Силы быстрого реагирования могли бы состоять из 3 подлодок «Трайдент», каждая с 96 боеголовками (в рейсе или в ангаре), и 2–3 лодки, находящиеся на ремонте, и Силы стратегического реагирования могли бы состоять из 50–100 дополнительных ракет «Минитмен», не находящихся в состоянии готовности, без боеголовок и 20–25 бомбардировщиков, невооруженных, находящихся на ТО или учебных базах^27. Это предложение более радикально, чем выдвинутое Арбатовым и Дворкиным.

Оба исследования, проведенные американскими и российскими экспертами, устанавливают уровень в 1000 боеголовок, до которого обе страны могли бы сократить стратегические ядерные вооружения, не принимая во внимание ядерные силы третьих стран. Таким образом, они обеспечивают хороший отправной пункт для начала диалога о сокращениях стратегических ядерных сил США и России. Эти два плана могут рассматриваться как альтернативные, однако здесь мы рассматриваем их как различные стадии процесса ядерного разоружения.

Стадия 1. США и Россия обладают 1000 ядерных боеголовок, с неопределенным числом дополнительных боеголовок, которые могут быть применены для нанесения ответного удара.

Стратегическая стабильность. Исследования Арбатова и Дворкина, а также Дрелла и Гудби указывают, что обе стороны в состоянии размещать малоуязвимые силы, способные разрушить ряд целей в ответ на неожиданную ядерную атаку. Может быть достигнут стабильный баланс сдерживания.

Отслеживание и контроль. Существуют договоренности по договору СНВ-1 о контроле за размещением боеголовок. Проблема контроля неразмещенных боеголовок будет существовать даже в том случае, если обе стороны заявят, что они такими боеголовками не обладают. Однако соблазн скрыть неучтенные боеголовки на этой стадии не слишком велик, поскольку преимущество, которого сможет добиться государство через скрытое обладание дополнительными стратегическими силами, будет очень мало, так как неожиданная ядерная атака не предупредит нанесение другой стороной ответного ядерного удара. Каждая из сторон может обнародовать, сколькими неразмещенными боеголовками она обладает, не делая дополнительных приготовлений, чтобы эти сведения были проверены. Следует помнить, однако, что попытка обмана (т.е. обнародования ложных сведений) или подозрение в обмане могут иметь серьезные политические последствия, даже если последствия эксплуатационные будут минимальны.

Вклад в ликвидацию ядерного оружия. Этот вариант предусматривает снижение стратегически размещаемых боеголовок с обеих сторон примерно до 50% от параметров, установленных Московским договором. Такое снижение было бы существенным показателем готовности США и России сократить свои стратегические ядерные силы и, при условии правильной подготовки своих намерений, ликвидировать его как таковое. Этот этап может оказаться важным шагом на пути к миру, свободному от ядерного оружия. Но едва ли этот путь станет легче, поскольку наличие стратегических ядерных сил оперативного развертывания позволяет каждой из сторон пребывать в уверенности, что ядерное сдерживание сохраняет по меньшей мере какую-то часть своей былой важности.

Переход к этой стадии может состоять из двух направленных шагов. Во-первых, как предлагал Джеймс Гудби, США и Россия могут установить новый предел количества стратегических ядерных боеголовок: заменить число в 1700–2200 числом примерно в 1000 боеголовок. Они могут увеличить срок достижения нового предела на год или два, если сочтут это необходимым. Второй шаг — удостовериться, что положения договора СНВ-1, которые необходимо контролировать и отслеживать, будут включены, возможно, в измененном виде, в новый договор, прежде чем закончится срок действия СНВ-1 в декабре 2009 г. Эти два шага составляют выполнимую начальную программу для проведения существенных сокращений ядерных вооружений. Если эти шаги будут сопровождаться совместным заявлением президентов двух стран о том, что они разделяют видение мира без ядерного оружия, это придаст больший импульс процессу разоружения.

Логическим продолжением — вторым шагом — стало бы принятие плана, предложенного Дреллом и Гудби, по уменьшению числа боеголовок оперативного развертывания до 500 с каждой стороны и установлению ограничения в 500 единиц на объем резервных сил.

Стадия 2. США и Россия обладают 500 стратегическими боеголовками оперативного развертывания и 400 стратегическими ядерными боеголовками в резерве.

Стратегическая стабильность. С пределом в 500 «стратегических ядерных боеголовок оперативного развертывания» возможно поддерживать стратегические ядерные силы, способные нанести ответный удар по ряду вражеских объектов в случае ядерной атаки. 500 боеголовок могут быть распределены на стратегическую триаду. Как отмечено выше, Дрелл и Гудби предлагают воображаемую структуру для США, однако можно рассмотреть и альтернативы.

Отслеживание и контроль. Контроль за размещаемыми силами возможен, но мониторинг и проверка неразвернутых сил окажется затруднительной. Вероятно, будет невозможно узнать с абсолютной точностью, сколько ядерных боеголовок находится в силах реагирования. Незначительная неуверенность большого значения не имеет, поскольку едва ли она сможет разрушить баланс, установленный с помощью размещенных сил. Однако на этой стадии контроль и инспектирование приобретают бόльшую значимость для всего проекта. Как было отмечено выше, ограничения количества ракет-носителей и других средств доставки могут оказаться в этом случае очень полезными.

Вклад в ликвидацию ядерного оружия. Эта договоренность могла бы стать следующим шагом на пути к устранению ядерного оружия. И, определенно, она сделала бы более ясной готовность государств к устранению ядерного оружия из текущих отношений США и России и к переводу сдерживания на второй план.

Переход к стадии 1 может быть проведен США и Россией без принятия во внимание политики других ядерных держав. Однако до перехода к стадии 2 необходимо принимать во внимание факторы, которые будут подробнее рассмотрены ниже.

Полный отказ от дислоцируемых боеголовок: стадия 3

Следующий шаг станет более радикальным ограничением объема стратегических ядерных сил каждой из стран до 500 стратегических боеголовок, ни одна из которых не подлежит оперативному размещению. Это опция полного отказа от размещаемых боеголовок.

Стадия 3. Полный отказ от дислоцируемых боеголовок: США и Россия полностью отказываются от стратегических боеголовок оперативного размещения и имеют по 500 боеголовок в состоянии готовности для нанесения ответного удара.

Стратегическая стабильность. Вопрос уязвимости больше не затрагивает размещаемые силы (поскольку их больше нет), однако он по-прежнему актуален для сил, не участвующих в развертывании. Каждая страна захочет оставить за собой возможность возродить свои стратегические силы, если сочтет необходимым, но каждая из них также будет опасаться, что другая сторона сможет также быстро восстановить стратегические силы. Восстановление стратегических сил одной или другой стороной — ключевой вопрос, и каждая сторона будет вынуждена принимать его во внимание при планировании своей силовой структуры — подводные лодки в порту более уязвимы, чем на боевом дежурстве. Тщательное планирование также потребуется, чтобы удостовериться, что ни одна из сторон не может достигнуть возможности разрушить стратегические силы другой путем тайного восстановления своих стратегических сил и организации неожиданного удара. К решению этой проблемы существует два подхода. Первый — обеспечить эффективный контроль и инспектирование. Второй — обеспечить как можно более высокую выживаемость сил обеих сторон на время, потребное на осознание, что цели выживаемости и прозрачности могут находиться в противоречии.

Было много дискуссий, особенно в контексте Юго-Восточной Азии, о разных формах «виртуального сдерживания», исполняемого силами, не размещенными оперативно. Сдерживание в этом случае основывается на понимании, что другая сторона может развернуть оперативные силы в случае кризиса, если сочтет нужным, или нанести ответный удар, если не успеет развернуть силы вовремя. Индийский стратег Джасджит Сингх предложил один из вариантов подобного «виртуального сдерживания», которое он назвал «эфемерным сдерживанием»:

«Все элементы сдерживания (боеголовки, системы доставки, инфраструктура) находятся в состоянии такой готовности, при которой они могут быть быстро развернуты. Это не доктрина двусмысленности, а поиск возможностей, которые позволят трансформировать элементы сдерживания в оперативный арсенал определенного минимального уровня. Это дало бы дополнительный аргумент для сдерживания эскалации в конфликтах, поскольку противник будет понимать, что Индия восстановит свой оперативный арсенал, если международная обстановка ухудшится»28.

Сингх характеризовал это как политику ядерного сдерживания, однако такую, которая все еще обладала бы этим эффектом сдерживания. Это было бы иной формой «ядерной полупрозрачности». Подобный термин иногда используется для характеристики ядерной политики Израиля, поскольку «эфемерное сдерживание» требует определенной степени прозрачности, так же как и ядерное сдерживание. Важно здесь то, что ядерное оружие, даже если оно не может быть оперативно размещено, все еще может иметь сдерживающий эффект.

Отслеживание и контроль. Эти два параметра очень важны на данной стадии. Полное число боеголовок, которыми обладает противоположная сторона, не обязательно будет вызывать большую обеспокоенность. Самой актуальной может стать возможность отслеживать состояние готовности другого государства и распознавать любые шаги, которые оно может предпринять для восстановления своих стратегических сил. Было бы опасно получить ситуацию, при которой одна сторона окажется в состоянии восстановить стратегические силы до того, как это сможет сделать вторая, если впоследствии эти силы могут представлять существенную угрозу силам другой стороны. Это создало бы опасность мобилизационной гонки, запущенной политическим кризисом. В этих обстоятельствах мобилизация может оказать эскалационный эффект, добавляя драматизма в политику^29.

Вклад в устранение ядерного оружия. Эта стадия проводит мир дальше по пути к полному отказу от ядерного оружия. Устраняя силы оперативного развертывания, США и Россия демонстрируют убежденность в том, что ядерное оружие может отойти на задний план международных отношений (что можно по-другому назвать ядерной латентностью). Полное устранение развертываемых боеголовок имеет два преимущества.

Первое, как сказано в исследовании Брюса Блэра, в том, что опасность случайного вступления в ядерную войну или случайного запуска ядерной ракеты будет существенно снижена, если ни одна из сторон не будет держать свои стратегические ядерные силы в состоянии постоянной готовности (см. гл. 2).

Второе: поддержание стратегических ядерных сил в состоянии готовности для нанесения ответного удара может снизить опасность захвата ядерных боеголовок террористами. Ядерные арсеналы станут более защищенными, а боеголовки не нужно будет перемещать между площадками запуска и ТО, что снизит время, которое они проводят в пути, т.е. самое благоприятное время для захвата.

Полный отказ от дислоцируемых боеголовок — очевидный шаг к другим стадиям с точки зрения критерия 3, поскольку он заставит большую часть мира двигаться к полному устранению ядерного оружия.

С точки зрения критериев 1 и 2, это наиболее сложно, поскольку обнаруживает опасность нестабильности и  налагает особые требования на контроль и инспектирование. Такие образом, было бы разумно рассмотреть вариант стадии 3, при котором небольшое число боеголовок (50–100) остается тактически размещенным, пока не будут разработаны взаимоудовлетворяющие условия решения проблем восстановления вооружений. (Могут быть приняты меры, чтобы удостовериться, что эти силы не находятся в режиме быстрого реагирования.) В таком случае у США и России остается до 100 размещенных и 400 неразмещенных боеголовок.

Этот вариант лучше удовлетворяет критериям 1 и 2, но не столь желателен с точки зрения критерия 3 по причинам, указанным при рассмотрении данного критерия. В контексте отношений сдерживания между двумя ядерными державами было бы достаточно разумно сохранить определенное число размещенных боеголовок для обеспечения надежности при нанесении ответного удара. Однако, если согласиться с аргументом, что избирательный ядерный режим не сработает, тогда отсутствие размещенного оружия внесет больший вклад в устранение ядерного вооружения, поскольку политика поддержания некоторых сил в оперативно размещенном состоянии подразумевает большую потребность некоторых государств в ядерном оружии перед угрозой стратегической неопределенности — аргумент, которым многие страны готовы воспользоваться, чтобы оправдать обладание ядерным оружием.

Существует много технических и операционных проблем, которые потребуют решения при прохождении через эти стадии на пути к полному отказу от ядерного оружия. Не вполне ясно, сколько времени займет этот процесс, поэтому предложение составить график сокращения не кажется целесообразным. И все же логичнее двигаться быстрыми темпами — например, войти в стадию 1 через два года. В декабре 2009 г. истекает срок действия СНВ-1, а в 2010 г. будет собрана конференция по пересмотру Договора о нераспространении ядерного оружия. Было бы желательно, с точки зрения дальнейших сокращений, если бы США и Россия вошли в стадию 1 до этого времени. Также, возможно, было бы уместно остановиться и дать оценку успехам и неудачам после достижения каждой из стадий, чтобы не ослаблялись обязательства относительно дальнейшего сокращении ядерного оружия.

Прогресс в разоружении должен сам по себе усиливать уверенность каждой из сторон в намерениях другой, таким образом облегчая решение различных задач. Например, с учетом роста доверия, для обеих сторон станет возможным уменьшить число боеголовок, необходимое для нанесения ответного удара, и числа целей, которые нужно держать «на мушке». Даже в рамках теории сдерживания ответ на вопрос «Достаточно — это сколько?» не является точным числом, он сам меняется в процессе изменения политических и военных обстоятельств.

Или приведем другой пример: требования контроля и инспектирования становятся более жесткими при переходе процесса разоружения от стадии 1 к стадии 3. Существующий опыт дает нам средства для отслеживания протекания первой стадии, но требуется тщательный анализ для разработки соответствующих подходов и методов для мониторинга более значительных сокращений. Обязательства по разоружению и сам процесс разоружения должны способствовать развитию доверия и открытости в области ядерного оружия, убеждая обе стороны в намерениях друг друга и подготавливая их к принятию мер для отслеживания процесса сокращения ядерного оружия.

Мониторинг и контроль

Московский договор не содержит четко выраженных положений, определяющих условия инспектирования, а условия мониторинга договора СНВ-1 — самые разработанные за всю историю контроля над стратегическим вооружением. Как было отмечено выше, президент Буш подчеркнул важность положений СНВ-1 по мониторингу и инспектированию при отправлении Московского договора на ратификацию в сенат. Срок действия СНВ-1 заканчивается в декабре 2009 г. Глава Госдепа Райс и министр иностранных дел Лавров в июле 2007 г. объявили о начале обсуждения развития договоренностей после СНВ-1, «чтобы обеспечить предсказуемость и продолжительность» с учетом стратегических сил обороны. Было бы ошибкой отбрасывать опыт СНВ-1 и не использовать его как основу для верификации дальнейших сокращений.

Положения СНП по контролю и инспектированию доказали свою состоятельность. Они помогли достичь высокого уровня прозрачности, и каждая из сторон в значительной мере уверена в точности информации о развертывании ядерных вооружений, технических характеристиках и действиях другой стороны. СНВ-1 установил определенные принципы, которые были приняты США и Россией: так, он запрещает обеим сторонам создавать препятствия Национальным техническим средствам (НТС) друг друга, запрещает большую часть телеметрического шифрования, обеспечивает уверенность, что МБР и баллистические ракеты подводных лодок не используются для неправоправных целей, создает систему инспектирования на местах и систему уведомлений, численных и географических сдержек, с помощью которых контролируется число и дислокация мобильных МБР.

В более общем смысле, США и Россия пришли к принятию ряда определенных, хорошо понимаемых инструментов верификации, что могут быть использованы для наблюдения за различными стадиями на пути к отказу от ядерного оружия. Эти инструменты включают НТС, обмен информацией, инспекцию на местах, как регулярную, так и по требованию, непрерывный мониторинг периметра, устройства обнаружения ядерного оружия, как управляемые, так и стационарные, удаленные техники мониторинга, разработанные Специальной комиссией ООН и Комиссией ООН по наблюдению, контролю и инспекциям в Ираке. Исследование Рэя Джузайтиса и Джона Маклафлина рассматривает отношение этого опыта к дальнейшим сокращениям ядерного оружия (см. гл. 4).

США и Россия обладают значительным опытом в мониторинге боеголовок, размещенных на (или относимых к, в соответствии с правилами счета СНВ-1) ракетах и бомбардировщиках. Однако они еще не пытались отслеживать неразвернутые боеголовки, что предписывается стадиями 2 и 3. Это представляет бóльшую сложность, поскольку боеголовки меньше и их легче скрыть, чем бомбардировщики, подводные лодки или ядерные бункеры. Обе стороны могли бы обнародовать число боеголовок, находящихся в их силах реагирования, и даже, возможно, сообщить о типах боеголовок, которыми обладают, — например, ракетными боеголовками или боеголовками для бомбардировщиков. Это дало бы общую сумму, которую могла бы отслеживать другая сторона.

Однако обе стороны могут быть не настроены сообщать, сколько боеголовок они имеют, так как это сделало бы их более уязвимыми для атаки. Таким образом, необходима разработка различных подходов к мониторингу. Вероятно, можно отслеживать периметры пусковых площадок, чтобы предупредить любые попытки развернуть боеголовки. Возможно, удастся достичь соглашения по ограничениям на число ракет-носителей, поскольку способность одной стороны нарушить условия соглашения будет ограничена, по крайней мере до определенной степени, числом ракет-носителей. Ограничения на силовую структуру и средства доставки (например, запрет на разделяющиеся головные части с боеголовками индивидуального наведения) также окажутся полезными в этом отношении. Контроль за ядерными материалами, согласно исследованию Роберта Эйнхорна, также будет играть значительную роль (см. гл. 8). Наконец, договоренности на мониторинг продукции, так же как и демонтаж стратегических боеголовок, окажутся весьма полезны, чтобы не допустить восстановление неразвертываемых стратегических сил.

Противовоздушная оборона

Есть ли какие-либо задачи для ПВО в процессе ядерного разоружения? Ответ зависит от контекста, в котором они будут размещены. В мире ядерного сдерживания, даже с учетом того, что сдерживание становится виртуальным и эфемерным, ПВО, скорее всего, будет служить помехой по уменьшению и ликвидации ядерного оружия. Если государство обеспокоено своей возможностью нанести ответный удар в случае внезапной атаки, оно будет менее настроено сокрощать наступательные средства или захочет нарастить их. Даже если эти средства неэффективны и могут быть преодолены контрмерами, страна, против которой они вооружены, скорее всего будет преувеличивать их возможности и предполагать наихудшее для нее положение. (История ПВО богата на преувеличения и преувеличенные опасения эффективности этих систем.) В этом контексте ядерная оборона станет препятствием в сокращении числа стратегических ядерных боеголовок.

В мире без ядерного оружия ПВО в принципе могла бы частично гарантировать защиту от возможного нападения со стороны безъядерной державы. Имеет ли смысл размещать это оружие, зависит от оценок эффективности определенной системы ракетной обороны против возможных угроз. Так же это зависит от приоритета, который придается ПВО в противовес другим средствам обороны, учитывая, что баллистические ракеты не единственное средство доставки ядерного оружия. Тем не менее кажется разумным, что ракетная оборона поможет стабилизации мира без ядерного оружия и установлению условия доминирования обороны. Следует отметить, что даже в этих обстоятельствах ПВО должна быть организована совместно, с тем чтобы исключить впечатление (или факт), что создание обороны стало частью стратегии нарушения условий одного государства.

Есть и третий, возможно, наиболее перспективный вариант. США и Россия (и другие государства) могут сотрудничать в разработке ПВО даже при условии, что они вовлечены в процесс сокращения стратегических боеголовок. США и Россия не единожды выражали заинтересованность в подобном сотрудничестве. (Рональд Рейган поднял этот вопрос в Рейкьявике, хотя Михаил Горбачев отреагировал довольно скептически.) Президенты Буш и Путин также поддерживали идею кооперации в сфере ракетной обороны^30. Этот вопрос снова возник недавно в контексте разногласий по поводу развертывания системы ПВО США в Европе^31.

Сотрудничество могло бы затронуть такие сферы, как предварительное предупреждение о ракетной атаке, отслеживание и распознавание ядерных боеголовок и даже перехват, оно могло бы начать свое расширение от научно-исследовательских и конструкторских работ до совместного использования системы. Вопрос, какую форму примет сотрудничество, — дело совместного изучения и анализа. Это не означает, что подобное взаимодействие будет легким: различного рода препятствия — институционные, технические, стратегические и политические — быстро придут на ум. Важно подчеркнуть, что только кооперация приведет к тому, что ядерная оборона будет способствовать, а не препятствовать ядерному разоружению. Без такой кооперации ПВО уменьшит вероятность сокращений стратегических ядерных сил. С другой стороны, кооперация в этой области, в случае успеха, будет иметь существенную положительную ценность для построения доверия, необходимого для отказа от ядерного оружия. По этим причинам настоящие противоречия по поводу ядерной обороны в Европе необходимо разрешить для того, чтобы ПВО не стала препятствием для дальнейших сокращений ядерных сил.

Участие прочих ядерных держав: стадия 4

До настоящего момента в данной статье речь шла только о ядерном оружии России и США, т.е. только о системах, охваченных Московским договором и договором СНВ-1. Роуз Геттемюллер в своей статье рассматривает нестратегическое ядерное оружие (см. гл. 3). Разделение между стратегическим и нестратегическим ядерным оружием — вопрос конвенции (иногда спорный), и боеголовки считаются стратегическими или нестратегическими только на том основании, загружены ли они в стратегические или нестратегические средства доставки. Так как и США, и Россия встали на путь продвижения к полному отказу от размещенных боеголовок, разница между этими двумя видами боеголовок, основанная в большой степени на различиях в средствах доставки, будет становиться все менее значимой. В какой-то момент в процессе разоружения окажется, что это различие придется опустить, и стратегический запас каждой страны придется оценивать по общему числу боеголовок. И это должно быть сделано до того, как ядерные силы других стран также войдут в процесс разоружения, поскольку определения, используемые в отношении США и России, не могут применяться так же свободно к ядерным силам других стран.

Слияние понятий стратегических и нестратегических ядерных боеголовок может иметь определенные последствия для стадий, описанных выше, и потребует очень осторожного введения. Сокращение, указанное в стадии 1, должно быть предпринято без учета нестратегических вооружений. Для стадии 2 было бы желательно создать ясное понимание количества нестратегических ядерных боеголовок, которыми обладают обе стороны, и, возможно, установить ограничения по их количеству. Слияние стратегических и нестратегических боеголовок в одну категорию должно быть завершено — или существенно продвинуться, — прежде чем обе стороны примут вариант полного отказа от боеголовок, подлежащих развертыванию. Это важный вопрос, который требует тщательного анализа, но здесь рассматривать его не стоит. Эта статья фокусируется на вовлечении других держав в процесс разоружения. Далее в работе мы не будем проводить различия между стратегическим и нестратегическим ядерным вооружением.

Кроме США и России еще 7 стран являются ядерными державами. Это число включает Северную Корею, однако в силу того, что проводятся активные переговоры в целях «денуклеаризации» Корейского полуострова, вопрос Северной Кореи здесь обсуждаться не будет. Три признанные ядерные державы — Британия, Франция и Китай — впервые провели испытания ядерного оружия в 1952, 1960 и 1964 гг. соответственно. Они десятилетиями обладали ядерным оружием, но никто не пытался достичь тех же масштабов ядерного вооружения, что США или Советский Союз. Они обладали относительно стабильным объемом оружия, включая сотни, а не тысячи ядерных боеголовок. Великобритания и Франция уменьшили свои ядерные силы со времен холодной войны. Китай продолжал поддерживать небольшие ядерные силы даже тогда, когда его экономика скачкообразно росла, хотя сейчас он модернизирует свои стратегические силы, и не вполне ясно, к чему это приведет^32. Ни одно из этих государств не выказало желание и не предприняло никаких попыток нарастить ядерный потенциал, сопоставимый с потенциалом США или Советского Союза/России.

Вторая группа ядерных держав — Израиль, Индия и Пакистан — приобрела ядерное оружие позже, и сейчас их арсенал меньше, чем у Британии, Франции и Китая (хотя верхний предел оцениваемого арсенала Израиля ставит его между Британией и Китаем). Считается, что Израиль построил свои первые ядерные боеголовки в конце 1960-х, Индия провела испытание в 1974 г., а Пакистан получил ядерное оружие только в конце 1980-х. По некоторым оценкам, израильские ядерные силы состоят из 100–200 боеголовок, силы Пакистана и Индии меньше: 50–60 у Индии и 40–50 у Пакистана. Индийский и пакистанский арсеналы продолжали наращиваться, но не вполне ясно, как быстро и в каких масштабах они будут увеличиваться в будущем.

Практика развертывания оружия шести ядерных государств, за исключением США и России, отличается от страны к стране. Британия и Франция поддерживают оперативно размещенные стратегические силы. Китайские ракеты-носители содержатся отдельно, хотя и в непосредственной близости от боеголовок, однако эта практика может измениться в направлении большей оперативной готовности в ходе размещения Китаем новых мобильных ракет и баллистических ракет, запускаемых с подводных лодок^33. Индия и Пакистан держат свои ракеты в неразмещенном состоянии, с несобранными боеголовками и на определенном удалении от средств доставки. Информации о практике, применяемой Израилем, нет.

Разумеется, чтобы создать мир без ядерного оружия, эти шесть стран следует вовлечь в процесс разоружения. Прежде чем ознакомиться со способами, которыми их можно вовлечь в этот процесс, сделаем важное замечание в политическом контексте. Именно окончание холодной войны дало возможность США и России произвести значительные сокращения в их огромном ядерном арсенале. В разделе о доктринах и политических отношениях было указано, что изменившаяся политическая обстановка в отношениях между США и Россией привела к возможности обдумать существенные сокращения в ядерных силах в бóльших масштабах, чем уже проведенные. Другими словами, политические изменения, произошедшие к концу холодной войны, могли быть использованы США и Россией в дальнейшем в интересах разоружения. Британия и Франция также произвели сокращения своих ядерных сил после окончания холодной войны. Их арсеналы существенно меньше, чем у США и России, и возможность для их уменьшения, без доведения до полного уничтожения, тоже мала.

Окончание холодной войны не повлияло на ядерную политику оставшихся четырех ядерных держав таким же образом. Китай не стал уменьшать свои небольшие ядерные силы и начал серьезную программу модернизации, хотя и не вполне ясно, какие последствия эта программа будет иметь для размера ядерных сил Китая. Израильская ядерная политика может быть понята только в контексте всего Ближнего Востока, где Израиль противостоял — и до сих пор противостоит — враждебно настроенным государствам, которые отказываются признавать его право на существование. Отказ от ядерного оружия на Ближнем Востоке потребует изменения общего направления политики государств в регионе. Равным образом ядерные силы и ядерная политика Индии и Пакистана коренятся главным образом в конфликте между этими двумя штатами из-за Кашмира, хотя Китай имел до настоящего времени и продолжает иметь большое влияние на ядерную политику обоих государств. Отказ от ядерного вооружения в Южной Азии будет зависеть, по крайней мере частично, от нормализации отношений между Индией и Пакистаном. Другими словами, будет необходимо какое-то решение конфликтов в Южной Азии и на Ближнем Востоке, если поставлена цель отказаться от ядерного оружия в этих регионах.

Цель стадии 1 в 1000 оперативно размещенных стратегических боеголовок была установлена точно таким образом, чтобы США и Россия могли сократить свое ядерное вооружение без учета других ядерных держав. Эта показывает, что сокращение сил США и России до уровня в 1000 оперативно размещенных ядерных единиц не является — и не должно являться — зависимым от обязательств других ядерных держав. Однако, если потребуется дальнейшее продвижение в сокращении ядерных вооружений, все же потребуется в определенный момент заручиться обязательствами других ядерных держав.

Первое обязательство — не увеличивать количество ядерных боеголовок существенно выше настоящего уровня.

Второе — согласие на большую прозрачность и вхождение в международный режим мониторинга и проверок.

Третье — поддерживать ядерное вооружение скорее в целях стратегической возможности нанесения ответного удара, нежели в оперативно размещенных, согласно общепринятым трактовкам этих терминов.

Только когда эти обязательства будут взяты, станет возможен переход к миру без стратегически размещенных ядерных боеголовок. Было бы разумно начать официальные консультации по этим вопросам, как только США и Россия начнут консультации по сокращениям в пределах стадии 1, неофициальные же консультации должны начаться как можно скорее.

Насколько высока вероятность, что шесть ядерных держав эти обязательства дадут?

Во-первых, только США и Россия в настоящий момент имеют более 500 боеголовок. Арсеналы других ядерных держав скромнее, и, за исключением Китая, Индии и Пакистана, их наращивание не планируется. Таким образом, эти страны должны взять на себя первое обязательство, а именно не повышать число боеголовок, которые эти государства имеют в наличии или уже запланировали нарастить. Предположительно, они будут выражать большую готовность взять обязательства, если их нежелание принять это обязательство приведет к тому, что США и Россия не станут продолжать процесс ядерного разоружения. Они могут также выразить желание, чтобы равный потолок — 500 или даже 200 — был установлен для всех государств. (Предел в 200 потребовал бы сокращений от Франции, как и от США и России, но не затронул бы другие ядерные державы.)

Во-вторых, в отличие от Британии и Франции другие ядерные державы не предают гласности состояние своих ядерных сил, а также планы их развития. Конечно, так или иначе, их информационная политика станет более-менее прозрачной, если они воспримут принципы, которые сейчас регулируют отношения США и России. Это может оказаться сложным для Израиля и для Индии с Пакистаном, с учетом политического напряжения на Ближнем Востоке и в Южной Азии — хотя Индия и Китай следовали курсом построения механизма доверия в целях уменьшения риска ядерной войны и избежания эскалации в их ядерном соперничестве.

Прогресс в ядерном разоружении потребует продвижения к режиму глобального контроля и отслеживания, возможно, с включением существующих договоренностей, как, например, между Аргентиной и Бразилией, которые создали механизм наблюдения за ядерными программами друг друга. В противном случае будет невозможно обеспечить доверие, необходимое для существенных сокращений. Следует отметить, что чем ближе ядерные державы подходят к состоянию латентности, тем больше державы, у которых никогда не было ядерного оружия, но которые имели возможность его создать, будут привлекаться к системе мониторинга и проверок. В конечном счете в неядерном мире все государства будут соблюдать этот режим.

В-третьих, в отличие от Британии и Франции другие ядерные державы не обладают оперативно размещенными ядерными боеголовками. (Китай может изменить свою тактику, если разместит свои мобильные МБР и баллистические ракеты, запускаемые с подводных лодок.) Таким образом, они должны быть готовы взять на себя обязательство по отказу от оперативного развертывания ядерного оружия. Британия и Франция, однако, рассматривают оперативно расположенные орудия как неотъемлемую часть своего сдерживания. Британское правительство не считает целесообразным переводить свои оперативно размещенные боеголовки в другой статус. Оно отвергает идею «неактивной» стратегической силы^34. Британские ядерные силы сейчас основаны на одной системе — баллистических ракетах, запускаемых с подлодок, и определенное количество «оперативно доступных боеголовок» снижается менее чем до 160. (Весь арсенал лишь немногим больше.) Обычно только одна подлодка «Трайдент» находится в патруле в любой момент времени, на ее борту до 48 боеголовок. Британия снизила состояние боеготовности после окончания холодной войны^35. Франция обладает более значительным ядерным арсеналом примерно в 350 боеголовок, который включает баллистические ракеты, запускаемые с подлодок, и ракеты, запускаемые с воздуха. Как и Англия, Франция держит по меньшей мере одну подлодку в патруле, причем каждая из этих лодок в состоянии разместить 16 баллистических ракет, до 6 боеголовок каждая. (Британские и французские силы оперативного развертывания намного меньше, чем те, что в настоящий момент размещены США и Россией (1–3%) и чем силы, разрешенные Московским договором (3–6%).) Возможно, Англия и Франция могут изменить свое отношение к развертыванию ядерных сил в контексте жестких сокращений в вооружениях России и США, особенно если США и Россия будут готовы полностью отказаться от размещения боеголовок, но это вопрос, который потребует отдельного рассмотрения.

Эти аргументы предполагают, что, несмотря на серьезные препятствия, не так уж невероятная готовность других ядерных держав принимать обязательства, которые позволили бы США и России производить далекоидущие сокращения до уровня в 500 боеголовок и даже ниже, до 200.

Если шесть ядерных держав, кроме США и России, смогут принять обязательства, описанные выше, установится режим, при котором ни одно государство не будет обладать более чем 500 (200) боеголовками, каждое ядерное государство будет принимать участие в программе контроля и проверок и ни одно государство не будет обладать стратегическими боеголовками оперативного развертывания.

Каким образом эта стадия, стадия 4, может быть оценена по параметрам, описанным в данной работе? Следует рассмотреть 2 варианта: вариант 1, без ядерных боеголовок оперативного развертывания, и вариант 2, с 50–100 боеголовками оперативного развертывания.

Стадия 4 (вариант 1). Ни одно государство не обладает более чем 500 (200) боеголовками, при этом боеголовки оперативного развертывания отсутствуют.

Стратегическая стабильность. Проблема стабильности в многополярном ядерном мире, в котором каждое государство обладает относительно небольшими силами, представляет новые проблемы и требует тщательного изучения. Уровень силы при этом варианте представляется достаточным, чтобы каждое государство было в состоянии нанести ответный удар даже в случае внезапной атаки отдельным государством. Осложнения возникнут, если два государства и более выступят совместно против другого государства. Политики и военные стратеги в каждом государстве будут вынуждены принимать во внимание такую возможность. Может быть поднят вопрос о взаимоотношениях США и Великобритании. Можно ли рассматривать эти две страны как отдельные образования, если они заняты совместным планированием и расстановкой целей? Можно ли рассматривать НАТО как единое образование? Следует ли принимать во внимание конвенциональные силы, особенно ракеты дальнего действия? Если суммарное число ядерных боеголовок уменьшится с 500 до 200, изменится ли что-то принципиально? Эти вопросы следует тщательно изучить в широком политическом контексте, и особое внимание уделить новым договоренностям в области международной безопасности для уменьшения обеспокоенности тем, что могут спровоцировать эти сокращения вооружения.

Мониторинг и контроль в этой ситуации также важны, как в стадии 3. По сути, режим отслеживания и контроля по определению должен охватывать больше, чем на предыдущих стадиях, поскольку будет включать больше государств. Потребуется укрепить договоренности о мониторинге ядерной деятельности государств со спящей ядерной активностью.

Вклад в ликвидацию ядерного оружия. Мир без ядерного оружия, размещенного для оперативного использования, ознаменовал бы дальнейший прогресс на пути к миру без ядерного оружия вообще, поскольку придется решать вопросы отслеживания, контроля и опасности нестабильности. Это был бы совершенно другой ядерный мир, потребовалось бы проводить множество консультаций и анализ ситуаций, чтобы понять дальнейшую динамику. Один из основных вопросов в том, сможет ли ядерное разоружение воспрепятствовать другим странам в приобретении ядерного оружия или, напротив, поспособствует этому. Это вопрос, который выходит за рамки данной работы, но требует тщательного рассмотрения.

Учитывая настойчивость Британии и Франции в удержании определенного объема оперативно развертываемых сил, имеет смысл изучить вариант, который включил бы оперативно развертываемые силы, как было рассмотрено при описании стадии 3 выше. Как и в том случае, вариант 2 стадии 4 позволяет оперативное размещение до 50–100 боеголовок (в состоянии сниженной боеготовности), что позволило бы свободнее удовлетворить условия критериев 1 и 2, хотя и не было бы сделано столько, сколько при варианте 1 в продвижении к полной ликвидации ядерных боеголовок. Этот вариант также требует тщательного рассмотрения и анализа. Вероятно, его можно рассматривать как промежуточный период перед полным отказом от боеголовок оперативного реагирования. Также есть и те, кто полагают, что ядерный баланс на нижних уровнях был бы стабильнее, если бы каждое государство, обладающее ядерным оружием, имело некоторое количество оперативно размещаемых боеголовок. Даже если это было бы так — а это совсем не очевидно, — у варианта 2 есть серьезный недостаток, описанный выше, т.е. настойчивость ядерных держав в обладании оружием оперативного размещения, что может дать неядерным государствам весомые причины для приобретения своего собственного ядерного оружия^36.

На каком этапе следует вовлекать остальные шесть держав в процесс разоружения? США и Россия охотнее начали бы продвигаться с 1000 до 500 боеголовок, если бы имели соглашения (даже неофициальные договоренности) об уровнях сил и прозрачности с другими ядерными державами. (И стимул проводить сокращения ядерного оружия уменьшился бы, если бы они полагали, что это может привести к росту ядерной мощи других государств.) Возможно, в условиях продолжающихся сокращений стратегических вооружений США и России и другие ядерные государства примут обязательства о собственном уровне силы. Это предполагает, что официальные консультации по этим вопросам с соответствующими странами должны начаться как можно раньше в процессе разоружения. Поскольку США и Россия начали обсуждение сокращения вооружений по стадии 1, потенциальные препятствия обнаружатся скоро. Для этих же целей неофициальные консультации могут начаться незамедлительно.

Проведение более глубоких сокращений

В этой работе описываются 4 стадии, позволяющие провести более глубокие сокращения ядерных сил. Был очерчен общий план дальнейших сокращений, предполагающий существование выполнимой отправной точки (стадия 1) и перестроенного ядерного мира, который по меньшей мере можно себе представить (стадия 4). В данной статье указывается на ряд важных проблем, требующих решения. Многие из них — стабильность, восстановление ядерной мощи, верификация и уход в «спящий» режим — уже знакомы, но от этого не менее сложны. Существует, кроме того, много технических и операционных вопросов, которые невозможно было рассмотреть здесь детально, например, не рассматривалась связь между ядерным и конвенциональным балансом при сокращении ядерных сил.

Несмотря на эти проблемы, стадия 1 может быть претворена в жизнь — как было указано выше — принятием двух шагов. США и Россия могут ввести в Московский договор новое ограничение по стратегическим ядерным боеголовкам, заменив числа 1700–2200 числом 1000. Также они могут удостовериться, что часть договора СНП-I, отвечающего за отслеживание и контроль, перенесена — возможно, в несколько измененном виде — в новый договор. Эти два шага придали бы новую движущую силу процессу проведения существенных сокращений ядерных сил. Если бы статус боевой готовности оперативно размещенных боеголовок был понижен в соответствии с предложениями Брюса Блэра, это придало бы дополнительную значимость этим двум шагам (см. гл. 2). Появилась бы возможность подготовить к ратификации Договор о всеобъемлющем запрещении ядерных испытаний. Если бы этот ряд мер сопровождался совместным заявлением президентов этих двух стран о том, что они разделяют видение мира без ядерного оружия, это дало бы дополнительный импульс движению по разоружению. Следует отметить, что общественность и в США, и в России широко выступает в поддержку этих мер^37.

Джеймс Гудби также предложил «опцию нуля», по которой никакие ядерные боеголовки не могут быть оперативно размещены где бы то ни было. Это соответствует стадии 4 (вариант 1), описанной выше. Гудби предлагает 4 шага для достижения этой цели. Первый — российско-американский договор, предусматривающий постепенное сокращение оперативно размещаемых ядерных боеголовок до нуля, второй — развитие прозрачности и принятие каждой стороной обязательств по снижению числа стратегических боеголовок до 500–1000, третий связан с другими ядерными державами и предполагает, что они заморозят свои программы и перейдут к отказу от размещения боеголовок к тому времени, когда США и Россия подойдут к этому этапу, четвертый — принятие поддающихся контролю мер по защите от тайного или внезапного восстановления ядерных сил.

Этот процесс параллелен стадиям, описанным в данной работе, и поднимает те же вопросы. Однако в нем больше внимания уделяется снижению уровня боевой готовности и меньше собственно сокращениям, как способу введения «опции нуля», хотя сокращения — неизбежная часть процесса продвижения к миру без ядерного оружия. Преимущество «опции нуля» в том, что она выявляет, как снижение боеготовности и сокращение ЯО могут в совокупности формировать стратегии по избавлению мира от ядерного вооружения.

Если все вовлеченные стороны примут своей целью мир без ядерного оружия, они смогут сообща сосредоточиться на препятствиях, мешающих достичь этой цели^38. Если средняя, но все еще радикальная цель по отказу от размещения боеголовок будет принята в качестве промежуточной, она сможет обеспечить основу для сотрудничества. Препятствия могут быть разными — стратегическими, юридическими, институционными и психологическими. В данной работе была рассмотрена, в частности, опасность срыва договоренности, но существуют и другие, которые здесь не рассматривались или упоминались вскользь. Среди них — психологические барьеры, такие как планирование худшего сценария, исторические и культурные запреты на подобные действия с учетом разного символического значения ядерного оружия для различных обществ, институционные барьеры, проистекающие из традиций военного планирования. Видение мира без ядерного оружия очень важно особенно потому, что уделяет особое внимание препятствиям. Только в этом контексте можно увидеть, что это за препятствия и каким образом их можно преодолеть.

Должны ли сокращения выполняться посредством договоров или с помощью мер, предпринимаемых в одностороннем порядке, на которые, в свою очередь, отвечает противоположная сторона? Могут применяться оба подхода, в зависимости от конкретных обстоятельств. США и Россия могут урезать количество своих стратегических боеголовок до уровня в 1000, выдвигая параллельные или односторонние заявления, подобные тем, которые составляют основу Московского договора, позволяя обеим сторонам структурировать силы по собственному желанию^39. Арбатов и Дворкин полагают, что, прежде чем произвести сокращение, следует достигнуть соглашения о формулировках, правилах подсчета, процедурах верификации. Будут ли решены эти проблемы до сокращения числа боеголовок до 1000 — неизвестно, однако рано или поздно решать их придется. И если не удастся найти решения, усилятся подозрения и встанет вопрос о потере взаимного доверия.

Преимущества взаимных односторонних мер в том, что они делают легче процесс сокращения. Хорошим примером служит объявление президентом Дж. Бушем 27 сентября 1991 г. о том, что США предпримут односторонние меры по ограничению своего тактического ядерного арсенала. 5 октября президент Михаил Горбачев выступил с ответным заявлением о серии мер, которые будут предприняты Советским Союзом. Эти шаги были очень важными, и они были предприняты очень быстро, хотя и оставили оттенок недоверия, проистекающего из различных интерпретаций обещаний противоположной стороны. Это показывает, что даже сами по себе сокращения числа боеголовок можно выполнять путем последовательных односторонних мер, однако они должны быть кодифицированы в договоре, который разъяснял бы формулировки, правила счета и процедуры контроля и отслеживания. Это сделало бы договор более весомым политически и юридически, таким образом производя вклад в бóльшую стратегическую стабильность и предсказуемость.

Переход к полному запрещению ядерного оружия

В данной работе в общих чертах описаны стадии, позволяющие произвести значительные сокращения ядерных вооружений, однако не уточняется, каким образом можно полностью отказаться от использования ядерного оружия. Это упущение намеренно. Произведение значительных сокращений в рамках совместного сдерживания представляет ряд знакомых, но сложных проблем. Переход к полной ликвидации, однако, представляется путешествием в страну, которой нет на карте^40.

Что-то мы можем сказать о мире без ядерного оружия, но как этот мир организовать — какие институты и нормы создать — эти вопросы лучше разрабатывать в процессе ядерного разоружения. Мы знаем, что это будет мир после ядерного оружия и он будет отличаться от мира, который был до него. Знание, как создать ядерное оружие, нельзя стереть, как нельзя стереть и научные знания, и инженерную компетентность, и индустриальные процессы. Будет неизбежен какой-то уровень ядерной активности, хотя и скрытой. И мир без ядерного оружия потребует норм и институтов, которые сдерживали бы использование этих «спящих» возможностей во избежание нарушения безъядерного режима и внедряли бы режим против подобных попыток. Что это за нормы и институты, трудно сказать точно, однако они определенно должны вовлекать элементы, изученные в этом проекте, — контроль над ядерными материалами, интернационализация топливного цикла, верификация, выполнение обязательств и т.д. Сотрудничество в этих вопросах — как на двустороннем, так и многостороннем уровне — должно обеспечивать основу для выхода за пределы малых объемов ядерных сил к полному отказу от ядерных вооружений. Этот финальный шаг будет предприниматься в обстоятельствах, существенно отличающихся от сегодняшних. Но даже эту форму безъядерного мира трудно представить, поэтому, по причинам, указанным в данной работе, очень важно удерживать наше видение мира без ядерного оружия.

Примечания

1 Следуя традиции, под словом «боеголовка» автор имеет в виду как бомбы, так и боевые части ракет, а под словом «вооружение» — боеголовку и средства ее доставки.

2 Автор в большом долгу перед работой Роберта С. Норриса и Ганса М. Кристенсена о запасах ядерного вооружения, опубликованной в колонке «Nuclear Notebook» журнала «Bulletin of the Atomic Scientists». В этом параграфе приведены данные из: Bulletin of the Atomic Scientists, March/April 2007, p. 61 для Российской Федерации; Bulletin, January/February 2007, p. 79 для Соединенных Штатов Америки; Bulletin, July/August 2006, p. 65–66 для других стран. Если не указано иное, источником данных в данной работе следует считать материалы Nuclear Notebook.

3 Текст доступен по адресу: www.state.gov/t/ac/trt/18016.htm#1. Договор налагает обязательства по сокращению стратегических наступательных вооружений, однако Соединенные Штаты Америки заявили о сокращении только «оперативно развертываемых» стратегических ядерных боеголовок. Россия и США не пришли к единой формулировке «боеголовок оперативного развертывания». Помимо этого российская сторона так и не указала в договоре, что должно значиться под этой категорией.

4 Совместное заявление Государственного секретаря Соединенных Штатов Америки Кондолизы Райс и министра иностранных дел Российской Федерации Сергея Лаврова от 3 июля 2007 г. Текст заявления доступен по адресу: www.state.gov/r/pa/prs/ps/2007/87638.htm.

5 Цитаты см.: с. 17 Обзора ядерной политики, представленного на рассмотрение конгрессу США 31 декабря 2001 г. Некоторые выдержки из Обзора были опубликованы. Текст доступен по адресу: www.globalsecurity.org/wmd/library/policy/dod/npr.htm.

6 Препроводительное письмо президента Соединенных Штатов Америки Джорджа Буша сенату от 20 июня 2002 г. Текст доступен по адресу: www.state.gov/t/ac/trt/18016.htm#2.

7 См.: Новый способ ведения дела // Заявление Госсекретаря Соединенных Штатов Америки Колина Пауэлла, подготовленное для предоставления Комитету по иностранным делам сената, 9 июля 2002 г. Текст доступен по адресу: www.acronym.org.uk/docs/0207/doc01.htm.

8 Согласно договору СНП, Двусторонняя комиссия по контролю за выполнением договора все же была установлена для обсуждения вопросов, связанных с исполнением условий договора. В Совместной декларации от 24 мая 2002 г. президенты США и России Джордж Буш и Владимир Путин установили Консультативную группу по вопросам стратегической безопасности, не включенную в договор, Ее цель — служить главным механизмом, который позволит укрепить взаимное доверие двух стран, содействовать прозрачности и обмену информацией и планами. «Совместная декларация о новых стратегических отношениях» 24 мая 2002 г. Текст доступен по адресу: www.state.gov/t/ac/trt/18016.htm#13.

9 Препроводительное письмо [6, c. 36].

10 Совместное заявление [4, c. 36].

11 Министерство иностранных дел США, Доклад об общей численности стратегических наступательных вооружений по договору СНП (1 июля 2007 г.). Текст доступен по адресу: www.state.gv/documents/organization/93342.pdf.

12 Совместное заявление Президента Российской Федерации В. В. Путина и Президента Соединенных Штатов Америки Дж. Буша о новых отношениях между Россией и США от 11 ноября 2001 г. (английская версия документа доступна по адресу: www.state.gov/t/ac/trt/18016.htm#6).

13 Из речи Дж. Буша в Университете национальной обороны от ٢٣ октября ٢٠٠٧ г. (текст доступен по адресу: www.whitehouse.gov/news/releases/2007/10/20071023-3.html).

14 Обзор ядерной политики [٥, c. ٣٦]. C. ١٥.

15 См.: Актуальные задачи развития Вооруженных Сил Российской Федерации / Министерство обороны Российской Федерации. М., ٢٠٠٣. С. ٨.

16 Обзор ядерной политики [٥, c. ٣٦]. С. ١٧.

17 См.: Дворкин В. Ядерная политика «большой пятерки» / Владимир Дворкин [и др.] // Ядерное оружие после холодной войны; под ред. Дворкина В., Арбатова А. М.: Московский Центр Карнеги, ٢٠٠٦. С. ٤٧. См. также: Yegor Gaidar, “Nuclear Punditry Can Be a Dangerous Game”, Financial Times, March 29, 2006. Данная работа стала ответом на статью К. Либера и Д. Пресса «Рост ядерного превосходства США» (Financial Times, March ٢٩, ٢٠٠٦, где говорилось, что Америка имеет практически полное ядерное превосходство над другими странами и в скором времени — в течение ١٠ лет или около того — сможет первым же ударом уничтожить ядерные арсеналы России и Китая. В России данная статья вызвала широкий резонанс, а ее основные тезисы были отвергнуты целым рядом выдающихся российских специалистов, среди которых генерал Владимир Дворкин, бывший начальник ٤-го ЦНИИ МО РФ, который исследовал вопросы стратегического вооружения и политики стратегического вооружения. Обсуждение статей см.: Соков Н. Москва отвергает заявления американских авторов о возможностях США нанести сокрушающий первый удар // Перспективы ОМУ. Май 2006 г. URL: www.wmdinsights.com/I5/R1_MoscowRejects.htm (Nikolai Sokov, “Moscow Rejects U.S. Authors’ Claim of U.S. First-Strike Capability”, in WMD Insights, May 2006. Accessed at www.wmdinsights.com/I5/R1_MoscowRejects.htm.).

18 См.: Военная доктрина Российской Федерации. Апрель 2000 г. Ч. 2. П. 17. URL: www.scrf.gov.ru/documents/33.html.

19 См.: Обзор ядерной политики [٥, c. ٣٦]. С. ١٩. На данный момент в рамках стратегии «наступательного сдерживания» США полагаются как на обычное оружие, так и на ядерное (Обзор ядерной политики [٥, c. ٣٦, предисловие]). На фоне сокращения количества ядерных боеголовок это также оказывает важное влияние на оценку баланса стратегического вооружения, однако обычные боеголовки вряд ли можно считать угрозой защищенным от ядерного удара объектам.

20 Стратегия национальной безопасности Соединенных Штатов Америки // Белый дом. ٢٠٠٢. 17 сентября. С. 15. URL: www.whitehouse.gov/nsc/nss.html (White House, National Security Strategy of the United States of America, September 17, 2002, p. 15. Accessed at www.whitehouse.gov/nsc/nss.html).

21 См.: Российская Федерация и ситуация в области нераспространения оружия массового уничтожения и средств его доставки: угрозы, оценки, задачи и пути их реализации. Гл. 1. Июнь 2006 г. URL: cns.miis.edu/pubs/other/rusfed.htm.

22 Sidney D. Drell and James E. Goodby, What Are Nuclear Weapons For? Recommendations for Restructuring U.S. Strategic Nuclear Forces, revised edition (Washington, D.C.: Arms Control Association, 2007), p. 14–18. Accessed at www.armscontrol.org/pdf/20071104_drell_goodby_07_new.pdf).

23 Представленная в данной статье информация об отслеживании и проверке во многом базируется на сведениях, предоставленных Эдвардом Иффтом, за что автор с большим удовольствием выражает ему благодарность. [См. гл. ٥.]

24 На эту тему см.: National Academy of Sciences’ Committee on International Security and Arms Control, Monitoring Nuclear Weapons and Nuclear-Explosive Materials: An Assessment of Methods and Capabilities (Washington, D.C.: National Academies Press, 2005). О Трехсторонней инициативе см.: С. ١٤٠–١٤١. См. также: Nuclear Threat Initiative, “Monitoring Stockpiles”. Accessed at www.nti.org/e_research/cnwm/monitoring/trilateral.asp).

25 Эти два исследования не единственные, в которых приводится цифра в ١٠٠٠ единиц в качестве ориентировочной для сокращения ядерного вооружения России и США до того, как остальные ядерные державы вступят в процесс разоружения. См. The Future of US Nuclear Weapons Policy (Washington, D.C.: National Academy of Sciences, 1997), p. 77–78.

26 Алексей Арбатов и Владимир Дворкин, Отход от взаимного ядерного сдерживания в сборнике: Ядерное оружие [١٥, c. ٣٦]. С. ١٠٧–١١٠.

27 Drell and Goodby [٢٢, c. ٣٧]. С. ١٤–١٨.

28 Jasjit Singh, “The challenges of strategic defence”, Frontline, April 11–18, 1998, доступно по адресу: www.hinduonnet.com/fline/fl1508/15080130.htm.

29 Согласно «Белой книге» о Британии в отношении «Трайдент», «любое отклонение от пассивной программы в сторону активной может быть рассмотрено как попытка эскалации и, таким образом, потенциально дестабилизирующим». См.: The Future of the United Kingdom’s Nuclear Deterrent Cm 6994 (London: HMSO, December 2006), p. 21. С другой стороны, Раджеш Басрур, один из наиболее проницательных аналитиков индийской ядерной политики, писал: тот факт, что и Индия, и Пакистан не разворачивают свои вооружения (держат боеголовки несобранными и отдельно от средств доставки), в существенной мере способствовал «высокой степени стабильности» во время кризиса в Каргиле в 1999 г. и конфронтации 2001–2002 гг. «Когда напряжение высоко, — пишет он, — полностью развернутая система является большой угрозой, что также может вызвать желание использовать ее раньше строка, просто в случае неправильной оценки намерений противника». Он отмечает, что, «если ядерное вооружение разворачивают в какой-то момент кризиса, это сразу провоцирует внезапную эскалацию и дестабилизирует». См.: Rajesh M. Basrur, Minimum Deterrence and India Pakistan Nuclear Dialogue: Case Study on India (Como, Italy: Landau Network–Centro Volta, March 2006, p. 12).

30 Например, в своем совместном заявлении по новым стратегическим отношениям ٢٤ мая ٢٠٠٢ г. Буш и Путин отметили: «США и Россия пришли к соглашению изучить возможные области сотрудничества в ПВО, включая расширение совместных учений, связанных с ракетной обороной, совместные программы исследования и развития технологий ПВО и охраны прав интеллектуальной собственности». Доступно по адресу: www. state.gov/t/ac/trt/ 18016.htm#5.

31 См.: Theodore Postol, “A Ring Around Iran”, New York Times, July 11, 2007; Henry A. Kissinger, “Don’t Rule Out Putin’s Initiative”, International Herald Tribune, August 9, 2007.

32 Что это будет значить для объема китайского арсенала, неясно. Как гласит «Белая книга» Китая по национальной обороне за декабрь ٢٠٠٦ г.: «Китай поддерживает принципы контратаки в обороне и ограниченного развития ядерного оружия и нацелен на построение небольших, но эффективных ядерных сил, способных удовлетворить национальные оборонные нужды. Мы прилагаем усилия по обеспечению безопасности и надежности ядерного оружия и поддерживаем заслуживающие доверия силы ядерного сдерживания» (курсив автора. — Прим. ред.). China’s National Defense in 2006 (Beijing: State Council of the PRC, December 2006). Согласно докладу Пентагона, «Китай количественно и качественно повышает свои устаревшие стратегические силы». Annual Report to Congress: Military Power of the People’s Republic of China 2007 (Washington, D.C.: Office of the Secretary of Defense), p. 18.

33 См.: Jeffrey Lewis, The Minimum Means of Reprisal: China’s Search for Security in the Nuclear Age (Cambridge, Mass.: The MIT Press, 2007), p. 27, 165–166. Более глубокий анализ китайского подхода к командованию и контролю см.: John Wilson Lewis and Xue Litai, Imagined Enemies: China Prepares for War (Stanford, Calif.: Stanford University Press, 2006).

34 Будущее ядерного сдерживания Англии [٢٤, c. ٣٧]. С. ٢١.

35 Там же. С. ١٣.

36 Более подробный анализ вопроса см.: Beatrice Heuser, “The British and French Nuclear Postures: Blair’s and Chirac’s Legacies” (unpublished paper).

37 Steven Kull et al., Americans and Russians on Nuclear Weapons and the Future of Disarmament: a Joint Study of WorldPublicOpinion.org and the Advanced Methods of Cooperative Security Program, CISSM (University of Maryland: November 9, 2007).

38 Подробнее об этом подходе см.: Kenneth J. Arrow et al, eds., Barriers to Conflict Resolution (New York: W.W. Norton, 1995).

39 Подробнее о взаимных односторонних мерах см.: George Bunn and David Holloway, Arms Control without Treaties? Rethinking U.S.-Russian Strategic Negotiations in Light of the Duma-Senate Slowdown in Treaty Approval, CISAC Working Paper, February 1998).

40 Подробнее см.: Jonathan Schell, The Abolition (New York: Knopf, 1984) and Schell, The Gift of Time: The Case for Abolishing Nuclear Weapons Now (New York: Metropolitan Books, 1998) и Report of the Canberra Commission on the Elimination of Nuclear Weapons (Canberra: August 1995). См. также доклад независимой комиссии, созданной австралийским правительством в 1995 г. Доклад канберрской комиссии по ликвидации ядерного оружия // Канберра, август 1995 (доступно по адресу Accessed at: dfat.gov.au/cc/cc_report_mnu.html).

Экономический
и научно-технический потенциал

Лесли Гелб

Сегодня ВВП важнее силы.
Внешняя политика США в эпоху экономического влияния********

Сегодня большинство государств, в отличие от США, отбивают на своих внешнеполитических барабанах экономический ритм. Многие государства, в отличие от США, определяют свои интересы, исходя главным образом из экономики, и заняты преимущественно экономическим влиянием. Большинство государств, в отличие от США, подкорректировали свою стратегию национальной безопасности, сместив акценты на экономическую безопасность. Вашингтон по-прежнему оценивает свою безопасность в традиционных военных понятиях и реагирует на угрозы военными средствами. Таким образом, главная задача, стоящая перед Вашингтоном, — переосмысление своей внешней политики с учетом экономической тематики и противодействие угрозам новаторскими методами. Цель — дать безопасности новое определение с учетом реалий XXI в.

Модель, подходящая для ориентированного на экономику мира, вместе с соответствующей политикой, уже существует: это подход президентов США Гарри Трумэна и Дуайта Эйзенхауэра. Им было понятно, что сильная экономика служит основой как для динамичной демократии внутри страны, так и для военной мощи США за рубежом. Они знали: какими бы мощными ни были в США экономика и армия, Вашингтон нуждается в значительной поддержке, чтобы остановить коммунизм. Поэтому они укрепляли мощь США, восстанавливая экономику Западной Европы и Японии, подкрепляли легитимность своего влияния созданием таких международных институтов, как Всемирный банк и НАТО. Чтобы ответить на угрозу со стороны СССР и коммунизма, Трумэн и Эйзенхауэр формировали политику сдерживания и устрашения, опиравшуюся на военную и экономическую помощь. Цель заключалась в сдерживании советской военной мощи неразорительным для США образом. Сегодня, разумеется, любой американский подход должен учитывать не только новые угрозы со стороны террористов и оружия массового поражения, но и сложности глобальной экономики. Все это вполне можно сделать, но вместе с тем не избежать некоторого интеллектуального и политического хаоса.

Самая яростная борьба развернется в связи с тем, как подстегнуть американскую экономику. Все согласны, что проблему нужно решать, иначе положение в государстве будет и дальше ухудшаться и возникнут новые опасности. Но практически нет согласия в том, как это сделать. Есть длинный перечень основных задач, неумолимый и безрадостно очевидный: это совершенствование школьного образования для сохранения демократии и восстановления глобальной конкурентоспособности; модернизация материальной инфраструктуры, жизненно необходимой для обеспечения экономической эффективности и внутренней безопасности; сокращение государственного долга, обслуживание которого поглощает государственные доходы; стимулирование экономики для создания рабочих мест и содействие развитию новых источников энергии и свободной торговли для повышения занятости, сокращения внешнего долга и снижения зависимости от ближневосточной нефти.

И когда политики и эксперты начнут свой ритуальный танец вокруг этих определяющих внутренних проблем, они столкнутся, что вполне очевидно, и с вопросами внешней политики. Притом что США еще некоторое время останутся крупнейшей экономикой мира, у них все меньше и меньше возможностей использовать свою экономическую силу для влияния за рубежом. Откуда взялся разрыв между результатами и мощью США? Отчасти это объясняется тем, что многие чисто внутренние проблемы в Штатах не решаются вмешательством извне. Также это происходит из-за расточительного и малоэффективного использования мощи США. Проигнорировав глубокие изменения в мире, руководство США практически ничего не сделало, чтобы модернизировать собственную стратегию национальной безопасности. В действующей стратегии США вложения не дают нужной отдачи, потому что в ней недостаток этих самых вложений. Новое осмысление интересов и влияния США должно быть нацелено на такую внешнюю политику, которая соответствовала бы реалиям мира, где экономические проблемы чаще всего, хотя не всегда, перевешивают традиционные военные императивы.

Уникальная эпоха в международных отношениях

Современный мир пережил два периода глобализации, во время которых достиг новых высот в торговле и инвестициях. И с тем, и с другим были связаны надежды на то, что всеобщее стремление к обогащению отодвинет на задний план традиционные военные противоречия и поможет сохранить мир. Устремления первой из двух эпох, продолжавшейся с 1880 по 1914 г., были залиты кровью сначала Первой мировой войны, потом Второй мировой и наконец холодной войны. Почти целое столетие войн. Многим казалось, что в текущую эру глобализации, начавшейся с затуханием холодной войны, все тоже кончится плохо. Однако сегодняшняя эра отличается от прошлой в трех важных отношениях: в отличие от Германской империи прошлого сегодняшняя бурно развивающаяся держава, Китай, вряд ли станет деструктивной силой; сегодня вероятность, что крупнейшие державы и новые развивающиеся державы будут воевать друг с другом, гораздо меньше, и, следовательно, государства могут преследовать свои экономические интересы без традиционно главенствовавших военных забот.

В эпоху до Первой мировой войны наиболее динамичной экономикой мира была экономика Германии, и амбиции германского руководства шли значительно дальше обеспечения внутреннего благосостояния. Германские лидеры стремились к доминированию на суше в Европе и за ее пределами. То же можно сказать и о Японской империи перед началом Второй мировой войны: Япония рвалась господствовать в Азии и в значительной части Тихоокеанского региона. Тогда как другие государства предпочитали наращивать собственное богатство, Германия и Япония были одержимы мировым господством и для его достижения не останавливались перед применением силы. Они были и самыми динамично развивающимися экономическими державами в мире, и его деструктивными силами.

Сегодня скептики полагают, что Китай мог бы стать вторым пришествием тех старых и стратегически алчных империй, но в их аргументах слишком много натяжек. Как утверждается, современный Китай, подобно Германии и Японии в прошлом, стремится к доминированию, по возможности за счет денег и торговли, а если это не удается, то силой. Для начала, Китай намного отстает от Германии и Японии прошлого в обладании всеми необходимыми военными средствами для завоевания, захвата и распоряжения ресурсами других государств. Германия и Япония были в состоянии воевать практически со всем остальным миром в течение нескольких лет. Китай же на десятилетия отстает в своих возможностях проецировать силу — и поддерживать ее — за пределами собственных границ. Как бы то ни было, у обеспокоенных государств — Индии, Японии и США — будет масса времени, чтобы отреагировать на любую агрессивность Китая и противостоять ей.

Германия и Япония отдали свою промышленно развитую экономику на откуп собственным военным амбициям. Для них военное преобладание над остальными было экономически целесообразным способом получения контроля над ресурсами, и оно не подрывало контроль внутри страны. Китай не мог бы позволить себе такую агрессивную военную стратегию, поскольку Пекин вынужден переподчинять практически все задачам модернизации собственной экономики. Половина населения Китая по-прежнему находится за чертой бедности. Это реальность, чреватая взрывоопасными и революционными возможностями. Коммунистическая партия понимает: чтобы остаться у власти, ей необходимо обеспечить экономический рост.

Также вероятность конфликта сегодня снижается в отсутствие арены, на которой могли бы схлестнуться жизненные интересы великих держав. Как раз наоборот, сегодня наибольшая угроза безопасности — страны-изгои с ядерным оружием и террористы с оружием массового поражения — скорее объединяет, чем разделяет великие державы. В прошлом, и особенно в первую эру глобализации, крупнейшие державы воевали по поводу и без. Тогда они воевали за Балканы, регион, лишенный ресурсов и географической важности, стратегический ноль. Сегодня они вряд ли возьмутся за оружие, чтобы воевать за что ни попадя, даже за стратегически важный Ближний Восток. Потрясения в этом регионе чреваты для всех скорее потерями, нежели приобретениями. Разумеется, такие великие державы, как Китай и Россия, будут тягаться друг с другом, пытаясь получить преимущества, но они никогда не пойдут на прямые столкновения.

Сегодня, как никогда, крупнейшие державы нуждаются друг в друге для развития собственной экономики, и они ни при каких условиях не хотели бы рисковать этой взаимозависимостью, позволив традиционному военному и стратегическому соперничеству вылиться в войну. В прошлом противники США, например СССР, радовались бы поражению Америки в войне с Афганистаном. Сегодня США и его противники равно заинтересованы в том, чтобы остановить распространение и экстремизма Талибана, и афганской наркоторговли. Кроме того, Китай нуждается в американском оружии, чтобы защитить в Афганистане свои инвестиции, например, в разработке крупных месторождений. Другими словами, ни одно из крупных государств не угрожает балансу сил ни в Европе, ни в Азии. Государства, может, и не помогают друг другу, но они редко противостоят друг другу во взрывоопасных ситуациях.

Учитывая уменьшение угрозы войны между великими державами, лидеры стран в мире как никогда раньше могут повысить приоритетность экономических задач. Разумеется, история знает примеры, когда лидеры стран стремились к экономической силе как основе государственной мощи, но мощь сама по себе приравнивалась к военному могуществу. Сегодня преобладает представление о том, что экономическая сила должна направляться преимущественно на достижение экономических, а не военных целей. Самое главное — деньги, и большинство государств ограничивают свои расходы на регулярную армию, стараются избегать военного вмешательства. Большинство лидеров озабочены вопросами торговли, инвестиций, доступа на рынки, обменного курса, достижения большего богатства для богатых и большего благосостояния для остальных.

Эта тенденция очевидна как среди нарождающихся региональных держав, известных как страны БРИК (Бразилия, Россия, Индия и Китай), так и среди ряда других стран — Индонезии, Мексики, ЮАР и Турции. Притом что у руководства этих стран серьезная озабоченность проблемами безопасности (например, у Индии в отношении Пакистана), для них первоочередная задача связана с экономической мощью. Для большинства экономический рост — главное средство противостояния внутренней политической оппозиции.

Самым удачным примером примата экономики служит Китай. Даже если через ряд десятилетий он и сможет стать деструктивной силой, сегодня Пекин отстаивает сложившийся экономический порядок и не угрожает войной. Поскольку Пекин играет в новую экономическую игру на уровне настоящих мастеров, избегая войн и политических противостояний и занимаясь исключительно бизнесом, его глобальное влияние намного превышает собственно экономическую мощь. Китай обретает дополнительную силу благодаря ожиданиям других, убежденных в его будущем росте. Эта страна стала глобальным экономическим гигантом, не став глобальной военной державой. Государства не опасаются военной мощи Китая; они опасаются его способности развивать или останавливать торговлю и инвестиции.

При этом, несмотря на все новые особенности текущей эпохи, продолжает существовать одна ошеломляющая константа: стратегия национальной безопасности Соединенных Штатов Америки. Тогда как другие страны приспосабливаются к новому мировому порядку, основанному на экономике, Вашингтон медлит. Это не должно вызывать удивления. Более полувека в политике США приоритет отдавался устранению реальных и серьезных угроз. Ни одно другое государство не могло или не хотело брать на себя эту ответственность. Даже теперь никто из государств или групп государств не может возглавить коалицию против угроз терроризма или ядерного распространения. США не могут отказаться от этого бремени, но они должны скорректировать свой подход, признав, что в центре геополитики сегодня лежит экономика. Неспособность Вашингтона сделать это уже стоила нам крови, состояния и влияния. Теперь, во втором десятилетии XXI в., лидеры в Вашингтоне заявляют о своем понимании нового экономического порядка, но не в состоянии предъявить ничего похожего на новую стратегию национальной безопасности для учета этого нового порядка.

Переосмысление Трумэна и Эйзенхауэра

Наиболее удачной стратегией для США в эту новую эпоху является модернизация подхода, которым воспользовались Трумэн и Эйзенхауэр в начале холодной войны. Его главные принципы исходили из безусловного приоритета американской экономики, даже если это означало урезание военных расходов и военных вмешательств; укрепления экономики основных союзников, особенно Западной Европы и Японии, снижения их уязвимости давлению со стороны СССР и повышения их значимости как союзников; противостояния угрозам путем сдерживания и политики предоставления военной и экономической помощи мировым партнерам.

Для укрепления экономики Трумэн и Эйзенхауэр воспользовались внешними угрозами для начала работы над внутренними экономическими проектами. Эйзенхауэр использовал запуск Советами спутника, чтобы, в частности, ввести программы ускоренного обучения математике и естественно-научным дисциплинам, и убедил конгресс построить национальную систему шоссейных дорог, чтобы укрепить защиту страны от советской военной угрозы. Аналогичным образом сегодняшнее руководство могло бы настаивать на совершенствовании образования в области математики и естественных наук для восстановления торговой конкурентоспособности США и воспользоваться угрозой терроризма для привлечения новых средств на создание материальной инфраструктуры, которая повысила бы устойчивость США террористическим актам и подняла бы общую экономическую эффективность страны.

Трумэн и Эйзенхауэр проводили свои реформы, обеспечивая сдерживание военных расходов: бюджет Пентагона рассматривался последним, а не первым. Оба президента выделяли оборонные расходы по остаточному принципу, вычитая необходимые внутренние расходы из налоговых доходов и направляя оставшееся («остаток», как называл его Эйзенхауэр) на оборону. Президенты не смогли бы повторить эту математическую операцию в условиях сегодняшней политики, но они могли бы подходить к запросам Пентагона более скептически и умерять их соответственно. Эйзенхауэр и Трумэн особенно хорошо понимали негативные последствия долга для страны. Поэтому они оба фактически достигли сбалансированности федерального бюджета. Такой курс по-прежнему является правильным, особенно когда 40 центов от каждого доллара федеральных средств привлекаются из-за рубежа.

Сегодня подход Трумэна и Эйзенхауэра со всей очевидностью помог бы решительным образом пересмотреть основные приоритеты, например, поставив Мексику среди национальных приоритетов значительно выше Афганистана. Дело в том, что Мексика в состоянии коренным образом и неизбежно либо повредить, либо помочь США. Взять, например, незаконную иммиграцию, наркотики, преступность, а также торговый и инвестиционный потенциал. И наоборот, война в Афганистане практически не будет иметь для США каких-либо долгосрочных результатов, кроме неимоверных потерь — человеческих и финансовых. Террористы все равно найдут себе прибежище в Пакистане и во множестве других мест. И, несмотря на все это, Вашингтон продолжает направлять все свое внимание на Афганистан и практически игнорирует Мексику.

Следуя второму основному принципу — усиливать не только США, но и укреплять своих основных союзников, — Трумэн и Эйзенхауэр воздвигли непроницаемую стену на пути коммунизма, заботясь при этом о взаимной торговле и инвестициях. В выигрыше оказались главным образом Западная Европа (благодаря блестящему плану Маршалла) и Япония. К концу 1950-х годов треугольник союзников, США, Западная Европа и Япония, задавал тон в мире в экономической, военной и дипломатической областях. Победить их всех вместе было бы невозможно. Даже сегодня в этом треугольнике сосредоточены все общие интересы и ценности, и поэтому с него лучше всего начинать создание коалиций XXI в. К тому же коалиции эти должны включать в себя и ряд других государств, как того требует ситуация.

Конечно, сегодняшняя экономика США далека от экономики Трумэна и Эйзенхауэра. Сегодня на долю торговли приходится около одной четверти ВВП США, что более чем в два раза превышает ее долю в первые годы холодной войны. Триллионы долларов ежедневно пересекают национальные границы практически без контроля со стороны правительств. Всемирный банк и Международный валютный фонд, которые фактически были созданы Трумэном, теперь играют гораздо меньшую роль в глобальной экономике. США по-прежнему — маяк мировой торговли, но их сила уменьшилась по сравнению с  тем временем, когда Трумэн создал Генеральное соглашение по тарифам и торговле, ставшее предшественником Всемирной торговой организации. Причина снижения роли США в мировой торговле кроется в ослаблении американской экономики. Прошлая торговая мощь страны опиралась главным образом на размер и динамичность собственной экономики. Поэтому в торговых переговорах США могли предоставлять больше доступа к рынкам, чем они получали, и были уверены, что в будущем им удастся получить даже больше, чем рассчитывали.

Какими бы убедительными ни были аргументы в пользу экономического приоритета стратегии США, ничто не поможет, если Вашингтон не заявит открыто, что, во-первых, акцент на экономику не ослабит национальной безопасности и, во-вторых, что он постоянно разрабатывает новые способы противодействия сегодняшним угрозам. Для начала необходимо успокоить общество по поводу Китая и, в меньшей степени, России. Ни та ни другая страна не могут серьезно оспоривать военное могущество США за пределами своих границ. У Москвы обычные вооружения ослаблены и находятся в состоянии упадка, а ее армия имеет вес только неподалеку от своих границ. Армия Китая действительно наращивает свою силу, но на то, чтобы хотя бы отчасти приблизиться к мощи США, уйдут десятилетия, если это вообще произойдет.

Кроме того, и Россия, и Китай вряд ли начнут неспровоцированное нападение и рискнут получить неприятные последствия. Кто же спорит, Пекин мог бы довести военную напряженность до точки кипения, будь то вокруг Тайваня или богатого ресурсами Желтого моря. Вашингтону придется сохранять в этих регионах свой военно-морской и военно-воздушный потенциал, чтобы все поползновения такого рода были для Китая слишком опасными. Как и в случае воздушного коридора в Берлин во времена Трумэна, Белому дому приходится брать на себя бремя риска и эскалации со стороны потенциальных агрессоров, например Пекина. В целом сдерживание Китая обеспечивается его громадными торговыми оборотами с США и огромными инвестициями в Америке. Роль денег может принижаться «ястребами» в США, но не китайцами.

Самые серьезные угрозы безопасности США исходят от стран-изгоев, имеющих или собирающихся заполучить ядерный потенциал; стран, утративших или утрачивающих свою государственность, способных взращивать или привечать террористов, и от самих международных террористов. Здесь стратегический вопрос заключается в том, стоит ли бороться с этими опасностями при помощи широких военных интервенций или полагаться на устрашение, сдерживание и помощь. Военные действия на суше должны осуществляться тогда, и только тогда, когда выполняются следующие условия: угроза уникальна и характерна только для страны, от которой исходит, и представляет очевидную опасность для стратегии США; только сухопутные силы в состоянии нейтрализовать эту угрозу, и они могут это сделать за несколько лет и с разумными издержками; также местное население должно бороться само за себя, оказывая полную поддержку предпринимаемым усилиям и с самого начала понимая, что оно само будет своим основным защитником. Если этих условий нет, США для борьбы с угрозами должны ограничиваться оказанием помощи и дипломатией. На войну в Афганистане и Ираке вместе взятые уже ушло почти 3 трлн долларов, и это еще не все. Хотя споры об итоговой пользе этих войн будут идти вечно, это очевидные и ужасающие издержки для американской экономики.

Что касается таких стран-изгоев, как Иран и Северная Корея, консерваторы обычно утверждают, что устрашение и сдерживание не помогут. Лидеры стран-изгоев безумны, настаивают они, их нельзя сдерживать ожиданиями смертельно опасного возмездия и разрушения. То же утверждалось во времена холодной войны, когда консерваторы настаивали, что советские и китайские лидеры были готовы пожертвовать половиной населения, чтобы «выиграть» ядерную войну. Однако со временем Москва и Пекин проиграли холодную войну, так и не прибегнув к ядерному оружию. Точно так же, несмотря на подчас психоделическую риторику лидеров в Тегеране и Пхеньяне, их действия чаще в целом осторожны и не провоцируют военный ответ. Их апокалиптическая риторика направлена главным образом на домашнюю аудиторию (тактика, не совсем чуждая вашингтонским политикам). Иран и Северная Корея — нарушители спокойствия, которые опасны, но сдерживаемы. Они знают, что рискуют оказаться на прицеле готовых к удару американских ядерных ракет, если обретут, наконец, ядерный потенциал. Режимы в Тегеране и Пхеньяне управляют своими странами и рискуют всем, если нанесут удар по США и их союзникам, и обрекут себя на опустошающее возмездие. Что касается серьезной проблемы поставки Ираном оружия террористам в Ливане и других странах, даже эксперты-«ястребы» в США не призывают в отместку уничтожить Тегеран. Совсем другое дело — террористы, готовые на самоуничтожение. Их невозможно сдерживать. Они могут уничтожать порты и башни торговых центров обычными средствами и в состоянии нанести невообразимый ущерб, если заполучат ядерный материал для так называемой грязной бомбы. И они могут это сделать независимо от итогов сухопутных войн США в Афганистане и Ираке. Когда нет волшебного средства, которое заставит террористов раствориться, наиболее разумная и эффективная стратегия борьбы с террористами должна полагаться на формулу со следующими переменными: повышение качества работы полиции и спецслужб дома и за рубежом, уничтожение террористов в странах-изгоях при помощи воздушных и ракетных ударов и рейдов десантно-диверсионных подразделений, помощь дружественным странам в их борьбе с террористами и значительная модернизация внутренней безопасности. Теракты против США в будущем почти точно состоятся, и необходимо незамедлительно начинать готовиться, чтобы быть в состоянии нанести ответный удар и оправиться от последствий.

Ни Трумэну, ни Эйзенхауэру не пришлось столкнуться с подобными угрозами в их современной форме. В их времена изгои и террористы были в основном под контролем у Москвы и Пекина. Но, справедливости ради, следует заметить, что Трумэн и Эйзенхауэр отказались бы от крупных сухопутных войн и выбрали бы сдерживание, устрашение и оказание помощи. Чтобы применить свою новую доктрину сдерживания, Трумэн не стал вводить американские войска в Грецию и Турцию; он дал им военную и экономическую помощь и уверенные, но не беспредельные, устные обещания.

Трумэн пошел на войну в Корее по исключительным и оправданным причинам. Северная Корея открыто нанесла удар по Южной Корее, нарушив общепризнанную международную границу, и Трумэн посчитал, что, если он не ответит силой, это спровоцирует другие советские и китайские удары. Но эта война удерживалась в границах полуострова, а когда Эйзенхауэр пришел к власти, он почти сразу ее прекратил.

Скорее всего, на теракт 11 сентября Трумэн и Эйзенхауэр ответили бы союзническими действиями с соседями Афганистана для сдерживания Талибана, припугнув талибов угрозой наказания за предоставление убежища «Аль-Каиде», прибегнув к разделению Талибана дипломатическими усилиями, содействуя формированию нового правительства в Кабуле и укрепляя это новое правительство и племенных вождей военной и экономической помощью, одновременно с подготовкой дружественных сил.

Сегодня США продолжают оставаться ведущим уравнителем влияния в мире. Это единственный региональный противовес Китаю в Азии, России в Восточной Европе и Ирану на Ближнем Востоке. Хотя американцы редко задумываются об этой своей роли, иностранные лидеры нередко отрицают ее по внутриполитическим соображениям, фактом остается то, что американцы, как и в равной степени неамериканцы, нуждаются в этой роли. Даже российское руководство сегодня рассчитывает на Вашингтон, чтобы остановить Китай. И китайские лидеры прекрасно понимают, что им нужны американские военно-морские и военно-воздушные силы для патрулирования мировых морских и торговых путей. Вашингтону не нужно стесняться напоминать остальным о затратах и рисках, связанных с ролью США в безопасности, когда дело доходит до экономических сделок. Это справедливо, в частности, в отношении решений Афганистана и Ирака о предоставлении контрактов на разработку месторождений природных ископаемых в этих странах и во многих случаях и в отношении Пекина. Силы США поддерживают стабильность мирового порядка, который складывается решительным образом в пользу экономического роста в Китае, и до сих пор Пекин пользовался этим совершенно бесплатно.

Новый подход

В этих условиях внешнеполитические цели первого порядка для США должны включать сильную экономику и способность предлагать эффективные ответы на угрозы с минимальными возможными издержками. Цели второго порядка, которые всегда гораздо более спорные, включают поддержание военной мощи, чтобы продолжать оставаться уравнителем могущества в мире, содействие более свободной торговле, сохранение технологических преимуществ (включая возможности ведения кибервойны), снижение рисков различных проблем для природной среды и здоровья человека, создание альтернативных источников энергии и отстаивание таких американских ценностей, как демократия и права человека. По возможности, цели второго порядка должны подкреплять цели первого порядка: так, например, имеет смысл ошибиться в том, что касается либерализации торговли, если это поможет экономике, и вкладывать средства в повышение независимости от энергопоставок для снижения зависимости от неблагополучного Ближнего Востока. Но общий подход не должен диктовать, как эти цели должны достигаться в каждой конкретной ситуации. Конкретные действия зависят, помимо прочего, от культуры и политики соответствующих стран. Общее видение позволяет лидерам оценивать, как применить свое влияние для достижения поставленных целей. Это задает в политике направление, определяет ее смысл и напор — и именно этого нередко не хватает американской политике.

Организующим принципом американской внешней политики должно стать использование могущества для решения общих проблем. Минули те золотые дни, когда контролировать других можно было с помощью военных или экономических угроз. Даже самые слабые государства могут оказывать сопротивление самым сильным или заставить их заплатить более высокую цену за свое повиновение. Сегодня могущество США опирается в основном на понимание всеми того, что им не удастся решить свои проблемы без США и что для достижения общих целей им придется учитывать американские интересы. Могущество благодаря предлагаемой помощи в целом вытеснило могущество за счет господства.

Несмотря на упадок могущества США, большая часть государств не ставит под сомнение их неоценимую роль лидера в решении крупнейших международных проблем. Этот потенциал в устранении проблем открывает возможности для американского руководства во всем — от торговых переговоров до разрешения военных конфликтов и международных соглашений по глобальному потеплению. Только Вашингтон в состоянии помочь государствам, расположенным вдоль Южно-Китайского моря, договориться о формуле совместного использования ресурсов в регионе. Только у Вашингтона есть шанс подтолкнуть израильтян и палестинцев к миру. Только Вашингтон может настаивать на повышении низкого обменного курса китайской валюты, который невыгоден практически всем государствам, торгующим с Китаем. Но и американцам, и неамериканцам ясно, что Вашингтону не хватает могущества для решения или сдерживания сложных проблем в одиночку; незаменимый лидер должен работать с незаменимыми партнерами.

Для привлечения необходимых партнеров Вашингтону необходимо пойти как раз на то, что вызывает у американских лидеров политическую аллергию: компромисс. Это не означает односторонности ради односторонности, это также не означает отказа от жизненно важных национальных интересов. Администрация Обамы подвергалась критике за смягчение экономических санкций ООН против Ирана, чтобы угодить Китаю и России. Если бы США не пошли на компромисс, они столкнулись бы с вето и невозможностью принятия новых санкций. Президенты США нередко имеют возможность торговаться без ущерба важнейшим интересам Америки, но им нужно прикладывать чуть больше усилий, чтобы убедить американское общество в необходимости неизбежных компромиссов такого рода.

Американскому политическому руководству нужно набраться терпения. Самые слабые из государств могут сегодня оказывать сопротивление. Оказанное слишком рано давление (и это, к сожалению, отличает американский стиль) ведет к провалу — главному врагу могущества. Успех — порождает могущество, а провал порождает слабость. Даже когда различные силы внутри страны громко требуют неотложных действий, лидеры в Вашингтоне должны научиться выдерживать время, чтобы позволить могуществу США — и могуществу возглавляемых ими коалиций — возобладать за рубежом. Терпение особенно ценно в экономической области, где гораздо больше игроков, чем на военной и дипломатической аренах. Чтобы заарканить всех этих игроков, требуется время. Военная мощь может воздействовать стремительно, подобно шторму; экономическая мощь продвигается медленно, как прилив. Ей нужно время для подмыва берегов, но она неотвратимо наступает на сушу.

Разумеется, американским президентам необходимо сохранять ведущую роль США как военного и дипломатического уравнителя в мире — как в собственных интересах, так и потому, что это укрепляет интересы США в экономических сделках. Но главным двигателем текущей политики должна стать экономика, поскольку государства оценивают могущество больше по ВВП, чем по военной мощи. В XXI в. ВВП США будет играть роль и кнута, и пряника. Интересы Америки за рубежом не могут иметь достойной защиты или быть расширены без экономического возрождения у себя дома.

Президенты США всегда клятвенно обещают принимать жесткие решения для восстановления американской экономики, но никогда обещания своего не сдерживают. Также часто они вроде бы осознают необходимость в новой экономической политике в век экономического могущества, но и тут ничего не происходит. В частности, президент Барак Обама часто поднимает необходимые темы, но все они тонут в общем шуме. А между тем американцы всех политических мастей и убеждений ждут и недоумевают, неужели их лидеры будут готовы позволить нации, спасшей мир в XX в., уйти в историю в веке XXI.

Раздел 7

Международные отношения и международное право: вопросы соотношения и взаимодействия

Открывая раздел

А. Н. Вылегжанин

Вопросы соотношения и взаимодействия международных отношений и международного права

Введение

О связи между государством, законами, политикой писали еще в IV в. до н.э. Платон^1, Аристотель^2, другие античные мыслители. Классические напоминания о взаимовлиянии «государственного интереса» (как стержня политики) и суверенитета мы находим у Никколо Макиавелли (в его произведении «Государь», 1513 г.) и у Ж. Бодена (в его труде «Шесть книг о государстве», 1572 г.). О соотношении политики и международного права, со ссылкой на труды Аристотеля, рассуждал в начале XVII в. Г. Гроций: «Непосредственное отношение к области публичной имеют или действия, как заключение мира, объявление войны, заключение договоров, или вещи, как государственные налоги и... право верховенства, принадлежащее государству над гражданами и их имуществом в интересах государства»3. И далее: «...одну форму государства составляет союз права и власти, другую — взаимное отношение тех частей, которые правят, и тех, которыми управляют»4. Как отметил в 1882 г. Ф. Ф. Мартенс, «сила международного права основывается именно на общности социальных, культурных и правовых интересов, соединяющих цивилизованные народы»5.

Тема соотношения и взаимосвязи права и политики, международного права и отношений государств — многолико исследованная в науке^6 — тем не менее продолжает манить правоведов и политологов, в контексте современных вызовов.

Политика, обозначая векторы деятельности государства, определяет в решающей степени и итоговое направление развития его права^7. Как отмечено французским правоведом, «изначальная связь, объединяющая право и политику, — это связь, объединяющая творение с его творцом, с тем, что это творение породило. Право есть дитя политики»8. Политика и международное право взаимосвязаны. Последнее развивается под влиянием совокупности внешнеполитических курсов многих государств; достижение «общего знаменателя» при осуществлении государствами своей политики обеспечивается прежде всего дипломатией, в общем контексте международного права.

В истории не раз случалось, что политика конкретного государства вступала в противоречие с международным правом. Примером тому служит не только агрессивная политика фашистской Германии накануне и в период Второй мировой войны. События после распада Советского Союза в 1991 г. это подтверждают тоже, что подчеркивается зарубежными аналитиками: «Распад СССР в 1991 г. оставил только одну сверхдержаву в мире… Сейчас общепринято говорить о гегемонии США в имперских терминах… В последние годы гегемония США показала пренебрежение к международному праву. Они находятся в оппозиции к большинству многосторонних договоров… Еще более драматично то, что противоречиво оцениваемое вторжение США в Ирак в 2003 г. без четкого на то мандата Совета Безопасности ООН широко позиционируется как свидетельство реального правового нигилизма США» — так пишут западные соавторы монографии, посвященной соотношению международного права и международных отношений^9. В том же духе авторы оценивают «скептические, циничные» констатации А. Д. Амато о том, что США в своем конфликте с Никарагуа «дали ясно понять, что суть их политики состоит в свержении Сандинистского правительства Никарагуа (to overthrow the Sandinista Government in Nicaragua)», а это — «явное нарушение основополагающих международно-правовых норм (a clear violation of the most basis of international legal norms)»10.

В силу подобных случаев высказывается мнение, что провозглашенное во многих документах верховенство международного права в международных отношениях — фикция; что в международных отношениях политика, в том числе основанная на силе, доминирует над правом. Но это мнение ошибочно. И в древности знали: «Inter arma leges silent» («Когда говорят орудия, законы молчат»). «Могу ли я помышлять о законе, когда я вооружен», — заявляет прямодушный Помпей^11. Впрочем, эти изречения из глубины веков сегодня не надо понимать буквально — и на войне действуют законы и обычаи войны. Нарушения международного права — не повод для международно-правового нигилизма.

Как показала история, отдельные факты неправового, тем более силового решения вопросов международной жизни не могут образовать общего правила. Решения, не обеспеченные юридической чистотой, изначально создают нестабильность. Гуго Гроций еще в 1625 г. писал, что «народ, нарушающий право естественное и право народов, навсегда подрывает основу своего собственного спокойствия в будущем»12. Даже в том случае, когда нарушение международного права не повлекло за собой привлечение к ответственности конкретного руководителя государства, последствия международно-правового нарушения неизбежно проявляются — негативно и для государства-нарушителя. Как отмечается в коллективном труде юристов-международников, современная история (и особенно война США в Ираке) должна служить серьезным предупреждением о том, что игнорирование принципов международного права, «даже при самых благих намерениях, может привести к катастрофическим результатам (even assuming the best of intentions, may lead to catastrophic results)»13. Об этих результатах говорят факты, приведенные в зарубежной юридической литературе: «Неправомерное вторжение в Ирак уже унесло жизни более 600 000 иракцев, более 3000 американцев, но не принесло мир и стабильность этой стране»14. Об этом свидетельствует и последняя по времени эскалация боевых действий в Ираке.

Труды зарубежных специалистов по международному праву, переводы которых включены в настоящую книгу, посвящены разным аспектам взаимопроникновения политики государств, их отношений между собой и международного права: использованию силы; территориальным разногласиям; универсальному и партикулярному уровню в международном праворегулировании; борьбе с международными преступлениями; гуманитарной интервенции. В этих трудах обращают на себя внимание не только многочисленные и в основном уместные ссылки на международно-правовые источники; не только творческие политико-правовые оценки фактов и образное их изложение. Наряду с этим позитивом приходится отметить наличие в некоторых зарубежных публикациях ошибок в теории международного права, даже в применимом базовом понятийном аппарате. Приходится предупредить читателя: многие из зарубежных авторов, в течение десятилетий самостоятельно постигавших международное право, добившихся в том прекрасных результатов, тем не менее не имеют специального образования юриста-международника. Их элементарные юридические ошибки, очевидные для толкового российского аспиранта по кафедре международного права, не следует, разумеется, тиражировать; но призвал бы, в таком контексте, сохранять уважение к авторам.

Тем более что оборотной стороной этой профессиональной юридической слабости зарубежных коллег нередко является весьма широкая их эрудиция в гуманитарных науках, легкое оперирование фактами международной жизни, выпестованное междисциплинарным подходом. В отличие от выпускников наших юридических факультетов (особенно тех, где вообще не преподают теорию и историю международных отношений) зарубежные международники, как правило, легко воспринимают и аккумулируют многочисленные факты международной жизни, конкретные казусы, проявления в общеполитическом поле международного права. Соответственно, авторы рецензируемых статей раскованно излагают свое понимание международного права, применимого к конкретному политическому событию, тем самым эффективно реализуя принцип состязательности в доктринальных международно-правовых оценках. В них (например, в статье, посвященной гуманитарной интервенции) — не «кондовая», прямолинейная попытка защитить интересы западного государства, своей страны или в целом правовую концепцию НАТО. Здесь присутствует, скорее, нацеленность на эффективность такой концептуальной защиты, на то, чтобы в ее рамках суметь обосновать то (пусть немногое), что реально может выглядеть убедительным для других специалистов по международному праву, в том числе и оппонентов. И уж совершенно нехарактерно для зарубежных авторов, чтобы те из них, кто работает в министерствах иностранных дел, публично отстаивали на страницах изданий худшие для страны правовые позиции, чем те, которые отстаиваются учеными-специалистами по международному праву^15.

Представляя включенные в данный раздел хрестоматии пять зарубежных исследований, начнем с напоминания о сути международно-правовой среды, в которой разнонаправленно осуществляют свою политику государства, находясь между собой во взаимообусловленных отношениях.

Принципы и нормы международного права, их действие в межгосударственной системе

Профессиональное познание политики государств, наряду с углубленным изучением набора специальных дисциплин, требует сегодня и междисциплинарных оценок. Для них, в свою очередь, необходимо усвоение международником знаний о современных правовых регуляторах деятельности государств, международных связей, роли таких регуляторов в реально действующей международной системе, о соответствующем базовом понятийном аппарате.

Еще в работах русских юристов-международников XIX и начала XX в. представлены международно-правовые констатации, в том числе о началах международного права, его системе, о политическом поле действия международного права, которые были, как отмечено, более разработанными и прогрессивными, чем взгляды их современников в западноевропейских странах^16. Тем не менее тема взаимопроникновения, взаимодействия международного права и международной политики, межгосударственных отношений более предметно раскрыта позднее в отечественной международно-правовой литературе, прежде всего в трудах Кожевникова Ф. И., Левина Д. Б., Лукашука И. И., Морозова Г. И., Тункина Г. И., Усенко Е. Т. В самом кратком виде вопрос сводится к следующему. Политика суть выражение интересов государства, его деятельности, а последняя регулируется международным правом. Диалектика соотношения политики государств и международного права состоит в том, во-первых, что первая по-разному влияет на второе: например, от политической линии каждого из двух договаривающихся государств в значительной мере зависит содержание того двустороннего договора, который они согласовывают. То есть само создание нового источника применимого к таким государствам международного права есть, в сущности, реализация политики каждым из них. Во-вторых, эта диалектика проявляется и в том, что международное право, хотя и в неодинаковой степени, предопределяет направленность политики каждого конкретного государства. Например, существующие императивные нормы общего международного права (jus cogens) не позволяют двум государствам договориться об агрессии в отношении третьего государства — такой договор явился бы ничтожным. Международное право открывает лучшие возможности той политике, которая ему соответствует; и ограничивает политику, ему не соответствующую.

В современном международном правопорядке нет альтернативы правопослушанию; государствам «выгоднее» соблюдать международное право; опираться на международное право для реализации своей политики. Но поскольку интересы государств объективно могут не совпадать и даже противоречить друг другу, то межгосударственная состязательность происходит, за печальными исключениями, в основном в рамках международно-правового поля. Проявляется эта состязательность в отличающихся ссылках государств — оппонентов на применимое международное право, на разные его источники, а также в неодинаковом, подчас диаметрально-противоположном толковании самих международно-правовых норм. При этом в настоящее время особенно возрастает роль убедительности международно-правовой позиции государства, ее восприятия на уровне международного правосознания: общественное мнение во многих современных государствах все больше влияет на итоговый вектор политики государства. Отсюда — не снижающееся (вопреки некоторым мнениям) значение международно-правовых оценок конкретных политических акций государств, особенно если такие оценки своевременно развернуты в средствах массовых коммуникаций. Это, впрочем, имеет и оборотную сторону — не позитивную; власть, пришедшая к лидерству в государстве путем переворота, а не выборов, старается вычеркнуть упоминания об этом в подконтрольных СМИ; граждан, не признавших такой государственный переворот и оказывающих сопротивление, новая власть пытается квалифицировать террористами, без оснований на то в международном праве. Государства, в интересах которых произошел этот государственный переворот, которые спонсировали переворот, пытаются умалчивать от своих граждан, что результатом переворота стало не признание новой власти в ряде районов, а гражданская война, последующие нарушения норм законов и обычаев войны. Печальная политическая реальность состоит и в том, что таким властям, обманывающим свое население, это нередко удается. Соответственно, общественное мнение — причем на протяжении длительного времени — формируется ex dolo malo — обманным путем. Как и некоторые правовые квалификации, предложенные службами соответствующего государства.

В литературе цитируется пример несовпадения политических и правовых оценок — раздражение президента США из-за упреков западногерманского посла в Вашингтоне (специалиста по международному праву) в том, что Вашингтон нарушил ряд договорных обязательств в 1961–1962 гг. (в связи с развитием событий в Берлине). Так, согласно опубликованным воспоминаниям посла ФРГ, Белый дом распространил сообщение о том, что посол «утомлял президента профессиональными юридическими советами», что посол «казуистично толковал сугубо политический вопрос» и что в этом контексте со стороны посла «бестактно напоминать правительству США об их договорных обязательствах»17. Четыре десятилетия спустя премьер-министр Великобритании М. Тэтчер возражала против создания Международного уголовного суда, потому что такой суд, дескать, станет препятствием осуществлению политики Запада в разных районах мира^18.

Сегодня основное предназначение международного права известно — поддержание миропорядка, безопасности в мире, предотвращение войны, упорядочение международных экономических и иных отношений. В современном взаимозависимом мире всякое государство — часть межгосударственной системы. Этим термином обозначают не относительно статичную совокупность государств, не ООН или иную международную организацию, а динамику связанных международными отношениями государств, иных акторов (действующих лиц) на мировой арене, каждый из которых повседневно реализует свои интересы и по-своему реагирует на действия других. В этой системе, помимо государств, есть иные компоненты: международные организации; международные судебные органы; народы в стадии становления государственности; государственно-подобные образования и т.д. Компоненты межгосударственной системы взаимодействуют прежде всего на основе международного права. Иные регуляторы тоже востребованы (религия; мораль), но для целей регламентации связей государств они не столь действенны. Именно международное право составляет основу стабильного, хотя далеко не идеального, но взаимоприемлемого на данное время миропорядка.

Итак, отношения между государствами (системообразующие в межгосударственном взаимодействии) упорядочены именно международным правом: путем согласования позиций государств; согласия одного государства с поведением другого или, напротив, посредством усилий по изменению такого поведения на взаимоприемлемое. В этом суть международного праворегулирования. Международное право, упрощая, — это юридическое состояние международных отношений в их динамике, проявляющееся в современном соотношении выраженных позиций, действий всякого государства и реакции на эти позиции, на действия со стороны других государств. Международное право, будучи консервативным во имя стабильности мира, может и быстро меняться: например, за считаные дни после запуска в 1957 г. Советским Союзом первого искусственного спутника Земли, в силу благоприятной реакции на это действие большинства государств мира, сформировалась новая обычная норма международного права — о нераспространении суверенитета государства на космическое пространство. Международное право «творится» совокупным итогом политики разных государств: конкретными действиями, практикой государств, согласием с этой практикой, признанием ее правомерной привносятся новеллы в его содержание. Международное право есть необходимый компонент международной жизни. Только оно обеспечивает глобальный уровень миропорядка; оно юридически регулирует отношения между всеми государствами; отношения между государствами и международными организациями; в конкретном случае — и между государством и иностранным лицом, юридическим или физическим. В недавно вышедшем в свет восьмом издании французского курса международного права отмечено, что «государства реализуют внешнюю политику в сфере права (une Politique juridique extérieure) точно так же, как они реализуют внешнюю политику в военной, экономической и культурной областях»19.

Международное право общеприемлемо («Ложным не может быть многим народам присущее мнение», — утверждал еще Гесиод). Многие международные документы обязывают повысить уважение к верховенству права в международных отношениях. Нарушение международного права влечет ответственность. Наличествует система принуждения для целей выполнения (enforcement) норм международного права. Но если даже в конкретном случае институт ответственности не реализован, негативные последствия международного правонарушения проявляются в политическом плане.

Однако из-за особенностей международного права его отделяют от «подлинного» (национального) права: еще в XIX в. английский юрист Джон Остин писал, что обязательства по международному праву не носят юридического характера, поскольку они «обеспечиваются моралью или страхом государств, суверенов спровоцировать общую враждебность (general hostility)»20. Сегодня эта точка зрения — не преобладающая. Большинство государств в их реальной политике учитывают юридическую обязательность норм международного права, исходят из политической невыгодности выглядеть его нарушителем. Как иронично отмечено кембриджским профессором, «почти все государства соблюдают почти все принципы международного права и почти все обязательства почти всегда», а когда это не получается, то государство «мобилизует значительные ресурсы в попытке показать, что его действие, рассматриваемое неправомерным другим государством или специалистами по международному праву, на самом деле согласуется с применимыми международно-правовыми нормами»21.

Уже упоминалось, что нормы международного права создаются с согласия государств — субъектов межвластных международных отношений. Форма изъявления согласия может быть различной. Согласие может быть, например, молчаливым. Различия обусловлены прежде всего источником права, в отношении которого государство выражает согласие. Источники права — это формы его выражения. Главное в содержании международного права — его нормы, обычные и договорные. Основными источниками международного права являются международные договоры и международные обычаи. Кроме этих основных источников, Международному Суду предписано при решении споров на основании международного права применять еще «общие принципы права, признанные цивилизованными нациями». Статут Международного Суда обязывает его применять также «судебные решения и доктрины наиболее квалифицированных специалистов по публичному праву различных наций в качестве вспомогательного средства для определения правовых норм». Это, в свою очередь, объясняет стремление развитых государств финансировать исследования международного права, поддерживать рост национальных правоведов, специализирующихся в международном праве, в международной судебной и арбитражной практике.

В отличие от универсальной обязательности общего международного обычного права (применимого к регулированию отношений всех государств) конкретное государство не обязано следовать в его международном общении нормам тех международных договоров, в которых оно не участвует. Но политика любого государства должна соответствовать основным принципам международного права. Эти принципы выражают стержневые положения универсального уровня международно-правового регулирования, проявляясь в устойчивой практике государств; это «коренные» международно-правовые нормы, содержащиеся в общем международном праве. Считается, что они отражены в ст. 2 Устава ООН и в Декларации о принципах международного права, касающихся дружественных отношений и сотрудничества между государствами в соответствии с Уставом ООН (1970 г.). Именно эти принципы препятствуют вседозволенности межгосударственных двусторонних или иных договоренностей.

В таком контексте понятна актуальность статьи М. Рама-Монтальдо об универсализме и партикуляризме в международном праве, включенной в настоящий том хрестоматии. Заявленный автором объект исследования — «широкий контекст универсалистских и партикуляристских тенденций» в международном праве. Читателю, видимо, будет интересно авторское видение таких тенденций, в которое вовлечены и неюридические составляющие: «межцивилизационные связи», «культура», «терпимость» и т.д.

Но у привередливых правоведов возникает вопрос: к чему эти литературные размышления по мотивам международного права? Ведь есть объемный официальный документ по этой теме — «Фрагментация международного права: трудности, возникающие из диверсификации и распространения международного права» — доклад исследовательской группы Комиссии международного права ООН (далее — КМП)22. (Примечательно, что автор статьи ссылается лишь на отдельные положения этого документа, не воспроизведя, однако, официального его названия.)

В документе, в КМП, детально проанализировано, что представляют собой сегодня риски целостности правового регулирования международных отношений в контексте вызовов фрагментации международного права, риски его системности. И вопрос этот — более давний, чем видится М. Рама-Монтальдо. Так, еще в старых российских учебниках по международному праву, например у Н. Коркунова (1886 г.) и Ф. Мартенса (1882 г.), можно прочитать о его целостности, системности, о том, что компоненты международного права взаимозависимы и взаимосвязаны.

Отметим также, что наличествуют и доктринальные реакции на названный документ КМП, в том числе опубликованные в «Московском журнале международного права», с аннотацией на английском языке^23. И с точки зрения правоведов логичнее было бы раскрыть тему, поднятую М. Рама-Монтальдо, отталкиваясь от документа КМП (напомним: эта комиссия создана Генеральной Ассамблеей ООН в целях кодификации и прогрессивного развития международного права); тем более что документ этот — содержательный и юридически выверенный; при этом можно было бы концептуально поддерживать положения документа или обосновывать его научную критику.

Отметим, что текст статьи М. Рама-Монтальдо не свободен и от явных юридических ошибок: например, упоминаемая им «Конференция по континентальному шельфу» никогда не проводилась; автор имел в виду, видимо, Первую конференцию ООН по морскому праву 1958 г., на которой была принята Конвенция о континентальном шельфе.

Практика реализации международного права и роль международных судов в таком правоосуществлении

Мир не статичен, государства распадаются и вновь образуются. Не только бывшие колонии, несамоуправляющиеся территории, территории, находящиеся под опекой, становятся независимыми государствами. Сегодня имеют место и иные основания возникновения новых государств: разделение, слияние, воссоединение. Исходную юридическую основу для новой территориальной ситуации составляет принцип самоопределения народов.

Территориальные изменения — одно из конфликтных политических полей современности, и на практике бывает непросто давать корректную и обоснованную международно-правовую оценку столкновениям здесь интересов государств. Например, в 1974 г. часть территории Кипра была занята турецкими войсками, а в 1983 г. была провозглашена независимость Турецкой республики Северного Кипра, якобы на основе принципа самоопределения турецкой общины, проживающей на Кипре. Однако Совет Безопасности ООН в ряде резолюций высказался за уважение территориальной целостности Кипра, признал неправомерным провозглашение названного государства, призвал государства ее не признавать и не оказывать ей содействия. Напротив, действия ЮАР по удержанию власти над ее подмандатной территорией — Юго-Западной Африкой (впоследствии Намибией) — получили негативную правовую оценку ООН. Совет Безопасности ООН в резолюциях, принятых в 1969–1970 гг., призвал ЮАР отозвать свою администрацию из Намибии.

Имеют место случаи, когда новое государство возникает на основе договора с государством, ранее осуществлявшим суверенитет в отношении данной территории. Соответственно, такой договор предусматривает права нового государства на обозначенную территорию. Например, независимости Бирмы формально предшествовали договоры 1947 г., заключенные ею с бывшей метрополией — Великобританией.

Вопрос об изменении государственной территории в результате использования вооруженной силы в настоящее время имеет особое значение. Общее правило — запрещение угрозы или использования вооруженной силы против территориальной целостности или политической независимости государства, при игнорировании воли народа. Так, по результатам плебисцита 1920 г. территория Северного Шлезвига, после 60-летнего нахождения в составе Германии — Пруссии, воссоединилась с Данией. Германия не признала результаты этого волеизъявления. Но территориальные аннексии самой фашистской Германии были признаны Нюрнбергским трибуналом недействительными и не имеющими оснований в международном праве. В конечном счете, уже в 1950-х годах, ФРГ вынуждена была признать легитимность проведенного в 1920 г. плебисцита и воссоединения Северного Шлезвига с Данией. Народ Крыма в результате референдума в 2014 г. воссоединился с Россией, прервав тем самым свою мирную аннексию новым (возникшим в 1991 г.) государством — Республикой Украина, без учета волеизъявления народа Крыма.

Реализация международного права имеет несомненную специфику, отличающуюся от реализации национального права. Международное право не предусматривает органов, стоящих над субъектами права. Иногда международно-правовые документы принимают на авторитетных международных конференциях, разрабатывают в рамках ООН и других международных организаций. Но и в этом случае их согласовывают между заинтересованными субъектами права. Если национальное право осуществляется постольку, поскольку действует государственная власть, в том числе судебная, и за неисполнение конкретный субъект национального права наказывается стоящим над ним государством, то в международном праве такого восседающего над его субъектами органа нет. Все государства (субъекты права) сами согласовывают между собой механизм ответственности за международные правонарушения. Подчеркнем: в ядерно-космическую эру взаимозависимости более 190 государств, эру смертоносных эпидемий и глобализации экономической жизни роль международного права растет. Посредством его норм предупреждается мировая война, улаживаются межгосударственные споры, удовлетворяются повседневные человеческие потребности международного характера (связь; морские, сухопутные, воздушные международные сообщения; международная торговля и т.д.). Осознается востребованность международно-правовых мер для решения масштабных проблем глобального уровня.

В современном мире политика тогда стратегически перспективна, когда она соответствует международному праву, опирается на него. Неправильно переоценивать роль международного права в решении конкретной политической ситуации, считая, что она урегулируется сама по себе, без востребованного политического действия, коль скоро есть в международном праве применимые нормы. Но некорректно и занижать эту роль. Международное право сегодня значит существенно больше, чем когда бы то ни было ранее в истории человечества.

Разграничение между правомерным и неправомерным использованием государством вооруженной силы — стержневой международно-правовой вопрос и одновременно деликатный аспект политики. В отечественной международно-правовой литературе эта тема чаще всего рассматривается в рамках права международной безопасности. В западных курсах международного права подобное название раздела нередко отсутствует, а тема эта исследуется в разделе, посвященном ООН или непосредственно использованию силы. В настоящем издании представлен перевод статьи судьи Международного Суда ООН П. Х. Коойманса о правомерности применения силы, подготовленной им по результатам анализа соответствующих решений Международного Суда ООН. Такой подход к выявлению критериев, несомненно, интересен для читателя, с учетом авторитета Международного Суда ООН как «главного судебного органа Объединенных Наций», согласно ст. 1 его Статута — неотъемлемой части Устава ООН. Автора статьи можно упрекнуть в незнании трудов по этой теме отечественных ученых, прежде всего профессоров Верещетина В. С., Тункина Г. И., Лукашука И. И., Черниченко С. В., Хлестова О. Н., Рыбакова Ю. М. Но это — недостаток, типичный для работ западных юристов-международников, как правило, не владеющих русским языком. Вместе с тем работы Верещетина В. С. и Тункина Г. И. опубликованы и на иностранных языках. В связи с этим может возникнуть вопрос — а хотят ли наши зарубежные коллеги так глубоко исследовать эту тему, как отечественные специалисты? Или они, уберегая изложение темы от сложности восприятия, обеспечивают своему тексту легкость, «литературный шарм» — и, соответственно, более широкий индекс цитирования?

Вместе с тем надо признать, что ключевые вопросы этой темы в статье подняты, позиция автора выражена. Точно подмечено, например, что в этой теме классическим источником толкования ст. 51 Устава ООН (о самообороне как изначальном основании применения государством вооруженной силы) стало решение Международного Суда ООН по спору между Никарагуа и США (1986 г.); конкретнее — отграничение в нем Судом понятия «вооруженное нападание» от иного неправомерного применения вооруженной силы. Первое, по выводу Суда, влечет право на самооборону, предусмотренное в ст. 51 Устава ООН. Второе, будучи запрещенным обычными нормами международного права, все же не относится к случаю, предусмотренному в ст. 51, дающему право на самооборону.

Помощь США повстанцам в Никарагуа, в том числе в виде поставок оружия, предоставления информации и отправки военных инструкторов, не является, согласно выводу Суда, вооруженным нападением США на Никарагуа в смысле ст. 51 Устава.

Верно показано автором и значение вывода Суда о наличии в обычном международном праве нормы, согласно которой «самооборона допускается только на условиях соразмерности вооруженному нападению и необходимости реакции на него»24.

Отметим, как и по предыдущей статье, одну из допущенных юридических неточностей. Автор солидаризируется с цитируемой им позицией Э. Мак-Уинни, который «подразумевал под авторитетными экспертами в области права в том числе международные суды, в частности Международный Суд ООН». Но отождествление Суда и наиболее квалифицированных специалистов в области права (экспертов в области права) не поддерживается в Уставе ООН. В его неотъемлемой части — Статуте Международного Суда ООН — как раз четко проведено различие между первым и вторым. Международный Суд — это главный судебный орган Объединенных Наций, с четко обозначенными в Уставе функциями и полномочиями. «Наиболее квалифицированные специалисты по публичному праву» такими функциями и полномочиями не обладают. Но их «доктрины» («teachings», «la doctrine») Суд применяет «в качестве вспомогательного средства для определения правовых норм» (ст. 38 Статута Суда).

Статья трех авторов из Университета штата Мэриленд (П. Хью, С. Кроко, Б. Аппель) посвящена политико-правовому исследованию территориальных конфликтов. До ее прочтения напомним читателю, что современное международное право — это в значительной степени развитие правовых установлений, заложенных в Уставе ООН, принятом в 1945 г. на фоне великой победы союзных государств (Советского Союза, США, Великобритании, Франции и др.) над фашистской Германией. Согласно Уставу, война, в том числе как способ приращения территории, запрещена, определены средства разрешения международных споров, также и территориальных. Государства могут обращаться к силе только в четко обозначенных Уставом ООН случаях (прежде всего, в порядке самообороны, в защиту своих граждан).

Устав ООН предусматривает обязательство урегулировать международные споры мирными средствами. Зафиксирован в Уставе ООН и перечень средств, которыми государства обязаны разрешать международные споры согласно современному международному праву: переговоры, обследование, посредничество, примирение, арбитраж, судебное разбирательство, обращение к региональным органам или соглашениям, иные мирные средства по выбору спорящих сторон.

Такие вводные пояснения авторы статьи не делают, но они сразу интригуют читателя поиском некой «фокальной точки». Ставят и риторические вопросы: «Является ли международное право основанием для мирного разрешения вопросов, связанных с безопасностью?» А в другом месте в их тексте и достойный внимания вопрос: «В каких обстоятельствах государства предпочитают процедуры судебного разрешения споров (т.е. суд или арбитраж) вместо двусторонних переговоров?»

В целом статья изобилует ссылками и фактами, анализом статистических данных, и это ее несомненный плюс. Ее теоретико-правовой уровень, однако, явно уступает, например, книге профессора Клименко Б. М. «Мирное разрешение территориальных споров», изданной еще в 1982 г. Неудивительно, что авторы статьи воспроизводят (не соглашаясь, но и не полемизируя) утверждение своих других коллег (Goldsmith and Posner) о том, что «кроме как о праве международных договоров ученые не написали “практически ничего”». Такое явно ошибочное утверждение опровергает изданный еще в 1625 г. труд Г. Гроция (см. сноску 3 — ссылку на книгу Г. Гроция в настоящей вводной статье).

Вместе с тем эта статья, как и предыдущая, интересна российскому читателю весьма содержательными политологическими измерениями территориальных споров, механизмов их разрешения, в том числе посредством международных судов.

Заметим, что в российской международно-правовой науке сама возможность обращения государства в международные суды для защиты своих интересов, восстановления нарушенных прав рассматривается как сдерживающий фактор, предупреждающий соблазн разрешить спор не в правовом поле. В настоящее время создано и функционирует множество международных судебных учреждений, как на универсальном, так и на региональном и двустороннем уровнях. Обозначена проблема множественности решений разными судами различных международно-правовых вопросов, причем не всегда единообразно. Подчеркивается, что в достижении единообразного толкования и применения международного права ключевую роль играет Международный Суд ООН, чему посвящено немало глубоких исследований^25. В последнее время наблюдается и пополнение числа государств, признавших его обязательную юрисдикцию по всем спорам юридического характера (так, обязательную юрисдикцию Суда относительно недавно признали Мальта, Ливия, Тунис, Никарагуа, Мали, Буркина-Фасо, Сальвадор, Иран, Гондурас, Чад и др.), и отток из такого числа государств (например, США). Последнее являет собой пример того, как политика — в контексте правовых обстоятельств — может изменить применимые судебные механизмы. В цитированном выше исследовании А. Д. Амато, например, отмечено, что США, пытаясь предотвратить победу в Международном Суде ООН Никарагуа — по спору с США, — стали утверждать, что в этот спор «вовлечены политические вопросы», что «означало, что данный спор должен рассматриваться Советом Безопасности ООН (где США обладают правом вето), а не Международным Судом». Отмечено также, что налицо «усиливающаяся тенденция в американской политике, нацеленная на уход от новых юридических обязательств, например, в отношении защиты окружающей среды и Международного уголовного суда».

Взаимовлияние международного права и международных отношений в гуманитарных областях

Последние две статьи из включенных в настоящий раздел показывают, как взаимопроникают, дополняют друг друга и взаимодействуют в разных ролях международные отношения в гуманитарных областях и правовые регуляторы этих отношений.

Несомненно, что из этих двух более глубокое исследование представляет статья Б. Симмонса и А. Даннера, в которой дан политико-правовой очерк учреждения Международного уголовного суда, обоснованы его политические оценки, предложены (как выявленные) политические мотивы позиций большинства государств мира, решивших стать участниками Римского статута, согласно которому этот суд учрежден. В статье особенно ценной представляется характеристика Международного уголовного суда не только в историко-правовом контексте, но и с точки зрения его привлекательности для государств — как институционально-правовой механизм борьбы с преступностью. Внимание заслуживает и добротный анализ делегирования государствами, в рамках Римского статута, Международному уголовному суду значимых прокурорских полномочий.

Можно, конечно, отметить некоторую дискуссионность отстаиваемой авторами «теории достойных доверия обязательств» (да и вообще сомнительную востребованность самой этой теории). Но это никак не сказывается на общей высокой оценке научного уровня этой статьи.

Последняя из рассматриваемых статей — Д. Вестерна и Д. Голдстайна, — посвященная гуманитарным интервенциям, конечно, не получила бы положительную рецензию и поддержку, например, в редколлегии «Московского журнала международного права» или журнала «Государство и право». И не потому, что она вся, по сути, продвижение западной концепции гуманитарных интервенций; оправдание бомбардировок силами НАТО мирных пунктов в Сербии; квазиюридическое оправдывание вторжения США в Ирак — без решения о том Совета Безопасности ООН; и т.д.

Главное замечание к этой статье — в иной плоскости. Статья в юридическом плане не имеет содержания. Соответственно, авторы статьи не ссылаются ни на одну работу по международному гуманитарному праву; не ссылаются на его нормы, защищающие некомбатантов в период вооруженных конфликтов, в том числе внутренних; не разъясняют, в чем внутреннее правовое противоречие концепции «Responsibility to protect» («Ответственность защитить мирное население» или «Обязанность предоставлять защиту» ему).

В таком контексте логична рекомендация заинтересованному читателю — обратиться к изданиям МГИМО по международному праву, а также к журналу «Международная жизнь», где Советом по международному праву при МИД России опубликованы результаты исследования этой концепции^26.

И тем не менее включение этой статьи в настоящую книгу представляется разумным: именно такие политологические оценки феномена гуманитарных интервенций характерны для большинства междисциплинарных исследований наших западных партнеров.

Примечания

1 Платон. Государство. Законы. Политик. М.: Мысль, 1998.

2 Аристотель. Политика. Афинская полития. Политик. М.: Мысль, 1997.

3 Гуго Гроций. О праве войны и мира. Три книги, в которых объясняется естественное право и право народов, а также принципы публичного права / Под ред. С. Б. Крылова; пер. с латинского А. Л. Саккетти. М., 1956. С. 127.

4 Там же. С. 314.

5 Мартенс Ф. Ф. Современное международное право цивилизованных народов. Т. 1. Переиздание. М., 1996. С. 9.

6 Морозов Г. И. Международное право и международные отношения (проблемы взаимосвязи). М., 1997. С. 6 и сл.

7 «Все юридическое в основе своей имеет политическую природу…», — писал Ф. Энгельс. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 1. С. 635.

8 Giraud E. Le droit international et la politique / Recueil des cours de l’Academie de droit international. T. 110 (1963-III). P. 428.

9 Armstrong D., Farrell T., Lambert H. International Law and International Relations. Cambridge University Press, 2007. P. 9, etc.

10 D’Amato A. International Law and Political Reality: Collected Papers, Volume One. The Hague: Kluwer Law International, 1995. P. 23.

11 Цит. по: Гуго Гроций. О праве войны и мира. Три книги, в которых объясняется естественное право и право народов, а также принципы публичного права / Под ред. С. Б. Крылова; пер. с латинского А. Л. Саккетти. М., 1956. С. 45.

12 Там же. С. 49.

13 Multiculturalism and International Law. Ed. by S. Yee and J.-Y. Morin. Leiden, Boston, 2009.

14 Ibid.

15 О противоположных примерах в российской международно-правовой литературе см., например: Мелков Г. М. Международно-правовое оформление внешних границ континентального шельфа РФ // Газовая промышленность. 2014. № 704; Пещуров И. С. Режим дна Северного Ледовитого океана согласно международному обычному праву // Московский журнал международного права. 2014. № 3.

16 См.: Грабарь В. Э. Материалы к истории литературы международного права в России (1647–1917). Переиздание. М.: Зерцало, 2005. С. 224 и сл.

17 Цит. по: Современные международные отношения / Под ред. А. В. Торкунова, А. В. Мальгина. М., 2012. С. 569.

18 Там же.

19 Daillier P., Forteau M., etc. Droit international public. 8 edition. L.J.D.J. Paris, 2009. P. 100.

20 Цит. по: Современные глобальные проблемы / Отв. ред. В. Г. Барановский, А. Д. Богатуров. М., 2010. С. 325.

21 Цит. по: Современные международные отношения / Под ред. А. В. Торкунова, А. В. Мальгина. М., 2012. С. 567.

22 Fragmentation of International Law: Difficulties Arising from the Diversification and Expansion of International Law. Report of the Study Group of the International Law Commission. International Law Commission. Fifty-eighth session. Geneva. 1 May — 9 June and 3 July — 11 August 2006.

23 Колодкин Р. А. Фрагментация международного права // Московский журнал международного права. 2005. № 2. С. 38–61.

24 I.C.J. Reports 1986. P. 103 (para 1954).

25 См., например: Кожевников Ф. И., Шармазанашвили Г. В. Международный Суд ООН. Организация, цели, практика. М., 1971; Полянский Н. П. Международный Суд. М., 1951; Крылов С. Б. Международный Суд Организации Объединенных Наций. М., 1958; Кудрявцев В. Д. Компетенция Международного Суда ООН. Автореф. дисс. канд. юрид. наук. М., 1970; Каламкарян Р. А. Поведение государств в Международном Суде ООН. М., 1999; Вылегжанин А. Н. Решения Международного Суда ООН по спорам о разграничении морских пространств. М., 2004. Есть и книги, в которых Международному Суду ООН посвящены отдельные главы: Энтин М. Л. Международные судебные учреждения. М., 1984. В цитированных трудах представлена обширная юридическая литература по теме международного правосудия, в том числе работы, предвосхитившие создание Международного Суда ООН. Среди них особый интерес представляет труд русского юриста-международника Л. Е. Камаровского «О международном суде» (1881 г.).

26 Международная жизнь. 2013. № 8. С. 75 и сл.

Принципы и нормы
международного права, их действие в межгосударственной системе

Мануэль Рама-Монтальдо

Универсализм и партикуляризм в процессе формирования международного права********

I. Введение

1. Цель настоящей статьи — анализ и обобщение развития международного права, имевшего место в течение последних лет и касающегося мультикультурализма и диалога между цивилизациями, интегрировав это развитие в более широкий контекст универсалистских и партикуляристских тенденций в процессе формирования международного права. В конечном итоге мы намерены показать, что все это развитие представляет собой современное выражение исконного противоборства между двумя вышеупомянутыми тенденциями.

2. Статья начинается с анализа интенсивных межцивилизационных связей, сыгравших большую историческую роль в формировании различных норм международного права в его сегодняшнем виде; затем автор останавливается на партикуляристском подходе, изначально практиковавшемся в международном праве европейского образца, прослеживает постепенное расширение его горизонтов — и кульминацию в виде универсалистской тенденции, выразившейся прежде всего в основании Организации Объединенных Наций, процессах деколонизации и соответствующих положениях международного права.

3. Кроме того, в статье разбираются примеры и конкретные правовые процедуры, демонстрирующие, как с основополагающим универсалистским подходом примирялись партикуляристские тенденции, а также анализируется диалектическое взаимодействие между универсализмом и партикуляризмом, лежащее в основе некоторых известных нам институтов международного права.

4. Подробный анализ текстов последних лет, написанных исследователями разных стран и посвященных международному праву, позволяет автору обобщить результаты усилий, предпринимаемых современным международным сообществом для достижения мирного и плодотворного баланса между универсалистской тенденцией, представленной общим международным правом, и уважением к таким партикуляристским понятиям, как «культура» и «цивилизация».

II. Возникновение и эволюция международного права: мультикультурализм, партикуляризм, универсализм — классификация и терминология

5. В издании, посвященном вопросу взаимодействия «мультикультурализма и международного права», представляется уместным обрисовать максимально широкую перспективу, охватывающую универсалистскую тенденцию как на этапе возникновения международного права, так и в процессе его развития и формирования комплекса правил, регулирующих отношения между политическими структурами в разные исторические эпохи, а также партикуляристские учения, представляющие собой попытки ограничения вышеупомянутой универсалистской тенденции, а подчас и сведения на ее нет.

6. Для начала имеет смысл обратить внимание на тот факт, что возникновение международного права в ходе мирового исторического процесса представляет собой свидетельство реализации принципа мультикультурализма — ведь это есть не что иное, как выражение потребности различных политических структур в создании норм, регулирующих те аспекты их деятельности, которые подразумевают взаимодействие с другими политическими структурами. Как было вполне справедливо замечено, «международное право — это явление, неизменно зарождающееся и развивающееся внутри группы автономных и независимых политических структур по мере того, как между ними возникают устойчивые взаимоотношения»1.

7. Плюрализм, имманентно присущий данному явлению политической истории, еще нагляднее высвечивается благодаря тому факту, что правила, возникавшие в ходе этого процесса, отвечали «специфическим организационным потребностям и логике развития взаимодействия между суверенными политическими структурами, которые при всей своей обособленности и непохожести были вынуждены сосуществовать в пределах одного поля… и поддерживать многоаспектные взаимоотношения независимо от степени совпадения или несовпадения их интересов»2.

8. Универсальность подобного феномена была замечена многими историками международного права. Так, один из авторов указывает, что «на протяжении всей истории человечества люди существуют в независимых социальных группах: племенах, городах, городах-государствах, государствах, в рамках внутреннего правопорядка, [и] как только эти суверенные независимые образования начинают взаимодействовать друг с другом, возникает сначала обычай, затем обычное право — в качестве регулятора взаимоотношений, уже носящих международный характер»3.

9. Историки международного права констатируют существование отношений, подпадающих под определение международно-правовых, в весьма отдаленные времена. Приведем лишь несколько примеров: отношения между Египтом и Хеттским царством (XV — конец XIII в. до н.э.), между евреями, финикийцами и арамейцами (конец XI — конец IX в. до н.э.), между Ассирийским царством и его соседями (VIII—VII вв. до н.э.), между финикийцами и этрусками (уже с VIII—VII вв. до н.э.), между древнегреческими городами-государствами, а также между греческими полисами с одной стороны и независимыми политическими образованиями за пределами Древней Греции — с другой (начиная с VI в. до н.э.) и, наконец, между пятью великими державами, сосуществовавшими в последней четверти III в. до н.э.: Карфагеном, тремя эллинистическими монархиями — наследницами империи Александра Македонского (Египет Птолемеев, государство Селевкидов в Малой Азии и Македония Антигонидов) и Римской республикой^4.

10. Ряд авторов констатируют также наличие отношений международно-правового характера в первые века нашей эры — между Римской империей и Персидским царством, а также между этими империями и граничащими с ними политическими образованиями^5. Позднее правовые отношения международного характера развились между империей Каролингов (а после ее распада — с монархиями — наследницами Каролингской империи), Византией и исламскими халифатами, а также другими политическими образованиями, к середине VII в. н.э. господствовавшими в значительной части Азии, Африки и Европы^6.

11. Перечень вопросов, относящихся к сфере международно-правовых отношений, о которых говорилось выше, хотя и не во всем совпадавший в разные эпохи и в разных регионах, становился все обширнее и сложнее и в конечном итоге принял вид, близкий к сфере юрисдикции системы законов, ныне известных под названием «классического» международного права. В этот круг входило множество вопросов: заключение перемирия и мира, подписание мирных договоров, соблюдение нейтралитета, совместные действия, признание права собственности, определение границ и т.д. Кроме того, к сфере действия международного права относились формальные аспекты, касающиеся заключения и удостоверения подлинности договоров, протокола проведения встреч, приемов и других торжественных церемоний, неприкосновенности дипломатических представителей, правил ведения войны и обращения с заложниками и пленниками, положения меньшинств (главным образом религиозных), санкций коммерческого характера. Что касается мирного урегулирования разногласий, греческие города-государства очень часто прибегали к третейскому суду как средству решения разногласий, возникающих между ними. В более поздние периоды «посредничество и третейский суд развивались параллельно с развитием культуры прямых переговоров. Западноевропейские монархи в качестве посредника и третейского судьи часто избирали папу, однако порой обращались и к другим суверенам. Случалось также, что посредниками в спорах между христианскими государями становились мусульманские правители — и наоборот»7.

12. В связи с этим необходимо отметить, что большую роль в развитии некоторых институтов международного права сыграло право исламское. В этом контексте следует упомянуть институт под названием «аман» — пропускную систему, позволявшую немусульманам пересекать границы территории исламского права и проводить там определенное время^8; принцип святости договоров — по версии одного из авторов, исламский аналог принципа pacta sunt servanda, «отраженный в Коране (5:1; 9:4 и 16:191), где строгое соблюдение договорных обязательств, в том числе и перед немусульманами, возводится в религиозную обязанность каждого верного мусульманина», — обязанность честного соблюдения договоров с немусульманами, которая считается даже «важнее, чем обязанность верных помогать друг другу — в тех случаях, когда эти две обязанности вступают в противоречие (Коран 8:72)»9; принцип зеркальности ответа тоже фигурирует в Коране (2:94; 9:7; 16:126)10: этот принцип позволял регулировать некоторые стороны дипломатической практики мусульман — таких, например, как дипломатическая неприкосновенность^11 или третейский суд, о котором говорилось выше, — практика, широко признанная в исламе и применявшаяся для решения споров между мусульманами и немусульманами^12.

13. На наш взгляд, нет никакой необходимости доказывать наличие формальной связи между разнообразными международно-правовыми системами, о которых говорилось выше, и международным правопорядком, утвердившимся после Вестфальского мира и легшим в основу «классического» европейского международного права: влияние вышеупомянутых международно-правовых систем на формирование отдельных норм современного общего международного права очевидно и без этого. Рутинное взаимодействие народов друг с другом обусловило «перекрестное опыление» различных культур, одним из результатов которого стало зарождение международных норм, регулирующих такие отношения.

14. Что касается европейского международно-правового порядка, выросшего из Вестфальского мирного трактата, то в нем, как было отмечено, «превалирующей аксиомой было представление об универсальности международного права, точнее — о незыблемости его места в социуме, в societas gentium»13.

15. Однако эта универсалистская концепция, которую исповедовали авторы, твердо придерживающиеся принципов теории естественного права, постепенно уступила место совершенно иной реальности, вытекающей из партикуляристских интересов европейских народов. Основание на Азиатском и Африканском континентах первых торговых постов, ставших семенами, из которых мало-помалу выросла эпоха территориальных завоеваний; соглашения, без труда заключавшиеся с местными вождями и правителями, со временем интерпретировались как договоры о подчинении и протекторате, а вполне конструктивное понятие «признание» дополнилось «цивилизационным» критерием (т.е., в реальности, критерием соответствия европейским ценностям и интересам) — сквозь сито этого критерия был отобран узкий круг политических образований, удовлетворяющих весьма строгим требованиям. Результатом всех этих процессов стала трансформация Вестфальского международно-правового порядка в практически закрытое, партикуляристское, ориентированное исключительно на Европу международное право^14.

16. Провозглашение независимости Соединенных Штатов Америки и их вхождение в «семью наций», а также последующее присоединение к этой семье Оттоманской империи (Высокой Порты), Японии, Персии, Китая и Сиама несколько раздвинули границы узкого круга, однако опыт членства в Лиге Наций скорее смешал эти результаты в сторону универсализации^15. И лишь основание в 1945 г. Организации Объединенных Наций, а также последовавшие за этим процессы деколонизации стали началом формирования международного сообщества и, соответственно, международного права, вновь приобретшего универсалистскую составляющую.

17. ООН по самому своему замыслу являлась универсальной организацией — ведь членство в ней было открытым не только для государств-основателей, но и для всех миролюбивых стран, принимающих Устав ООН и готовых выполнять свои обязательства, предусмотренные этим Уставом.

18. Более того, представительный орган ООН, Генеральная Ассамблея, состоящая из всех членов организации, была наделена правом инициирования исследований и формирования рекомендаций в целях «поощрения прогрессивного развития международного права и его кодификации» [ст. 13(1)(а)].

19. С другой стороны, некоторые положения Устава ООН и Статута Международного Суда ООН (являющегося неотъемлемой частью Устава ООН), а также отдельные элементы правового инструментария, появившегося в результате деятельности Генеральной Ассамблеи по содействию кодификации и прогрессивному развитию международного права, допустили для ряда партикуляристских тенденций возможность утвердиться в широком контексте сегодняшнего международного права.

20. Но прежде чем приступить к анализу взаимосвязи и взаимодействия «универсализма» и «партикуляризма», полезно определить некоторые категории, которыми мы будем оперировать в этом анализе и которые соотносятся с разными аспектами и оттенками смысла слов «универсализм» и «партикуляризм». Далее в этой статье мы займемся рассмотрением следующих аспектов:

а) универсализм как расширение участия в правотворческом процессе;

б) универсализм как развитие норм, применимых ко всему международному сообществу;

в) универсализм как антитеза фрагментации;

г) универсализм как оппонент партикуляризма в аспекте применимости норм международного права;

д) «культура» и «цивилизация» как проявления партикуляризма в современном международном праве.

С терминологической точки зрения слово «партикуляризм» можно употреблять — в зависимости от контекста — в двух смыслах: как наименование тенденции, противоположной универсализму, или как обозначение способа выражения, определяемого этой партикуляристской тенденцией. Во втором значении слово можно использовать и во множественном числе — «партикуляризмы».

III. Универсализм как расширение участия в правотворческом процессе

21. Международное право — в том своде, который подлежит кодификации и развитию усилиями Организации Объединенных Наций, — для обеспечения универсальной приемлемости своих итоговых положений использует две основные процедуры. Первая заключается в обеспечении подлинно представительного характера органов, отвечающих за кодификационный процесс; вторая сводится к достижению консенсуса между такого рода органами в процессе принятия решений.

III.A. Состав кодификационных органов

22. Необходимо прежде всего напомнить, что в Шестой комитет (по правовым вопросам) Генеральной Ассамблеи ООН — орган, осуществляющий рассмотрение всех проектов, подготавливаемых вспомогательными правовыми структурами, — входят все члены Организации Объединенных Наций. А в настоящее время членство в ООН доступно практически всем странам мира.

23. С другой стороны, в состав главного органа (постоянного характера), созданного Генеральной Ассамблеей для обеспечения кодификации и прогрессивного развития международного права, — Комиссии международного права ООН — входит 34 члена, каждый из которых выступает в личном качестве, хотя, как правило, их кандидатуры предлагаются Генеральной Ассамблее государствами—членами ООН. В соответствии со ст. 8 Статута Комиссии, Генеральная Ассамблея, приступая к избранию членов Комиссии, не только проверяет наличие у кандидатов необходимой юридической квалификации, но и учитывает требование, согласно которому Комиссия в целом должна представлять все базовые формы современной цивилизации и основные правовые системы мира. В соответствии с этим критерием, региональный баланс состава Комиссии был определен Генеральной Ассамблеей в 1981 г. следующим образом: восемь представителей африканских государств, семь — из Азии, три члена Комиссии из стран Восточной Европы, шесть — из Латинской Америки и восемь — из стран Западной Европы или иных стран, плюс один депутат из Африки или Восточной Европы, сменяющийся по ротационному принципу каждые пять лет, и еще один (тоже сменяющийся раз в пять лет) — из Азии или Латинской Америки^16..

24. Состав органов, привлекаемых Генеральной Ассамблеей ad hoc — для выполнения частных задач в рамках деятельности по кодификации и содействию прогрессивному развитию международного права, — также формируется с учетом фактора универсальности. Вот уже много лет к работе в этих органах привлекаются политические представители ряда государств—членов ООН, выбранных по результатам консультаций с региональными группами: таким образом обеспечивается представительство всех регионов мира в соответствующем органе. Подобным структурам, состав которых, хотя де-факто и ограниченный, можно считать достаточно репрезентативным, принадлежит авторство целого ряда проектов нормативных конвенций вполне универсалистского уровня. Относительно недавно Генеральная Ассамблея начала практиковать создание бессрочных комитетов ad hoc для решения задач по кодификации и прогрессивному развитию международного права^17.

III.В. Процесс принятия решений

25. Вторая процедура, к которой прибегает Генеральная Ассамблея, стремясь повысить универсальность процесса создания международного права, относится к сфере принятия решений. Консенсус или процедура отказа от голосования заключается в принятии решения, не прибегая к формальному голосованию. И хотя изначально она задумывалась для урегулирования институционального кризиса ООН из-за необходимости избегать применения ст. 19 Устава о приостановлении права голоса ряда государств—членов ООН по вопросам, связанным с их задолженностями по уплате взносов, эта процедура со временем стала стандартным правилом принятия решений в Генеральной Ассамблее и ее вспомогательных структурах, а также на конференциях по кодификации. Делегации обычно предпочитают сначала попытаться достичь консенсуса и, только если выясняется, что такой консенсус невозможен, соглашаются на отмену голосования или, при некоторых обстоятельствах, на отказ от решения как такового. Приоритет консенсуса означает, что текст, относительно которого принимается решение, сведется к минимально достижимому общему знаменателю. Такая процедура стала стандартным правилом, основанным на предполагаемом увеличении приемлемости, которую должен иметь принятый таким образом текст, что, соответственно, повысит его универсальность.

IV. Универсализм как развитие норм, применимых ко всему международному сообществу

26. Современное международное право, особенно после принятия Устава Организации Объединенных Наций, характеризуется наличием определенных категорий норм, применимых — в связи со своим особым статусом или значением — ко всему международному сообществу.

IV.A. Положения Устава Организации Объединенных Наций

27. Собственно говоря, сам Устав ООН содержит ряд таких положений. Ст. 103 гласит, что в случае конфликта между обязанностями членов ООН, предусмотренными Уставом, и их же обязанностями, обусловленными иными международными соглашениями, преимущество отдается обязанностям, вытекающим из Устава. С учетом сегодняшнего открытого характера членства в Организации Объединенных Наций имеет смысл привести это положение именно в данном разделе.

28. Принципы Организации Объединенных Наций, перечисленные в ст. 2 Устава: суверенное равенство, добросовестное выполнение обязательств, принятых по Уставу, мирное разрешение споров, отказ от использования силы и угрозы силой, участие в мерах превентивного или принудительного характера — отличаются универсальностью, которая усиливается содержанием ст. 6 того же Устава. В соответствии с этой статьей, ООН должна делать все возможное, чтобы государства, не являющиеся ее членами, тоже действовали в соответствии с этими принципами, поскольку это может оказаться необходимым для поддержания мирного сосуществования народов и международной безопасности.

29. Кроме того, за несколько последних лет Совет Безопасности ООН, действуя в соответствии с гл. VII Устава, принял ряд резолюций по таким вопросам, как международный терроризм и оружие массового поражения. Доктрина ООН трактует принятие этих резолюций как действия, равнозначные осуществлению законодательной власти: положения резолюций носят обязательный характер для всего международного сообщества в целом. Некоторые из таких положений налагают на государства определенные обязательства: предотвращение и подавление террористических атак, замораживание финансовых активов и иных экономических источников, обеспечивающих террористическую деятельность, отказ от предоставления террористам политического убежища, обеспечение эффективного пограничного контроля и принятие мер, необходимых для предотвращения терактов, в том числе мер, требующих сотрудничества и обмена информацией на международном уровне, оперативно-разыскная деятельность и уголовное судопроизводство (Резолюция Совета Безопасности 1373/2001)18, а также ряд положений, налагающих на государства обязательства по предотвращению распространения оружия массового поражения, особенно негосударственными субъектами (Резолюция Совета Безопасности 1540/2004)19.

IV.B. Императивные нормы (jus cogens) и обязательства «в отношении всех» (erga omnes)

30. Ст. 53 Венской конвенции о праве международных договоров гласит, что договор считается ничтожным, если в момент его заключения он противоречит императивной норме общего международного права. В той же статье дано определение императивной нормы: это положение, которое принимается и признается международным сообществом государств в целом как норма, отклонение от которой недопустимо и которая может быть изменена только последующей нормой общего международного права, носящей такой же характер.

31. Императивные нормы международного права (эту категорию норм называют также «jus cogens») суть выражение универсализма в международном праве — ведь они носят императивный, обязывающий характер для всех государств, независимо от согласия каждого из них с такой нормой и ее принятия. Относительно недавно, в августе 2006 г., Комиссия международного права ООН причислила к «наиболее употребляемым примерам» императивных норм следующие положения: запрет агрессии, рабства и работорговли, геноцида, расовой дискриминации, апартеида и пыток, базовые положения международного гуманитарного права в отношении вооруженных конфликтов, а также право на самоопределение^20.

32. Вышеприведенный список взят из пп. 4–6 комментария к ст. 40 Проекта статей об ответственности государств за международно-противоправные деяния, в котором речь идет о международной ответственности за серьезные нарушения государствами своих обязательств, вытекающих из императивных норм общего международного права. При этом «серьезным» нарушением считается «грубое или систематическое невыполнение обязательства ответственным государством»21. В п. 3 того же комментария утверждается, что перечисленные выше примеры императивных норм составляют набор «материально-правовых правил поведения, запрещающих действия, трактуемые как недопустимые в связи с угрозой, которую они представляют для существования государств и их народов, а также базовых человеческих ценностей».

33. Практические следствия нарушения императивных норм международного права (если не считать объявления ничтожным договора, заключенного с нарушением этих норм), предусматриваемые международным правом, тоже являются выражением универсальности, лежащей в основе этих положений. Если имело место серьезное нарушение, ст. 41 Проекта статей Комиссии международного права ООН предусматривает обязанность всех государств сотрудничать с целью правомерными средствами устранить это нарушение, обязанность не признавать правомерным положение, сложившееся в результате серьезного нарушения, и обязательство не оказывать помощи или содействия в сохранении такого положения. При этом ст. 41 не затрагивает других последствий, предусмотренных в Проекте статей для всех видов нарушений, а именно — обязанности прекратить противоправное деяние, если оно продолжается, предоставить, если того требуют обстоятельства, надлежащие гарантии и заверения в том, что деяние не будет иметь места в дальнейшем, и компенсировать ущерб.

34. Кроме того, поскольку обязательства, вытекающие из императивных норм международного права, представляют собой обязательства erga omnes, т.е. обязательства «в отношении международного сообщества в целом», любое государство, иное, чем потерпевшее государство, вправе, согласно ст. 48 Проекта статей Комиссии международного права, призвать к ответственности другое государство, совершившее соответствующее нарушение. В решении Международного Суда ООН отмечалось, что «следует провести разграничение между обязательствами государства перед международным сообществом в целом и теми, которые возникают относительно другого государства» и что «по своей природе первые — дело всех государств. Учитывая важность упомянутых прав, все государства можно считать имеющими правовой интерес в защите данных прав; они являются обязательствами erga omnes»22.

35. Что касается размытой границы между императивными нормами международного права и обязательствами перед международным сообществом в целом (erga omnes), Комиссия международного права отметила, что, независимо от того, служат ли оба понятия «аспектами одной базовой идеи, между ними имеется значительное пересечение. Однако существует разница в акцентах. Если императивные нормы международного права сосредоточены на сфере применения и приоритетности ряда фундаментальных обязательств, то обязательства перед международным сообществом в целом акцентированы в основном на правовых интересах всех затрагиваемых государств»23.

36. Относительно недавно Комиссия констатировала, что «в то время как все обязательства, обусловленные нормами jus cogens… также носят характер обязательств erga omnes, обратное необязательно справедливо. Не все обязательства erga omnes обусловливаются императивными нормами общего международного права. Таковы, например некоторые обязательства, вытекающие из принципов и правил, касающихся основных прав человека, а также ряд обязательств, относящихся к общему наследию человечества»24. Несомненно, однако, что как императивные нормы международного права, так и нормы, порождающие обязательства erga omnes, есть яркое выражение универсализма, присущего международному праву, регулирующему жизнь современного международного сообщества.

IV.C. Общее наследие человечества

37. В какой-то степени проявлением «универсализма» — в том смысле, в котором термин используется в настоящей статье, — было понятие «общего наследия человечества», особенно в период 1970—1980-х годов. Термин был введен в Резолюции 2749 (XXV) Генеральной Ассамблеи ООН, посвященной принципам, регулирующим режим дна морей и океанов и его недр за пределами действия национальной юрисдикции. Согласно данной резолюции, район дна морей и океанов за пределами национальной юрисдикции предназначен исключительно для мирных целей, не подлежит присвоению государствами или лицами каким бы то ни было образом. Кроме того, никакое государство или лицо не должно осуществлять или приобретать права в отношении этого района или его ресурсов, несовместимые с международным режимом, который должен быть установлен в целях исследования этого района и разработки его ресурсов исключительно на благо всего человечества, независимо от географического положения государств и не имеющих выхода к морю, и прибрежных, и с особым учетом интересов и потребностей развивающихся стран. Принципы такого режима были в значительной степени отражены в ст. 136 и 137 Части XI Конвенции ООН по морскому праву 1982 г. Однако в 1990-х годах понятие «общее наследие человечества» применительно к этому району было значительно ограничено и лишено содержания из-за заключения Соглашения об осуществлении ч. XI Конвенции ООН по морскому праву от 10 декабря 1982 г.

38. Понятие «общее наследие человечества» в смысле, более близком к изначальному, остается в силе в отношении Луны и ее природных ресурсов, что закреплено в Соглашении о деятельности государств на Луне и других небесных телах от 18 декабря 1979 г.25

IV.D. Международное уголовное право

39. В международном уголовном праве также имеются примеры положений, основанных на универсализме, особенно связанных с понятием «международного преступления», а именно — поведения, определяемого в качестве уголовного правонарушения на основании норм не национального, а международного права, обычного или договорного.

IV.D.1. Универсальная юрисдикция

40. Древнейшим примером международного преступления, впервые признанного в обычном праве и затем закрепленного в праве договорном^26, стало пиратство. В целях борьбы с этим видом преступности в международном праве было введено понятие «универсальной юрисдикции», в соответствии с которым при обнаружении в открытом море или в любом другом месте за пределами юрисдикции какого-либо государства пиратского судна или самолета, либо судна или самолета, захваченного пиратами и находящегося под контролем пиратов, любое государство имеет право на его задержание, арест пиратов и изъятие собственности, находящейся на борту, с избранием для пиратов меры пресечения судом этого государства.

IV.D.2. Aut dedere aut judicare

41. Разновидностью и в какой-то мере развитием понятия универсальной юрисдикции является принцип aut dedere aut judicare, известный также как aut judicare aut extradere, на котором основаны многие международные договоры, регулирующие предотвращение ряда международных преступлений и наказание за них. Этот принцип дает государству, являющемуся стороной соответствующего договора и обнаружившему на своей территории предполагаемого правонарушителя, не только полномочия на привлечение его к суду, но и возможность вместо этого по требованию передать его другому государству, имеющему юрисдикцию по данному делу^27.

IV.D.3. Юрисдикция Международного уголовного суда

42. Кульминацией этой «универсалистской» тенденции в международном уголовном праве стало принятие Римского статута Международного уголовного суда от 17 июля 1998 г. и последующее учреждение такого Суда. По условиям Статута Суд имеет юрисдикцию в отношении геноцида, преступлений против человечества, а также военных преступлений, как это определено в Статуте (в будущем, возможно, также в отношении агрессии), при соблюдении ряда условий, подробно описанных в его статьях 11–21. В частности, в числе таких условий можно отметить следующие:

a) ситуация, при которой, как представляется, было совершено одно или несколько таких преступлений, передается прокурору либо государством-участником, либо Советом Безопасности, или прокурор по собственной инициативе начинает расследование в отношении такого преступления;

б) в случае передачи дела Суду государством — участником или при начале расследования прокурором должны признать юрисдикцию Суда: либо государство, на территории которого имело место рассматриваемое деяние, либо государство, гражданином которого является лицо, обвиняемое в совершении преступления, либо оба этих государства;

в) Совет Безопасности не требует отсрочки расследования или уголовного преследования в соответствии со ст. 15 Статута;

г) государство, которое имеет юрисдикцию в отношении рассматриваемого дела, не желает или не способно вести преследование (принцип комплементарности);

д) дело достаточно серьезное, чтобы оправдывать дальнейшие действия со стороны Суда.

V. Универсализм и фрагментация

43. Недавно исследовательская группа Комиссии международного права ООН рассматривала вопрос о том, что ряд «отраслей» международного права вступает в противоречие с универсальностью, по-видимому, составляя партикуляристические системы, подчиняющиеся собственным наборам принципов и правил. По определению исследовательской группы, возникновение ряда специализированных и (относительно) автономных норм или комплексов норм, правовых институтов и сфер юридической практики привело к тому, что области, которые ранее регулировались общим международным правом, стали предметом таких специальных систем, как торговое право, право в области поощрения и защиты прав человека, экологическое право, морское право и даже столь высокоспециализированные формы знания, как инвестиционное право или международное право в отношении беженцев и т.п., каждая из которых обладает собственными принципами и институтами^28.

44. Несмотря на тенденцию к партикуляризму, представленную вышеуказанными изменениями, исследовательская группа обнаружила, что в системе международного права есть элементы, способные обеспечить надлежащую интеграцию всех вышеперечисленных и иных подсистем в гармоничное целое с общим международным правом. В частности, преодолению описанной выше фрагментации могут способствовать следующие принципы и нормы общего международного права (при условии их правильного применения):

a) принцип гармонизации, согласно которому при наличии нескольких норм, относящихся к одному и тому же вопросу, они должны в максимально возможной степени интерпретироваться как порождающие единый набор совместимых обязательств;

б) принцип lex specialis derogat legi generali, согласно которому из двух норм, касающихся одного предмета, приоритет получает более точная норма;

в) ст. 31(3)(c) Венской конвенции о праве международных договоров, которая, в рамках «общего правила толкования» договоров, предписывает учитывать наряду с контекстом «любые соответствующие нормы международного права, применяемые в отношениях между участниками»;

г) принцип lex posteriori derogat legi priori, отраженный в ст. 30 Венской конвенции о праве международных договоров, согласно которой, если все участники предыдущего договора являются также участниками последующего договора, но действие предыдущего договора не прекращено или не приостановлено, предыдущий договор применяется только в той мере, в какой его положения совместимы с положениями последующего договора;

д) иерархические отношения, существующие не между источниками международного права, а между некоторыми из его норм, в частности между императивными нормами (jus cogens), обязательствами erga omnes и ст. 103 Устава ООН, а также иными нормами международного права.

VI. Универсализм, противопоставляемый партикуляризму, в сфере применения норм международного права

VI.A. Предварительные соображения

45. Ряд пунктов, рассмотренных в предыдущем разделе, целью которого было перечисление примеров правил, норм и принципов международного права, отражающих понятие «универсализма», уже свидетельствовал о взаимодействии, а порой и определенном противоречии между тенденцией к универсализму и тенденцией к партикуляризму, которые оказывали друг на друга сдерживающее действие. Так, в качестве примера было приведено понятие «общее наследие человечества» применительно к дну морей и океанов и его недрам. Понятие изначально было введено под несомненным влиянием идеалов универсализма, однако в итоге было значительно ограничено партикуляристическими тенденциями, отраженными в Соглашении об осуществлении ч. XI Конвенции ООН по морскому праву от 10 декабря 1982 г. Аналогичный пример касался юрисдикции Международного уголовного суда, которая была определена, исходя из универсалистской концепции, однако по определенным причинам — как практическим (объем работы), так и в силу тенденций, отраженных в Статуте (таких, как принцип комплементарности), была строго ограничена рядом условий. С другой стороны, как мы показали, дробление международного права на различные подсистемы может быть нейтрализовано за счет правил или принципов, уже содержащихся в общем международном праве.

46. В настоящем разделе рассмотрим ряд правил, институтов или процедур общего международного права, которые были специально разработаны в рамках этой системы для обеспечения возможности оформления партикуляристических тенденций и которые могут иметь непосредственное влияние на сферу применения норм общего международного права.

VI.B. Проявления партикуляризма, связанные с источниками общего международного права

VI.B.1. Региональные или местные обычаи

47. В связи с источниками международного права следует также отметить, что, хотя в ст. 38 Статута Международного Суда ООН упоминается лишь «международный обычай как доказательство всеобщей практики, признанной в качестве правовой нормы», Суд давно признает факт, что между некоторыми государствами могут существовать определенные обычаи регионального или даже двустороннего характера^29, составляющие lex specialis по отношению к другим нормам общего международного права^30. В отношении такого партикулярного обычая действуют два основных критерия, характерные для обычая в общем международном праве: критерий «общей практики» и opinio juris; вместе с тем он характеризуется более строгими критериями доказательства в отношении существования той или иной практики между рассматриваемыми странами, а также большим консенсусом относительно opinio juris. Кроме того, партикулярные обычаи имеют силу в отношении третьих государств — особенно если они не возражали против рассматриваемой региональной или двусторонней практики и эта практика не создавала препятствий для осуществления их прав согласно общему обычному праву^31.

VI.B.2. Оговорки в международных договорах

48. Другое проявление партикуляризма, связанное с источниками международного права, — возможность совершения оговорок при подписании, ратификации, принятии, утверждении или присоединении к договору, при условии, что договор не запрещает вообще оговорки или оговорки какого-либо рода и что оговорка не противоречит цели и объекту договора^32. Ст. 20 и 21 Венской конвенции о праве международных договоров регулируют систему принятия оговорок и возражения против них, а также юридические последствия оговорок и возражений против оговорок. В отношении последних следует отметить, что оговорка, действующая в отношении другого участника:

а) изменяет для сделавшего оговорку государства в его отношениях с этим другим участником положения договора, к которым относится оговорка, в пределах сферы действия оговорки;

б) изменяет в той же мере указанные положения для этого другого участника в его отношениях со сделавшим оговорку государством.

Кроме того, оговорка не изменяет положений договора для других участников в их отношениях между собой, а также не препятствует вступлению в силу договора между государством, возражающим против оговорки (если оно явно не объявит о противоположном намерении), и государством, сделавшим оговорку государством, за исключением того, что положения, к которым относится оговорка, не применяются между этими двумя государствами в пределах сферы действия такой оговорки.

49. В результате этого сложного взаимодействия оговорок многосторонний договор, цель которого — установление универсального подхода к регулированию той или иной сферы деятельности, на практике может породить ряд партикулярных подсистем, узконаправленно регулирующих определенные аспекты отношений между некоторыми из сторон договора.

50. Два из трех «универсальных» ограничений этой возможной партикулярной фрагментации правовой системы, возникшей на основе договора, содержатся в самой Венской конвенции. Конвенция требует принятия оговорки всеми сторонами, если «применение договора в целом между всеми его участниками» служит существенным условием для согласия каждого участника на обязательность для него договора. Когда договор является учредительным актом международной организации, требуется также принятие оговорки компетентным органом этой организации.

51. Третье «универсальное» ограничение было выработано в ходе практики. Органы, имеющие полномочия по наблюдению за исполнением различных международных договоров в сфере прав человека, даже в отсутствие подобных положений требовали передачи им на рассмотрение вопроса о совместимости оговорки с целью и назначением соответствующего договора, поскольку в ином случае этот вопрос был бы оставлен на исключительные и многочисленные оценки каждым из государств — сторон договора.

VI.C. Регионализм

VI.C.1. Регионализм и положения Устава ООН

52. Возможно, наиболее известным и широко исследованным проявлением партикуляризма в международном праве является принцип регионализма. Этот принцип, закрепленный в Уставе ООН в связи с мирным разрешением споров и поддержанием международного мира и безопасности, также оказал определенное влияние на кодификацию и прогрессивное развитие международного права. В ст. 33 Устава ООН в качестве одного из средств разрешения споров, которые могут быть выбраны сторонами по собственному усмотрению, упоминаются «региональные органы или соглашения». В гл. VIII Устава этот принцип проявляется еще сильнее: в ней допускается существование региональных соглашений или органов для разрешения таких вопросов, относящихся к поддержанию международного мира и безопасности, которые являются подходящими для региональных действий. Кроме того, государства-члены должны приложить все усилия для достижения мирного разрешения местных споров при помощи таких региональных соглашений или таких региональных органов до передачи этих споров в Совет Безопасности. Совет Безопасности должен поощрять подобные действия, а также использовать, где уместно, указанные региональные соглашения или органы для принудительных действий под его руководством^33.

53. Однако эта «региональная» разновидность партикуляризма согласно Уставу ограничивается двумя условиями, отражающими принцип «универсализма»: такие соглашения или органы и их деятельность должны быть совместимы с целями и принципами ООН, и никакие принудительные действия не предпринимаются, в силу этих региональных соглашений или региональными органами, без полномочий от Совета Безопасности^34.

VI.С.2. Роль регионализма в кодификации и прогрессивном развитии международного права

54. В отношении роли регионализма в процессе кодификации и прогрессивном развитии международного права следует отметить три основных момента.

55. Во-первых, органы, ответственные за кодификацию и прогрессивное развитие международного права ООН на универсальном уровне, установили отношения сотрудничества с региональными органами в той же сфере. Так, ст. 26(4) Положения о Комиссии международного права признает «целесообразность консультации между Комиссией и межправительственными органами, в задачу которых входит кодификация международного права». В соответствии с этим положением Комиссия в течение длительного времени поддерживает отношения сотрудничества с региональными и межрегиональными организациями, такими как Межамериканский юридический комитет, Афро-азиатская консультативно-правовая организация, Европейский комитет по правовому сотрудничеству и Комитет юрисконсультов по международному публичному праву Совета Европы.

56. Во-вторых, региональные органы разработали ряд региональных конвенций в отношении кодификации в целом ряде областей международного права.

57. В-третьих, следует подчеркнуть, что определенные нормы и принципы, изначально принятые на региональном уровне, позднее вошли в систему общего международного права. К примеру, в период существования Лиги Наций действовали крайне строгие правила в отношении оговорок к международным договорам, согласно которым государство — сторона договора, возражавшее против оговорки, сделанной другим государством, не становилось стороной договора. Панамериканский союз (организация — предшественник Организации американских государств) использовал более гибкую систему, по которой государство, сделавшее оговорку, могло стать стороной договора, если оговорка принималась одними государствами и не принималась другими: договор становился обязательным между сделавшим оговорку и принявшими ее государствами, но не между государством, сделавшим оговорку, и государствами, выдвинувшими возражения. Именно этот более гибкий вариант, в более развитой и усовершенствованной форме благодаря работе Международного Суда ООН, Комиссии международного права ООН и Конференции по праву международных договоров в Вене, стал частью общего международного права, что отражено в ст. 19 и 13 Венской конвенции^35.

58. Рассмотрим пример: концептуальная эволюция правового режима вод, покрывающих континентальный шельф, происходила в региональных контекстах и привела к созданию концепции «исключительной экономической зоны», закрепленной в ч. V Конвенции ООН по морскому праву 1982 г. Несмотря на то что латиноамериканское понятие суверенных прав на эпиконтинентальное море почти не рассматривалось на Женевской конференции по континентальному шельфу 1958 г. (здесь автор допускает очевидную неточность: такой конференции не было. В 1958 г. состоялась первая Конференция ООН по морскому праву, на которой и была принята, в числе других, Женевская конвенция о континентальном шельфе 1958 г. — Прим. пер.), страны региона остались его приверженцами. Позднее рассмотрение этого понятия было возобновлено на заседаниях Комитета по мирному использованию дна морей и океанов за пределами действия национальной юрисдикции, когда сторонники латиноамериканской позиции и представители африканских государств, отстаивающие более мягкий вариант концепции «экономической зоны», объединили свои силы. В результате это понятие вошло в Конвенцию 1982 г. под названием «исключительная экономическая зона»36.

59. Еще один случай включения в общее международное право принципа, берущего начало в региональном международном праве, — принцип uti possidetis, сначала принятый в качестве доктрины южноамериканскими странами, а затем, в 1964 г., принятый Организацией африканского единства в виде принципа нерушимости колониальных границ после объявления независимости^37. Так, в деле о границе между Буркина-Фасо и Мали Камера Международного Суда ООН постановила, что «принцип uti possidetis, по всей видимости, впервые был признан и применен испаноязычными странами Америки, как и феномен деколонизации с формированием ряда суверенных государств на территории, ранее принадлежавшей одной метрополии. И все же этот принцип не является особым правилом, применяемым лишь к одной данной системе международного права. Это общий принцип, логически связанный с феноменом получения независимости, где бы он ни возникал <…> Тот факт, что новые африканские государства признают административные и государственные границы, установленные колониальными властями, не следует рассматривать лишь как наличие практики, способствующей постепенному формированию принципа международного обычного права, применение которого было бы ограничено африканским континентом, как ранее — испаноязычными странами Америки, но как применение в Африке правила общего характера»38.

60. Приведенные выше примеры показывают степень взаимодействия и взаимного обогащения «универсалистской» тенденции, представленной общим международным правом, и «партикуляристской» тенденции, представленной регионализмом.

VI.D. Проявления партикуляризма в форме присвоения
особого статуса отдельным интересам или определенным категориям государств

61. Кодификация и прогрессивное развитие международного права, в частности морского, дает ряд примеров партикуляризма в форме установления партикулярного режима для отдельных интересов или категорий государств в рамках общих норм, кодифицированных в соответствующих конвенциях. Условия конвенций 1958 г. значительно ограничивали эти партикулярные режимы, однако после принятия Конвенции 1982 г. они стали более многочисленными.

62. Так, согласно ст. 4(4) Конвенции о территориальном море и прилежащей зоне 1958 г. в ряде особых случаев применения метода прямых исходных линий могут приниматься в расчет «особые экономические интересы данного района, реальность и значение которых доказаны их длительным осуществлением». Дальнейшей уступкой партикулярным интересам в рамках той же конвенции, хоть и в ограниченной форме, будет положение, содержащееся в п. 6 ст. 7, согласно которому общий режим, установленный статьей для «заливов, берега которых принадлежат одному государству», не относится к «так называемым “историческим” заливам».

63. Конвенция по морскому праву 1982 г. без ущерба для двух примеров, приведенных выше и содержащихся в ст. 7(5) и 10(6), также включает другие положения партикуляристического толка. В этом отношении отмечено, что Конвенция в ряде контекстов признает «широкий спектр особых интересов, например: интересы прибрежных государств, береговая линия которых непостоянна из-за наличия дельт или других природных условий [ст. 7(2)]; государств, граничащих с проливами, образованными островом такого государства и его континентальной частью (а не островом другого государства, двумя континентальными частями или двумя островами) [ст. 38(1)]; государств-архипелагов (но не архипелагов, не являющиеся государствами, например Гавайи) [ч. IV Конвенции]; государств, не имеющих выхода к морю [ч. X и ст. 69]; государств, находящихся в географически невыгодном положении [ст. 70]; государств с обширной подводной окраиной материка [ст. 76(4–7), 82 и приложение II к Заключительному акту (Заявлению о понимании)]»39. В Конвенции также содержатся особые положения в отношении развивающихся и наименее развитых стран^40.

VII. «Культура» и «цивилизация» как партикуляризмы в современном международном праве

VII.A. Общие пояснения понятий «культура» и «цивилизация»

64. В рамках анализа роли универсализма и партикуляризма в процессе формирования международного права, а также взаимодействия этих двух тенденций культурное или цивилизационное разнообразие уже фигурировало как базовый элемент нескольких разделов и подразделов настоящей статьи или как понятие, связанное с их предметным содержанием. Особенно это актуально для Раздела II («Возникновение и эволюция международного права: мультикультурализм, партикуляризм, универсализм — классификация и терминология»); подраздела IIIA («Состав кодификационных органов»); подразделов VI.В.1 («Региональные или местные обычаи»), VI.В.2 («Оговорки в международных договорах»), VI.С.1 («Регионализм и положения Устава ООН»), VI.С.2 («Роль регионализма в кодификации и прогрессивном развитии международного права») и т.д.

65. В настоящем разделе подробно рассматривается, в какой степени и при каких обстоятельствах в недавних текстах современного и общего международного права обращено внимание на два примера партикуляризма, в последние годы играющие все более заметную роль в сфере международных отношений, — понятия «культура» и «цивилизация».

66. На первый взгляд представляется, что понятие «культура» использовано в последних по времени международно-правовых текстах в ответ на возникновение феномена глобализации. Понятие «цивилизация», судя по всему, чаще встречается в международных источниках, регулирующих вопросы борьбы с международным терроризмом и религиозным фундаментализмом, и используется в противовес теории неизбежности «столкновения цивилизаций»41, которая в последнее время распространилась не только в академических кругах, но и среди широкой общественности.

67. Однако разграничение упомянутых двух понятий пока не стало абсолютным — это лишь наметившаяся тенденция. Концепты «культура» и «цивилизация» взаимодействуют между собой. В частности, в текстах, посвященных вопросам диалога цивилизаций, встречаются упоминания «глобализации», а «терпимость» и недопустимость «расизма, дискриминации по расовому признаку, ксенофобии и смежных видов нетерпимости» обсуждаются в текстах о культурном разнообразии. Кроме того, оба термина допускают несколько градаций значений.

VII.A.1. Культура. Понятие «культура» в документах ООН

68. В отношении понятия «культура» Устав ООН (ст. 13.1 (b), 55 (b), 57 и 62), а также ряд других международных документов, в частности Всеобщая декларация прав человека (ст. 27), Международный пакт о об экономических, социальных и культурных правах 1966 г. (преамбула, ст. 3 и 15) и Декларация о принципах международного права, касающихся дружественных отношений и сотрудничества между государствами в соответствии с Уставом Организации Объединенных Наций (в рамках изложения принципа суверенного равенства государств), используют понятие «культура» в контексте сфер или вопросов, по которым ООН обязана налаживать сотрудничество между государствами-участниками; прочих сфер и вопросов, в которых имеет право участвовать человек; либо в качестве аспекта принципа суверенного равенства государств-участников, в соответствии с которым каждое из них вправе свободно выбирать и развивать собственную «культурную систему».

69. Мы разделяем мнение Ги Каррона де ла Каррьера^42 о том, что в вышеперечисленных положениях слово «культура» используется в узком смысле, подразумевая литературно-художественную и, возможно, научно-техническую деятельность, но определенно не охватывая политическую, социальную или экономическую сферу. Это ясно подтверждает тот факт, что вышеуказанные нормы проводят четкое разграничение между культурной и прочими сферами, вопросами и системами, выделяя, в частности, экономические, социальные, образовательные и политические категории, а также вопросы здравоохранения.

70. Более широкое определение понятия «культура» приводится во Всеобщей декларации ЮНЕСКО о культурном разнообразии, принятой 2 ноября 2001 г., в преамбуле которой подтверждается: «Культура должна рассматриваться как совокупность присущих обществу или социальной группе отличительных признаков — духовных и материальных, интеллектуальных и эмоциональных — и что помимо искусства и литературы она охватывает образ жизни, “умение жить вместе”, системы ценностей, традиции и верования». В преамбуле также констатируется, что «культура находится в центре нынешней дискуссии по вопросам самобытности, сплоченности общества и развития экономики на базе знаний»43. Данные положения явно обогащают концепт культуры социальным компонентом, а также отражают мнение о том, что этот компонент может оказывать влияние на экономику отдельно взятой страны.

71. В вышеупомянутой Декларации содержится ряд других важных идей, например идеи о культурном разнообразии, выражающейся в том, что человечество состоит из множества уникальных самобытных групп и обществ, является частью общечеловеческого наследия, «так же необходимым для человечества, как биоразнообразие для живой природы», «будучи источником обменов, новаторства и творчества» (ст. 1). В ст. 2 отражена идея культурного плюрализма как залога социальной сплоченности в гражданском обществе. Среди прочих идей: культурное разнообразие как фактор развития (ст. 3); идея взаимосвязи культурного разнообразия и прав человека (ст. 4); культурные права как фактор, благоприятствующий культурному разнообразию (ст. 5); право всех культур на самовыражение и распространение (ст. 6); идея взаимосвязанности культурного разнообразия и творчества, а также его последствий (ст. 7, 8, 9). Кроме того, в Декларации содержатся положения о необходимости налаживания международного сотрудничества и солидарности в целях сохранения и развития культурного разнообразия, в том числе через ЮНЕСКО (ст. 10, 11, 12).

72. Упомянутое выше расширенное понятие «культура», приведенное в преамбуле к Декларации, в определенной степени отражено и в основных направлениях Плана действий, включенного в Декларацию в целях реализации ее положений. Среди обозначенных Планом задач — углубление международного диалога по вопросам культурного разнообразия, в частности по аспекту его связи с развитием и его влияния на формирование политики государственного и межгосударственного уровня. В список задач входит также воспитание уважения к традиционным знаниям (например, коренных народов), сохранение этих знаний и признание их важности в деле защиты окружающей среды и рационального использования природных ресурсов^44. Помимо прочего, в Плане большое внимание уделено уточнению содержания культурных прав как неотъемлемой части прав человека; вопросам сохранения языкового наследия человечества и поощрения языкового разнообразия; распространению «цифровой грамотности» и языкового разнообразия в киберпространстве, а также обеспечению всеобщего доступа к цифровым технологиям; борьбе с незаконным оборотом предметов и услуг в сфере культуры; содействию свободе передвижения людей творческих профессий, художников, артистов, исследователей и прочих представителей интеллектуальных профессий, а также обеспечению защиты авторских прав и смежных прав без ограничения положений ст. 27 Всеобщей декларации прав человека о праве каждого на участие в культурной жизни^45.

73. Резолюция «О правах человека и культурном разнообразии» Генеральной Ассамблеи ООН 60/167 от 16 декабря 2005 г., используя определение культуры, данное в вышеуказанной Декларации ЮНЕСКО, по сути, выполняет три основные функции:

a) дальнейшей проработки ряда понятий, содержащихся в Декларации ЮНЕСКО;

б) четкое обозначение понятия культуры в ответ на явление глобализации;

в) ясного указания на то, что охрана и развитие отдельных культур не должны нарушать всеобщих прав человека.

74. В рамках дальнейшей проработки ряда понятий, содержащихся в Декларации ЮНЕСКО, вышеупомянутая Резолюция ООН признает, что каждая культура обладает достоинством и ценностью, которые заслуживают признания, уважения и сохранения, и что в их богатом многообразии и разнообразии, а также взаимном влиянии все культуры являются частью общего наследия всего человечества. В Резолюции также подчеркивается важность для всех народов и наций обладания своим культурным наследием и традициями, развития и сохранения их в атмосфере мира, терпимости и взаимного уважения^46.

75. Пользуясь понятием культурного разнообразия в ответ на явление глобализации, вышеупомянутая Резолюция признает, что культурное разнообразие и осуществление культурного развития всеми народами и нациями являются источником взаимного обогащения культурной жизни человечества. Кроме того, Резолюция гласит, что международному сообществу следует стремиться дать ответ на вызовы глобализации и отреагировать на открываемые ею возможности таким образом, чтобы обеспечить уважение культурного разнообразия всех, также заявляя о решимости Генеральной Ассамблеи предотвратить и смягчить негативные последствия культурного нивелирования в контексте глобализации путем расширения обмена между культурами на основе поощрения и защиты культурного разнообразия^47.

76. В отношении связи между культурным разнообразием и соблюдением все культуры и цивилизации руководствуются едиными для них общечеловеческими ценностями и что все права человека универсальны, неделимы, взаимозависимы и взаимосвязаны. В соответствии с этим Резолюция подтверждает, что международное сообщество должно относиться к правам человека глобально, на справедливой и равной основе, с одинаковым подходом и вниманием. Таким образом, при всей необходимости учитывать значение национальных и региональных особенностей и различий исторического, культурного и религиозного характера Резолюция подчеркивает, что долг Государств, независимо от их политических, экономических и культурных систем, состоит в том, чтобы поощрять и защищать все права человека и основные свободы. В связи с этим также подчеркивается, что терпимость и уважение культурного разнообразия, а также поощрение и защита во всем мире прав человека взаимно дополняют друг друга, а терпимость по отношению к разнообразию и его уважение облегчают всеобщее поощрение и защиту прав человека, включая равенство полов и осуществление всеми всех прав человека^48.

77. В этой связи стоит вспомнить, что некоторые авторы явным образом указывают на совместимость Пактов ООН по правам человека и исламской концепции прав человека, изложенной во Всеобщей исламской декларации прав человека^49.

78. Вышеупомянутая Резолюция ООН также содержит ряд абзацев, очевидно призванных несколько расширить понятие культуры, приближая его к понятию «цивилизация», о котором мы ранее упоминали и которое мы подробно рассмотрим далее, и, вероятно, к значению слова «культура», изложенному в ст. 73(а) Устава ООН, где указывается на обязательство членов Организации Объединенных Наций, которые несут или принимают на себя ответственность за управление территориями, народы которых не достигли еще полного самоуправления, обеспечивать, соблюдая должное уважение к культуре указанных народов, их политический, экономический и социальный прогресс.

79. Таким образом, Резолюция содержит ссылку на Декларацию тысячелетия ООН^50, в частности поддерживая ее положение о том, что терпимость — одна из фундаментальных ценностей, имеющих важное значение для международных отношений в XXI в., и предполагает активное поощрение культуры мира и диалога между всеми цивилизациями, уважение людьми друг друга при всем многообразии вероисповеданий, культур и языков, а различия в рамках обществ и между обществами не должны ни пугать, ни служить поводом для преследований, а должны пестоваться в качестве ценнейшего достояния человечества. В Резолюции также подчеркивается важность для всех народов и наций обладания своим культурным наследием и традициями, развития и сохранения их в атмосфере мира, терпимости и взаимного уважения, с тем чтобы строить международный порядок на основе представительности, справедливости, равенства и равноправия, человеческого достоинства, взаимопонимания и поощрения и уважения культурного разнообразия и всеобщих прав человека и отвергнуть все изоляционистские доктрины, основанные на расизме, расовой дискриминации, ксенофобии и связанной с ними нетерпимости^51.

VII.A.2. Цивилизация

80. Вышеизложенные положения Резолюции Генеральной Ассамблеи 60/167 позволяют нам перейти ко второму партикуляризму, уже упоминавшемуся в данном разделе, а именно к понятию «цивилизация», и указывают на ряд международно-правовых текстов, в которых за последнее время осуществлялась проработка этого понятия.

VII.A.2.а. ООН и диалог между цивилизациями

81. С 1998 г. Генеральная Ассамблея ООН приняла несколько резолюций^52 под общим названием «Год диалога между цивилизациями под эгидой ООН» (2001 г. был объявлен Годом диалога между цивилизациями), а затем еще одну резолюцию, утвердившую «Глобальную повестку дня для диалога между цивилизациями».

82. Указанные резолюции содержали в себе три основных концептуальных новшества. Во-первых, понятие «цивилизация» получило в них более широкое значение, чем «культура»: тексты прямо указывают на то, что «понятие “цивилизация” не сводится к отдельным национальным государствам, а, скорее, охватывает различные культуры в рамках одной и той же цивилизации»53. Во-вторых, подчеркивается важность концепта «терпимость» в международных отношениях^54 как одной из фундаментальных ценностей XXI в., тесно связанной с защитой и поощрением прав человека^55.

83. Третье нововведение относится к самому понятию диалога: на первый план выходят поощрение и защита свободы иметь мнение и выражать его и коллективная готовность выслушать друг друга, учиться друг у друга и уважать культурное наследие и разнообразие. Это третье положение также подчеркивает, что все цивилизации являются выражением единства и разнообразия человечества и обогащаются и развиваются через диалог с другими цивилизациями, что создает исторический конструктивный диалог, поддерживаемый несмотря на препятствия в виде нетерпимости и агрессии. В связи с этим подчеркивается необходимость признавать и уважать богатство всех цивилизаций и искать то общее, что объединяет цивилизации, в целях комплексного решения общих проблем, стоящих перед человечеством^56. Диалог между цивилизациями Генеральная Ассамблея определяет как «процесс, идущий внутри цивилизаций и на их стыке, который основан на всеобщем участии и коллективном желании учиться, открывать для себя и изучать концепции, выявлять сферы общего понимания и основные ценности и сводить разные подходы в единое целое с помощью диалога»57.

84. Генеральная Ассамблея Резолюцией 56/6 от 9 ноября 2001 г. приняла Глобальную повестку дня для диалога между цивилизациями, в которой, в дополнение к вышеизложенному определению, содержится ряд целей и принципов этого диалога с указанием областей, в которых при помощи диалога между цивилизациями может быть достигнут прогресс, а также участников или акторов этого диалога и конкретной Программы действий. Указанные цели и принципы выкристаллизованы из концепций, описанных в предыдущих параграфах^58. Среди целей можно выделить «содействие более глубокому пониманию общих этических стандартов и универсальных человеческих ценностей», а из принципов — «уважение основных принципов справедливости и международного права».

85. Что же касается акторов и участников диалога между цивилизациями, то Глобальная повестка дня предполагает диалог между цивилизациями глобальным по своему кругу участников и открытым для всех, включая представителей всех цивилизаций: ученых, мыслителей, интеллектуалов, писателей, исследователей, работников искусства, культуры и средств массовой информации, молодежь, членов гражданского общества и представителей неправительственных организаций^59.

86. Глобальная повестка дня также предусматривает особую роль для правительств, ООН, региональных и международных организаций и СМИ в деле продвижения и упрощения диалога между цивилизациями^60.

87. Согласно Глобальной повестке дня, диалог между цивилизациями может сделать существенный вклад в развитие широкого спектра сфер, среди которых: укрепление доверия на местном, национальном, региональном и международном уровнях; углубление взаимопонимания и знаний среди различных социальных групп, культур и цивилизаций в разных областях, включая культуру, религию, образование, информацию, науку и технику; устранение угроз для мира и безопасности; поощрение и защита прав человека; разработка общих этических стандартов^61.

88. Программа действий содержит весьма подробный список видов деятельности, которые можно условно разделить на следующие группы: поддержка организации контактов и взаимодействия между людьми, представляющими различные цивилизации; организация мероприятий; поощрение таких видов культурной деятельности как перевод, исторический туризм, преподавание языков и истории, развитие научно-исследовательской деятельности и т.д.; применение коммуникационных технологий; использование наличия мигрантов в различных обществах для устранения недопонимания между культурами.

89. В докладе Генерального секретаря ООН 2005 г., подготовленном в соответствии с вышеизложенной Резолюцией^62, подчеркивается следующее.

Многие рассматривают события 2001 г. как актуализировавшие потребность в диалоге, который представлялся им адекватной реакцией на терроризм и ответом группам меньшинств, которые, считая себя единственными носителями истины, взялись определять мировую повестку дня.

Диалог необходимо было налаживать между теми, кто рассматривал разнообразие как угрозу, и теми, кто видел в нем путь к росту и улучшению ситуации. Именно это разделение мнений, по-видимому, порождает нетерпимость, поляризацию, вражду и конфликт. Наладить диалог между теми, кто утверждает, будто их группа — единственный носитель истины, и теми, кто ценит разнообразие, не всегда представляется возможным…

Необходимо объединить людей всех стран, религиозных и этнических групп и гражданств на той стороне, где разнообразие считают элементом «большей свободы», о которой основатели ООН говорили в ее Уставе…

Самая неотложная задача сейчас — разработать стратегию создания коалиции народов, не считающих приемлемым разжигание насилия и поддержку экстремизма, — а таких народов на Земле, безусловно, большинство^63.

VII.A.2.B. ООН и Альянс цивилизаций

90. Именно в духе этих положений и в рамках вышеуказанной Резолюции Генеральной Ассамблеи возникла одна из самых значимых инициатив в сфере диалога между цивилизациями. «Альянс цивилизаций» был инициирован 14 июля 2005 г. Генеральным секретарем ООН при со-спонсорстве премьер-министров Испании и Турции — двух стран, которые сами в ходе исторического развития стали «плавильными котлами» разнообразных цивилизаций. Согласно Кругу ведения Группы высокого уровня, учрежденной Генеральным секретарем, данная инициатива была результатом широкого консенсуса государств, культур и религий относительно того, что все сообщества связаны вместе в своей принадлежности к человечеству и взаимозависимы. Альянс призван был сформулировать коллективную политическую волю и мобилизовать слаженные действия (как на уровне институтов публичной власти, так и на уровне гражданского общества) с целью преодолеть предубеждения, неверные представления и поляризацию, противодействующие консенсусу, и внести свой вклад в набирающее в мире силу движение, отражающее волю огромного большинства народов к отказу от экстремизма в любом обществе. Как поясняется в Круге ведения группы, события предшествующих лет обострили атмосферу взаимной подозрительности, страха и непонимания между исламским и западным обществами, чем и пользуются экстремисты по всему миру. Лишь всесторонняя коалиция сможет предотвратить дальнейшее ухудшение отношений между обществами и государствами, угрожающее стабильности международной обстановки. Альянс призван противодействовать этой негативной тенденции путем установления парадигмы взаимоуважения между цивилизациями и культурами.

91. Группа высокого уровня, состоящая из видных экспертов^64, была учреждена Генеральным секретарем для проведения оценки вновь возникающих и развивающихся угроз международному миру и безопасности, в частности политических, социальных и религиозных сил, провоцирующих экстремизм; для определения коллективных мер (как на уровне институтов публичной власти, так и на уровне гражданского общества) в противовес этим тенденциям; для рекомендации целесообразной программы действий странам–участницам, международным организациям и гражданскому обществу в целях гармонизации отношений между обществами. Группа представляет результаты своей работы в форме аналитического доклада.

92. Группа высокого уровня представила доклад 13 ноября 2006 г. Документ содержал четкий анализ ситуации и множество рекомендаций. Группой был проведен анализ текущей ситуации в мире, руководящих принципов Альянса цивилизаций, глобального контекста разрыва между культурами, растущего экстремизма, отношений между обществами западных и мусульманских стран, а также тенденций, существующих в мусульманских обществах. В докладе приводятся рекомендации относительно политики по разрешению кризиса на Ближнем Востоке, а также рекомендации в иных сферах, в частности по проведению многостороннего мирного процесса, соблюдению положений международного права и прав человека, борьбе с нищетой и экономическим неравноправием и т.д. Основными сферами деятельности Альянса цивилизаций (на каждую из которых приходится по отдельной обширной главе рекомендаций) в докладе названы образование, дела молодежи, вопросы миграции и СМИ. Отдельная глава доклада посвящена вопросам выполнения рекомендаций, с приведением ряда институциональных предложений.

93. Анализ и рекомендации, изложенные в докладе, беспристрастны. Среди прочего в докладе отмечается, что мирное сосуществование, выгодная торговля и познавание друг друга были отличительными чертами отношений между христианством, исламом и иудаизмом с их самых первых времен и до нынешнего дня, и исторически при мусульманском правлении евреи и христиане в значительной степени пользовались свободой вероисповедания^65. При этом в докладе упоминается, что радикальные движения прибегают к избирательным трактовкам древней истории с целью нарисовать зловещий образ исторически резко выраженных и взаимоисключающих религиозных общин, которым суждена конфронтация^66.

94. По мнению авторов доклада, корни текущих конфликтов и нарастания враждебности между западным и мусульманским обществами уходят в события, которые происходили в XIX—XX вв., начиная с европейского империализма, возникновения в результате этого антиколониальных движений и наследия конфронтации между ними^67.

95. В докладе также отмечается, что в контексте отношений между мусульманским и западным обществами обеими сторонами особенно остро переживается представление о двойных стандартах в применении международного права и в защите прав человека^68.

96. Указывается, что в некоторых случаях самопровозглашенные религиозные деятели играют на потребности людей в религиозном наставлении, предлагая узкие, искаженные толкования исламского учения. Такие деятели неправильно подают определенную практику, такую как убийство по мотивам чести, телесные наказания и угнетение женщины, в качестве предписаний религии. Вместе с тем такая практика не только противоречит согласованным в международном плане стандартам в области прав человека, но и не имеют под собой, по мнению уважаемых мусульманских богословов, религиозного основания. Эти богословы указывают, что из правильного прочтения исламских писаний и истории вытекает, что указанная практика будет изживаться, а не увековечиваться^69.

97. С другой стороны, в докладе отмечается пагубное влияние распространяемых западными средствами массовой информации и официальными властями грубо упрощенных объяснений, в которых то обвиняется ислам как религия, то светские круги неправомерно противопоставляются религиозным активистам^70.

98. Помимо прочих рекомендаций, в докладе подчеркивается необходимость полного и последовательного уважения международного права и прав человека, поскольку поляризация между сообществами возрастает, когда эти права и нормы защищаются селективно, а также необходимость общего понимания международных принципов прав человека и общей приверженности их полному и последовательному применению^71.

99. Разумеется, приведенный здесь краткий анализ полностью не отражает всех достоинств этого доклада, дающего пищу для глубоких размышлений.

100. В начале доклада в сноске приводится оговорка: «Настоящий доклад отражает консенсусное мнение членов Группы высокого уровня; это не означает общего согласия по всем пунктам». Однако тот факт, что видные фигуры (премьер-министры, бывшие министры и президенты, парламентарии и т.д.) мусульманских стран и стран, в которых ислам доминирует (Турция, Иран, Катар, Египет, Тунис, Марокко, Сенегал, Пакистан, Индия и Индонезия), достигли консенсуса с выдающимися деятелями западных стран и государств других регионов по вопросам, содержащимся в докладе, является важным шагом на пути преодоления культурной и цивилизационной разобщенности, характерной для международных отношений в последние несколько лет.

101. Следующими шагами в рамках Диалога и Альянса цивилизаций стали:

а) интерактивные дебаты Генеральной Ассамблеи по вопросам, обозначенным в докладе Группы высокого уровня, состоявшиеся 10–11 мая 2007 г. в Штаб-квартире ООН;

б) первый Форум Альянса цивилизаций, прошедший 16–16 января 2008 г. в Мадриде.

В тематических дебатах Генеральной Ассамблеи приняли участие представители стран—членов ООН, ряд выдающихся интеллектуалов, представители неправительственных организаций, частного сектора и гражданского общества стран мира, известных как эксперты в сферах религии, политики, литературы, точных и гуманитарных наук. Основной целью мероприятия было выявление причин растущего недоверия между представителями различных религий и культур, а также обсуждение связи культурных и религиозных различий с конфликтами. Было организовано четыре интерактивные секции для обсуждения следующих тем: уважение культурного разнообразия как условие диалога; религия в современном обществе; ответственность СМИ; цивилизации и угрозы международному миру и безопасности. На Мадридском форуме не только обсуждались темы, связанные со снижением степени поляризации между странами и содействием межкультурному взаимопониманию, но и было утверждено несколько практических мер для достижения этих целей, с учетом уже упоминавшихся Глобальной повестки дня и Программы действий, содержащейся в Резолюции 56/6 Генеральной Ассамблеи, а также рекомендаций Группы высокого уровня, сформулированных по направлениям деятельности, намеченным в докладе (см. выше, п. 57–60).

VIII. Выводы

102. Анализ возникновения и развития различных международных правовых систем с самого начала истории человечества показывает, что мультикультурализм лежит в основе и является существенным элементом международного права, будучи средством объединения народов разных культур и цивилизаций для регулирования всевозможных аспектов их взаимодействия на мировой политической арене.

103. Несмотря на то что в определенный момент истории этот универсальный и мультикультурный аспект международного права существенно ограничивался европоцентристскими ценностями и интересами, породившими элитистские и партикуляристские представления о верховенстве одной цивилизации над другими, с созданием ООН и деколонизацией стран мира наступила кульминация раскрепощения системы международных отношений и полного признания универсального и мультикультурного характера международного права, что нашло отражение в сегодняшнем устройстве международного сообщества.

104. Универсализм как тенденция развития международного права предполагает не только расширение международного сообщества, но и ряд других аспектов, в частности повышение доли участия государств—членов ООН, характеризующихся разнообразием цивилизаций и правовых систем, в процессе создания норм международного права; развитие его норм, применимых ко всему международному сообществу в целом; наличие в международном праве как правовой системе элементов, обеспечивающих надлежащую интеграцию всех разрозненных подсистем в единое целое в гармонии с общим международным правом.

105. Признавая существование различных партикуляризмов в международном сообществе, в общем международном праве сформулированы правовые средства и механизмы, позволяющие адекватно отразить эти партикуляризмы в правовом поле, без подрыва основных универсалистских принципов целостной международно-правовой системы.

106. Некоторые из этих правовых средств и механизмов связаны с источниками международного права (региональные и местные обычаи; оговорки к договорам); иные же (регионализм) выполняют для группы стран, объединенных по географическому, культурному или цивилизационному признаку, функцию механизма децентрализации определенных функций международного сообщества, например, мирного разрешения споров, поддержания мира и безопасности, кодификации и развития международного права. Реализуется это без ущерба:

a) тому, что в случае недостижения целей мирного разрешения споров, а также поддержания мира и безопасности региональные страны всегда могут вынести эти вопросы на глобальную платформу (см. выше, п. 52–53 и сноска 34);

б) потенциалу взаимного обогащения региональных и универсальных инициатив в сфере кодификации и прогрессивного развития международного права (см. выше, п. 57–60).

107. Другие партикуляризмы признаются путем присвоения особого статуса общим международным правом отдельным интересам или категориям государств.

108. Концепты «культура» и «цивилизация» в международном праве двусторонне взаимосвязаны.

109. Они, будучи источниками характерного для современного международного сообщества разнообразия, представляют собой неотъемлемые факторы универсальной и мультикультурной природы международного права.

110. С другой стороны, они воспринимаются и как партикуляризмы, находящие выражение в общем международном праве посредством различных правовых средств и механизмов, рассмотренных в настоящей статье.

111. Внеправовые факторы социально-политической природы, в том числе глобализация, международный терроризм и различные виды фундаментализма, в последнее время привлекают внимание международного сообщества к тому факту, что понятия «культура» и «цивилизация» часто обостряют существующую напряженность и противопоставляют указанные партикуляризмы и универсалистский подход к международному праву, которые должны находиться в отношениях конструктивного взаимодействия.

112. Работа над международно-правовыми концептами в данной сфере, проделанная за последние годы такими универсальными международными организациями, как ООН и ЮНЕСКО, в частности работа над Всеобщей декларацией ЮНЕСКО о культурном разнообразии, а также анализ взаимосвязи между культурным разнообразием и соблюдением всеобщих прав человека и разработанные в этой связи планы действий (в частности, в рамках таких инициатив, как Диалог между цивилизациями и Альянс цивилизаций), являются современными, смелыми и необходимыми мерами международного сообщества по восстановлению равновесия между партикуляристскими тенденциями разных культур и цивилизаций и универсальными ценностями международного сообщества в целом — равновесия, которое мир не должен терять.

Примечания

1 Roberto Ago, The first international communities in the Mediterranean world, BYBIL, 1982, p. 213.

2 Roberto Ago, Pluralism and the origins of the International Community, The Italian Yearbook of International Law, Vol. III, 1977, p. 29.

3 Stephan Verosta, International law in Europe and Western Asia between 100 and 650 AD, RCADI, Vol. 113 (1964, III), p. 491.

4 См.: Roberto Ago, The first…, note 1, above, p. 216–229.

5 См.: Stephan Verosta, note 3, above, p. 499–613.

6 См.: Roberto Ago, Pluralism and…, note 2 above, p. 13 and following.

7 См.: Roberto Ago, Pluralism and…, note 2 above, p. 24.

8 См.: Majid Khadduri, Encyclopedia of Public International Law, under “International Law, Islamic”, North Holland, 1995, p. 1237–1238.

9 Gamal M. Badr, A historical view of Islamic international law, Revue Egyptienne de droit international, vol. 38, 1982, p. 4–5.

10 Ibid., p. 5.

11 Majid Khadduri, loc. cit. (above note 8), p. 1239.

12 Ibid., p. 1239–1240.

13 См.: Georges Abi-Saab, International Law and the international community: The long road to universality, in Essays in honor of Wang Tieya, Edited by R. St. J. Macdonald, Nijhoff, 1993, p. 34.

14 Подробный анализ этих процессов см. в: Georges Abi-Saab, above, note 13, p. 35–39. См. также: R. P. Anand, The role of Asian States in the development of international law и Manohar L. Sarin, The Asian-African States and the development of international law, in “The future of international law in a multicultural world”, Workshop, The Hague, 17–19 November 1983, Edited by Ren-Jean Dupuy, Nijhoff, 1984, p. 105–115; 117–141, соответственно. См. также: Jeremy A. Thomas, History and International Law in Asia: A time for review?, in Essays in honor of Wang Tieya, Edited by Ronald St. MacDonald, Nijhoff, p. 813–857.

15 Подробный разбор конкретных ситуаций с членством в Лиге Наций см. в: Clyde Eagleton, International Government, New York, 1932, p. 396–402.

16 См.: Manuel Rama-Montaldo, The International Law Commission in the United Nations system at Geneva, in Scope and practices of multilateral diplomacy and cooperation, Edited by Boisard and Chossudowsky, UNITAR, 1991, p. 412.

17 Что касается состава органов, занимающихся вопросами применения международного права и, в частности, эволюции способов реализации принципа, сформулированного в ст. 9 Статута Международного Суда («…весь состав судей в целом должен обеспечить представительство главнейших форм цивилизации и основных правовых систем мира»), см., например: Edward McWhinney, Internationalizing in the International Court: The quest for ethno-cultural and legal-systematic representativeness, in Essays in honor of Judge Elias, Edited by Bello and Ajibola, Nijhoff, Vol. I, p. 277–289.

18 См.: Axel Marschik, Legislative Powers of the Security Council, in Towards World Constitutionalism, Issues in the Legal Ordering of the World Community, Edited by Macdonald and Johnston, Nijhoff, Leiden, 2005, p. 473.

19 Ibid., p. 476.

20 Report of the International Law Commission, Fifty-eighth session, United Nations, document A/61/10, paragraph 251 (33).

21 Report of the International Law Commission, Fifty-third session, United Nations, document A/56/10, Chapter IV, E (2), commentary to Article 40, paragraphs 4 to 6.

22 Barcelona Traction, Light and Power Company Limited, Second Phase, ICJ Reports 1970, p. 3 at page 32, paragraph 33.

23 См.: Report of the International Law Commission, Fifty-third session, United Nations document A/56/10, Chapter IV, E(2), Commentary to Chapter II, paragraph 7.

24 Ibid., Fifty-eighth session, United Nations Document A/61/10, para. 251 (38).

25 О понятии «общего наследия человечества» применительно к культурному многообразию, которое несколько отличается от описываемого здесь, см. п. VII.B.2 ниже.

26 Конвенция об открытом море, Женева, 29 апреля 1958 г., ст. 14–21; Конвенция ООН по морскому праву, 10 декабря 1982 г., ст. 100–107.

27 Так, данный принцип лежит в основе следующих договоров: Конвенция о борьбе с незаконным захватом воздушных судов, Гаага, 16 декабря 1970 г.; Конвенция о борьбе с незаконными актами, направленными против безопасности гражданской авиации, Монреаль, 23 сентября 1971 г.; Конвенция о предотвращении и наказании международно значимых террористических актов, принимающих форму тяжких преступлений против лиц и смежного вымогательства, Вашингтон, 2 февраля 1971 г.; Конвенция о предотвращении и наказании преступлений против лиц, пользующихся международной защитой, в том числе дипломатических агентов, Нью-Йорк, 14 декабря 1973 г.; Европейская конвенция о пресечении терроризма, 27 января 1977 г.; Международная конвенция о борьбе с захватом заложников, 17 декабря 1979 г.; Конвенция против пыток и других жестоких, бесчеловечных или унижающих достоинство видов обращения и наказания, приложение к Резолюции Генеральной Ассамблеи ООН 39/46 от 10 декабря 1984 г.; Международная конвенция о борьбе с вербовкой, использованием, финансированием и обучением наемников, приложение к Резолюции Генеральной Ассамблеи ООН 44/34 от 4 декабря 1989 г.; Конвенция о борьбе с незаконными актами, направленными против безопасности морского судоходства, Рим, 10 марта 1988 г. и т.д.

28 Report of the International Law Commission, Fifty-eight Session, United Nations document A/61/10, para. 243.

29 Asylam Case, I.C.J. Reports 1950, p. 266–277; Right of Passage Case, I.C.J. Reports 1960, p. 6, 40; Alain Pellet, Commentary to Article 38 in The Statute of the International Court of Justice: A commentary, Edited by Zimmerman, Tomushat and Oellers-Frahm, Oxford University Press, 2006, p. 763.

30 Ср. Alain Pellet, ibid, p. 763–764.

31 Ibid.

32 Венская конвенция о праве международных договоров, ст. 19.

33 В качестве таких примеров «соглашений» можно назвать Европейскую конвенцию о мирном урегулировании споров 1957 г. и Американский договор о мирном урегулировании («Боготский пакт»). Примеры «органов»: Лига арабских государств (Каир, 22 марта 1945 г.), Организация американских государств (ОАГ), Богота, 30 апреля 1948 г., Организация африканского единства (Аддис-Абеба, 25 мая 1963 г.) и Совет Европы (Лондон, 5 мая 1949 г.). Лига арабских государств и ОАГ (под названием Панамериканский союз) были предшественниками Организации Объединенных Наций — см. Справочник ООН по мирному разрешению споров между государствами, ООН, Нью-Йорк, 1992.

34 См. ст. 52(1) и 53(1) Устава ООН. Кроме того, возникла практика, в соответствии с которой используется сбалансированное сочетание элементов «регионального» и «универсального» подходов к мирному разрешению споров, которые содержатся в положениях Устава. См. Справочник ООН по мирному разрешению споров между государствами, ООН, Нью-Йорк, 1992, п. 285–287. См. также п. 238–271 того же издания, где рассматриваются институциональные аспекты, вопросы компетенции и процессуальные аспекты таких соглашений или органов, а также п. 272–285, где приводится ряд случаев, когда для разрешения спора стороны прибегали к региональным органам или соглашениям.

35 См. более подробное описание этой системы выше, в п. VI.B.2.

36 О роли регионализма во включении этого понятия в систему общего международного права см.: Rostane Mehdi, “Les objectifs de la codification régionale”, in Société Française de droit international, Colloque d’Aix — en Provence, Paris, 1999, p. 98.

37 Ср. James Crawford, Universalism and regionalism from the perspective of the work of the International Law Commission, in International Law in the eve of the twenty first century, United Nations, New York, 1997, p. 117–118.

38 ICJ Reports 1956, p. 565–566. Ср. James Crawford — см. выше (примечание 37), с. 117–118.

39 Ср. James Crawford, Universalism and regionalism from the perspective of the work of the International Law Commission, in International Law in the eve of the twenty-first century, United Nations, 1997, p. 104–105.

40 Ст. 61 (3); 62 (2, 3 и 4 (а)); 82 (3 и 4); 119 (i (a)); 140; 143 (3b); 144 (1b, 2a и b); и 148. См.: Crawford, цитата выше (сноска 39), p. 104.

41 Ср. Samuel P. Huntington, the Clash of Civilizations, Remaking of the World Order. Simon and Shuster, New York, 1997.

42 Guy de Lacharrière, Le point de vue d’un juriste: la production et l’application du droit international dans un monde multicultural, in “The Future of International Law in a Multicutural World”, Workshop, the Hangue, 17–19 November 1983. Edited by Rene-Jean Dupuy, Nijhoff, 1984, p. 67–68.

43 Всеобщая декларация ЮНЕСКО о культурном разнообразии, 2 ноября 2001 г., преамбула, п. 5 и 6.

44 Ibid., Main Lines of An Action Plan for the Implementation of the UNESCO Universal Declaration on Cultural Diversity, paragraphs 10 and 14.

45 Ibid., п. 4, 5, 6, 9, 10, 13, 15 и 16.

46 Резолюция Генеральной Ассамблеи № 60/167 от 16 декабря 2005, п. 14 преамбулы и п. 1 основного текста.

47 Ibid., п. 9 преамбулы и п. 4 и 5 основного текста.

48 Ibid., п. 11 и 8 преамбулы и п. 10 основного текста.

49 Cf. Zalmai, Haquani. Déclaration islamique universelle des droits de l’homme. The Future of International law… p. 164 (см. сноску 41). См. также Hanna Saba, La Charte international des droits de l’homme, son ‘élaboration et son application dans un monde multicultural (p. 331), где автор, тем не менее, отмечает, что из Пактов ООН пришлось изъять прямое указание на «право мены религии» для утверждения их исламскими участниками Генеральной ассамблеи (p. 337). Но следует отметить, что Всеобщая исламская декларация прав человека гласит: «XIII Право на Свободу Религии. Каждый человек имеет право на свободу совести и поклонения в соответствии с его религиозными верованиями». (Ibid., p. 177). См. прочие наблюдения в этой части в п. 96.

50 Резолюция Генеральной Ассамблеи № 55/2 от 8 сентября 2000 г.

51 Резолюция Генеральной Ассамблеи № 60/167 от 16 декабря 2005, п. 2, 1 и 11 основного текста.

52 Резолюции Генеральной Ассамблеи № 53/22 от 4 ноября 1998 г.; № 54/113 от 10 декабря 1999 г.; № 55/23 от 13 ноября 2000 г. и № 56/6 от 9 ноября 2001 г.

53 Резолюция Генеральной Ассамблеи № 55/23, п. 3 преамбулы.

54 Резолюция Генеральной Ассамблеи № 53/22, п. 4 преамбулы.

55 Резолюция Генеральной Ассамблеи № 53/23, п. 4 и 9 преамбулы.

56 Резолюция Генеральной Ассамблеи № 56/6, п. 12, 5 и 15 преамбулы.

57 Ibid., ст. 1 Глобальной повестки дня для диалога между цивилизациями.

58 Ibid., ст. 2 и 3.

59 Ibid., ст. 5.

60 Ibid, п. 6–9.

61 Ibid., п. 4.

62 Документ A/60/259.

63 Ibid., п. 16, 18 и 19.

64 Группа состояла из 20 экспертов, выступавших от собственного имени, представляющих следующие страны: Турцию, Испанию, Иран, Катар, Египет, Тунис, Марокко, Сенегал, ЮАР, Францию, Великобританию, Россию, США, Уругвай, Бразилию, Пакистан, Индию, Индонезию и Китай.

65 Report of the High Level Group, United Nations, Alliance of Civilizations, doc. 06-63108 December 2006, paragraph 4.2.

66 Ibid., п. 4.3.

67 Ibid.

68 Ibid., п. 4.8 и 4.9.

69 Ibid., п. 4.14. См. также в этой связи п. 77 выше и сноску 50.

70 Ibid., п. 4.16.

71 Ibid., п. 5.12.

Пол Хью, Сара Кроко, Бенджамин Аппель

Способствует ли международное право мирному разрешению международных споров? Доказательства из исследований территориальных конфликтов начиная с 1945 года********

В данной статье мы разъясняем роль международного права в разрешении территориальных споров с 1945 по 2000 г. При этом основное внимание мы обращаем на три возможных варианта развития событий. Во-первых, в каких случаях государства прибегают к переговорам для пересмотра территориального статус-кво вместо того, чтобы использовать силу? Во-вторых, при каких условиях государства могут прийти к окончательному соглашению о разрешении спора? В-третьих, в каких обстоятельствах государства предпочитают процедуры судебного разрешения спора (т.е. суд или арбитраж) вместо двусторонних переговоров? Чтобы ответить на эти вопросы, мы утверждаем, что если имеющие отношение к спору правовые принципы недвусмысленны и явно свидетельствуют в пользу одной из сторон, то появляется правовая фокальная точка (Focal point — термин из книги «Теория конфликта» нобелевского лауреата Томаса Шеллинга, означающий оптимальный выбор участников игры в состоянии неуверенности для достижения максимального положительного эффекта. В российском издании («Теория конфликта», 2007 г.) переводилась как «фокальная точка». — Прим. пер.). Данная фокальная точка, в свою очередь, способствует разрешению конфликта, помогая лидерам преодолеть проблемы распределения, являющиеся основным препятствием в достижении окончательного соглашения. Мы предоставляем убедительные фактические доказательства нашей гипотезы в отношении международного права и мирного разрешения споров.

Введение

Насколько важно правовое преимущество для руководителей государств во время переговоров по вопросам безопасности в международных спорах? Будет ли международное право основанием для мирного разрешения вопросов, связанных с безопасностью? В системе, где царит анархия, есть повод усомниться, что международное право может играть определяющую роль в спокойном и мирном разрешении разногласий между руководителями государств, если речь идет о вопросах безопасности. Действительно, как считают многие, соображения военной мощи всегда влияют на подобные переговорные процессы, следовательно, в деле защиты мира международное право не может стать достаточной заменой военной мощи и подкрепленных ею угроз. В итоге, хотя право и может играть важную роль в регулировании международных экономических отношений (см. Goldstein, Rivers, and Tomz, 2007; Simmons and Hopkins, 2005; von Stein, 2005; Zangl, 2008), в тех случаях, где у сторон зачастую имеется серьезная мотивация, чтобы согласовывать свои действия, ученые и политики гораздо менее убеждены в возможностях права разрешать споры, связанные с безопасностью.

В подобных ситуациях предпочтения руководителей государств по поводу способов решения проблемы могут сильно отличаться, что затрудняет поиск взаимно приемлемых решений. Аспект безопасности только усложняет проблему, так как главы государств нередко не хотят заключать соглашение, которое, по их мнению, снизит обороноспособность или ослабит их позиции в глазах будущих оппонентов. Наконец, население также следит за конфликтами в области безопасности, что грозит лидерам репутационными издержками в случае компромиссов или уступок. В силу этих и других причин многие исследователи делают вывод, что международное право не первооснова поведения государств, особенно в области международной безопасности, где ставки особенно велики (Goldsmith and Posner, 2005; Mearsheimer, 1994; Waltz, 1979).

И все же политологи и правоведы в последние годы предпринимали попытки понять, как сделать международное право эффективным в таких условиях (Guzman, 2008; Morrow, 2007; Simmons, 2000)1. Так, исследователи, придерживающиеся доктрины рационального выбора, выдвинули доводы о роли международных организаций в поощрении сотрудничества между государствами, чтобы заложить основы для будущих теорий о воздействии международного права на сотрудничество (Abbott and Snidal, 1998, 2000; Goldsmith and Posner, 2005; Keohane, Moravcsik, and Slaughter, 2000; Martin and Simmons, 1998; Morrow, 2007; Simmons, 2000). Для авторов этих работ международное право имеет значение как инструмент в руках глав государств, который они используют для преодоления трудностей на пути к сотрудничеству по сложным вопросам.

В данной статье мы используем этот же подход для разъяснения роли международного права в разрешении территориальных споров в период с 1945 по 2000 г. При этом мы задаемся тремя взаимосвязанными вопросами. Во-первых, когда лидеры не удовлетворены существующим территориальным статус-кво, почему некоторые не пытаются его изменить, тогда как другие активно оспаривают его, используя либо силу, либо переговоры? Во-вторых, если обе стороны согласны на переговоры, то в каких обстоятельствах наиболее вероятно достижение соглашения? В-третьих, если стороны согласны договориться, то в каких случаях лидеры предпочитают, чтобы условия соглашения определял международный судебный орган, вместо того чтобы договариваться об условиях самостоятельно? При ответе на эти вопросы мы полагаем, что необходимо сравнить правовую обоснованность притязаний государства на соответствующую территорию с обоснованностью притязаний его оппонента. В частности, мы считаем, что международное право будет способствовать процессу разрешения спора, если его положения указывают на явное преимущество позиции одной из сторон. В этих условиях распределение спорной территории в соответствии с международным правом приведет к возникновению фокальной точки и по причинам, которые мы изложим позже, стимулирует обе стороны прийти к окончательному соглашению^2.

Данная статья важна как минимум по четырем причинам. Во-первых, мы определяем, в каких случаях международное право будет наиболее эффективно способствовать разрешению споров между государствами. При этом мы развиваем существующие теории международного права и фокальных точек, которые не дают полноценного и систематического объяснения, как и почему шанс международного права стать фокальной точкой различается в разных конфликтах. Мы считаем, что решение спора через переговоры в рамках международного права может стать фокальной точкой только при наличии двух условий: а именно если соответствующие правовые принципы ясны и если одно из государств имеет недвусмысленное правовое преимущество перед своим оппонентом. Как мы более подробно показываем ниже, если одно или оба условия отсутствуют, то шансы международного права содействовать мирному разрешению спора снижаются.

Во-вторых, статья представляет собой одну из немногочисленных попыток измерить понятие правового преимущества. Это позволяет нам провести тщательный анализ утверждений о роли, которую международное право играет в области мирного разрешения международных споров, связанных с безопасностью. Большая часть существующей теоретической литературы, даже в рамках рационалистической парадигмы, в основном посвящена изучению влияния международного права и договоров на права человека, международную торговлю или окружающую среду (см. например, Hafner-Burton and Tsutsui, 2007; Hathaway, 2002; Lutz and Sikkink, 2000; Mitchell, 1994; Simmons, 2000). Лишь в последнее время в исследованиях таких ученых, как Legro (1995), Mitchell and Hensel (2007), Morrow (2007), Simmons (1999, 2002) и Valentino, Huth, and Croco (2006), были поставлены вопросы о влиянии международного права на государственную политику в области национальной безопасности. Учитывая, что данные исследования находятся на начальном этапе развития, существует очевидная необходимость проведения более точного и практического анализа роли международного права в разрешении споров, затрагивающих вопросы международной безопасности.

Территориальные споры — наиболее подходящая испытательная площадка в этом отношении, поскольку они предоставляют особенно «строгие критерии» для оценки возможностей международного права влиять на деятельность государств. Как правило, национальная политическая общественность очень чувствительно относится к территориальным спорам, независимо от стратегической или экономической ценности спорной территории. Возможная резкая реакция на действия лидера, который способен предложить даже ограниченные уступки, заставляет большинство руководителей избегать любых компромиссов. Во многом именно по этой причине межгосударственные территориальные споры с гораздо большей долей вероятности перерастают в военные действия, чем споры по другим проблемам (см., например, Hensel, 2000; Senese and Vasquez, 2008). Таким образом, территориальные споры ставят высокую планку для теорий о роли международного права, поскольку они представляют собой переговорную ситуацию, в которой, по мнению многих исследователей, вероятность соответствия действий всех сторон праву в рамках конкретного спора низка.

В-третьих, обращая внимание, прежде всего, на территориальные споры, мы можем расширить границы понятия «международное право». Большинство исследований, существующих на настоящий момент, сосредоточено на выполнении государствами формальных международных договоров. И хотя это логичная и важная область исследований, международные договоры далеко не единственный источник международного права. Существует еще несколько источников, таких как обычное международное право, решения международных судебных органов и труды правоведов. Несмотря на это, Goldsmith and Posner (2005: 21) утверждают, что, кроме как о праве международных договоров, ученые не написали «практически ничего». Более того, в том, что касается территориальных споров, обычное международное право и решения международных судебных органов служат особенно важными источниками для понимания того, какие именно правовые принципы лежат в основе притязаний государств на оспариваемую территорию. Выходя за рамки обсуждения проблемы подписания или неподписания государством международного договора, мы можем предпринять более глубокое теоретическое и практическое исследование влияния международного права на действия государств.

В-четвертых, как отмечают многие ученые, проблема предвзятого отношения при выборе примеров в значительной мере затрудняет работу исследователей, заинтересованных в определении эффективности международного права (Downs, Rocke, and Barsoom, 1996; Simmons and Hopkins, 2005). Используя в нашем анализе многочисленные источники международного права, мы избежали данной проблемы. Поскольку государства не активно «вбирают» многие источники международного права, касающиеся их территориальных споров, возможность, что они начнут стратегически его исполнять, когда оно не требует от них серьезных перемен в проводимой политике, невелика. Наоборот, руководителям государств придется соотносить свои притязания с правом даже в том случае, если это не будет соответствовать их целям в отношении территории.

В целом мы находим множество доказательств нашей гипотезы о примирительном действии международного права. Говоря более конкретно, лидеры, чьи притязания имеют хорошее правовое основание, но которые недовольны существующим территориальным положением своих стран, с большей вероятностью попытаются изменить статус-кво с помощью переговоров и с меньшей — с помощью применения силы или угроз ее применения. Более того, споры, в которых одна из сторон имеет явное правовое преимущество, с большей вероятностью будут решены с помощью переговоров, чем те, в которых ни одна из сторон не обладает обоснованными правовыми притязаниями на оспариваемую территорию^3. Наконец, мы также доказываем, что в отсутствие правового преимущества руководители демократических стран предпочтут решать спор при посредничестве международных судебных органов, а не путем прямых двусторонних переговоров.

Приведенный ниже текст статьи составлен из пяти разделов. В следующем разделе мы проанализируем три этапа мирного разрешения территориальных споров. Во втором разделе осветим нашу теорию, более подробно рассмотрев обстоятельства, при которых вероятность возникновения фокальной точки на основании международного права более высока, а также обоснование, почему фокальная точка должна повлиять на действия обеих сторон. Мы также представим гипотезы о воздействии фокальной точки на все три этапа разрешения спора. Третий раздел содержит изложение замысла нашего исследования, где мы описываем практическую применимость наших правовых переменных. Последний раздел предлагает изложение последствий наших выводов.

Территориальные споры и мирный путь их разрешения

Как и Huth и Allee (2002), мы определили круг территориальных споров путем систематического поиска случаев, которые отвечают двум условиям^4, а именно в которых:

1) официальное руководство страны заявляет свои права на территорию другого государства или оспаривает сам суверенитет такого государства;

2) лидеры такого второго государства, в свою очередь, отвергают территориальные претензии оппонента.

В каждом споре мы определяем оспаривающую сторону, т.е. государство, которое не удовлетворено существующим территориальным положением, и затронутую сторону, т.е. государство, которое предпочло бы сохранить существующий статус-кво^5. В некоторых спорах обе стороны заявляют претензии на спорную территорию, поэтому оба называются оспаривающими сторонами^6. Существует несколько различных вариантов завершения спора (например, отсутствие разрешения, разрешение посредством двустороннего соглашения, военное завоевание и аннексия), но мы сосредоточились на исследовании процесса, в котором лидеры стран прекращают спор или посредством переговоров, или с помощью формальной процедуры международного судебного разрешения споров.

Наш анализ локализуется на трех взаимосвязанных, но все же разграниченных друг от друга стадиях подобного «мирного пути» разрешения споров. На первой стадии, которую мы называем «оспаривание статус-кво», оспаривающая сторона может выбрать три варианта действий: она может потребовать изменения границы либо путем переговоров, либо путем угрозы применения силы; или же поддерживать статус-кво без активного вовлечения в военную или дипломатическую конфронтацию с затронутой стороной^7. Для формирования этой переменной мы наблюдали за поведением оспаривающих государств на ежемесячной основе: с помощью нашей базы данных, содержащей 165 случаев территориальных конфликтов, мы получили 3840 различных наблюдений за государствами для первого этапа исследования. Если оспаривающая сторона решала начать переговоры или военные действия в месяц Х, то в нашей базе данных мы считали месяц Х случаем переговорного процесса или военного конфликта соответственно^8. Если же оспаривающая сторона не делала прямых попыток изменить территориальный статус-кво в течение 12 месяцев до месяца Х включительно, мы обозначали ее поведение как «поддержание статус-кво»9. На этом первом этапе, таким образом, ключевым теоретическим вопросом, который мы изучали, было воздействие силы правовой позиции оспаривающей стороны в отношении оспариваемой территории на то, добивалась ли она и каким способом, изменения территориального статус-кво^10.

Если оспаривающее государство инициирует переговоры, то спор переходит на второй этап, который мы называем фазой переговоров. Важно отметить, что единица нашего наблюдения переключается с месяца, в котором имели место действия оспаривающей стороны, на раунды переговоров между оспаривающей и затронутой сторонами, 1140 случаев которых собраны в нашей базе данных. Данное изменение характеризуется сменой угла рассмотрения вопроса. Теперь мы рассматриваем его не с точки зрения оспаривающей стороны, как на первом этапе, а с точки зрения спора на втором этапе. В данном случае лучше использовать теорию поведения во время споров, так как результат противостояния интересов определяется шансами обеих сторон достичь мирного решения в ходе переговоров. В нашей базе данных 96 споров разрешились мирно одним из двух способов: путем двусторонних переговоров или с помощью формальной процедуры судебного разрешения споров^11. С точки зрения теории нас интересует следующий основной вопрос: в обоих ли случаях асимметричность правовых притязаний сторон увеличивает вероятность мирного исхода или нет? Иначе говоря, при рассмотрении данной стадии нас интересует только одно: смогут ли стороны прийти к мирному разрешению спора, но нас не интересует, какими методами они это сделают.

Мы рассматриваем выбор площадки разрешения спора на третьем этапе («способ урегулирования»), моделирующем решение завершить спор либо 1) с помощью прямых переговоров, либо 2) с помощью формальной процедуры судебного разрешения споров, в рамках которого арбитраж или Международный Суд ООН выносит решение по конкурирующим территориальным требованиям^12.

С теоретической точки зрения основной вопрос здесь таков: влияет ли сила правовой позиции государства на выбор руководством государства площадки урегулирования спора. Таким образом, на третьем этапе рассматриваются 96 случаев переговоров, которые завершились либо заключением двустороннего соглашения об урегулировании спора (в 78 случаях), либо заключением соглашения о возбуждении судебного производства для получения решения об урегулировании спора (в 18 случаях)13.

Теория

Наша аргументация состоит из двух взаимосвязанных частей. В первой части, сфокусированной на первом и втором этапах, речь идет о том, как международное право помогает руководителям государств найти решение проблемы разделения спорной территории, таким образом способствуя достижению ими соглашения об урегулировании. По нашему мнению, международное право будет благоприятствовать мирному урегулированию, если оно поможет лидерам распределить спорную территорию, т.е. в том случае, когда оно предлагает ясное решение вопроса о способах разделения территории между сторонами. Наибольшая вероятность того, что международное право сможет сделать это, существует при наличии двух условий. Во-первых, соответствующие правовые принципы должны быть недвусмысленными, иначе говоря, они должны предлагать лишь один способ разделения территории. Во-вторых, одна из сторон должна иметь явное правовое преимущество над другой^14. При наличии этих двух условий мы утверждаем, что, в то время как стороны сравнивают свои правовые позиции, может возникнуть основанная на международном праве фокальная точка. Данная фокальная точка, в свою очередь, изменит ход спора, предоставив стране с более обоснованной позицией значительное преимущество в переговорах^15.

Во второй части говорится о третьем этапе, где определяется, какой из способов решения спора предпочтут стороны: двусторонние переговоры или разрешение разногласия третьей стороной. Данная часть исследования фокусируется на потенциальных издержках во внутренней политике для руководителей государств, идущих на уступки ради урегулирования спора, и на том, как эти издержки можно минимизировать. Мы также рассматриваем тип политического режима страны со слабой правовой позицией. Если перед нами демократия, то, скорее всего, она предпочтет формальную процедуру судебного разрешения спора двусторонним переговорам. Это произойдет потому, что выбор первого варианта лучше охраняет лидера от критики внутри государства за территориальные уступки, содержащиеся в соглашении об урегулировании.

Далее в настоящем разделе мы рассказываем об общих теоретических предпосылках и о проблемах распределения территории во время переговоров, которые часто не дают руководителям государств достичь соглашения об урегулировании, даже если оба государства заинтересованы в сотрудничестве. Затем мы более подробно раскрываем роль фокальной точки и уточняем, при каких условиях она может возникнуть. После этого уточняем нашу гипотезу о влиянии фокальной точки на поведение лидеров на первом и втором этапах, посредством которой проверяется, каким образом лидер будет оспаривать статус-кво и будет ли и способно ли государство прийти к мирному соглашению. В заключении описываются препятствия, проистекающие из внутренней политики, о которых мы говорили ранее, и предлагается гипотеза о взаимосвязи между политическим режимом и путями разрешения конфликта, избираемыми государством.

Переговоры и фокальные точки

Для развития нашего аргумента о роли международного права в мирном разрешении территориальных споров мы использовали исследования о рациональных переговорах в области международного сотрудничества (см., например, Blaydes, 2004; Fearon, 1998; Koremenos, Lipson, and Snidal, 2001; Morrow, 1994). В частности, мы рассматриваем, каким образом лидеры должны решать проблемы распределения территории, если они хотят достичь соглашения (см., например, Fearon, 1998; Garrett and Weingast, 1993; Keohane and Martin, 1995; Koremenos, Lipson, and Snidal, 2001; Krasner, 1991; Martin and Simmons, 1998; Morrow, 1994). Лидеры заинтересованы в том, чтобы разрешить проблему и прийти к соглашению, так как, по мнению других исследователей, продолжение трений может привести к значительным политическим и военным издержкам (Simmons, 1998)16.

Проблемы распределения территории — основные для территориальных споров в силу ряда причин. Во-первых, каждая часть спорной территории может быть разделена бесконечным количеством способов. Во-вторых, у лидеров есть свои, разные, предпочтения в вопросе о том, какой из этих возможных способов ляжет в основу окончательного соглашения. Кроме того, так как информация о минимальном объеме территории, который лидер готов принять, не разглашается, на переговорах государства могут искажать свои позиции. С учетом этих трех аспектов, не приходится удивляться, что разрешение территориальных споров требует много времени, в течение которого лидеры выдвигают ряд предложений и контрпредложений, пытаясь избежать уступок и достичь соглашения на лучших условиях. Мы утверждаем, что, если правовые принципы могут послужить фокальной точкой, они будут способствовать и разрешению проблемы распределения территории, и выводу переговоров из тупика, указывая, каким образом территория должна быть разделена между двумя государствами. Это справедливо как минимум по двум причинам. Во-первых, международное право способно помочь лидерам понять, какие правовые принципы соотносятся с их спором. При этом международное право очерчивает проблему в определенных рамках, концентрируясь на доказательствах и притязаниях каждой из сторон на оспариваемую территорию. Как только выявляются правовые принципы, государства могут приступать к выработке соглашения, основанного на существе их правовых требований.

Во-вторых, как утверждает Шеллинг (1960–1971), фокальные точки способствуют разрешению проблемы распределения территории, предоставляя лидерам возможность «координировать их ожидания». Наличие совпадающих ожиданий крайне важно, так как многие попытки достичь соглашения заканчиваются провалом из-за того, что переговоры «включают в себя маневрирование, непрямую коммуникацию, сокрытие своих настоящих позиций, намеренное введение в заблуждение или затруднения, вызванные большим количеством участников и различием интересов». Если стороны хотят заключить соглашение, они, как считает Шеллинг, должны в рамках переговоров найти единственную точку соприкосновения (или узкий круг точек), которую ни одна из сторон, по мнению другой стороны, не отвергнет. Для понимания роли фокальных точек в разрешении проблем распределения территорий и сближения ожиданий необходимо принять во внимание стратегический элемент переговоров, заключающийся в том, что государство пытается определить, какое предложение ожидает от него противоположная сторона.

Вместе с тем способность фокальных точек сужать диапазон возможных вариантов делает переговоры более продуктивными, не позволяя странам со слабой правовой позицией вводить в заблуждение участников переговоров об урегулировании в том, что касается силы их переговорной позиции. Лидеры со слабой правовой позицией не могут убедительно блефовать во время обсуждения условий соглашения, так как их предложения по распределению территории не совпадают с фокальной точкой. Например, если фокальная точка показывает, что руководитель государства А должен получить 75% территории, тогда как лидер государства Б — только 25%, тогда лидер государства Б будет знать, что страна А не примет его предложение разделить территорию пополам. Учитывая это, лидер государства Б должен будет предложить лидеру государства А получить территорию, более близкую по размеру к 75% от спорной, чем к 50%, для того чтобы достичь соглашения и избежать издержек продолжения спора. Фокальная точка также ограничивает возможности участников спора искажать свои представления о том, что они должны получить. В связи с этим лидер государства Б не может всерьез требовать 90% оспариваемых благ, когда фокальная точка показывает, что ему или ей может достаться только 25%. Сужая круг возможных соглашений, фокальная точка одновременно разрешает координационную проблему и проблему распределения, определяя, с какого из бесконечного ряда возможных соглашений можно начать. Это также увеличивает эффективность переговоров, не позволяя странам выдвигать предложения, которые будут отвергнуты их оппонентами. Следовательно, хотя проблема распределения территории подразумевает различия во взглядах сторон на условия окончательного соглашения, фокальная точка, указывающая на определенное решение, все же оказывает влияние на действия руководителей государств.

Фокальные точки и международное право

Ряд исследователей, основываясь на работах Шеллинга и других ученых, утверждали, что международное право может создать фокальную точку, помогающую лидерам разделить блага (см., например, McAdams, 2000; McAdams and Nadler, 2005, 2008; Norman and Trachtman, 2005; Powell and Mitchell, 2007; Swaine, 2002; Trachtman, 2008)17. Данное мнение базируется на двух предположениях о свойствах международного права.

Во-первых, международное право и правовые принципы, будучи установленными через официальные каналы (например, заключением международных соглашений, договоров, вынесения решений судами) или менее официальными способами (например, согласно обычному международному праву, общим принципам, работам правоведов), общеизвестны для разных стран^18 (McAdams and Nadler, 2005, 2008). Следовательно, они также общеизвестный источник выражения мнения третьих сторон, на которые главы государств могут ссылаться при их несогласии друг с другом. Действительно, лидеры, вероятнее всего, будут готовы потратить время и средства для определения правового потенциала своих притязаний^19. К  примеру, если лидер считает, что у него есть правовое преимущество по сравнению с его оппонентом, он захочет изучить соответствующие правовые принципы для поддержки своих притязаний. Лидерам, не уверенным в правовой обоснованности своих требований, также придется уточнить свою позицию, чтобы защитить ее от возможного правового оспаривания. Лидеры, которые знают, что они находятся в более уязвимой позиции с точки зрения права, очевидно, не захотят привлекать внимание к отдельным правовым принципам, подрывающим их территориальные притязания. Естественно, их оппоненты попытаются всеми силами привлечь внимание к слабостям их правовых позиций, особенно если их собственные позиции сильны. В целом лидеры захотят исследовать и измерить правовые возможности их притязаний на оспариваемую территорию, и, как правило, хотя бы один участник спора захочет раскрыть правовое существо правовых позиций своего противника третьим лицам. Процесс обмена предложениями и контрпредложениями предоставляет лидерам возможность понять, как их оппонент воспринимает правовые вопросы, и оценить возможное существо его правовой позиции. При этом информация о правовой обоснованности притязаний сторон, которая изначально была конфиденциальной, становится общеизвестной в ходе обновления участниками спора их правовых оценок на основании новых сведений.

Во-вторых, международное право позволяет оценить относительную обоснованность притязаний сторон на основе общих стандартов. Это особенно важно для разрешения проблем распределения территории, так как в рамках международного права лидеры могут определить, каким из многочисленных возможных способов они должны разделить спорную территорию. Некоторые исследователи сомневаются в возможностях международного права повлиять на действия государств потому, что, по утверждениям критиков, часто оно создается могущественными державами, преследующими собственные интересы (Danilenko, 1993; De Visscher, 1968; Goldsmith and Posner, 2005). Хотя мы признаем их озабоченность, но солидарны с другими правоведами, полагающими, что право может играть роль, независимую от государств, создавших его (см., например, Abbott and Snidal, 1998; Byers, 1999: 17; Chayes and Chayes, 1995; Franck, 1990; Henkin, 1979; Ikenberry, 2000; Keohane and Martin, 1995; Slaughter, Tulumello, and Wood, 1998). Мы придерживаемся этого мнения по трем причинам.

Во-первых, многие правовые принципы, имеющие отношение к территориальным спорам, возникли ранее, чем территориальные споры, которые мы исследуем в этой статье. Следовательно, хотя великие державы и могли создать отдельные правовые принципы для служения своим интересам в определенном споре, возможно, что эти же самые принципы будут направлены против интересов руководства этих же стран в будущем, когда возникнут новые разногласия. Во-вторых, международное право — это не просто отражение прошлых или современных предпочтений великих держав; список великих держав со временем меняется из-за войн и других причин перераспределения власти, и после Второй мировой войны число новых малых стран значительно увеличилось. В-третьих, государства считают решения международных судов и других правовых органов в основном непредвзятыми или по меньшей мере не благоприятствующими конкретному участнику спора до вынесения таких решений^20.

Условия возникновения фокальной точки

Установив, что международное право может породить фокальную точку для лидеров государств, участвующих в территориальных спорах, мы можем определить условия, при которых можно ожидать, что оно будет выполнять эту функцию. В существующих исследованиях ученые не уточняют, когда международное право наилучшим образом подходит для образования фокальной точки. Чтобы восполнить этот пробел, мы утверждаем, что фокальная точка, скорее всего, появится при наличии двух следующих условий. Во-первых, соответствующие правовые принципы должны быть ясными и общепризнанными. Во-вторых, на что часто не обращают внимания, относительная обоснованность притязаний сторон должна быть асимметрична^21. Что касается первого условия, то в отсутствие ясности могут появиться множественные интерпретации права, что затруднит возникновение единой фокальной точки (т.е. решения). Что касается второго условия, то нет оснований предполагать, что международное право поможет государствам разрешить проблему распределения территории, если ни одна из стран не может предоставить достаточное правовое обоснование в защиту своей позиции. Таким образом, обоснованная фокальная точка может появиться только при наличии обоих условий^22.

Как отмечают другие исследователи (Chayes and Chayes, 1995; Fisher, 1981), ясность соответствующих правовых принципов часто является необходимым условием для возникновения фокальной точки. Хотя к определенному спору может относиться несколько правовых принципов, нет оснований предполагать, что все они будут одинаково ясны. В то время как руководители государств из некоторых норм могут почерпнуть признанные стандарты для оценки правовых притязаний, другие нормы могут быть более туманны и, следовательно, не содержать общих стандартов, проясняющих позиции государств. Стоит также отметить, что ясность правовых принципов хотя и редко, но может меняться, так как круг правовых вопросов, имеющих отношение к территориальным спорам, изменялся в течение длительного времени^23. Закономерность этих изменений зависит от развития взаимоотношений между государствами, условий новых международных соглашений и толкования правовых принципов судебными органами и экспертами.

В некоторых случаях в рамках этих различных правовых источников идет взаимодополняющее последовательное развитие, что способствует их будущему исполнению. Однако в отношении других правовых принципов могут существовать значительные разногласия и различное толкование как между судебными органами, так и между государствами. Таким образом, ясность и единообразие некоторых норм может со временем изменяться. Мы считаем, что хорошо развитые и единообразно толкуемые государствами и судами правовые принципы будут играть большую роль в разрешении споров. Являющиеся же предметом значительных споров и несовпадающего толкования правовые принципы вряд ли будут способствовать мирному разрешению противоречий.

Примером ясного и общепризнанного правового принципа в области территориальных споров может служить принцип тальвега. Принцип тальвега заключается в том, что граница должна проходить по центру главного судоходного канала реки. Этот общий принцип хорошо известен и ясно понимается руководителями стран, поскольку он столетиями применялся в обычной практике государств для определения границ по рекам. Этот принцип, создавая ясную фокальную точку, способствует разрешению проблем распределения территорий. Вместо того чтобы выбрать один из многочисленных способов установить границу по всей длине реки, стороны могут сосредоточиться на определении главного судоходного канала и, таким образом, определить местоположение линии границы. И напротив, применение принципа тальвега в обычной практике государств менее четко и единообразно, когда дело касается государственной принадлежности речных островов. Следовательно, хотя принцип тальвега эффективен в определении границ по рекам, он не настолько удобен при разрешении вопросов суверенитета над речными островами.

Хотя ясные правовые принципы и важны, они не могут полностью решить проблему распределения территории. Для того чтобы возникла фокальная точка, способствующая разрешению этой проблемы, правовые принципы также должны говорить в пользу одного из государств. Только в том случае, если правовые принципы ясны и правовая позиция одного из государств бесспорно сильнее, чем у другого, международное право способно помочь лидерам найти в ходе переговоров решение, в наибольшей степени отражающее правовое положение позиций сторон. Если ни одна из сторон не обладает сильными правовыми притязаниями на территорию, ни одна из них не сможет воспользоваться преимуществом в переговорах, основывающимся на лучшей позиции с точки зрения права. Взаимное отсутствие подобных преимуществ уменьшит вероятность мирного урегулирования спора (а также может завести переговоры в тупик), так как ни один из лидеров не сможет предоставить достаточно оснований, чтобы его оппонент пошел на уступки. Следовательно, без поддержки фокальной точки международным правом у руководителей сторон не будет твердой уверенности в удачном завершении переговоров. Вместо этого они могут попытаться достичь своих целей угрозами или применением силы^24. Таким образом, фокальная точка играет важную роль в мирном разрешении противоречий. Она также подтолкнет государства со слабыми правовыми притязаниями к принятию решения, обоснованного правом распределения территорий, так как слабость их позиций не позволит им надеяться на лучший вариант^25.

Гипотезы о действии фокальной точки

Следствием вышеупомянутых умозаключений могут быть две гипотезы, объясняющие поведение лидеров на первом и втором этапах. На первом этапе существование фокальной точки должно поощрить лидеров, имеющих правовое преимущество, настаивать на переговорах. Лидеры будут стремиться к этому, вместо того чтобы оспаривать статус-кво с помощью силы или не оспаривать его как минимум по двум причинам. Во-первых, и это самое важное, условия заключения соглашения на основе международного права соответствуют их взглядам на пути разрешения спора, поэтому они могут занять на переговорах сильную позицию. Так как сильная правовая позиция естественным образом подразумевает слабую позицию у оппонентов, они могут быть уверены в своих силах в отстаивании выгодных им условий соглашения путем заключения двустороннего договора либо путем решения суда. В результате, как только начнутся переговоры, сильная сторона будет стремиться либо склонить оппонентов к заключению соглашений, отражающих ее правовое преимущество, либо заставить согласиться на формальную процедуру судебного разрешения споров. По той же логике сильная сторона будет также сопротивляться серьезным территориальным уступкам в пользу ее оппонентов.

Вторая причина, по которой имеющие правовое преимущество лидеры предпочтут переговоры вместо применения насилия для изменения статус-кво, состоит в наличии правовых принципов, воспрещающих приобретение территорий с помощью силы (см., например, Jennings, 1963: 53–67; Korman, 1996; Oppenheim, 1955: 570–575; Zacher, 2001; но см. также Hensel, Allison, and Khanani, 2009). После завершения Второй мировой войны основой международного права стала незаконность изменения границ с помощью силы. Хотя границы менялись под влиянием войн в течение столетий до этого, использование военных средств после Второй мировой войны было бы непродуктивным шагом со стороны оспаривающего государства, обладающего сильной правовой позицией в отношении оспариваемых территорий. Дело не только в том, что агрессия этого государства может стать причиной санкций со стороны других государств или даже прямого военного конфликта, но и в том, что подобные действия, скорее всего, ослабят его переговорные позиции, чего бы не случилось, если бы оно придерживалось более мирного курса и использовало свое правовое преимущество в переговорах^26. Данная цепочка аргументации приводит нас к следующей гипотезе.

Гипотеза первая. Руководители оспаривающих государств, обладающих относительно сильными правовыми позициями, с большей вероятностью будут оспаривать статус-кво при помощи переговоров, вместо того чтобы угрожать применением силы или сохранять статус-кво. Эти же лидеры будут скорее придерживаться статус-кво, чем угрожать применением силы.

Наличие фокальной точки также будет определять поведение обоих лидеров на втором этапе, на котором они должны принять решение (сообща), чтобы либо прекратить спор с помощью какого-либо соглашения, либо продолжить его. Чтобы понять, почему у обоих лидеров будут причины прибегнуть к урегулированию спора на основе международного права, следует рассмотреть набор стратегических выборов, имеющийся у каждого руководителя. Для лидера государства, обладающего правовым преимуществом, разрешение спора — наилучший выбор. Как мы уже отмечали ранее, любое вероятное соглашение, скорее всего, будет заключено в пользу государства, обладающего преимуществом. Учитывая это, для них намного предпочтительнее будет завершить спор, чем продолжать его.

Асимметричное распределение правового преимущества (и соответствующей фокальной точки) также окажет влияние на руководство государства, находящегося в менее выгодном положении. Если существующая фокальная точка благоприятствует его оппоненту, то лидер, не имеющий преимущества, не сможет выдвинуть серьезных правовых аргументов, так как его притязание на оспариваемую территорию по определению слабо. Ему также будет трудно обосновать свои притязания на минимальную долю территории. И хотя руководство государства со слабой позицией может использовать против своего оппонента военную силу, вряд ли это поможет ему достичь своих территориальных целей. Как мы отмечали ранее, использование силы в дополнение к обычным издержкам конфликта также может вызвать ответные военные действия или серьезные экономические санкции со стороны других государств, что делает этот выбор непростым для руководства более слабых стран.

К тому же у лидера, находящегося в более слабой позиции, могут быть причины принять фокальную точку, даже если соответствующие условия соглашения ему не благоприятствуют. Как отмечает Fearon (1998), длительные военные издержки для стран могут быть значительными. Даже если государства не вступают в вооруженное противостояние, ухудшившиеся отношения, вызванные непрекращающимися противоречиями, могут привести к другим, нежеланным для руководства издержкам (например, политическим или экономическим) (Simmons, 1998)27. Урегулирование конфликта может стать залогом мирного будущего и связанных с ним выгод. Заключение мира с противником может высвободить ресурсы, тратящиеся в противном случае на конфронтацию, что позволит руководству страны распределить их для нужд своей страны (например, на здравоохранение и образование). Прекращение спора также может привести к сотрудничеству и взаимовыгодным отношениям с бывшим противником^28. Короче говоря, у лидера в слабой позиции множество причин пойти на условия, вытекающие из фокальной точки. Эта цепочка аргументации приводит к следующей гипотезе:

Гипотеза вторая. Переговоры, в которых одно из государств имеет правовое преимущество, с большей вероятностью завершатся заключением соглашения, чем переговоры, в которых ни у одной из сторон нет явного правового преимущества.

Внутриполитическая поддержка

Сделанные ранее умозаключения предполагают, что международное право может служить фокальной точкой, оно может способствовать мирному разрешению территориальных споров посредством либо двусторонних переговоров, либо формальной процедуры судебного разрешения споров (т.е. обращения к международному суду или арбитражу). Однако мы понимаем, что фокальная точка сама по себе не может определить, какую именно площадку стороны выберут для арбитража^29. В данном разделе мы утверждаем, что выбор формальной процедуры судебного разрешения споров вместо заключения двусторонних договоренностей может быть объяснен определением того, какому из лидеров придется столкнуться с большими политическими издержками в случае его согласия на территориальные уступки. Так как местная общественность обычно внимательно следит за территориальными спорами, в большей степени ответственные перед ней государственные лидеры должны учитывать политическую реакцию в своих странах, прежде чем идти на уступки. Учитывая это, мы считаем, что лидеры, которым требуется большая внутриполитическая поддержка, с большей вероятностью пойдут по пути судебного разрешения споров. Мы выдвигаем гипотезу о том, что демократические лидеры, чья правовая позиция слаба, будут чаще прибегать к формальной процедуре судебного разрешения споров, тогда как их авторитарные коллеги, скорее всего, предпочтут урегулировать спор двусторонними переговорами^30.

Мы полагаем, что демократические лидеры со слабой правовой позицией нуждаются в большей внутриполитической поддержке из-за существования в настоящее время в демократических государствах двух политических институтов, а именно: сильной оппозиции и выборов. Сочетание этих двух факторов заставляет руководство страны дистанцироваться от непопулярных политических решений. В противном случае руководители государства станут уязвимы для обвинений в политической некомпетентности, активно распространяемых оппозиционными элитами для ослабления власти руководства страны. Эти же политические ошибки спровоцируют негативную реакцию общественности, которая предпочитает лидеров, демонстрирующих политическую находчивость, что, в свою очередь, снизит вероятность переизбрания руководства страны. Территориальные уступки особенно чреваты негативной реакцией общественности, поскольку национализм, как правило, связан с сохранением государственных территорий, что делает лидеров, согласившихся на уступки, уязвимыми для обвинений в предательстве национальных интересов.

В свете такой высокой вероятности порицания со стороны общественности мы ожидаем, что демократический лидер, который предвидит возможные территориальные уступки, в результате заключения соглашения попытается максимально оградить свой образ от связей с этим решением, чтобы защититься от возможных внутриполитических последствий^31. Как отмечали другие исследователи (Allee and Huth, 2006; Simmons, 1999), использование официального механизма разрешения споров может предоставить лидеру удобное политическое прикрытие в силу как минимум трех причин, проистекающих из характера правовых институтов, вовлеченных в данный процесс.

Во-первых, как отмечали многие исследователи (см., например, Eyffinger, 1996; Franck, 1990, 1995; Voeten, 2008), международные судебные органы, занимающиеся разрешением споров, как правило, являются непредвзятыми третьими лицами^32. Во-вторых, данные судебные органы традиционно уделяют основное внимание осуществлению формальных процедур и предоставлению обеим сторонам равных шансов на отстаивание их позиций. В-третьих, и с точки зрения руководства страны это особенно важно, факт, что обе стороны должны заранее согласиться с решением арбитража или суда, может снять с лидера, находящегося в невыгодной позиции, прямую ответственность за конечный результат. Принимая во внимание, что на лидера возлагалась бы прямая и явная ответственность в случае проведения двусторонних переговоров, в рамках которых руководитель имел бы больше возможностей повлиять на условия соглашения, данное преимущество очевидно.

Подытоживая, можно отметить, что ввиду характеристик данных институтов, внутренним политическим оппонентам будет затруднительно представить достигнутое соглашение как несправедливое и предвзятое или приписать руководству страны ответственность за неудачу^33. Данное умозаключение приводит к следующей гипотезе.

Гипотеза третья. Демократические лидеры со слабой правовой позицией с большей вероятностью будут разрешать споры посредством формальной процедуры судебного разрешения, чем с помощью двусторонних переговоров.

Контрольные переменные

В дополнение к данным, представляющим теоретический интерес, мы также рассматриваем несколько факторов, которые могут оказывать влияние на поведение лидеров на разных этапах. Во-первых, мы учитываем, являются ли обе стороны в спорах демократиями. Мы считаем, что действия двух демократий окажут умиротворяющий эффект на первой стадии и будут поощрять их лидеров прийти к соглашению на второй (см., например, Dixon, 1994; Mitchell, 2002; Raymond, 1994; Russett and Oneal, 2001). Во-вторых, мы оцениваем военные возможности оспаривающего государства по сравнению с затронутым государством. Мы включаем эти данные, так как при прочих равных условиях более сильные государства предпримут активные действия на первом этапе, инициируя переговоры (пытаясь заставить оппонента пойти на уступки, подавляя его своей мощью) или возбуждая военный конфликт. На втором и третьем этапах мы измеряем военный дисбаланс между странами (т.е. насколько они далеки от паритета), так как нас интересует их поведение на уровне спора. Мы предполагаем, что споры, характеризующиеся дисбалансом вооруженных сил сторон, с большей долей вероятности достигнут разрешения (на условиях сильнейшей стороны) и с меньшей долей вероятности будут решаться через арбитраж, учитывая, что сильнейшая страна склонна настаивать на проведении двусторонних переговоров.

Мы также учитываем, существуют ли между участниками спора союзнические отношения. Мы считаем, что лидер оспаривающего государства при взаимодействии с союзником на первом этапе будет избегать использования силы и, скорее всего, предпочтет переговоры. Таким же образом на втором этапе союзные государства, по нашему мнению, с большей долей вероятности разрешат свои противоречия. Мы также принимаем во внимание наличие этнических связей. На первой стадии, если оспаривающее государство имеет этнические связи с населением оспариваемых территорий, мы предполагаем, что оно оспорит статус-кво или путем начала переговорного процесса, или путем угроз применить силу. На втором и третьем этапах, если у сторон отсутствуют этнические связи, то они, скорее всего, достигнут соглашения путем прямых двусторонних переговоров^34. Мы также учитываем наличие патовых ситуаций в истории взаимоотношений сторон. Если в споре отсутствует прогресс, стороны с малой долей вероятности будут стремиться начать переговоры на первом этапе. Если же переговоры все-таки начались и обе стороны перешли на второй этап, они вряд ли достигнут окончательного соглашения. Мы также ожидаем, что, если стороны являются давними соперниками, повышается вероятность использования силы на первом этапе. Им не удастся достичь договоренности и на втором этапе, а на третьем этапе они попытаются прибегнуть к механизму международного судебного разрешения споров. В третье уравнение мы включили и данные о спорах, в которых правовые доводы сторон крайне сложны или их трудно оценить. Мы предполагаем, что подобная неясность подтолкнет стороны к использованию арбитража или суда вместо прямых переговоров для достижения окончательных договоренностей. Для учета возможного влияния временной продолжительности спора мы вводим кубический многочлен времени (Beck, Katz, and Tucker, 1998).

Структура исследования и анализ данных

Мы рассматриваем каждый этап и проверяем нашу гипотезу с помощью серии количественных тестов, используя наш набор данных о 165 территориальных спорах с 1945 по 2000 г.35 В начале данного раздела мы описываем процесс исследования каждого этапа, а также показатели проверки наших гипотез, включая те, которые определяли степень влияния эффектов выборки на использованные модели. Затем мы более подробно рассказываем о способах оценки правовой обоснованности притязаний государств. В завершение мы поясняем, как эти оценки были конвертированы в данные, использованные на каждой стадии заключительного анализа.

Как отмечалось ранее, на этапе оспаривания статус-кво, руководители оспаривающих государств располагают тремя возможностями: начать дипломатические переговоры, военный конфликт или не предпринимать активных действий. В нашей базе данных собраны 3840 наблюдений, касающихся этапа оспаривания статус-кво. Решение сохранять статус-кво наиболее распространенное, на него приходится 2459 (64%) наблюдений. Если оспаривающие государства пытались изменить статус-кво, они прибегали к переговорам 1140 раз (30%), а к угрозам применить силу 241 раз (6%).

Мы определяли наличие переговоров, если официальные лица исполнительных ветвей власти и представители сторон организовывали встречи, на которых обсуждались территориальные притязания и предложения. Случаи военных действий определялись как угрозы или применение военной силы со стороны оспаривающих государств в отношении оспариваемой территории; эти действия отмечались при наличии соответствующих устных высказываний или прямых военных мер со стороны исполнительного руководства государств. В обоих случаях мы определяли и собирали исторические данные по каждому территориальному спору на основе указанных выше источников. Так как мы отображаем три возможных результата с помощью чисел, мы использовали многочленные логические показатели^36.

На втором этапе мы моделировали решение обеих сторон завершить их противостояние мирно, что происходило в 96 случаях из 165 (около 59%). Учитывая, что главное на этой стадии — решение заключить соглашение, мы проверяли наши гипотезы на 1140 примерах переговоров, содержащихся в нашей базе данных. Как отмечалось, необходимо изучить данную стадию перед рассмотрением проблемы выбора площадки для разрешения споров, так как совместное решение о прекращении спора, с помощью двусторонних переговоров или посредством формальной процедуры судебного разрешения споров, может быть принято только в ходе переговоров. Мы отмечаем соответствующий показатель как 1, если сторонам удалось прийти к соглашению, и как 0 — в противоположном случае. В связи с небольшим количеством договоренностей из 1140 раундов переговоров мы используем регрессивный показатель редких событий (King and Zeng, 2001; Tomz et al., 1999)37. Стоит отметить, что, поскольку единицей анализа является раунд переговоров, могут возникнуть затруднения при их выборке, так как решение о заключении окончательного соглашения может быть связано с решением начать переговоры на первом этапе. Чтобы проверить, так ли это, мы вычислили модель Хекмана (Heckman) или «цензурированную» пробит-модель^38. Мы не нашли никаких доказательств того, что эффекты выборки оказывают влияние на результаты, а наши результаты оказались непротиворечивыми^39.

На третьем этапе нас интересовало, прибегнет ли лидер к двусторонним переговорам или к формальной процедуре судебного разрешения споров. Среди 96 соглашений 78 были достигнуты путем переговоров, а 18 — с помощью суда или арбитража. Соответствующий показатель отмечается как 1, если стороны выбирали механизм судебного разрешения международных споров или как 0, если были выбраны двусторонние переговоры. Учитывая бинарный характер показателей, для оценки результатов мы использовали модель логистической регрессии. В завершение, так как выбор площадки разрешения споров понятным образом связан с решением прийти к соглашению, мы также рассчитывали модель Хекмана, включающую оба выбора одновременно. В этом случае наши результаты также остались практически неизменными, и мы не выявили признаков искажающего влияния.

Измерения

Учитывая новизну и важность данных по международному праву, стоит подробнее описать, каким образом мы их составляли. Во-первых, после идентификации споров описанным выше способом следовало оценить обоснованность правовых притязаний каждого государства. Для этого сначала для каждого территориального спора мы систематически искали экспертные правовые оценки, решения международных судебных органов, правительственные документы и архивные материалы^40. Далее мы определяли источники экспертных оценок каждого территориального спора и отмечали правовые решения в соответствии с принципами права, заключенные в данных источниках.

Для определения превосходства правовой позиции того или иного государства мы руководствовались рядом правил. Во-первых, для оценки правовой позиции мы не использовали общедоступные заявления или документы, выпущенные правительствами государств, участвующих в споре^41. Эти источники были бы полезны для понимания субъективных правовых позиций государств, но мы не применяли их для объективной оценки. Для определения господствующего мнения среди экспертов мы также использовали государственные документы, содержащие правовой анализ и выводы^42.

Во-вторых, мы были вынуждены учитывать предвзятость правовых оценок некоторых экспертов — граждан стран, участвующих в споре. Мы не включали в наш анализ оценки, в которых эти эксперты полностью поддерживали свою страну и целиком негативно относились к противоположной стороне, считая их предвзятыми. При этом мы часто использовали подобные источники, чтобы понять, какие правовые проблемы имеют отношение к спору и какими доводами государства оперировали для защиты своих позиций. Если эксперты в определенных отношениях критически отзывались о позициях своего государства, мы полагали их мнение в достаточной мере сбалансированным, чтобы принять его во внимание при оценке главенствующего мнения экспертных кругов.

Для обеспечения сочетаемости результатов, полученных различными участниками исследования при обработке базы данных, два исследователя независимо друг от друга обработали данные по 20 территориальным спорам, после чего они обменялись результатами своей деятельности и обсудили проявившиеся различия и проблемы для повышения непротиворечивости данных. После этого предварительного раунда исследования мы усовершенствовали и уточнили его методы и определения. Затем мы случайным образом распределили исследуемые территориальные споры между тремя исследователями, а сами проанализировали 80 случайно подобранных случаев из числа тех, над которыми работали эти трое исследователей. Совпадение полученных данных по этим 80 случаям, исследовавшимся разными группами ученых, было достаточно высоким. Совпадение при независимой обработке решений составило 84% (67 случаев).

После сбора необходимой информации мы выявили правовые принципы для определения правовых притязаний спорящих сторон на уровне их стран. Мы оценивали правовые притязания одной из сторон как имеющие преимущества, если, по меньшей мере, соблюдалась большая часть следующих условий^43:

1) исходя из исторически сформировавшихся норм, принятых в самом государстве, его правовые притязания были более обоснованны, чем притязания его оппонента;

2) существующие правовые принципы подтверждали притязания государства и опровергали притязания его оппонента, что подтверждалось решениями судебных органов;

3) исторические свидетельства и факты ясно подкрепляли позицию государства и не подтверждали позицию его оппонента. Важно отметить, что не все эти критерии можно применить во всех случаях. Например, если ключевой основой правовых принципов была обычная практика государств (например, принцип тальвега в отношении речных границ), то прошлые и недавние решения международных судов играли уже меньшую роль. Если позиция государства не соответствовала большинству вышеобозначенных критериев, его притязания рассматривались как слабые.

Эти данные для каждого государства мы рассматривали по трехбалльной шкале, где 3 балла присваивались сильным правовым притязаниям, 2 балла обозначали средние по силе правовые притязания, а 1 балл — слабые. Если позиция государства оценивалась в 3 балла по всем связанным со спором проблемам, его позиция являлась (1) хорошо обоснованной с точки зрения экспертов и правовых источников или (2) бóльшая часть притязаний государства сильные, в то время как оставшиеся — средние. Проще говоря, правовые притязания государства обозначались в базе данных как сильные только в том случае, если они в подавляющем количестве источников расценивались как сильные и ни один источник не рассматривал его как слабый^44.

К примеру, два правовых принципа — а именно pacta sunt servanda и rebus sic standibus^45 — имели отношение к территориальному спору между Эквадором и Перу о принадлежности приграничного района Маранон. Несколько экспертных источников оценивали притязания Перу как сильные, за исключением одного, который расценил эти притязания на основании принципа pacta sunt servanda как средние (Barreto, 1995). Эквадор пытался оспорить границы, установленные в договоре 1942 г. на том основании, что был вынужден подписать его под принуждением. Кроме того, новые данные аэрофотосъемок, проведенных в 1946 г. во время демаркации, показывали, что местоположение границы, указанное в Протоколе Рио-де-Жанейро 1942 г., ошибочное. В результате Эквадор настаивал на признании Протокола Рио-де-Жанейро недействительным. Правовые источники, однако, не поддерживают это требование по двум причинам. Во-первых, даже после предоставления результатов аэрофотосъемки 1946 г. в качестве доказательств Эквадор все же признал в официальных коммюнике правомерность Протокола Рио-де-Жанейро перед Перу и Организацией Объединенных Наций. Во-вторых, правоведы отмечают, что Конгресс Эквадора ратифицировал договор о границе уже после того, как Перу вывели свои войска, а это значит, что Эквадор принимал решение по своей воле. Учитывая это, принцип rebus sic standibus не применяется, и Эквадор действует в рамках принципа pacta sunt servanda (Barreto, 1995; Puyo, 1995).

Спор между Афганистаном и Советским Союзом — еще один пример действия четких правовых принципов по предоставлению одной стороне решающего преимущества. В этом деле оспаривающее государство, Афганистан, имело более сильное притязание на оспариваемые территории вдоль реки Амударьи, поскольку такое положение границы было указано в ранее согласованном Договоре о дружбе, подписанном двумя государствами в 1921 г. Таким образом, Афганистан подчеркивал, что его территориальные претензии отвечают заявленным в указанном договоре обязательствам, а притязания СССР — нет. Афганистан также настаивал на проведении речных границ на основании общепризнанного обычного принципа тальвега. Все это дало Афганистану правовые преимущества в переговорах, и, как предсказала наша теория, соглашение по границе от 1946 г. было подписано в пользу Афганистана (Biger, 1995; Brownlie, 1979; Sharma, 1997).

Правовая позиция государства оценивается как средняя, если в экспертных источниках установлено, что правовые притязания государства на оспариваемую территорию сильны в одних районах и двусмысленны или слабы — в других. Двусмысленными притязаниями считались такие притязания, в отношении которых эксперты сочли относимые доказательства неполными или противоречивыми, в результате чего правовые притязания государства были условными и содержали оговорки. Экспертные источники также должны были сходиться во мнении, что любое сильное правовое обоснование притязаний государства не могло заменить правовые принципы, связанные с более слабыми правовыми притязаниями. В случае, если большинство источников совпадало в том, что один правовой принцип перевешивал другие, классификация дела основывалась на таком правовом принципе.

Наконец, государство получало отметку 1, если по большинству относимых правовых вопросов правовые источники определяли его позицию либо как слабую, либо как, в лучшем случае, основанную на спорных правовых подходах. Иначе говоря, позиции государства присваивалась слабая маркировка, если в соответствии со всеми влияющими на спор правовыми принципами эксперты не считали ее сильной. Возвращаясь к территориальному спору между Эквадором и Перу, все экспертные оценки сводились к тому, что в соответствии с принципами pacta sunt servanda и rebus sic standibus правовая позиция Эквадора была слабой.

Чтобы лучше проиллюстрировать процесс формирования данных, следует привести еще один пример, демонстрирующий слабую или среднюю правовую позицию государства. В период между 1934 и 1974 гг. Великобритания/Объединенные Арабские Эмираты (ОАЭ) и Саудовская Аравия участвовали в территориальном споре о принадлежности Оазиса Бураими и других прилегающих территорий, впоследствии ставших береговой линией Катара. Правовыми принципами, определяющими характер спора, являлись:

1) эффективный контроль;

2) действительность так называемой Голубой линии, проведенной в соответствии с Англо-османской конвенцией 1913 г. и Соглашением 1914 г.;

3) принцип territorium nullius^46.

Мнения правоведов разделились по вопросу о том, осуществляла ли Саудовская Аравия непрерывный и эффективный контроль над Оазисом Бураими и племенами, населявшими эту область. В частности, Альбахарна (1975 г.) утверждает, что Саудовская Аравия с 1800 по 1869 г. полностью контролировала эту территорию. Однако после 1869 г. юристы отмечают ослабление контроля. К примеру, по словам Альбахарны, власть Саудовской Аравии над регионом с 1869 по 1952 г. не подпадала под определение «мирного и непрерывного контроля», что является обязательным условием определения «эффективного контроля». Кроме того, Вилкинсон (1991: 265) отмечает, что Саудовская Аравия не могла должным образом собирать налоги в соответствии с нормами шариата до 1955 г., когда руководство страны осознало, что для подтверждения своих притязаний на территорию ему необходимо осуществлять над ней эффективный контроль. С учетом ряда других аспектов, исследователи сходились в том, что на Саудовскую Аравию не распространялось соглашение о Голубой линии, так как Саудовская Аравия не была подписантом договора между Великобританией и Османской империей, а предшествующие соглашения не были соответствующим образом ратифицированы. В дополнение к этому, Великобритания не учитывала в своих отношениях с другими странами границы Голубой линии до 1940-х годов, когда встал вопрос о нефти. Таким образом, данная территория была terra nullius, что давало Саудовской Аравии право распространить на нее свою власть. И все же, поскольку Саудовская Аравия не осуществляла эффективный контроль над территорией, мы обозначили ее позицию как среднюю.

При этом исследователи единодушно оценивали позицию Великобритании/ОАЭ как слабую (Albaharna, 1975; Kelly, 1956; Leatherdale, 1983; Wilkinson, 1991). Голубая линия не была правомерной и юридически обязательной границей, и Великобритания/ОАЭ никогда не осуществляли эффективный контроль к востоку от нее (Leatherdale, 1983: 230). В соответствии с принципом territorium nullius, по мнению ученых, позиции Великобритании/ОАЭ также были слабы. В результате ни одна из сторон не обладала сильной позицией по вопросу о принадлежности оспариваемой территории. Юристы неоднозначно оценивали позицию Саудовской Аравии и четко определяли как слабую позицию Великобритании/ОАЭ.

После сбора и маркировки этих данных на основе трехбалльной системы мы смогли приступить к вводу последних результатов для статистического анализа. В табл. 1 показаны все возможные комбинации данных, маркировки позиций оспаривающего государства и затронутого государства, а также маркировка данных о споре на его первых двух стадиях^47. К примеру, в 165 спорах мы определяли позиции оспаривающих государств как сильные 16 раз, как средние — 77 раз и как слабые — 72 раза. При этом позиции затронутых государств как сильные определялись 56 раз, как средние — 80 раз, как слабые — 29 раз^48.

Таблица 1

Схема «маркировки» и описательная статистика
для данных по правовым притязаниям

Схема «маркировки»

Ряд

«Маркировка» на государственном уровне для оспаривающих государств

«Маркировка» на государственном уровне для затронутых государств

«Сильная правовая позиция оспаривающего государства» (этап 1)

«Асимметричные правовые притязания» (этап 2)

1

1

1

0

0

2

1

2

0

0

3

1

3

0

1

4

2

1

0

0

5

2

2

0

0

6

2

3

0

0

7

3

1

1

1

8

3

2

0

0

Эмпирическое распределение правовых притязаний на государственном уровне для 165 территориальных споров

«Маркировки» позиций оспаривающих государств

«Маркировки» позиций затронутых государств

Слабые

72

29

Средние

77

80

Сильные

16

56

Эмпирическое распределение окончательных данных на уровне споров для 165 территориальных споров, примененных в статистическом анализе

Сильные правовые притязания оспаривающих государств

Сильные правовые притязания затронутых государств

Асимметричные правовые притязания

Итого

14

48

62

В первом уравнении мы использовали специальную переменную («сильная правовая позиция оспаривающего государства») для маркировки относительной силы притязаний оспаривающего государства на оспариваемую территорию^49. Данная переменная обозначалась как 1, если у оспаривающего государства было преимущество, и как 0 — в противоположном случае (табл. 1, 7-я строка с тройками и единицами). Нулем в этой переменной обозначаются все случаи, в которых позиция оспаривающего государства была слабой или средней вне зависимости от оценок позиции затронутого государства. Смысл данных обозначений заключается в создании переменных, обозначающих примеры, где наиболее вероятно возникновение фокальной точки, благоприятствующей оспаривающему государству, т.е. когда позиция такого государства очевидным образом имеет преимущество над позицией затронутого государства. Как показано в табл. 1, оспаривающее государство имело сильную правовую позицию в 14 спорах (8,5%).

Во втором уравнении для создания переменной («асимметричные правовые притязания») на уровне спора, определяющей случаи, в которых у одной из сторон имеется преимущество над другой, мы использовали соответствующие маркировки государств. Эта переменная не только совпадает с переменной, которую мы использовали в первом уравнении, но ее роль также заключается в выделении случаев, когда у затронутого государства есть правовое преимущество, что имело место в 48 случаях из нашего набора данных. Данная переменная обозначается как 1, если любое государство, оспаривающее или затронутое, обладает сильной правовой позицией, тогда как позиция его оппонента средняя или слабая (это условие соблюдается в 62 случаях, что составляет 38% от их общего числа, см. табл. 1, ряды 3 и 7). Переменная обозначалась как 0, если у обоих соперников были слабые или средние позиции (что имело место в 103 спорах, 62% случаев).

Для последнего из уравнений мы создали переменную, связывающую политический режим участвующей в споре страны с переменной асимметричного правового преимущества из второго уравнения. Данная переменная обозначалась как 1, если наблюдалось асимметричное распределение правовых преимуществ и государство со слабой позицией (оспаривающее или затронутое) было демократическим. Мы не связывали тип режима с подборкой государств, обладающих сильной правовой позицией, поскольку, по нашему мнению, лидеру подобного государства будет все равно, какую из площадок для урегулирования спора выбирать. Это так, поскольку любое соглашение, не важно, на какой площадке оно было бы достигнуто, зафиксировало бы его правовые преимущества. Переменная обозначалась как 0 в случаях, когда государством со слабой позицией была не демократия, и споры, в которых позиции обеих сторон были либо средними, либо сильными, независимо от их политического режима.

Может показаться, что данная переменная просто связывает «асимметричные правовые притязания» и переменную демократического государства, но это не так; первая из этих переменных описывает свойство, возникающее при взаимодействии пары субъектов, тогда как вторая характеризует одну из сторон. Поскольку переменная асимметричных правовых притязаний не указывает на то, позиция какой именно из двух сторон слабая, их сочетание и результат такой основанной на режиме переменной не выявят интересующие нас случаи (т.е. в которых позиции демократических государств были слабы). И хотя теоретически можно было бы создать условия для настоящего взаимодействия (т.е. две переменные для демонстрации случаев, в которых у оспаривающего или затронутого государства были слабые позиции, тогда как у его оппонента сильные, что затем можно было бы соединить с переменными, охватывающими политические режимы сторон), наличие ограниченных данных не позволяет нам сделать это для обеих сторон^50.

Результаты

Международное право

Итак, с помощью трех уравнений мы получили серьезные доказательства наших гипотез о международном праве. На первом этапе (табл. 2) мы обнаружили статистически значимую взаимосвязь между двумя из трех парных сравнений. В частности, как и предполагалось (Гипотеза первая), оспаривающие государства, обладающие сильной правовой позицией, с большей вероятностью предпочтут переговоры сохранению статус-кво. Эти же страны, скорее всего, будут вести переговоры, а не угрожать применением силы. В конце концов оспаривающие государства предпочтут сохранение статус-кво угрозам применения силы, хотя данный вывод не имеет большого статистического значения. Табл. 3 показывает большую разницу между поведением оспаривающих государств с правовым преимуществом и без него. Вероятность, что первые будут стремиться к переговорам, на 58% выше, чем у вторых.

В сравнении, для таких лидеров вероятность того, что они будут сохранять статус-кво на 16% меньше и на 18% меньше шанс угроз применения силы. В целом мы видим, что руководство стран с сильной правовой позицией с гораздо большей вероятностью будет искать мирные пути решения проблемы. Это подтверждает нашу теорию о том, что при появлении фокальной точки, благоприятствующей оспаривающему государству с сильной позицией, оно будет стремиться к переговорам и к тому, чтобы избежать применения силы. Также подтверждается наше мнение о том, что оспаривающие государства с правовым преимуществом с меньшей вероятностью готовы смириться со статус-кво и, скорее всего, захотят начать переговоры. Руководство этих стран, осознавая, что любое решение отразит их преимущество, имеют все основания добиваться разрешения спора через переговоры.

Действительно, даже необработанные данные показывают, что оспаривающие государства с сильной позицией инициировали военный конфликт только в 8 случаях, а в 77 случаях стремились к переговорам, тогда как оспаривающие государства со слабой позицией начинали военные действия 233 раза и прибегали к переговорам 1063 раза^51. Иначе говоря, вероятность, что оспаривающие государства с сильной позицией приступят к переговорам, в 10 раз выше, чем то, что они начнут военные действия, в сравнении с государствами без такой позиции, для которых вероятность предпочтения переговоров войне составляет лишь 4,5 раза.

На втором этапе (см. табл. 2) мы обнаружили, что асимметричность правовых притязаний участников спора способствует достижению окончательного соглашения. В частности, когда одна из сторон имела четкое преимущество над другой, вероятность разрешения спора была на 57% выше, чем в случаях, когда их позиции были равны (табл. 3)52. Это хорошее доказательство нашей гипотезы (Гипотеза вторая) о том, что фокальная точка, основанная на международном праве, способствует достижению окончательного соглашения^53. Повторим еще раз: необработанные данные также подтверждают нашу теорию (табл. 4). Когда по меньшей мере у одного из государств есть правовое преимущество, стороны приходили к окончательному соглашению почти в 12% (37/309) случаев. В то же время, когда ни у одной из сторон не было преимущества, соглашение заключалось только в 7% (59/831) случаев. Таким образом, вероятность мирного разрешения территориальных споров на 7% выше, если хотя бы одна из сторон имеет правовое преимущество.

Таблица 4

Описательные статистические данные

Перекрестные таблицы для оспаривающих государств с сильной правовой позицией и этапом сохранения статус-кво [уравнение (1)]

Сильная правовая позиция

Этап сохранения статус-кво

Сохранение статус-кво

Переговоры

Применение/угрозы применения силы

Итого

Нет

2 375

1 063

233

3 671

Да

84

77

8

169

Итого

2 459

1 140

241

3 840

Перекрестные таблицы для асимметричных правовых притязаний и решения заключить окончательное соглашение [уравнение (2)]

Асимметричные правовые притязания

Окончательное соглашение

Нет

Да

Итого

Нет

772

59

831

Да

272

57

309

Итого

1 044

96

1 140

Перекрестные таблицы для демократий со слабой правовой позицией и решения прибегнуть к формальной процедуре судебного разрешения споров [уравнение (3)]

Демократии со слабой правовой позицией

Способ урегулирования

Двустороннее урегулирование

Арбитраж/суд

Итого

Нет

73

14

87

Да

5

4

9

Итого

78

18

96

Как мы отмечали ранее, руководители государств с правовым преимуществом стремятся к завершению спора, поскольку считают, что соглашение в любом случае будет отражать их предпочтения. И хотя это выходит за рамки нашего исследования, данные по двусторонним соглашениям об урегулировании подтверждают подобные выводы. К примеру, среди 78 аналогичных соглашений оспаривающее государство имело сильную позицию в 8 случаях. В 6 случаях оно заключило соглашение на выгодных для себя условиях и в 2 — на средних. Иначе говоря, нет ни одного случая, в котором оспаривающее государство с сильной позицией заключило бы соглашение на невыгодных для себя условиях. Похожая картина наблюдается и в случаях, когда преимуществом обладает затронутое государство. Из 20 подобных случаев 13 завершились заключением соглашений на выгодных для затронутых государств условиях, 4 — на средних, и только 3 — на неблагоприятных. В результате необработанные данные подтверждают нашу точку зрения, что асимметричные правовые позиции стимулируют руководителей государств стремиться к заключению соглашения.

Показательно сравнение этих результатов с взаимосвязью военной силы и выгодных условий. Так, в рамках 78 случаев урегулирования споров путем переговоров оспаривающее государство имело военное преимущество над затронутым (как минимум 75% общего военного потенциала двух сторон) в 11 случаях и только в 1 случае такому оспаривающему государству удалось прийти к выгодному для себя соглашению. Когда военная сила находится на стороне затронутого государства (опять же, 75% общего военного потенциала обеих сторон), оно заключало соглашение на выгодных для себя условиях в 11 из 33 случаев. Таким образом, очевидно, что наличие правового преимущества гораздо выгоднее, чем наличие военного преимущества. Имеющие правовое преимущество оспаривающие государства добивались выгодных условий в 75% случаев, тогда как имеющие военное — только в 9%; аналогично, затронутые государства с правовым преимуществом добивались своего в 65%, с военным — в 33%.

Последнее из уравнений доказывает нашу гипотезу (Гипотеза третья) о том, что лидеры демократических стран со слабой правовой позицией с большей вероятностью предпочтут прибегнуть к международному механизму судебного разрешения споров, чем к двусторонним переговорам (см. табл. 2). Так, из табл. 3 видно, что у лидеров, нуждающихся во внутриполитической поддержке, выбор международного суда или арбитража для решения спора на 307% более вероятен, чем выбор двусторонних переговоров. Это же показывают и необработанные данные. К примеру, демократические государства со слабой правовой позицией прибегают к международным механизмам судебного решения споров в 44% (4/9) случаев. При этом не нуждающиеся в такой поддержке лидеры обращаются к подобным органам только в 16% (14/87) случаев (табл. 4). Таким образом, у демократических лидеров со слабой правовой позицией выбор международного суда или арбитража для решения спора на 175% более вероятен, чем выбор двусторонних переговоров. Более того, из 96 окончательных соглашений демократическими государствами со слабой позицией посредством двусторонних переговоров были заключены 6%, а 22% относятся на решения об урегулировании в рамках процедуры судебного разрешения споров.

Наконец, хотя наше исследование и сконцентрировано на взаимосвязи между асимметричными правовыми притязаниями и заключением соглашения, в итоге стоит отметить примиряющее влияние международного права на споры, не завершившиеся соглашением. Чтобы проследить это влияние, мы рассмотрели 72 случая, в которых соглашение не было достигнуто, и исследовали влияние сильных правовых позиций на число вооруженных конфликтов, инициированных руководством оспаривающих государств^54. Так, лидеры оспаривающих государств обладают преимуществом лишь в 3 из 72 неразрешенных споров (что также подтверждает нашу точку зрения на соотношение сильной правовой позиции и разрешения споров), и только в одном из них оспаривающее государство с сильной позицией применило силу. И напротив, из 69 споров, в которых позиция оспаривающего государства была слабой, 41 был отмечен как минимум одним вооруженным конфликтом. В 11 спорах руководство оспаривающих государств угрожало применить силу или применяло ее как минимум три раза.

Контрольные переменные

На первом этапе используемые нами переменные получили хорошее подтверждение^55. Во-первых, когда обе стороны — демократические государства, руководство оспаривающего государства с большей вероятностью выберет переговоры и с меньшей — будет угрожать или применять силу. В то же время чем выше военная мощь оспаривающих государств в сравнении со слабой стороной спора, тем больше вероятность военизации конфликта и меньше вероятность начала переговоров. Наконец, если стороны спора давние соперники или оспаривающее государство объединяют с оспариваемой территорией этнические связи, оспаривающие государства, скорее всего, предпочтут военное вмешательство или переговоры сохранению существующего положения вещей.

Используемые переменные не полностью подтверждают готовность к достижению любого типа соглашения. В случае, если стороны — давние соперники или в переговорах не наблюдается прогресса в течение последних 5 лет, они вряд ли придут к соглашению. В то же время соглашение будет, скорее всего, достигнуто, если стороны — союзники. Кроме того, была подтверждена наша модель выбора площадки разрешения спора. Чем больше неравенство между сторонами, тем меньше вероятность использования ими международных механизмов судебного разрешения споров, при этом давние соперники прибегнут к этому пути с большей вероятностью. Наконец, в случае, если не ясен принцип права, играющий ключевую роль в данном споре, стороны с большей вероятностью выберут суд или арбитраж, а не двусторонние переговоры^56.

В завершение имеет смысл сравнить имеющиеся у нас данные по правовым притязаниям с переменными, использовавшимися в уравнениях. Для краткости мы рассмотрим процентные изменения (табл. 5). В уравнении «оспаривание статус-кво» переменная сильной правовой позиции имеет наибольшие колебания (58 к 26% (если обе страны-демократии)) среди переменных, связанных с началом переговоров. Среди переменных, связанных с меньшей вероятностью применения силы, сильная правовая позиция совпадает с эффектом участия обеих демократий (от –26% до –18%). Эффект наличия давнего соперника также сильнее (174%), но это связано с более высокой вероятностью применения силы.

Во втором уравнении эффект сильной правовой позиции оказывается сильнее, чем эффект союзничества (57 к 41%), но процентные соотношения здесь ниже по сравнению с переменной давнего соперничества (–65%). Очевидно, соперничество ассоциируется с менее мирным разрешением проблемы. В нашем последнем уравнении уровень колебаний для переменной, связанной с демократиями со слабой правовой позицией, меньше, чем у влияния переменной соперничества на начало переговоров (307 к 332%). В целом в наших первых двух уравнениях сильная правовая позиция оказалась наиболее постоянной переменной с наибольшим влиянием среди других переменных, связанных с переговорами и решением о заключении соглашения. В последнем уравнении эта переменная, как уже отмечалось, по эффективности на втором месте. Учитывая это, мы с легкостью можем прийти к заключению, что в определенных нами условиях международное право и статистически, и субстантивно влияет на мирное разрешение территориальных споров.

Заключение

Как отмечает Моргентау (1967: 3), «действия государств определяются не нравственными принципами и правовыми положениями, но их интересами и властью. Моральные принципы и обязательства в силу закона могут послужить для оправдания политики, вызванной другими причинами, но они не влияют на принятие решений о тех или иных действиях». В более поздних исследованиях других ученых утверждается, что международное право, в лучшем случае, может быть попутным продуктом государственных интересов (см., например, Goldsmith, and Posner, 2005; Mearsheimer, 1994; Waltz, 1979). В данной статье мы предприняли попытку понять, верны ли замечания критиков международного права или, напротив, международное право способно играть решающую роль в мирном разрешении споров.

Таблица 5

Влияние изменений управляющих переменных на процентное изменение заданных величин
на трех этапах мирного разрешения споров

Процентное изменение для каждого из возможных исходов

Сохранять статус-кво

Добиваться переговоров

Угроза применения силы

Достигнуто ли окончательное соглашение об урегулировании разногласий?

Придерживаются ли стороны формальных процедур правового разрешения спора?

Коллективная демократия

% изменений

–6,0

26,1

–25,6

—

Военная мощь

% изменений

–13,3

–4,6

70,0

—

–77,8

Затяжное противостояние

% изменений

–13,8

16,1

174,4

–65,4

332,0

Общие связи в сфере безопасности

% изменений

4,9

–18,0

–0,5

41,4

Этнические связи

% изменений

–6,9

21,3

15,4

—

Юридическая неопределенность

% изменений

—

—

—

—

196,0%

Примечание. Чтобы вычислить прогнозируемые вероятности, мы изменяли независимую переменную в диапазоне от низких до высоких значений, удерживая другие переменные на уровне средних или статистически наиболее вероятных показателей. Чтобы подсчитать первую разность, мы вычли базовую ожидаемую вероятность (независимую переменную на низких значениях) из ожидаемой вероятности после изменений в независимой переменной. Затем мы разделили величину дискретных изменений на базовую вероятность и умножили результат на 100, чтобы получить показатель процентного изменения.

Мы пришли к однозначным результатам. На всех трех этапах территориального спора поведение руководителей государств (на третьем этапе прослеживается связь с политическим режимом страны) в высокой степени зависело от силы правовой позиции страны. Страны с сильной позицией, в отличие от стран, чья позиция слаба, с большей вероятностью пойдут путем переговоров и с меньшей вероятностью станут прибегать к силе, если они не удовлетворены статус-кво. Таким же образом споры, в которых одна из сторон обладает значительным правовым преимуществом, с большей вероятностью придут к разрешению, чем те, в которых ни одна из сторон не может предоставить достаточно убедительных доводов в свою пользу. Кроме того, мы также нашли доказательства нашей теории о том, что демократические лидеры стран со слабой правовой позицией, которые нуждаются во внутриполитической поддержке, с большей вероятностью постараются решать возникший спор с помощью международных третейских органов. В завершение стоит отметить, что даже в тех случаях, когда споры не приходили к своему завершению, но одной из сторон спора было государство с сильной правовой позицией, противостояние было менее жестоким.

Четкие и непротиворечивые результаты, полученные с помощью переменных, связанных с международным правом, даже при соотношении их с такими контрольными данными, как военная мощь, напрямую оспаривают теоретические подходы, ставящие под сомнение влияние и важность международного права. Наши выводы выглядят еще более важными, если учесть, что мы смогли достичь таких результатов в контексте территориальных споров, известных своей сложностью и высоким уровнем применения силы. Наш теоретический метод и полученные результаты, таким образом, показывают, что, хотя исследователи международной политики и не должны забывать о влиянии силы, международное право также нельзя игнорировать. Основываясь на полученных выводах, мы можем утверждать, что для мирного разрешения территориального спора правовое преимущество имеет бóльшую ценность, чем военное. Результаты нашей работы показывают, что при определенных условиях международное право может служить более могущественным инструментом порядка и мирных преобразований, чем военная сила.

Наши теоретические изыскания и методы исследования также вносят вклад в развитие современной научной литературы, посвященной эффективности международного права. Например, определение условий, в которых международное право способно привести к образованию фокальной точки, способствующей разрешению проблемы распределения спорной территории между сторонами (а именно: соответствующие правовые принципы должны быть ясны и недвусмысленно указывать на преимущество одной из сторон), — важный теоретический вклад. Обозначение этих условий позволяет нам выйти за пределы предположения о том, что международное право лишь простая формальность. Разработанная нами методология работы с информацией, которая позволила нам систематически промаркировать и обработать несколько правовых принципов и связанные с ними случаи споров, помогает выделить случаи, в которых появление фокальной точки наиболее вероятно. Таким образом, в нашей статье описаны способы эмпирической оценки идеи, содержащиеся в теории переговоров, которые еще недостаточно изучены. К их числу можно отнести проблемы распределения территории и роль фокальных точек в разрешении споров.

Данная теория важна и тем, что позволяет объяснить поведение государств с учетом различных правовых источников, вместо простого изучения договоров. Как мы отмечали в начале статьи, это позволяет не только преодолеть ряд проблем, связанных с выборкой, но и дает возможность выйти за пределы обсуждения только одного источника права. Из проделанного анализа видно, что учет других форм права (например, обычного международного права) в дополнение к нашей методологии, основанной на разделении спора на три этапа его разрешения, помогает объяснить решение руководства стран по ряду ключевых моментов в процессе международного сотрудничества, а не только при заключении окончательного соглашения. Следовательно, нашей методике удалось избежать проблем выборки, которые довлели над эмпирическими исследованиями по международному праву.

Данная статья одной из первых эмпирически доказывает, что международное право в широком понимании (т.е. не только как право международных договоров) может влиять на поведение лидеров стран даже в такой области, как национальная безопасность, где влияние международного права считается минимальным. Наши выводы также дают направление для будущих исследований. Во-первых, поскольку наша теория об основанной на международном праве фокальной точке не ограничивается только территориальными спорами, исследователи могут применять ее для понимания других областей международной политики. Во-вторых, сравнения между различными принципами международного права также возможны. Хотя мы и свели все источники международного права к одной переменной, разъединение их тоже может быть полезным для сравнения, например, эффективности обычного международного права и права международных договоров. В-третьих, используя большое количество эмпирических методов, мы выяснили, что необходимость во внутриполитической поддержке может объяснить решение прибегнуть к помощи международных механизмов судебного разрешения споров. Ученым следует теперь подтвердить этот вывод, используя всевозможные методы исследований, в том числе экспериментальный, в рамках которого может проводиться опрос жителей стран о влиянии международного суда и арбитража на политическую поддержку. Наконец, поскольку наше исследование концентрируется в основном на связи международного права и окончательного разрешения спора, ученым следует также изучить еще один вопрос: может ли основанное на международном праве соглашение между двумя бывшими соперниками заложить основу для их экономического, политического и военного сближения, в сравнении с урегулированием спора, не обусловленным международным правом.

Примечания

1 Мы признаем, что существует значительное количество исследований, в которых используется логика целесообразности для разъяснения, каким образом международное право может привести к заключению мира (см., например, Chayes and Chayes, 1995; Finnemore, 2004; Franck, 1992; Koh, 1997). Мы пользуемся рационалистическим подходом, поскольку опираемся на его предположения в нашей аргументации.

2 Мы намеренно используем термин «возникать». Как мы более подробно опишем в дальнейшем, основанная на международном праве фокальная точка может возникнуть и утвердиться только в случае, если обе стороны обмениваются информацией о правовых притязаниях друг друга в ходе переговоров и контактов.

3 Позднее мы более подробно объясним, почему лидеры с сильной правовой позицией неизбежно имеют правовое преимущество над соперником; обе стороны не могут одновременно обладать сильной правовой позицией в отношении оспариваемой территории. Понятия «правовое преимущество» и «сильная правовая позиция», таким образом, равнозначны.

4 Описание всех случаев и использованных источников можно найти в Huth and Allee (2002). Выбирая случаи территориальных споров, а также данные по истории вооруженных конфликтов и переговоров, авторы изучили более 600 источников на английском и других языках, а именно: 1) вторичные источники, посвященные истории интересующих нас споров; 2) справочники и ежегодные обзоры по странам; 3) отчеты и документы ООН и региональных организаций в сфере безопасности; 4) правительственные документы и архивные материалы; 5) базу данных по территориальным спорам Paul Hensel (2001) и другие базы данных по военным конфликтам, возникшим на основе территориальных претензий [например, базу данных COWMID (Ghosn, Palmer, and Bremer, 2004); Базу данных по территориальным изменениям COW (Tir et al., 1998); Базу данных ICB (Brecher and Wilkenfeld, 2000)]; 6) базу данных Центра по исследованию международных границ (www.dur.ac.uk/ibru).

5 Например, спор между Китаем и Афганистаном начался в 1919 г., когда Китай предъявил претензию на афганские территории в районе Памира вдоль границы между двумя странами. В данном случае Китай является оспаривающей стороной, а Афганистан — затронутой.

6 Например, на Ближнем Востоке многие претензии Саудовской Аравии к ее соседям были взаимными (с ОАЭ, Йеменом, Кувейтом, Оманом, Ираком, Иорданией). В таких случаях мы выбирали в каждой паре оспаривающую сторону случайным образом для включения в наш статистический анализ.

7 Важно отметить, что сохранение статус-кво не означает, что истец отказывается от своих территориальных притязаний. Это свидетельствует только о том, что истец в данный момент не предпринимает никаких действий в отношении ответчика. Очень важно включить такие наблюдения в анализ, так как политика, избегающая прямого противостояния, отражает сознательный выбор со стороны руководства государства.

8 Когда переговоры ведутся во время военного конфликта, они не считаются отдельным случаем переговоров, но, напротив, являются частью военного конфликта. В результате на первом этапе мы включаем в выборку только те переговоры, которые не относятся непосредственно к военным действиям и применению силы. Как таковое, начало переговоров — первый шаг к возможному мирному решению конфликта. Поэтому мы не считаем, что использование международных механизмов разрешения споров — одно из возможных действий для оспаривающей стороны на первом этапе; практически во всех случаях стороны сначала вступают в переговоры, чтобы в их ходе попытаться и достичь соглашения об использовании формальной процедуры судебного разрешения споров. Проведение переговоров, как правило, — необходимый шаг перед достижением соглашения об обращении в суд.

9 Нередко случается, что территориальные споры в течение длительных промежутков времени неактивны. Действительно, сохранение статус-кво — наиболее распространенная стратегия лидеров государств согласно нашей базе данных. Как уже указывалось ранее, длительный период отсутствия действий по прямому оспариванию статус-кво не означает, что истец отказался от своих территориальных притязаний. В вышеупомянутом споре между Китаем и Афганистаном Китай после объявления своих притязаний на территории в 1919 г. долгое время не предпринимал никаких действий в этом направлении. Таким образом, хотя претензии не стали причиной прямого конфликта, он длительное время оставался неразрешенным. Только в начале 1960-х годов Китай начал переговоры с Афганистаном, и в 1963 г. было принято двустороннее соглашение о разрешении спора.

10 Важно отметить, что, согласно Bearce, Floros, and McKibben (2009), исследователи не всегда тщательно изучают решение начать переговоры, особенно в рамках теории двухэтапного сотрудничества (Fearon, 1998). Хотя они и утверждают, что перспектива затягивания конфликта увеличивает возможность начала переговоров, мы, прежде всего, рассматриваем то, каким образом решение проблемы распределения территории может увеличить вероятность начала переговоров и их мирного разрешения.

11 Конечно, нельзя считать спор полностью разрешенным, пока не оглашено формальное решение и стороны не заявили о согласии с ним. Государства, согласившись на формальную процедуру судебного урегулирования споров, заранее соглашаются с решением суда. Действительно, уровень соблюдения государствами судебных решений по территориальным спорам очень высок (учитывая протесты и некоторые задержки, имеющие место до того, как проигравшая сторона полностью согласится с решением суда). Как таковые, намерение и общая практика государств при соглашении с решениями международных судов заключаются в эффективном разрешении спорных вопросов [см. также Mitchell и Hensel (2007) и Powell и Mitchell (2007)].

12 Мы используем термин «формальная процедура судебного разрешения споров» в отношении как судебных решений Международного Суда ООН, так и решений других судебных органов, учрежденных для рассмотрения территориальных споров. Хотя между арбитражами и международными судами есть различия, мы считаем теоретически оправданным объединение их в одну категорию, так как они обладают тремя общими важными чертами в том, что касается разрешения территориальных споров (Brownlie, 1998: 704–707). Во-первых, оба вида органов придерживаются одинаковых процедур при рассмотрении претензий обеих сторон. Во-вторых, оба вида органов при принятии решений в значительной мере полагаются на существующие правовые принципы. В-третьих, обе процедуры требуют, чтобы страны—участники спора заранее согласились исполнить окончательное решение. Как и Симмонс (1999, 2000), таким образом, мы рассматриваем оба института в качестве схожих с точки зрения их функции.

13 Из 18 соглашений 10 предусматривали передачу спора в Международный Суд ООН с 1950 по 1998 г., а 8 соглашений касались формирования составов арбитража с 1948 по 2000 г.

14 Далее в этой статье мы обсуждаем отношения между этими двумя условиями более подробно.

15 Хотя мы признаем, что принудительное исполнение решения суда может препятствовать государствам в достижении мирового соглашения, наш анализ, как международное право позволяет разрешить проблемы, возникающие в ходе переговоров, фокусируется в основном на проблемах раздела территории. Мы считаем, что это решение оправданно по крайней мере по двум причинам. Первая: вопросы разделения территории более актуальны в спорах о территории, поскольку такие споры коренятся в разногласиях о разделении участков земли. Вторая: мы считаем, что основанные на праве фокальные точки могут уменьшить правоприменительные проблемы. Это происходит потому, что подписание международного договора, основанного на фокальной точке, опирается на дополнительные правовые принципы [наиболее важный — принцип pacta sunt servanda (т.е. международные договоры обязательны для сторон и должны добросовестно исполняться), но возможны и другие принципы, такие как правопреемство государств, стабильность границ и лишение права на возражение в силу предшествующего поведения (т.е. стороны не могут оспаривать границы в настоящее время, если в прошлом они согласились с разделом территорий и всячески демонстрировали свое согласие с новой границей)]. Эти принципы поощряют соблюдение договоров путем укрепления легитимности первоначального соглашения и таким образом ослабляют переговорные позиции любых будущих соперников. Эта аргументация подтверждается экспериментально. Как указывает Huth (1996), из 45 споров, урегулированных соглашениями с 1950 по 1990 г., только один в дальнейшем снова перерос в конфликт (спор Ирака с Ираном касательно границы по реке Шатт-эль-Араб).

16 Хотя далее в этой статье мы вернемся к этому вопросу более подробно, вкратце утверждаем, что в интересах обеих сторон придерживаться решения, определенного фокальной точкой, даже если условия окончательного соглашения не совпадают с их предпочтениями. Руководителю страны, проигравшей тяжбу, придется согласиться с решением суда, даже если оно его не устраивает, потому что возникнет риск дополнительных издержек вкупе с малой вероятностью добиться уступок со стороны противника с сильной правовой позицией. Более того, заключение мира с противником высвободит занятые в конфликте ресурсы, что позволит руководителю направить их на внутренние потребности страны. Поскольку издержки на продолжение противостояния варьируются в нашей модели территориальных споров, мы вводим в нее контрольные переменные (такие, как длительное соперничество, значимость территории).

17 Хотя мы сосредоточиваем наш анализ на выяснении, каким образом множество источников международного права способно создать фокальную точку, необходимо отметить, что при определенных условиях международные организации могут выполнять сходную роль, что давно признается многими учеными-политологами. (например, Garrett and Weingast, 1993; Keohane and Martin, 1995; Krasner, 1991; Martin and Simmons, 1998).

18 Как мы указывали ранее, даже если правовые принципы, относящиеся к спору, могут быть явными и общеизвестными (т.е. относятся к «общему знанию»), это отнюдь не подразумевает, что страны будут полностью осознавать влияние права на их конкретный спор. Когда спор переходит в политическую область (т.е. одна из сторон инициирует спор либо пытается пересмотреть статус-кво в рамках существующего спора), страны получают стимул к подробному изучению своих правовых позиций и позиций конкурентов. Общеизвестность также не предполагает, что страны будут единообразно толковать право. Как показали Powell и Mitchell (2007), отличия в национальных правовых систем разных стран влияют на толкование международного права государствами и относятся к международным правовым институтам. Подобное отсутствие общей исходной точки может содействовать возникновению фокальной точки, поскольку потребуются и длительное время, и переговоры, прежде чем обе стороны придут к общему пониманию правовых соображений в споре. Учитывая оба указанных аспекта, возможно, что, хотя фокальная точка теоретически может появиться и до начала спора, лидеры лишь со временем обретут общее понимание применения правовых норм к их конкретному делу.

19 Как правило, государства сами проводят правовой анализ и оценку своих притязаний на спорную территорию, но они также могут пользоваться услугами экспертов по праву из других государств. Особенно это характерно для развивающихся стран, которые нередко обращаются за помощью к западным юридическим фирмам из США и Великобритании. Действительно, у руководства стран есть значительные стимулы прибегать к юридической помощи в рамках и вне собственного правительства. К примеру, Simmons (1999) отмечает, что Перу и Эквадор во время территориального спора о принадлежности части бассейна р. Амазонки на протяжении спора в период с 1950 по 1998 г. консультировались с иностранными специалистами по праву.

20 Мы не видим сильной взаимосвязи между военным потенциалом страны (используем ли мы показатели из Проекта анализа соотношений войн или измерения двухэлементных возможностей, которые применяем в нашем исследовании) и силой правовых притязаний государства. Корреляции для оспаривающего государства составляют –0,11 и –0,06 соответственно, для затронутого государства — –0,19 и –0,08 соответственно.

21 Естественно, второе условие зависит от наличия первого. Если соответствующие правовые принципы не видятся ясными, то ни одна из сторон не сможет предъявить сильные притязания на оспариваемую территорию.

22 Иначе говоря, оба условия необходимы, но только вместе они достаточные. К примеру, существует множество территориальных споров, в которых соблюдается только первое условие. В таком случае правовые принципы достаточно ясны, однако ни одна из сторон не может предъявить обоснованное правовое притязание на оспариваемую территорию на их основании. Так, в большинстве вышеупомянутых территориальных споров Саудовской Аравии с соседствующими государствами соответствующий правовой принцип — принцип эффективного контроля над территорией — хорошо известен и понятен сам по себе. Однако фокальная точка не возникает, поскольку ни одна из сторон не может доказать свой эффективный политический и административный контроль над спорной территорией (более подробно эти споры описываются в онлайн-приложении B по ссылке www.journals.cambridge.org/psr2011008).

23 В ХХ в. важные области развития правовых принципов включают нормы о притязаниях вследствие захвата территории силой и права на самоопределение. Как мы отметим далее, после Второй мировой войны появился важный принцип, воспрещающий захват территорий силой (Zacher, 2011). В послевоенные годы принцип самоопределения получил широкое распространение потому, что многие бывшие европейские колонии обрели независимость. Политическая необходимость деколонизации способствовала прояснению этого принципа в академических кругах.

24 Государство, участвующее в территориальном споре с высоким уровнем неопределенности, с значительной долей вероятности может прибегнуть к международным механизмам разрешения споров (например, к Международному Суду ООН или арбитражу), на чем мы более подробно остановимся позднее. В подобных случаях при отсутствии фокальной точки международные судебные органы способны помочь государствам определить, на чьей стороне преимущество в условиях трудноразрешимых споров. В сложных правовых случаях суд или арбитраж должен вынести непростое правовое решение, и оно нередко может быть неоднозначным.

25 Это означает, что хотя страны не откажутся от блефа вообще, но фокальная точка способна привести к взаимопониманию по распределению территории. При наличии асимметричной правовой позиции в среднем требуется меньше раундов переговоров (8,5–5,6). К тому же, как мы указываем в сноске 53, начиная с 1945 г. территориальные споры, в которых у одной из сторон имелось преимущество, разрешались быстрее, чем споры без асимметричной правовой позиции.

26 Таким образом, мы не согласны с возможной контртеорией о том, что наличие сильной правовой позиции может подтолкнуть государство к использованию военной силы (вместо переговоров), с применением такого правового преимущества, как casus belli. Мы также полагаем, что эти страны будут решительно настроены ответить эскалацией конфликта, если против них будет применена сила, учитывая их законное право сохранять территориальный статус-кво. В другом исследовании мы рассматриваем, проверяем и доказываем тезис о взаимосвязи между сильной правовой позицией и военными действиями (см. Huth, Croco, and Appel).

27 Конечно, издержки продолжительного конфликта влияют на обе стороны. Следовательно, в моделировании мы используем их как контрольные переменные (например, давнее соперничество, ценность территории).

28 Возможные отношения сотрудничества могут охватывать дипломатическую поддержку в других территориальных спорах, двустороннюю торговлю, инвестиционные соглашения и отсутствие серьезных ограничений на перемещение населения через границу.

29 Хотя большая часть территориальных споров в нашей базе данных была решена посредством двусторонних переговоров, решение споров при помощи формальной процедуры судебного разрешения споров не исключение.

30 Использование международного механизма разрешения споров имеет свои издержки. Существует ряд причин, по которым лидеры, не нуждающиеся в значительном объеме внутриполитической поддержки, могут прибегать к двусторонним переговорам. Как отмечают Allee и Huth (2006), скрыть определенную информацию от общественности гораздо легче во время двусторонних переговоров. В рамках двусторонних переговоров также гораздо легче контролировать продолжительность их проведения и точность формулировок в соглашении. К тому же использование международного механизма разрешения споров может быть дорогостоящим (Guzman and Simmons, 2002; Romano, 1997). Нельзя забывать, что двусторонние переговоры также позволяют использовать в качестве компенсации за территориальные уступки финансовую помощь, что может уменьшить урон репутации проигравшей стороне.

31 Наш аргумент о том, что демократии в большей степени прибегают к формальным процедурам судебного разрешения споров, работает только в одну сторону. Это означает, как мы полагаем, что руководители демократических стран сохраняют это предпочтение независимо от политического режима их оппонента. Таким образом, наша позиция отличается от похожих на нее доводов, существующих в современных научных исследованиях, что это предпочтение наблюдается, только если обе стороны являются демократиями (см., например, Dixon, 1994; Mitchell, 2002; Raymond, 1994; Simmons, 1998; Slaughter, 1995). В нашей теории для этого достаточно только одной демократии со слабой правовой позицией. И наша теория, конечно же, не исключает возможности, что подобная вероятность для пары демократий будет выше. Однако проверить этот тезис труднее, учитывая небольшое количество статистического материала с наличием двух демократий со слабыми правовыми позициями, достигнувших окончательного соглашения.

32 К примеру, в таких международных судебных органах, как Международный Суд ООН, судьи, заслушивающие дела, известны заранее, так как они назначаются на определенный срок (Eyffinger, 1996; Franck, 1995: 319, 322). В случае специально сформированных составов арбитражей ad hoc стороны, как правило, назначают равное число своих граждан, а также назначаются представители от оговоренной третьей стороны.

33 Хотя они и могут поставить под сомнение решение руководства обратиться к третейскому суду, оспаривание решения урегулировать спор посредством обращения в легитимный судебный орган в демократических странах, где уважение к закону, как правило, велико, само по себе может быть рискованным.

34 Этнические связи — лишь один из возможных способов измерения ценности оспариваемой территории. Для дополнительной проверки мы также включили оценку стратегической и экономической ценности территории. Ввод новых переменных не повлиял на полученные результаты. Поэтому мы берем уравнение с использованием только переменной этнических связей.

35 База данных территориальных споров взята из исследования Huth и Allee (2002); она обновлена до 2000 г., тогда как изначально содержала данные до 1995 г.

36 Один из недостатков использования логики многочленов — в признании независимости иррелевантных альтернатив (ИА). ИА заключается в том, что предпочтения субъекта при выборе возможных альтернатив остаются постоянными, независимо от изменения набора этих альтернатив (см., например, McFadden, 1981). Мы применили тест Смолла—Хсиао и не нашли причин не использовать ИА в нашем моделировании.

37 Показатель редких событий используется учеными для выбора зависимых переменных и для исправления погрешностей выборки, когда соответствующая переменная составляет лишь небольшой процент от всех наблюдений, что имеет место в нашей подборке данных (King and Zeng, 2001). Для проверки мы использовали логистическую регрессию; результаты не поменялись.

38 Так как мы не знакомы с показателем, позволяющим исправлять погрешности редких событий на втором этапе, мы используем пробит-модель Хекмана.

39 Для краткости мы описываем результаты только модели редких событий. Результаты с использованием показателя Хекмана изложены в отдельном онлайн приложении по ссылке http://dvn.iq.harvard.edu/dvn/dv/phuth.

40 Невозможно указать все 500 использованных для справки источников, так что отметим те, которые были полезны при анализе множественных региональных споров (Brownlie, 1979; Castellino Allen, 2003; Crawford, 1979; Cukwurah, 1967; Lalonde, 2002; McEwen, 1971; Sharma, 1997; Shaw, 1986; Shaw, 1997; Sureda, 1973; United Nations, 1980, 1992). По некоторым спорам (менее 30%) в источниках можно было найти описательный анализ исторических событий, что помогло нам определить принципы, имеющие отношение к правовым позициям государств, но в них не содержались конкретные суждения об обоснованности правовых позиций государств. В таких случаях мы определяли силу позиций самостоятельно.

41 Важно отметить, что, хотя руководителям государств и свойственно преувеличивать обоснованность своей позиции в глазах общественности или оппонентов, их внутренние оценки своей позиции достаточно близко совпадали с экспертными, которые использовали и мы. К примеру, как следует из архивных документов, оценка Великобританией своих собственных позиций в 90% случаев совпадала с выбранными нами оценками юристов.

42 Мы не могли полностью полагаться на государственные документы, поскольку они нередко не содержат анализа соответствующих правовых принципов.

43 В большинстве случаев экспертные источники были единодушны, но, впрочем, не всегда. Когда единодушие отсутствовало, мы определяли позицию государства как сильную только в том случае, если к ней так относилось подавляющее большинство экспертов, а оставшаяся часть оценивала эту позицию как среднюю (т.е. ни один источник не указывал на слабость этой позиции).

44 Таким же образом, если большинство источников оценивали позицию как слабую, а меньшинство, в лучшем случае, как сильную, мы определяли позицию государства как слабую.

45 В соответствии с принципом rebus sic standibus в случае существенного изменения существующих условий можно в одностороннем порядке прекратить обязательства, возникшие из заключенных ранее международных договоров и соглашений (Brownlie, 1990; Kaikobad, 1984). См. онлайн-приложение В, где изложена дальнейшая информация по правовым принципам.

46 В соответствии с принципом эффективного контроля власть над территорией и распространение на нее юрисдикции государства de facto более важны, чем притязания в силу открытия территории или титулы, не подтвержденные осуществлением государственной власти. Принцип territorium nullius («ничьей земли») позволяет государству объявить о своей власти над территорией, если оно осуществляет над ней эффективный контроль и при этом никакое другое государство не контролирует данную территорию и никакое государство не предъявляло на нее свои права. См. онлайн-приложение В, где изложена дальнейшая информация по правовым принципам.

47 В табл. 1 отсутствует ряд, в котором обе стороны маркированы цифрой 3. Это связано с тем, что подобная ситуация противоречила бы общим положениям правовых принципов о принадлежности территории; эти принципы по своей сути должны определять принадлежность территории тому или другому государству. Другими словами, невозможно, чтобы обе стороны одновременно имели одинаково сильную позицию. При этом, как видно из табл. 1, возможно, чтобы все стороны имели слабую или среднюю позицию в одном и том же споре.

48 Учитывая количественное преобладание затронутых государств с сильными правовыми позициями над оспаривающими государствами с сильными позициями, можно предположить, что правовые соображения не играют заметной роли для начала спора. Однако без более подробной информации о большом количестве территориальных споров невозможно сделать какие-либо серьезные заключения по этому вопросу.

49 Международный Суд ООН и арбитражи применяют схожие подходы, сравнивая обоснованность доводов одной стороны с обоснованностью доводов другой.

50 Для проверки мы рассчитали это взаимодействие для оспаривающих государств. Полученные результаты не изменились. Мы не смогли рассчитать этот показатель для затронутых государств, поскольку мало данных о демократических странах со слабой позицией.

51 Для полноты картины следует сказать, что из 3840 наблюдений на первом этапе оспаривающие государства обладали сильной правовой позицией только в 169 случаях, тогда как в 3671 случае их позиция была слабой. См. табл. 4.

52 Для проверки мы рассчитали модель, используя только окончательные соглашения, достигнутые в ходе двусторонних переговоров. Результаты не изменились.

53 Чтобы оценить умиротворяющую роль международного права, следует проанализировать, насколько быстро достигались соглашения в спорах после 1945 г. К примеру, начиная с 1945 г., если существовала основанная на международном праве фокальная точка, споры разрешались быстрее, чем когда у сторон были противоречивые правовые позиции (т.е. приблизительно 17 лет по сравнению с 27 годами).

54 Читатель может заметить, что, хотя было рассмотрено всего 165 споров и 96 окончательных соглашений, количество неразрешенных споров равняется 72. Причина в том, что прежде, чем было достигнуто окончательное соглашение между Аргентиной и Чили, стороны два раза заключали соглашения, оказавшиеся неокончательными. Два арбитражных решения суда по двум искам (в 1976 и 1994 гг.) не смогли разрешить спор между странами. Однако впоследствии в обоих случаях (в 1984 и 1998 гг.) были достигнуты соглашения в соответствии с решениями суда.

55 Учитывая ограничения по объему статьи, мы описываем только статистически значимые переменные; все переменные в приложении С.

56 В дополнение к контрольным переменным, описанным ранее, мы провели ряд проверочных тестов. Основываясь на опыте Fravel (2005), мы включили переменную для гражданских конфликтов. На основании работы Solingen (1998), мы включили переменную для стран с прямым военным правлением. Мы также связали наши переменные по праву с переменными холодной войны. Полученные результаты более-менее совпадали, нам не удалось обнаружить никаких альтернативных вариантов для этих трех моделей.

Литература

Abbott, Kenneth W., and Duncan Snidal. 1998. “Why States Act through Formal International Organizations”. Journal of Conflict Resolution 42 (1): 3–32.

Abbott, Kenneth W., and Duncan Snidal. 2000. “Hard and Soft Law in International Governance”. International Organization 54 (3): 421–456.

Albaharna, Husain. 1975. The Arabian Gulf States: Their Legal and Political Status and Their International Problems. Bierut, Lebanon: Librairie du Liban.

Allee, Todd L., and Paul K. Huth. 2006. “Legitimizing Dispute Settlement: International Adjudication as Domestic Political Cover”. American Political Science Review 100 (2): 219–234.

Barreto, P. 1995. “Inimpugnablidad del Protocol de Rio de Janeiro”. Revista Peruana de Derecho Internacional 45 (1): 53–56.

Bearce, David H., Katharine M. Floros, and Heather Elko McKibben. 2009. “The Shadow of the Future and International Bargaining: The Occurrence of Bargaining in a Three phase Cooperation Framework”. Journal of Politics 71 (2): 719–732.

Beck, Nathaniel, Jonathan Katz, and Richard Tucker. 1998. “Taking Time Seriously in Binary Time-series–Cross-section Analysis”. American Journal of Political Science 42: 1260–1288.

Biger, Gideon, ed. 1995. Encyclopedia of International Boundaries. Durham, UK: International Boundaries Research Unit.

Blaydes, Lisa. 2004. “Rewarding Impatience: A Bargaining and Enforcement Model of OPEC”. International Organization 58 (2): 213–237.

Brecher, Michael, and Jonathan Wilkenfeld. 2000. A Study of Crisis. Ann Arbor: University of Michigan Press.

Brownlie, Ian. 1979. African Boundaries: A Legal and Diplomatic Encyclopedia. Berkeley: University of California Press.

Brownlie, Ian. 1990. Principles of Public International Law 4th ed. Oxford: Clarendon Press.

Brownlie, Ian. 1998. Principles of Public International Law. 5th ed. Oxford: Clarendon Press.

Byers, Michael. 1999. Custom, Power and the Power of Rules. Cambridge: Cambridge University Press.

Castellino, Joshua, and Steve Allen. 2003. Title to Territory in International Law: A Temporal Analysis. Burlington. VT: Ashgate.

Chayes, Abram, and Antonia Chayes. 1995. The New Sovereignty: Compliance with International Regulatory Agreements. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Crawford, James R. 1979. The Creation of States in International Law. New York: Oxford University Press.

Cukwurah, A. O. 1967. The Settlement of Boundary Disputes in International Law. New York: Oceana.

Danilenko, Gennady. 1993. Law Making in the International Community. London: Martinus Nijhoff.

De Visscher, Charles. 1968. Theory and Reality in Public International Law. 2nd ed. Trans. P. Corbett. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Dixon, William. 1994. “Democracy and the Peaceful Settlement of International Conflict”. American Political Science Review 88 (2): 14–32.

Downs, W. George, David M. Rocke, and Peter N. Barsoom. 1996. “Is the Good News about Compliance Good News for Cooperation?” International Organization 50 (3): 379–406.

Eyffinger, Arthur. 1996. The International Court of Justice, 1946–1996. Boston: Kluwer Law International.

Fearon, James. 1998. “Bargaining, Enforcement, and International Cooperation”. International Organization 52 (2): 269–305.

Finnemore, Martha. 2004. The Purpose of Intervention: Changing Beliefs about the Use of Force. Ithaca, NY: Cornell University Press.

Fisher, Adrian S. 1981. Improving Compliance with International Law. Charlottesville: University of Virginia Press.

Franck, Thomas. 1990. The Power of Legitimacy among Nations. New York: Oxford University Press.

Franck, Thomas. 1992. “The Emerging Right to Democratic Governance”. American Journal of International Law 86 (1): 46–91.

Franck, Thomas. 1995. Fairness in International Law and Institutions. Oxford: Clarendon Press.

Fravel, M. Taylor. 2005. “Regime Insecurity and International Cooperation: Explaining China’s Compromises in Territorial Disputes”. International Security 30 (2): 46–83.

Garrett, Geoffrey, and Barry R.Weingast.1993. “Ideas, Interests, and Institutions: Constructing the European Community’s Internal Market”. In Ideas and Foreign Policy: Beliefs, Institutions, and Political Change, eds. Judith Goldstein and Robert Keohane. Ithaca, NY: Cornell University Press, 173–206.

Ghosn, Faten, Glenn Palmer, and Stuart A. Bremer. 2004. “The MID3 Data Set, 1993–2001: Procedures, Coding Rules, and Description”. Conflict Management and Peace Science 21 (2): 133–154.

Gibler, Douglas M., and Meredith Sarkees. 2004. “Measuring Alliances: The Correlates of War Formal Interstate Alliance Dataset, 1816–2000”. Journal of Peace Research 41 (2): 211–222.

Goldsmith, Jack L., and Eric A. Posner. 2005. The Limits of International Law. Oxford: Oxford University Press.

Goldsmith, Jack L., and Eric A. Posner. 2005. “The New International Law Scholarship”. Georgia Journal of International and Comparative Law 34 (2): 463–484.

Goldstein, Judith L., Douglas Rivers, and Michael Tomz. 2007. “Institutions in International Relations: Understanding the Effects of the GATT and the WTO on World Trade”. International Organization 61 (1): 37–67.

Guzman, Andrew T. 2008. How International Law Works: A Rational Choice Theory. Oxford: Oxford University Press.

Guzman, Andrew T., and Beth A. Simmons. 2002. “To Settle or Empanel? An Empirical Analysis of Litigation and Settlement at the World Trade Organization”. Journal of Legal Studies 31: 205–235.

Hafner-Burton, Emilie, and Kiyoteru Tsutsui. 2007. “Justice Lost! The Failure of International Human Rights Law to Matter Where Needed Most”. Journal of Peace Research 44 (4): 407–426.

Hathaway, Oona A. 2002. “Do Human Rights Treaties Make a Difference?” Yale Law Journal 111 (8): 1935–2042.

Henkin, Louis. 1979. How Nations Behave. New York: Columbia University Press.

Hensel, Paul R. 2000. “Territory: Theory and Evidence on Geography and Conflict”. In What Do We Know about War?, ed. John A. Vasquez. Lanham, MD: Rowman and Littlefield, 57–84.

Hensel, Paul R., Michael Allison, and Ahmed Khanani. 2009. “Territorial Integrity Treaties and Armed Conflict over Territory”. Conflict Management and Peace Science 26 (2): 120–143.

Huth, Paul K. 1996. Standing Your Ground: Territorial Disputes and International Conflict. Ann Arbor: University of Michigan Press.

Huth, Paul K., and Todd L. Allee. 2002. The Democratic Peace and Territorial Conflict in the Twentieth Century. Cambridge: Cambridge University Press.

Huth, Paul K., Sarah E. Croco, and Benjamin J. Appel. N.d. “Law and the Use of Force in World Politics: The Varied Effects of Law on the Exercise of Military Power in Territorial Disputes”. International Studies Quarterly. Forthcoming.

Ikenberry, John. 2000. After Victory: Institutions, Strategic Restraint, and the Rebuilding of Order after Major Wars. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Jennings, R. Y. 1963. The Acquisition of Territory in International Law. Manchester, UK: Manchester University Press.

Kaikoband, Kaiyan Homi 1984. “Some Observations on the Doctrine of Continuity and Finality of Boundaries” in The British Year Book of International Law 1983. Oxford: Clarendon Press, 119–142.

Kelly, J. B. 1956. “The Buraimi Oasis Dispute”. International Affairs 32 (3): 318–326.

Keohane, Robert O., and Lisa L. Martin. 1995. “The Promise of Institutionalist Theory”. International Security 20 (1): 39–51.

Keohane, Robert O., Andrew Moravcsik, and Ann Marie Slaughter. 2000. “Legalized Dispute Resolution”. International Organization 54 (3): 457–488.

King, Gary, and Langche Zeng. 2001. “Logistic Regression in Rare Events Data”. Political Analysis 9 (2): 137–163.

Koh, Harold H. 1997. “Why Do Nations Obey International Law?” Yale Law Journal 106 (8): 2599–2660.

Koremenos, Barbara, Charles Lipson, and Duncan Snidal. 2001. “The Rational Design of International Institutions”. International Organization 55 (4): 761–799.

Korman, Sharon. 1996. The Right of Conquest: The Acquisition of Territory by Force in International Law and Practice. New York: Oxford University Press.

Krasner, Stephen. 1991. “Global Communications and National Power: Life on the Pareto Frontier”. World Politics 46 (3): 336–366.

Lalonde, Suzanne L. 2002. Determining Boundaries in a Conflicted World. Montreal: McGill-Queen’s University Press.

Leatherdale, Clive. 1983. Britain and Saudi Arabia 1925–1939: The Imperial Oasis. Totowa, NJ: Frank Cass.

Legro, Jeffrey. 1995. Cooperation under Fire: Anglo-German Restraint during World War II. Ithaca, NY: Cornell University Press.

Lutz, Ellen Lutz, and Kathryn Sikkink. 2000. “International Human Rights Law and Practice in Latin America”. International Organization 53 (3): 633–659.

Marshall, Monty G., and Keith Jaggers. 2002. “Polity IV Project: Political Regime Characteristics and Transitions, 1800–2002”. Dataset Users’ Manual, Center for International Development and Conflict Management, University of Maryland.

Martin, Lisa L., and Beth Simmons. 1998. “Theories and Empirical Studies of International Institutions”. International Organization 52 (4): 729–757.

McAdams, Richard H. 2000. “A Focal Point Theory of Expressive Law”. Virginia Law Review 86: 1649–1730.

McAdams, Richard H., and Janice Nadler. 2005. “Testing the Focal Point Theory of Legal Compliance: The Effect of Third-party Expression in an Experimental Hawk/Dove Game”. Journal of Empirical Legal Studies 2 (1): 87–123.

McAdams, Richard H., and Janice Nadler. 2008. “Coordinating in the Shadow of the Law: Two Contextualized Tests of the Focal Point Theory of Legal Compliance”. Law and Society Review 85: 865–902.

McEwen, A. C. 1971. International Boundaries of East Africa. Oxford: Clarendon Press.

McFadden, Daniel. 1981. “Econometric Models of Probabilistic Choice” in C. F. Manski and Daniel McFadden, eds. A Structural Analysis of Discrete Data Cambridge, MA: MIT Press.

Mearsheimer, John J. 1994. “The False Promise of International Institutions”. International Security 19 (3): 5–49.

Mitchell, Ronald B. 1994. “Regime Design Matters: Intentional Oil Pollution and Treaty Compliance”. International Organization 48 (3): 425–458.

Mitchell, Sara McLaughlin. 2002. “A Kantian System? Democracy and Third Party Conflict Resolution”. American Journal of Political Science 46 (4): 749–759.

Mitchell, Sara McLaughlin, and Paul R. Hensel. 2007. “International Institutions and Compliance with Agreements”. American Journal of Political Science 51 (4): 721–737.

Morgenthau, Hans J. 1967. “The U.S. and the Mideast”. New Leader 13: 3–6.

Morrow, James. 1994. “Modeling the Forms of International Cooperation: Distribution versus Information”. International Organization 48 (3): 387–423.

Morrow, James. 2007. “When Do States Follow the Laws of War?” American Political Science Review 101 (3): 559–572.

Norman, George, and Joel Trachtman. 2005. “The Customary International Law Game”. American Journal of International Law 99 (3): 541–580.

Oppenheim, Lassa. 1955. International Law. vol. 1. 8th ed. London: Longmans, Green and Company.

Powell, Emilia J., and Sara Mitchell. 2007. “The International Court of Justice and the World’s Three Legal Systems”. Journal of Politics 69 (2): 397–415.

Puyo, G. F. 1995. “El Derecho Internacional y la Cronología de una Difícil Relacion”. Revista Peruana de Dercho Internacional 45 (105): 73–100.

Raymond, Gregory A. 1994. “Democracies, Disputes, and Third party Intermediaries”. Journal of Conflict Resolution 38 (1): 24–42.

Romano, Cesare. 1997. The Cost of International Justice. Center on International Cooperation, New York University. Unpublished manuscript.

Russett, Bruce, and John R. Oneal. 2001. Triangulating Peace: Democracy, Interdependence, and International Organizations. New York: W.W. Norton.

Schelling, Thomas. 1960. The Strategy of Conflict. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Senese, Paul D., and John A. Vasquez. 2008. The Steps to War: An Empirical Study. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Sharma, Surya P. 1997. Territorial Acquisition, Dispute and International Law. Leiden, the Netherlands: Martinus Nijhoff.

Shaw, Malcolm. 1986. Title to Territory in Africa. Oxford: Clarendon Press.

Shaw, Malcolm. 1997. “The Heritage of States”. In The British Year Book of International Law 1996, ed. Ian Brownlie. Oxford: Oxford University Press, 75–154.

Simmons, Beth A. 1998. “Compliance with International Agreements”. Annual Review of Political Science 1 (1): 75–93.

Simmons, Beth A. 1999. “See You in Court? The Appeal to Quasi judicial Legal Processes in the Settlement of Territorial Disputes”. In A Road Map to War, ed. P. Diehl. Nashville TN: Vanderbilt University Press, 205–237.

Simmons, Beth A. 2000. “International Law and State Behavior: Commitment and Compliance in International Monetary Affairs”. American Political Science Review 94 (4): 819–836.

Simmons, Beth A. 2002. “Capacity, Commitment, and Compliance: International Law and the Settlement of Territorial Disputes”. Journal of Conflict Resolution 46 (6): 829–856.

Simmons, Beth A., and Daniel Hopkins. 2005. “The Constraining Power of International Treaties: Theory and Methods”. American Political Science Review 99 (4): 623–631.

Singer, J. David. 1987. “Reconstructing the Correlates of War Dataset on Material Capabilities of States, 1816–1985”. International Interactions 14 (2): 115–132.

Slaughter, Ann Marie. 1995. “International Law in a World of Liberal States”. European Journal of International Law 6 (2): 503–538.

Slaughter, Ann Marie Andrew S. Tulumello, and Stepan Wood. 1998. “International Law and International Relations Theory: A New Generation of Interdisciplinary Scholarship”. American Journal of International Law 92 (3): 367–397.

Solingen, Etel. 1998. Regional Orders at Century’s Dawn: Global and Domestic Influences on Grand Strategy. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Sureda, A. Rigo. 1973. Evolution of the Right of Self-determination. Leiden, the Netherlands: W. Sijtoff.

Swaine, Edward T. 2002. “Rational Custom”. Duke Law Journal 52 (3): 559–628.

Tir, Jaroslav, Philip Schafer, Paul F. Diehl, and Gary Goertz. 1998. “Territorial Changes, 1816–1996: Procedures and Data”. Conflict Management and Peace Science 16 (1): 89–97.

Trachtman, Gary. 2008. The Economic Structure of International Law. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Tomz, M., King G., and Zeng L. 1999.RELOGIT: Rare Events Logistic Regression. http://gking.harvard.edu/scholar_software/relogitrare-events-logistic-regression/1-1-stata (accessed December 29, 2010).

United Nations. 1980. Reports of International Arbitral Awards, Volume XVII. New York: United Nations.

United Nations. 1992. Summaries of Judgments, Advisory Opinions and Orders of the International Court of Justice 1948–1991. New York: United Nations.

von Stein, Jana. 2005. “Do Treaties Constrain or Screen? Selection Bias and Treaty Compliance” American Political Science Review 99 (4): 611–622.

Valentino, Benjamin, Paul K. Huth, and Sarah E. Croco. 2006. “Covenants without the Sword: International Law and the Protection of Civilians in Times of War”. World Politics 58 (3): 339–377.

Voeten, Eric. 2008. “The Impartiality of International Judges: Evidence from the European Court of Human Rights”. American Political Science Review 102 (4): 417–433.

Waltz, Kenneth. 1979. Theory of International Politics. Reading, MA: Addison-Wesley.

Wilkinson, John C. 1991. Arabia’s Frontiers: The Story of Britain’s Boundary Drawing in the Desert. London: I.B. Taurus.

Zacher, Mark W. 2001. “The Territorial Integrity Norm: International Boundaries and the Use of Force”. International Organization 55 (2): 215–250.

Zangl, Bernhard. 2008. “Judicialization Matters! A Comparison of Dispute Settlement under GATT and the WTO”. International Studies Quarterly 52 (4): 825–854.

Практика реализации международного права. Международные суды

Питер Коэйманс

Правомерность применения силы
(на примере недавних дел, рассмотренных Международным Cудом ООН)********

В одном из своих получасовых выступлений, которые транслировались по радио на всю страну в период с декабря 1966 г. по январь 1967-го, Эдуард Мак-Уинни размышлял: «В чем состоят природа и характер современного международного права? Что это: статичная система давно устоявшихся юридических отношений или непрерывный процесс творческого приспособления старых норм позитивного права к быстро меняющимся общественным условиям и ожиданиям? Следует ли авторитетным экспертам в области права пойти по пути политической осторожности и проявить сдержанность или, наоборот, занять активную позицию и взять на себя бремя ответственности, попытавшись переделать международное общество по образу Мирового сообщества, непрестанно подвергающегося изменениям?»1 Тот факт, что он подразумевал под авторитетными экспертами в области права и международные суды, и, в частности, Международный Суд ООН, явно следует из его слов, произнесенных в другом выступлении из этого цикла, где он проводит различие между сдержанностью судебных органов и «активной судебной деятельностью во имя эффективной общественной политики»2.

В связи с этим полезно проанализировать недавно рассмотренные Международным Судом ООН дела, связанные с применением силы, чтобы определить, какую позицию между этими двумя крайностями занимает Суд.

Если в какой-то отрасли права и требуется непрерывное переосмысление действующих норм в условиях нестабильности, так это в сфере регулирования применения силы. Со времен окончания холодной войны мир постоянно меняется; статичная модель отношений, характерная для биполярной международной системы, рухнула. За прошедшее десятилетие Суду неоднократно представлялся случай изложить свое мнение по этому поводу, поскольку ему часто приходилось иметь дело с данной частью права.

Классической цитатой Суда по данному вопросу считается выдержка из материалов дела Никарагуа (1986 г.). Суд решил:

«Что касается индивидуальной самообороны, осуществление этого права возможно только в ответ на вооруженное нападение на соответствующее государство… По-видимому, на данный момент достигнуто общее согласие по поводу характера действий, которые могут квалифицироваться как вооруженное нападение… Суд не видит причин отрицать, что в обычном праве запрет на вооруженные нападения может применяться к засылке одним государством вооруженных групп на территорию другого государства, если бы такая операция, ввиду своего масштаба и последствий, будучи совершенной регулярными войсками, была классифицирована как вооруженное нападение, а не просто как инцидент на границе. Однако Суд не считает, что понятие “вооруженное нападение” включает в себя не только действия вооруженных групп, если такие действия совершаются в значительном масштабе, но и помощь повстанцам в виде поставок оружия или оказания тыловой или иной поддержки. Такая помощь может расцениваться как угроза или применение силы либо составлять вмешательство во внутренние или внешние дела других государств. Также очевидно, что именно государство, являющееся жертвой вооруженного нападения, должно решить и объявить, что на него совершено такое нападение»3.

По вопросу о том, как должно осуществляться право на самооборону, Суд постановил, что существует «конкретная норма, в рамках которой самооборона допускается только на условиях соразмерности вооруженному нападению и необходимости реакции на него; эта норма установлена в рамках международного обычного права»4.

Решения Суда широко обсуждались и подвергались критике как невыполнимые или неоправданно ограничительные^5. Критиковалось, в частности, разграничение между открытым вооруженным нападением, дающим право на применение силы в рамках индивидуальной и коллективной самообороны, и противоправными действиями, которые не квалифицируются как вооруженное нападение, но тем не менее предполагают применение силы.

Поскольку такие действия противоправные, пострадавшее государство может выступить с ответными мерами, однако такие меры, очевидно, не могут принимать форму действий в целях самообороны в соответствии с определением, сформулированным в Уставе ООН; при этом Суд воздержался от уточнения, «какие непосредственно меры может на законных основаниях принять государство, считающее себя жертвой вторжения со стороны другого государства, возможно, с применением силы» (п. 210; курсив автора.). В отношении коллективной самообороны Суд решил, что «применение силы государством в ответ на противоправное деяние, жертвой которого оно само не оказывается, не может быть признано правомерным, если данное противоправное деяние не является вооруженным нападением» (п. 211).

Утверждалось, что в результате такого разграничения государства лишаются действенных средств самообороны в ответ на неправомерное применение силы, в частности со стороны нерегулярных формирований, действующих из-за рубежа. Как красноречиво выразился Томас Франк:

«Суть этой материально-правовой нормы в том, что против огня можно применять воду, но не огонь. Это предложение не оставляет пострадавшим государствам иного выбора, кроме ограничения действий контрмер своей территорией... Им не разрешается наносить ответные удары по источнику своих бед — по базам вооруженных групп, расположенных в государствах, разжигающих гражданскую войну на чужой территории, — по крайней мере до тех пор, пока вторжение не достигнет масштабов “вооруженного нападения” в соответствии с определением Суда. Это развязывает руки государствам-подстрекателям и дает им легальную защиту от мер индивидуальной и коллективной самообороны, направленных против их территории, даже если там ведется подготовка и вооружение повстанцев, осуществляется планирование их операций и непосредственное руководство их действиями»6.

В деле о нефтяных платформах (Иран против США) Суд подтвердил это разграничение между «вооруженным нападением» и применением силы до уровня, определенного в статье 51. Суд решил: «Чтобы подтвердить юридическую обоснованность нападения на иранские платформы, Соединенным Штатам требовалось продемонстрировать, что на них были совершены нападения, ответственность за которые несет Иран и характер которых позволяет квалифицировать их как “вооруженные нападения” в значении, определенном в статье 51 Устава Организации Объединенных Наций, и в соответствии с трактовкой этого понятия в обычном праве, регулирующем применение силы». Затем следует ссылка на п. 191 решения по делу Никарагуа. Суд подтвердил: Соединенным Штатам надлежит доказать, что их действия были необходимыми и соразмерными вооруженному нападению на них и что платформы являлись целью, на которую правомерно было совершить нападение в рамках осуществления своего права на самооборону^7.

В итоге Суд пришел к выводу, что инциденты, на которые ссылались США, даже в совокупности и даже без учета вопроса о том, может ли ответственность за них быть возложена на Иран, не являются вооруженным нападением на США, которое в деле Никарагуа было признано «наиболее серьезной» формой применения силы^8. Суд также установил, что нападения на платформы, судя по всему, не были необходимой мерой, принятой в ответ на инциденты, на которые ссылались США, и что второе нападение на иранские платформы нельзя рассматривать как соразмерное применение силы в целях самообороны^9.

Следовательно, с точки зрения доктрины. Суд просто повторил свои прежние заявления по поводу применения силы в деле Никарагуа. Однако есть и один новый элемент: в данном случае право на самооборону упоминалось в связи с инцидентами на море. В отношении предполагаемого нападения на корабль США «Samuel B Roberts» Суд не исключал возможности, что минирования одного военного корабля может быть достаточно для вступления в силу «неотъемлемого права на самооборону» (и, следовательно, для признания этих действий вооруженным нападением в значении, определенном в статье 51 Устава ООН). В то же время Суд заключил, что в свете всех обстоятельств дела и отсутствия решающих доказательств ответственности Ирана за нападения они не могут быть квалифицированы таким образом^10. Эта часть решения подверглась критике как чрезмерно осторожная^11.

Заслуживает упоминания факт, что в своем особом мнении судья Симма критически отозвался о разграничении, установленном в деле Никарагуа и подтвержденном в данном деле.

Как и Суд, он провел различие между вооруженным нападением в значении, предусмотренном статьей 51 Устава, дающим пострадавшему государству право на самооборону, с одной стороны, и, с другой, неправомерным применением силы, «не являющимся» вооруженным нападением в соответствии с определением, данным в статье 51, но высказался в отношении последнего: «Оборонительные меры против такого менее масштабного применения силы — также путем применения силы в масштабе меньшем, чем это предусмотрено статьей 51, — должны признаваться правомерными». Судья Симма придерживается мнения, что, хотя в 1986 г. Суд не уточнил, что понимается под «соразмерными контрмерами», с учетом обстоятельств дела Никарагуа он не мог иметь в виду только лишь мирные действия. Судья Симма приходит к выводу, что от враждебных действий, которые не достигают масштабов «вооруженного нападения», государство имеет право «защищаться, но только при более ограниченном объеме и характере ответных мер (основное различие состоит в отсутствии возможности коллективной самообороны, ср. дело Никарагуа) и только на условиях особенно строгого соблюдения критериев необходимости, соразмерности и безотлагательности»12.

Позиция судьи Симмы по делу о нефтяных платформах была не нова. Еще в 1984 г. — то есть до вынесения решения по существу дела Никарагуа — он утверждал, что наряду с мерами самообороны, принимаемыми в соответствии со статьей 51 Устава ООН в случае вооруженного нападения в полном смысле этого понятия, государство имеет право принять меры оборонительного характера с использованием оружия против иных действий, связанных с применением силы; на такие меры, при условии их соответствия определенным критериям, не распространяется запрет на применение силы в соответствии с п. 4 статьи 2 Устава^13.

В своем мнении по делу о нефтяных платформах судья Симма утверждал, что этот вывод логически следует из разграничения, проведенного Судом в 1986 г. между вооруженным нападением в значении, определенном статьей 51 Устава, и применением силы в меньшем масштабе, и по сути признается Судом. По его словам, «… Суд провел границу между мерами, принимаемыми в рамках правомерной самообороны на основе статьи 51 Устава, и соразмерными контрмерами меньшего масштаба и степени, которые не должны основываться на этом положении». Это само по себе верно, но главный вопрос в том, могут ли такие меры меньшего масштаба быть сопряжены с применением силы. И хотя можно признать, что некоторые из констатаций Суда в данном отношении не вполне однозначны, они, на мой взгляд, не содержат разрешения давать «вооруженный ответ» на действия, строго говоря, не являющиеся вооруженным нападением^14.

В своем консультативном заключении о «Строительстве стены на оккупированной палестинской территории» Суд комментировал аргумент Израиля о том, что строительство стены (или «барьера», как ее называл Израиль) соответствует статье 51 Устава. Израиль утверждал, что Совет Безопасности признает право государств на применение силы в целях самообороны при террористических актах и, следовательно, наверняка признает право на принятие с этой целью ненасильственных мер. Суд решительно отсек этот аргумент, решив, что в статье 51 признается существование неотъемлемого права на самооборону в случае вооруженного нападения одного государства на другое и что Израиль не заявлял об ответственности другого государства за нападения на него. Суд также отметил, что Израиль контролировал оккупированную палестинскую территорию и что предполагаемая угроза для него исходила именно из этой территории. Следовательно, резолюции Совета Безопасности, которые были приняты после событий 11 сентября 2001 г. и на которые ссылался Израиль, к данному случаю неприменимы^15.

Первое решение — о том, что право на самооборону признается в Уставе только в случае нападения со стороны другого государства, — подверглось критике со стороны трех судей, которые заявили об этом в своих особых мнениях.

Они отметили, что в тексте Устава отсутствует указание на зависимость между правом на самооборону и вооруженным нападением со стороны другого государства^16. Двое из них затем также сослались на резолюции Совета Безопасности № 1368 (2001) и 1374 (2001), принятые после событий 11 сентября 2001 г., в которых Совет назвал терроризм, без каких-либо иных определений, угрозой миру и безопасности международного сообщества и подтвердил право на индивидуальную и коллективную самооборону без отнесения терактов 11 сентября к какому-либо конкретному государству^17.

Эти двое судей не разделяли и мнение Суда о том, что предполагаемые нападения не совершались с какой-либо внешней территории. По их мнению, оккупированная Палестина не входит в состав Израиля и, следовательно, нельзя исключать возможности принятия мер в целях самообороны. Таким образом, Суду следовало определить, соответствовали ли принятые Израилем меры критериям правомерности осуществления этого права^18. Однако, по-видимому, они не выражали своего несогласия с большинством в том, что в целом вопрос самообороны возникает только в том случае, если нападение совершено с внешней территории.

Следовательно, позицию Суда можно обобщить так: вооруженное нападение в значении, определенном статьей 51 Устава, дает право на самооборону только в том случае, если оно может быть вменено государству в рамках параметров, установленных в решении по делу Никарагуа.

Такая позиция была подтверждена в деле о вооруженной деятельности, несмотря на отсутствие принципиальных рассуждений о праве, регулирующем применение силы. Уганда заявляла, что Демократическая Республика Конго (ДРК) активно поддерживала силы повстанцев Уганды, которые находились на территории Конго и осуществляли нападения на различные объекты в Уганде. Прежде всего Суд отметил, что Уганда не заявляла о вооруженном нападении на нее со стороны вооруженных сил самой ДРК; затем было установлено, что прямое или косвенное участие правительства ДРК в нападениях повстанцев не доказано. Таким образом, Суд заключил, что юридические и фактические обстоятельства для осуществления Угандой права на самооборону в деле отсутствуют^19.

В другом случае Суд разбирал аргумент Уганды о том, что повстанцам удавалось действовать «беспрепятственно» ввиду почти полного отсутствия в регионе представителей центрального правительства или органов власти. Однако Суд не смог заключить, что бездействие органов власти в Киншасе в отношении групп повстанцев на приграничной территории равносильно выражению «терпимости» или «молчаливого согласия» по отношению к их деятельности^20. Следовательно, эта деятельность не может быть вменена государству Конго. Суд оставил открытым вопрос о том, дает ли Уганде толерантность или молчаливое согласие со стороны Конго (тогда Заира), в случае если это было бы доказано, право на самооборону в значении, определенном в статье 51.

Однако Суд оставил открытым и еще один, даже более важный вопрос. Если вооруженная деятельность повстанцев могла бы квалифицироваться как вооруженное нападение, а не просто как инцидент на границе, в случае ее осуществления регулярными вооруженными силами, о чем заявляла Уганда, притом что эта деятельность не могла бы быть вменена «укрывающему» государству, какие меры могла бы принять Уганда для своей защиты? Придя к выводу, что Уганда не имела права на самооборону против ДРК, Суд продолжает: «Соответственно, Суду нет необходимости отвечать на споры сторон по поводу того, предусматривает ли современное международное право возможность самообороны в случае масштабных нападений со стороны нерегулярных сил и на каких условиях»21.

Из дела следует, что Суд, по-видимому, придерживается мнения, что в таком случае вопрос о праве на самооборону не стоит, поскольку, если такие масштабные нападения нельзя вменять государству, с территории которого они осуществляются, вооруженное нападение в значении, определенном в статье 51 Устава, отсутствует. Это соответствует констатации Суда в рамках его консультативного заключения от 2004 г., где Суд утверждает: в статье 51 признается существование неотъемлемого права на самооборону в случае вооруженного нападения одного государства на другое.

Суд признал, что в течение определенного периода повстанцы как со стороны Уганды, так и со стороны Заира действовали в приграничной зоне и что ни Заир, ни Уганда не были способны положить конец их деятельности. Однако, поскольку бездействие правительства Заира не было сочтено равносильным выражению «терпимости» или «молчаливого согласия» в отношении данной деятельности, заявление Уганды о том, что она могла осуществлять свое право на самооборону, не может быть поддержано^22.

В своем особом мнении, приложенном к решению, мы отметили, что ситуация, описанная Судом, отражает явление, с которым в настоящее время хорошо знакомы все специалисты по международному праву, а именно практически полное отсутствие государственной власти на всей или части территории государства. Далее мы пишем: «Если вооруженные нападения, направленные на соседнее государство, осуществляются нерегулярными формированиями с такой территории, они все же являются вооруженными нападениями, хотя и не могут быть вменены государству, с территории которого они совершаются». На наш взгляд, в формулировках статьи 51 Устава не содержится ничего такого, что могло бы препятствовать пострадавшему государству осуществлять свое неотъемлемое право на самооборону даже при отсутствии нападающего государства. Мы процитировали работу профессора Йорама Динштайна, в которой говорится: «Точно так же, как Утопия может осуществлять свое право на самооборону в случае вооруженного нападения со стороны Аркадии, она правомочна защищаться от вооруженных формирований или террористов, действующих с территории Аркадии»23.

Мы добавили, что правомерность поведения государства, подвергшегося нападению, при осуществлении своего права на самооборону в таком случае должна определяться на основании такой же проверки, как и в случае самообороны против государства: являются ли вооруженные действия нерегулярных формирований вооруженным нападением, и если да, соответствуют ли вооруженные действия пострадавшего государства требованиям необходимости и соразмерности?

Мы должны признать, что Уганда заявляла лишь о том, что имеет право на самооборону против ДРК, поскольку, по ее мнению, это государство терпело или подогревало деятельность повстанцев, и Суд формально должен был принять решение только по этому вопросу. Однако мы были убеждены, что с учетом обстоятельств дела и ввиду его сложности надлежало провести дополнительный юридический анализ позиции Уганды и вытекающих из нее прав и что Суд, отказавшись от проведения такого анализа, упустил бесценную возможность внести ясность по ряду вопросов, имеющих большое значение для нынешней международной общественности, но все еще во многом туманных с юридической точки зрения^24.

Подобную мысль высказал судья Симма в своем особом мнении. Он отметил, что «начиная с дела Никарагуа и далее Суд выступил с несколькими констатациями по вопросам применения силы и самообороны, которые представляют проблему не столько в связи с тем, что было сказано, сколько в связи с тем, какие вопросы остались открытыми: в первую очередь, вопрос о праве на самооборону в случае вооруженного нападения со стороны негосударственных субъектов», тогда как, по его убеждению, в рассматриваемом деле Суд вполне мог позволить себе подойти к вопросу в реалистичном ключе^25.

Эти взгляды подверглись суровой критике со стороны Йорга Каммерхофера. Он придерживается мнения, что в резолюциях Совета Безопасности, принятых после событий 11 сентября, «не говорится о том, что все, некоторые или какие-либо действия, предпринятые в ответ на теракты 11 сентября 2001 г., оправданны как действия в целях самообороны или что это заявление предполагает внесение соответствующих изменений в Устав. Совет не признавал права на самооборону против частных акторов безотносительно государства, но лишь в целом подтвердил право на самооборону без привязки к конкретным обстоятельствам. Следовательно, упоминание права на самооборону не может пониматься как заявление Совета о том, как, по его мнению, сформировано применимое право». При всем уважении к критику должны заметить, что эти резолюции принимались при вполне конкретных обстоятельствах, а именно в условиях нападения негосударственных акторов на объекты на территории Америки. Тем не менее ученый коллега продолжает свое выступление следующим образом: «Даже если бы Совет выразил мнение, что негосударственные вооруженные группы (или террористы) могут совершать вооруженные нападения, это не могло бы изменить закрепленных в Уставе норм по вопросу самообороны. Согласно международному праву, Совет не имеет полномочий изменять Устав…»26

Мы не будем останавливаться на том, верно ли последнее предположение применительно к постоянному пересмотру положений Устава; отметим только лежащее в основе этого предположения неправильное понимание закрепленных в Уставе норм, регулирующих вопросы самообороны. Устав не наделяет государства-члены правом на самооборону — в нем признается неотъемлемое право на самооборону каждого государства, подвергшегося нападению. Следовательно, право на самооборону первично по отношению к Уставу, и Устав лишь предписывает определенные правила, связанные с его осуществлением, например, положение о том, что это право может осуществляться до тех пор, пока Совет Безопасности не примет меры, которые сочтет необходимыми для обеспечения мира и безопасности. В случае любых насильственных посягательств на территориальную целостность или политическую независимость государства оно, в соответствии с общим международным правом, может защищаться от нападения, независимо от того, откуда оно совершается — с Марса, из-за океана или с территории государства. Положения Устава начинают действовать только в том случае, если самооборона направлена против территории другого государства или каким-либо иным образом угрожает миру и безопасности в международном масштабе; при этом контроль над ситуацией — прерогатива Совета Безопасности и входит в сферу его ответственности. Как только Совет Безопасности возьмет ситуацию в свои руки и примет те меры, которые сочтет необходимыми в интересах мира и безопасности во всем мире, осуществление права на самооборону будет приостановлено.

Ни в концепции, ни в формулировках Устава нет ничего, что обусловливало бы осуществление права на самооборону предшествующим вооруженным нападением со стороны другого государства, даже если в течение 50 с лишним лет общепринятая трактовка была именно такой. Таким образом, приняв после терактов 11 сентября 2001 г. ряд резолюций, в которых признавалось право на индивидуальную и коллективную самооборону в случае масштабных нападений со стороны негосударственных акторов—террористов, Совет Безопасности не изменил положения Устава, но переосмыслил действующие нормы в свете новых событий — что входит в его полномочия, — и эта новая трактовка была повсеместно принята в государственных делах и признана правомерной, как отметил судья Симма.

У Суда в этом отношении те же полномочия, что у Совета Безопасности. Здесь уместно процитировать «Принципы международного права, регулирующего применение силы государствами в целях самообороны», принятые в 2005 г. группой авторитетных британских экспертов в сфере международного права: «Нет никаких причин ограничивать право государства защищаться от нападения со стороны другого государства. Право на самооборону предполагает право на применение силы для отражения нападения. Субъект нападения — государство или негосударственное образование — при этом не влияет на существование этого права»27.

Следует отметить, что проблема, о которой упоминаем мы с судьей Симма, отличается от той, которая возникает в связи с решением Суда по делу Никарагуа. В то время это решение подвергалось критике потому, что вооруженная деятельность, которая осуществлялась нерегулярными формированиями с территории другого государства, не являлась вооруженным нападением в значении, определенном в статье 51 Устава, но была привязана к «укрывающему» государству; тогда как мы с судьей Симма говорим о вооруженной деятельности нерегулярных формирований, которая в силу своего масштаба и последствий должна квалифицироваться как вооруженное нападение, но при этом не может быть вменена «укрывающему» государству.

В заключение отметим, что, как следует из вышесказанного, Суд занял очень осторожную позицию по вопросу правомерности применения силы. В целом можно сказать, что Суд остался верен своим убеждениям, высказанным в связи с делом Никарагуа в 1986 г., хотя у него была возможность пересмотреть или скорректировать свое решение по тому делу. Как мы уже когда-то говорили, «у Суда могут быть веские причины не выносить решения по вопросам, если в этом нет строгой необходимости для рассмотрения обращения. Однако, возможно, это не самый достойный выбор для Суда, который слжит главным судебным органом в мировом сообществе, перед которым стоит задача решить великое множество проблем, изобилующих беззаконием, и которому не помешал бы совет в юридической сфере»28.

С точки зрения доктрины, конечно, достойно сожаления, что Суд так и не дошел до рассмотрения по существу дела Косово (Сербия — тогда Федеральная Республика Югославия — против 10 стран—членов НАТО). Если бы это произошло, Суду пришлось бы вынести решения по поводу правомерности применения силы в условиях гуманитарного кризиса без санкции Совета Безопасности, притом что государства, применившие силу, не были объектами вооруженного нападения. Для принятия подобного решения Суду непременно потребовалось бы провести тщательный анализ положений Устава. Можно только догадываться, решил бы Суд, выражаясь словами Мак-Уинни, «пойти по пути политической осторожности и проявить сдержанность» или заняться «активной судебной деятельностью во имя эффективной общественной политики»29. Позволю себе добавить, что это различие в подходах имеет большее значение для рассуждения, нежели для изложения мнения Суда, и что при любом из этих подходов можно было прийти к решению как в поддержку, так и против заявителя.

Если мы пришли к выводу, что в промежутке между «политической осторожностью и сдержанностью», с одной стороны, и «активной судебной деятельностью во имя эффективной политики сообщества», с другой, Суд стоит ближе к первому, чем к последнему, у него могут быть на то веские причины. В настоящей статье содержится лишь призыв не забывать о необходимости «процесса творческого приспособления старых норм позитивного права к быстро меняющимся общественным условиям и ожиданиям», как удачно выразился почти сорок лет назад Мак-Уинни и что в последнее время неоднократно продемонстрировано Судом.

Примечания

1 Edward Mcwhinney, International Law and World Revolution, 1967, p. 92.

2 Там же, p. 43. Эту тему он затрагивает во многих своих публикациях, в том числе в недавних, например, The International Court of Justice and International Law-Making: The Judicial Activism/Self-Restraint Antinomy, 5 Chinese JIL (2006), 3.

3 Military and Paramilitary Activities in and against Nicaragua (Nicaragua v. United States of America), I.C.J. Reports 1986, Merits, Judgment, p. 103, para. 1954.

4 Ibid., p. 94, para. 176; Legality of the Threat or Use of Nuclear Weapons, Advisory Opinion, I.C.J. Reports 1996, p. 245, para. 41.

5 См., например, цикл статей в 81 AJIL (1987); см. также Higgins, Problems and Process, 1995, p. 248 ff.; I.C.J. Reports 1986, dissenting opinions of Judges Jennings (p. 543) and Schwebel (p. 332 ff.).

6 Thomas M. Franck, Some Observations on the ICJ’s Procedural and Substantive Innovations, 81 AJIL (1987), p. 120.

7 Oil Platforms (Islamic Republic of Iran v. United States of America), Judgment, I.C.J. Reports 2003, p. 186, para. 51.

8 Ibid., p. 192, para. 64.

9 Ibid., p. 198, para. 76; p. 199, para. 77.

10 Ibid., p. 195, para. 72.

11 Dominic Raab, “Armed Attack” after the Oil Platforms Case, 17 Leiden JIL (2004), p. 731, 733, 735.

12 I.C.J. Reports 2003, p. 331 ff., paras. 12 and 13.

13 A. Verdross and B. Simma, Universelles Völkerrecht, 1984, p. 240, para. 472.

14 См. также Jörg Kammerhofer, Oil’s Well that Ends Well? — Critical Comments on the Merits Judgment in the Oil Platforms Case, 17 Leiden JIL (2004), p. 708 ff.

15 Legal Consequences of the Construction of a Wall in the Occupied Palestinian Territory, Advisory Opinion, I.C.J. Reports 2004, p. 194, para. 139.

16 Ibid., Judge Higgins (separate opinion), p. 215, paras. 33 and 34, Judge Kooijmans (separate opinion), p. 229, paras. 35 and 36, Judge Buergenthal (dissenting opinion), p. 242, para. 6.

17 Судьи Коойманс и Бюргенталь.

18 Судьи Хиггинс и Бюргенталь.

19 Armed Activities on the Territory of the Congo (Democratic Republic of the Congo v. Uganda), I.C.J. Reports 2005, p. 223, para. 147.

20 Ibid., p. 268, para. 301.

21 Ibid., p. 223, para. 147.

22 Ibid., p. 268, para. 301.

23 Yoram Dinstein, War, Aggression and Self-Defence, 3rd ed., 2001, p. 216.

24 I.C.J. Reports 2005, Judge Kooijmans (separate opinion), p. 313–316, paras. 26–35.

25 Ibid., Judge Simma (separate opinion), p. 335–338, paras. 4–15.

26 Jörg Kammerhofer, The Armed Activities Case and Non-State Actors in Self-Defence Law, 20 Leiden JIL (2007), p. 99 ff.

27 55 ICLQ (2006), p. 971.

28 P. H. Kooijmans, The ICJ in the 21st Century: Judicial Restraint, Judicial Activism, or Proactive Judicial Policy, 56 ICLQ (2007), p. 753.

29 См. выше примечание 1.

Бет Симмонс, Эллисон Дэннер

Надежные обязательства
и Международный уголовный суд********

Создание Международного уголовного суда (МУС) для преследования военных преступников вызывает много вопросов. Почему МУС был создан, а главное, почему государства согласны стать участниками данного международного института? МУС достаточно серьезно посягает на традиционно суверенное право государства — право осуществлять правосудие над собственными гражданами, но более ста государств стали членами МУС. Социологи расходятся во мнениях по поводу этого института. Одни говорят, что он достаточно опасен для государственного суверенитета и просто неэффективен в достижении своей главной цели — установления справедливости, мира и стабильности. Однако мы считаем, что Международный уголовный суд — механизм, помогающий государствам брать на себя обязательства и выполнять их, также мы опираемся на теорию надежных обязательств, чтобы понять, какие государства присоединяются к обязательствам МУС, а также чтобы понять последствия этих обязательств. Такой подход объясняет парадоксальный вывод: государства, в которых вероятность того, что деятельность МУС затронет их граждан, либо крайне высока, либо крайне низка, с большей готовностью присоединялись к этому институту, чем потенциально уязвимые государства, в которых существуют надежные альтернативы призвать лидеров к ответственности. Вместе с тем ратификация договора с МУС ассоциируется с осторожными шагами в сторону снижения насилия и установлению мира в тех странах, где вероятность нарушения пунктов этого договора весьма мала. Эти выводы показывают потенциальную пользу МУС как способа для некоторых правительств взять на себя обязательство снизить насилие и встать на мирный путь переговоров.

Введение

2 февраля 1999 г. Сенегал стал первым государством, ратифицировавшим Римский статут — договор, которым учрежден Международный уголовный суд (далее — МУС или Суд). Восемь лет спустя, несмотря на оппозицию со стороны нескольких важных акторов, среди которых против высказались США, Россия, Китай, Индия и, в меньшей степени, Франция, более половины суверенных государств мира поддержали этот независимый международный институт, призванный возбуждать дела по одним из наиболее серьезных преступлений, известным человечеству. Международные соглашения, определяющие понятия геноцида и военных преступлений, существовали на протяжении десятилетий, однако их выполнение не обеспечивалось в должной мере. Создание МУС — крайне радикальное изменение прежней политики в этой области. МУС не только обещает обеспечить более строгое преследование за совершение международных преступлений, но и берет на себя суверенное право государства решать, когда начинать такое преследование, — то самое право, которое государства до сих пор ревниво оберегали. Разумеется, решение лидеров некоторых государств поддержать МУС выглядит так, как будто потенциально оно направлено против их собственных интересов, поскольку подразумевается, что МУС сосредоточится именно на преследовании высокопоставленных деятелей в тех странах, где совершаются массовые бесчинства. До сих пор представители гуманитарных наук не уделяли достаточно внимания этому поистине инновационному институту^1. Те, кто все же проанализировал его деятельность, часто скептически отзываются относительно способности МУС снизить уровень преступности и способствовать обеспечению мира и стабильности. Джек Снайдер и Лесли Винджамури утверждают, что институционные механизмы, упорно пытающиеся насильно обеспечить всеобщую справедливость, обычно наносят больше вреда, чем приносят пользы^2. Майкл Джиллигэн, однако, строит формализованную модель, которая доказывает, что это не всегда верно. Он показывает, что деятельность такого института, как МУС, теоретически может предотвратить некоторые чудовищные преступления^3. Характерно, что специалисты по международному праву хотя и не единодушно, но настроены все же более оптимистично. С одной стороны, Дэвид Шеффер и Пайям Акхаван, чьи работы тесно связаны с подобными трибуналами, склонны считать, что задача МУС — сдерживать потенциальных преступников^4. Более далекие от данной сферы правоведы, такие как Джулиан Ку и Джиде Нзелибе, утверждают, что международные уголовные суды вряд ли в силах предотвратить преступления, совершаемые противниками существующей власти, на которых не могут существенно повлиять легкие международные санкции и запреты, в отличие от жесткой и конкретной угрозы наказания в их собственных странах^5. Оптимисты склонны считать, что международные уголовные трибуналы оказывают большое влияние на нравственные и культурные ценности в соответствующих странах^6. Пессимисты — а их большинство среди экспертов по международным отношениям, и их голос все чаще слышен в академическом сообществе правоведов^7 — в основном не разделяют мнения об эффективности таких судов^8. Таким образом, в настоящее время вопрос об учреждении МУС и вступлении в него государств весьма любопытен для исследования. МУС был учрежден правительствами, но при этом не действует в интересах какого-либо правительства^9. Некоторые наблюдатели в США считают МУС опасным и непосредственно для интересов США, и для международного мира и безопасности. Гораздо большее число специалистов считают МУС бесполезным учреждением именно для тех регионов мира, на положение в которых он должен был повлиять, т.е. для регионов, в которых недавно происходили кровопролитные гражданские конфликты. Самое интересное то, почему многие правительства согласились делегировать свои юридические полномочия по вопросам подобных кровавых преступлений. Делегирование реальных прокурорских полномочий выглядит особенно странным и с трудом объяснимым, если считать МУС лишь символическим жестом в направлении «справедливости». Со своей стороны, мы утверждаем, что роль МУС можно понять в свете теории «надежных обязательств»10, которая содержит механизмы, позволяющие осознать, почему государства сами связывают себе руки, заранее отказываясь от доступного им выбора в пользу насильственного решения. Наши объяснения также предполагают, что при определенных обстоятельствах МУС может способствовать созданию атмосферы, благоприятной для мирных переговоров между конфликтующими сторонами.

Теория «надежного обязательства» позволяет объяснить любопытный эмпирический факт, который противоречит логике. При прочих равных условиях автократии, которые недавно пережили внутренние конфликты, поразительно часто принимали решение сотрудничать с МУС. Действительно, не подотчетные никому автократии в большей степени готовы допустить расследование МУС, чем демократические страны, где сравнительно недавно также имели место внутренние конфликты. В отличие от теорий, которые автоматически считают, что все демократические режимы одинаково уважают международное право и открыты для международного сотрудничества^11, равно как и теорий, связывающих международно-правовые обязательства с распространением мировой культуры уважения юридических процедур^12, наша теория исходит из предпосылки, что некоторые государства из рациональных соображений используют МУС, связывая тем самым себе руки, ради робких шагов в сторону разрешения конфликта. Перспектива такого рода позволяет предположить, что МУС может начать оказывать положительное влияние еще до возбуждения дела против хотя бы одного подозреваемого.

Данная статья состоит из четырех частей. Сначала идет краткий очерк возникновения МУС и обсуждаем институциональные особенности Римского статута. Мы разъясняем организационную структуру МУС, позволяющую ему «связывать руки» государствам в тех случаях, когда они используют различные тактические приемы, добиваясь военного преимущества в конфликте. Во второй части мы излагаем теорию «надежных обязательств» и показываем, какое отношение она имеет к гражданским делам и МУС. Мы также обсуждаем ряд ожидаемых действий государств в контексте предположений нашей теории. Третья часть посвящена фактическим данным и методикам, которые мы используем, для проверки нашей теории о МУС как о рациональном инструменте государств, к которому они прибегают в определенных обстоятельствах. В четвертой части рассмотрены примеры обязательств, которые государства возьмут на себя, если МУС имеет то значение, о котором мы догадываемся. Факты, на наш взгляд, соответствуют нашей теории о том, что МУС полезен некоторым правительствам, добровольно связывающим себе руки и отказывающимся от некоторых моделей насильственного решения внутренних конфликтов. В заключении статьи мы рассматриваем альтернативные мнения тех, кто считают, что МУС играет сугубо символическую роль или, еще хуже, что его деятельность наносит ущерб делу мира и стабильности. Деятельность МУС, на наш взгляд, показывает в новом свете ключевую и постоянно возрастающую роль международного права, его институтов в деле укрепления международного сотрудничества и в разрешении конфликтов, развивающихся в весьма сложном и противоречивом контексте.

Международный уголовный суд в исторической и институциональной перспективе

Историческая справка

ХХ век был весьма примечательной эпохой распространения юридического права во всем мире. Значительно возросло количество международных судов и схожих с ними институтов, ориентированных на разрешение специфических функциональных проблем, вроде конфликта из-за торговых соглашений, разногласий по поводу применения международного морского права или обеспокоенности ситуацией с нарушением прав человека в том или ином регионе. МУС отличается от всех этих ведомств. Один из немногих, он предназначен для применения норм международного уголовного права, привлечения к ответственности лиц, их нарушающих. Приговором Суда возможно назначение пожизненного заключения тем, кто признан виновным в международных преступлениях. Функционирование МУС связано с потенциальным делегированием ему одного из самых тщательно оберегаемых элементов государственного суверенитета — права вершить правосудие на территории данного государства.

Вопрос создания международных судебных органов отошел на второй план во время холодной войны, но в 1990-х годах эта идея вновь стала актуальной. Завершение холодной войны дало новый импульс поиску многосторонних решений международных проблем, и учреждение трибуналов стало популярной стратегией^13. Глобальная стабильность, которую в течение сорока лет поддерживали США и СССР, начала рушиться, что привело к особо жестоким гражданским войнам в разных регионах мира.

Ни у кого не было эффективного предложения, как решать внутренние конфликты в новых условиях, сложившихся после холодной войны. Однако под влиянием деятельности неправительственных организаций в области прав человека и других гуманитарных организаций сложилось понимание недопустимости оставлять безнаказанными тех, кто совершил преступления против человечества и геноцид. В рамках ООН, которая мало что могла сделать для прекращения массовой резни в Югославии и Руанде, были учреждены трибуналы ad hoc для наказания лиц, виновных в таких преступлениях. Появление этих трибуналов стало основой для учреждения МУС^14. Стало ясно, что международные уголовные суды могут функционировать вне системы международных отношений, сложившейся после Второй мировой войны. Стало также очевидно, что возлагать надежды на политизированный Совет Безопасности ООН в деле учреждения таких трибуналов весьма опрометчиво.

Несмотря на недочеты в деятельности этих трибуналов ad hoc, а вероятнее всего благодаря им, опыт, полученный благодаря их работе, вдохновил активистов движения за права человека во всем мире на борьбу за создание постоянного органа международного уголовного правосудия^15. Гражданские войны 1990-х годов убедили активистов и лидеров многих государств и правительств, что создание постоянного суда, обладающего правом преследовать высокопоставленных чиновников, в том числе лидеров государств, поможет предотвратить тяжкие преступления и будет способствовать миру^16. Статутом МУС было установлено, что расследование международных преступлений будут вести компетентные органы соответствующих государств, когда это возможно^17, и сам МУС там, где это необходимо.

МУС и институциональные инновации

Главное нововведение в деятельности МУС — его институциональная возможность заранее обязать государства (с низкой возможностью отклониться от этих обязательств) сотрудничать в рамках инициируемого им расследования по определенным видам преступлений. Юрисдикция МУС распространяется на все потенциальные случаи геноцида, преступлений против человечности и военных преступлений, совершенных после 1 июля 2002 г. на территории государства, ратифицировавшего договор, или совершенных гражданами этого государства^18. В отличие от традиционной модели, например Международного Суда, договор об учреждении МУС не позволяет государствам самим решать, признают ли они юрисдикцию МУС в каждом конкретном случае^19. Кроме того, в отличие от проекта договора^20, окончательный текст Римского статута наделяет следствие полномочиями начинать расследование по собственной инициативе, не полагаясь в этом исключительно на просьбу государства^21. В результате внесенных в Статут поправок МУС стал гораздо более независимым от государства в вопросе начала расследования и в гораздо меньшей степени ограничен суверенитетом государства, чем это изначально предусматривалось проектом или вообще когда-либо случалось в новейшей истории.

Другие аспекты Римского статута также имеют целью связать руки государственным чиновникам, расширяя возможности МУС начинать следствие в пределах своей юрисдикции. Государства не могут делать оговорки к Римскому статуту^22. Государство либо принимает Римский статут в существующем виде, либо нет^23. Помимо этого, Римский статут не рассматривает наличие иммунитета, которым в соответствии с международным правом традиционно пользуются главы государств и другие высокопоставленные чиновники, как основание для выхода из-под юрисдикции Суда. На деле юрисдикция Римского статута выше, чем иммунитет, который может быть предоставлен государствами-членами официальным лицам — представителям исполнительной, парламентской или законодательной власти в рамках национальных систем права^24. Более того, следствие прежде всего сосредоточит усилия именно на правонарушителях высокого ранга^25, и каждому государству следует оценить все риски, принимая решения о ратификации Римского статута.

Учитывая все эти далекоидущие положения Статута, его составители не могли не задаться вопросом: как побудить какое бы то ни было государство поддержать МУС? Ответ кроется в принципе комплиментарности, на основании которого функционирует Суд. МУС призван при необходимости дополнить проводимые национальными компетентными органами следственные действия, а не подменять их. В рамках режима комплиментарности государства должны иметь возможность самим провести расследование, прежде чем за него примется Суд^26. Как заявил первый прокурор МУС, «вмешательство МУС должно происходить в исключительных случаях — оно начнется лишь в случае, если государства не станут действовать должным образом»27.

Однако ни один государственный служащий не может быть абсолютно уверен в том, что принцип комплиментарности поможет ему или другим гражданам данного государства уклониться от юрисдикции МУС. Если МУС установит, что «государство не намерено или неспособно провести расследование или преследование должным образом»28, данное дело может перейти для расследования в МУС вне зависимости от хода национального расследования или преследования. Мифическое расследование преступлений в Судане или неквалифицированное расследование преступлений, совершенных в Дарфуре, служит примером именно такого поведения власти, которое и призвана пресекать юрисдикция МУС^29.

Наконец, Римский статут не позволяет правительствам направлять в МУС дела против оппозиционных сил под страхом возможности инициирования следствия против самих правительственных чиновников. Составители Римского статута проявляли осторожность в формулировках этого документа; его статьи позволяют государствам лишь «направлять доклады о ситуации» в МУС, в которых излагается весь ход конфликта, не позволяя при этом ограничиваться перечислением отдельных случаев правонарушений^30. Когда Уганда направила доклад о преступлениях повстанческой группировки «Божья армия сопротивления», прокурор МУС немедленно подчеркнул, что он предпримет расследование всех преступлений в Северной Уганде, включая и преступления, которые, согласно сообщениям, совершили также и правительственные силы^31. Хотя правительства могут пытаться использовать МУС в своих интересах и делают это, все же МУС создан именно для того, чтобы помешать правительствам избежать расследования их действий.

Разумеется, гарантий, что лица, совершившие преступления, будут наказаны. Правительства и другие субъекты действия могут попытаться подорвать работу МУС разными способами и тем самым ослабить ограничения, которые они сами на себя наложили. Как свидетельствует пример международных трибуналов по Руанде и бывшей Югославии, правительства вмешиваются в процесс расследования, не предоставляя требуемые доказательства, не выдают паспорта и визы свидетелям^32. Так, Радован Караджич и Ратко Младич, подозреваемые в преступлениях, могут годами скрываться от следствия и избегать правосудия. Не исключено, что и истец может отказаться от следствия. Однако, хотя следствие не обязательно будет начато, сам факт существования МУС заставляет всерьез задуматься о последствиях преступлений — в отличие от статус-кво, предполагающего безнаказанность. Любое государство, ратифицировавшее Римский статут, должно допускать вполне реальную возможность уголовного преследования самых высокопоставленных чиновников в правительстве этой страны — средствами национальных компетентных органов или через МУС — или заплатить высокую цену, чтобы избежать такого преследования^33.

МУС и теория «надежных обязательств»

Почему правительства в принципе соглашаются сотрудничать с таким органом, как МУС? Есть два ответа на этот вопрос. Первый: они предполагают, что никогда не окажутся в ситуации, когда их граждане попадут под юрисдикцию этого суда. Этим соображением объясняется энтузиазм многих наиболее миролюбивых сторонников МУС, например скандинавских стран. Вероятно, именно таковы аргументы и ряда других стран. Второй: правительства надеются использовать полномочия МУС для легитимизации преследования своих политических противников. Такое объяснение отчасти верное, но не исчерпывающее. Во-первых, как сказано выше, члены правительства так же уязвимы для юрисдикции МУС, как и оппозиционеры. Во-вторых, правительства не нуждаются в МУС как в средстве устрашения оппозиционеров, для этого есть средства национальной юстиции. Проблема, однако, в том, что национальные юридические институты не воспринимаются как свободные и беспристрастные. В таких случаях оппозиционеры оказывают сопротивление аресту и отказываются от уступок, в результате чего насилие продолжается. Таким образом, мы приходим к выводу, что МУС можно еще воспринимать в качестве средства обеспечивания выполнения обязательств правительства снизить насилие внутри страны, которое связывает руки чиновников возможностью быть потенциально осужденными.

Теория «надежных обязательств»

Главным положением данной теории является тезис о том, что во многих случаях участвующие субъекты с трудом достигают приемлемых решений в процессе развития отношений между ними. Причина этого кроется в невозможности заранее дать обязательства действовать или вести себя определенным образом^34. Есть ряд причин, в силу которых обещанию данного субъекта действовать определенным образом не будут доверять другие. Одна из проблем заключается в заведомо циничном характере таких обязательств: субъект дает обещания, которые не собирается выполнять. Вторая проблема — в изменениях временного характера. Субъект сегодня искренне обещает сотрудничать, однако позже, в соответствии с имеющимися в данный момент рациональными соображениями, может отступить от своих обещаний. Когда угрозы, обещания и соглашения невозможно осуществить, субъекты действия вряд ли в состоянии убедить друг друга, что они действительно будут вести себя определенным образом, если это связано с краткосрочными рисками, пусть даже в будущем образ действия, о котором достигнуты договоренности, может принести больше выгоды одному или обоим субъектам действия^35.

Какие альтернативы стоят перед субъектами действия, желающими получить обоюдные выгоды, если они сумеют придерживаться обязательства действовать определенным образом? Наша теория «надежных обязательств» подчеркивает: необходимо повысить цену, которую придется платить субъектам за отказ от обязательств по факту. Возможна, в частности, конфискация некоей залоговой суммы, хранителем которой станет третья сторона (такие санкции обычны при нарушении коммерческих договоренностей). Возможна и делегация некоей независимой стороне политических полномочий, которыми сторона, не оправдавшая доверия, лишается возможности пользоваться при принятии политических решений (такого рода акции обычны при проведении в жизнь валютно-финансовой политики).

Разумеется, суверенные государства вряд ли безвозвратно могут расстаться со свободой действия, сознательно «связывая себе руки» так, как это описано выше. Поэтому перспективна стратегия повышения политической цены отказа от обязательств. Джеймс Фирон ввел термин «публичная цена», подразумевающий комплекс мер, политически неблагоприятных для правительства, которое рассматривало бы возможность отказа от своих обязательств^36. Теоретически ущерб от таких карательных мер может возрасти из-за отрицательной реакции любой группы стран или институтов, способных причинить вред тому, кто отказывается от обязательств (например, отказ в политической поддержке, экономической помощи и сотрудничестве в экономической сфере). Суверенные государства способны рационально оценить предвидимый ущерб, связанный с отказом от обязательств, и постараться заранее сделать эти обязательства более благонадежными. Преднамеренно завышая цену отказа от сотрудничества, другая сторона также может повысить уровень надежности. Связывание себе рук, как это описано выше, — дорогостоящая процедура, и это само по себе усиливает доверие к принимаемому обязательству. Всякий шаг государства к ограничению собственных полномочий практически по определению означает отказ от определенных политических действий. «Цена суверенитета» — это цена отказа от автономии в области принятия решений. Чем выше цена суверенитета в сравнении с ожидаемыми выгодами от принятия на себя надежного обязательства, тем с меньшей охотой правительство приступает к «связыванию рук». Но если потенциальный выигрыш от подобного обязательства велик, беспокойство относительно цены суверенитета удается преодолеть, и тогда стратегия самоограничения оказывается оправданной.

Как политика «связывания рук» действует в случае с МУС

Теория «надежных обязательств» позволяет понять позицию суверенных государств по отношению к МУС. Во-первых, те проблемы, которыми занимается МУС, соответствуют целям описанной выше теории добровольного «связывания рук». В контексте гражданской войны вопрос о доверии к принимаемым на себя обязательствам стоит очень остро. Вряд ли можно доверять обещаниям правительств ограничить применение ими военной силы, если ее применение даст им важное военное преимущество. В исследовании Барбары Уолтер, например, отмечается, что одна из самых трудных задач при попытке достичь урегулирования гражданского конфликта через переговоры состоит в том, что составление мирного соглашения «крайне трудно без внешнего содействия, внушающего доверие обеим сторонам»37.

Точно так же трудно добиться от сторон достойных доверия обязательств в области правил ведения войны. Правительственные войска и их вооруженные противники постоянно прибегают к тактике, которая подвергает опасности жизнь мирного населения, беспричинно плохо обращаются с пленными, применяют насилие против оппозиции — все это несмотря на наличие законов, запрещающих такие действия и предписывающих совсем другие^38. Попытки законным путем предотвратить подобные нарушения не дают результатов, потому что насилие подобного рода в краткосрочной перспективе оказывается «полезным»: оно деморализует пленных или оппозиционно настроенных гражданских лиц и может принудить их к сотрудничеству или уменьшить масштабы активного сопротивления с их стороны^39. Но с точки зрения долгосрочных целей правительства подобные зверства могут привести к самым плачевным последствиям. Такие преступления питают недоверие к правительству среди тех групп населения, которые подверглись насилию, и существенно затрудняют установление прочного мира. Массовые убийства также осложняют формирование сколько-нибудь долговечных коалиций, заинтересованных в урегулировании конфликта, и даже могут подорвать возможность данного правительства остаться у власти^40. Поэтому правительства могут быть заинтересованы в том, чтобы прервать цикл насилия, однако их обещанию не обязательно поверят, так как оппозиция или даже общественность может считать, что это обещание будет забыто с первой угрозой безопасности. Проблема изменения преференций со временем также весьма важна^41.

Вместе с тем МУС предлагает вариант решения этой проблемы, повышая цену, которую правительству придется платить за отказ от достигнутого соглашения по факту. Ратификация Римского статута и признание юрисдикции МУС существенно повышают риск наказания высших руководителей данного правительства в будущем — во всяком случае, по сравнению с режимом безнаказанности. Уголовное преследование со стороны независимого международного органа подразумевает, что правительства готовы хотя бы частично отказаться от самых жестоких военных преступлений. Данная перспектива может гарантировать правительству некоторую степень доверия, которого в ином случае оно было бы лишено.

Какую же цену придется платить правительству за отказ от достигнутого соглашения? С точки зрения права ратификация Римского статута^42 является обязательством, взятым на себя перед мировым сообществом. Данный акт может предусматривать весьма дорогостоящие расследования, предание суду и вынесение приговора соответствующими государственными чиновниками или органами. Однако ратификация предполагает также, что правительству придется платить некоторую публичную цену, пытаясь заставить общество, уставшее от насилия, поверить в намерение правительства разрешить конфликт мирным путем. Нарушение этих обязательств может стоить правительству утраты поддержки со стороны граждан. Мы полагаем, что именно внутренний фактор будет главным для общества, разделенного гражданской войной. Готовность правительства подвергнуть виновных уголовному преследованию посылает важный сигнал противникам этого правительства, а также обычным гражданам. Этот сигнал означает, что существуют границы, которые правительство не переступит даже при угрозе собственному режиму. Тот факт, что правительство в новых условиях не сможет безнаказанно аннулировать или пересмотреть данное им обязательство, вселяет обоснованную уверенность, что такое правительство действительно стремится снизить уровень насилия и намерено двигаться к мирному разрешению конфликта. Присоединение к МУС, таким образом, служит формой обязательства о самоограничении, которое принимает на себя правительство. Оно стремится убедить других игроков — повстанцев, общественность, которая может их поддержать, — в том, что правительство по собственной воле отказалось от намерения вновь прибегнуть к насилию, создавая и для других игроков стимулы сходным образом изменить свое поведение^43.

Любые попытки всерьез ограничить себя неизбежно имеют издержки для суверенитета, и это обстоятельство помогает понять, какие государства поддержат МУС, а какие — нет. Теория надежных обязательств предполагает, что те государства, которые ратифицируют Римский статут, получают непропорционально большой выигрыш от самоограничения: это государства, в недавней истории которых присутствовала ожесточенная гражданская война, но в которых наличествует слабая подотчетность власти^44. Примеры 2010 г. — Афганистан, Перу, Демократическая Республика Конго. Цена суверенитета^45 здесь очень низкая, делегировать почти нечего — по сравнению с теми странами, где национальные механизмы правосудия в силах призвать к ответу правительственных чиновников. Государства, национальные ведомства которых действительно способны осуществлять уголовное преследование преступников, постараются сделать это, не передавая свои суверенные полномочия внешним органам. В рамках нашего подхода мы предполагаем, что государства, в которых недавно были конфликты, но которые располагают сравнительно эффективными национальными механизмами правосудия, должны стремиться держать дистанцию с МУС. Среди таких стран, вероятно, Бангладеш, Индия и Индонезия, в них не так давно имели место серьезные внутренние конфликты. Наша теория могла бы потенциально объяснить также и оппозицию США, если бы МУС работал не с гражданскими конфликтами, а с международными.

Теория надежных обязательств не годится для прогнозирования действий государств, не переживших в недавнем прошлом гражданских войн. Такие государства, вероятно, не нуждаются в юрисдикции МУС, имеющей дело с военными преступлениями, для доказательства собственной благонадежности. Однако государства, демонстрирующие высокую степень ответственности, а также низкий уровень насилия в обществе, располагают двойной защитой от влияния юрисдикции МУС. Преступления, подпадающие под юрисдикцию МУС, там вряд ли будут совершены, а если такое и произойдет, принцип комплиментарности почти наверняка помешает начать расследование со стороны МУС. Этой группе стран вряд ли придется платить высокую цену за сотрудничество с МУС. Такие правительства, если и решат поддержать МУС, не испытают беспокойства по поводу нарушения их суверенитета, поскольку вероятность преследования их граждан близка к нулю. Они решают сотрудничать с Судом по другим причинам: например, исходя из оценки способности МУС бороться с преступностью в других странах. Эти государства, возможно, вполне искренни в своих ожиданиях, как, например, об этом говорит член норвежской делегации, полагая, что МУС «обеспечит мировому сообществу дивиденды от долгосрочного мира»46. Правда, следует иметь в виду, что, давая такую оценку, они знают, что шансы преследования МУС хоть одного из их граждан практически равны нулю.

Наконец, последняя категория государств, о которых наша теория не дает убедительных прогнозов, — это мирные, но неподотчетные автократии. Для этих государств нет очевидных причин тревожиться по поводу своей репутации, если речь зайдет о преступлениях, подпадающих под юрисдикцию МУС, поскольку в этих странах таких преступлений не совершают (из чего не следует, что у них безупречный послужной список в области соблюдения прав человека). К тому же у таких стран нет причин «связывать себе руки» с целью прекратить совершающиеся преступления на их территории. Факт существования МУС и его деятельность для таких государств не имеют особого значения, и решение присоединиться к Римскому статуту принимается ими в силу факторов, которые наша теория не охватывает, частично мы их рассмотрим ниже.

Теория «связывания рук» заставляет нас сделать неочевидный вывод: МУС получает наибольшую поддержку от группы принципиальных, весьма ответственных и не прибегающих к насилию государств, а также от стран со слабой подотчетностью правительства, прибегающих к насилию. И скандинавские, и некоторые африканские страны поддерживают МУС. Первые — потому что вероятно верят, что деятельность Суда восстановит мир и безопасность в беспокойных регионах мира. Вторые — потому что такой шаг восполняет дефицит доверия и положит начало снижению уровня внутреннего насилия. Самый низкий уровень поддержки МУС встретит в странах, где недавно имели место конфликты с применением насилия, но где, однако, национальные властные институты способны призвать к ответственности тех, кто совершает преступления.

Эти наши прогнозы заметно отличаются от прочих теоретических альтернатив. Эксперты, имеющие дело с теориями демократии, возможно, считают, что все демократии поддерживают эффективно функционирующий МУС, потому что демократии — сторонники справедливости, верховенства права и правил демократической соревновательности^47. Реалисты могут предполагать, что все могущественные государства или страны, охваченные насилием, будут избегать общения с МУС, поскольку эти государства не заинтересованы в отказе от механизмов и средств принуждения, сколь бы отвратительны они ни были^48. Проверим объясняющий потенциал таких подходов эмпирическим путем.

Данные и методы

Точные сведения о причинах присоединения государств к МУС весьма трудно получить. Большая часть дискуссий, которые велись в процессе учреждения и формирования МУС, не опубликована, а публичные заявления, которые делают государства по этому поводу, мало что дают для понимания их побудительных причин. Многие из государств, которые представляют для нас основной интерес, — авторитарные страны, пережившие недавно гражданские войны, — ратифицировали Римский статут без каких-либо особых парламентских дебатов и публичных объяснений. Количественный анализ заявлений дал в основном одни успокаивающие фразы насчет поддержки МУС ввиду необходимости покончить с безнаказанностью, восстановить справедливость, укрепить стабильность и установить верховенство закона. В дипломатических кругах государств не уточняли, кого бы они хотели видеть на скамье подсудимых МУС или каким образом, по их мнению, МУС должен укреплять мир и стабильность. Из правительственных документов мы можем извлечь очень мало полезного для нашей теории. Например, делегат Сьерра-Леоне поддержал МУС, отметив, что, «будучи представителями страны, только что пережившей внутренний конфликт, страны, которая выступает за ответственную власть и за восстановление верховенства закона, основной опоры длительного мира, мы в первую очередь подтверждаем ключевую роль международной уголовной юстиции в деле завершения конфликта и восстановления атмосферы общественного доверия в нашей стране, а также для ее будущего»49. Подобное заявление соответствует многим теоретическим построениям по поводу того, как будет работать МУС, в том числе и в рамках теории «надежных обязательств», которую мы излагаем здесь.

Сходным образом и делегат Лесото заявил, что «уважение к принципу верховенства закона не может быть установлено, если не будут наказаны те, кто творил зло и совершал жестокие преступления против других людей. Ввиду этого для нас стало императивом создание справедливого и независимого юридического института, который спасет будущие поколения от грозящих им бедствий войны»50. Подобное заявление отражает убежденность, что для установления мира нужен внешний источник юстиции; вместе с тем допускается, что такие институты могут действовать и в национальных рамках, и в международном контексте (в последние годы в Лесото была укреплена независимость юридических институтов, и эта страна одной из первых ратифицировала Римский статут). Схожие положения содержались и в выступлении делегата от Югославии: «Моя страна поддержала процесс, ведущий к учреждению постоянного Международного уголовного суда, исходя из убеждения, что такой независимый и пользующийся всеобщим признанием международный юридический институт будет самым эффективным образом способствовать обеспечению мира и справедливости во всем мире»51. Из этого заявления можно сделать вывод, что, по мнению выступавшего, внутренние процессы часто не эффективны и МУС в таких случаях может сыграть роль внешнего, более эффективного посредника, так как пользуется бóльшим доверием. Все выступившие в поддержку МУС делали аналогичные общие заявления, однако они очень мало говорили, как именно МУС будет функционировать. Учитывая краткость и обобщенность официальных записей этих выступлений, мы решили проанализировать дела, а не слова. Итак, мы рассмотрим, как именно государства вели себя по отношению к МУС, какое влияние его авторитет оказал на миротворческие усилия основных участников гражданских конфликтов.

Основные переменные величины: гражданская война
и ответственность

Теория «надежных обязательств» предполагает, что государства, которым грозит опасность массовых убийств, — одни из самых горячих сторонников МУС. И что же это за государства? В то время как МУС, в качестве юридического института, призван расследовать массовые насильственные преступления, совершаемые в ходе международных вооруженных конфликтов, в гражданских войнах, а также в «мирные» времена, в реальности МУС будет, скорее всего, расследовать преступления и привлекать к ответственности за деяния, совершенные именно во время гражданских войн^52, которые, как правило, сопровождаются большим числом массовых убийств и тяжких преступлений^53. Мы полагаем, что страны, граждане которых в наибольшей степени рискуют подвергнуться преследованию со стороны МУС, — это те страны, где недавно имел место крупный конфликт на политической почве. Мы также проверим гипотезу, согласно которой страны, втянутые в течение последних пяти лет в гражданские войны, в большей мере готовы поддержать МУС, потому что эти государства не способны призвать организаторов преступлений к ответу силами национальных правовых институтов^54. Мы создали код, указывающий, была ли в стране гражданская война любого масштаба после окончания холодной войны (с 1990 г. и до предоставления возможности подписать Римский статут), при условии, что в результате столкновений насчитывалось 25 жертв в год^55.

Мы также намереваемся отразить низкий уровень подотчетности национальных институтов. Дело в том, что уголовное преследование — не единственный способ призвать к ответственности политических лидеров и чиновников. Информация о совершаемых правительственными войсками убийствах, попадающая в свободную прессу, соревновательная партийная система, благодаря которой можно обсуждать и критиковать политический курс, регулярно проводимые выборы, позволяющие общественности оценить итоги правления и решить, стоит ли оставлять данное правительство у власти, а также независимые суды и военные трибуналы — все это механизмы, позволяющие призвать к ответственности правительственных чиновников за методы, которые они применяют для предотвращения войны и обеспечения безопасности. Без подобных институтов труднее пролить свет на совершаемые преступления, оценить их масштабы и наказать виновных. Факт существования демократических институтов, таким образом, служит гарантией целесообразного уровня подотчетности чиновников; и в этом смысле демократические институты в целом эффективнее автократических. Для измерения уровня демократии мы применили индикатор, созданный экспертами Freedom House, согласно которому страна квалифицируется как «свободная», «частично свободная» или «несвободная». Мы считаем, что последняя категория стран не в состоянии обеспечить благонадежность обязательств по снижению насилия в гражданских конфликтах. Чтобы подкрепить достоверность наших выводов, мы используем методику расчета политических свобод Polity и ранжирование Всемирного банка по критерию главенства закона.

Зависимая переменная величина: обязательства перед МУС

Теория «надежных обязательств» основана на самоограничении власти посредством институциональных договоренностей, затрудняющих отказ от обещания или заставляющих платить за такой отказ слишком высокую цену. Часто эта цель достигается безвозвратным делегированием полномочий институту, на решения которого государство не может повлиять^56. В случае с МУС сам факт «связывания рук» происходит при ратификации Статута. Само подписание не является юридически обязывающим, оно только указывает на желание страны участвовать в дискуссиях относительно структуры Суда и приверженность страны не предпринимать активных действий, подрывающие основы этого института^57. Таким образом, мы рассматриваем ратификацию, или акт о присоединении, как самый существенный индикатор «связывания рук», имеющий отношение к нашей теории.

Наши основные предположения сводятся к следующему:

Гипотеза первая. Недемократические государства с низким показателем верховенства закона и ответственности национальных институтов (не пользующиеся доверием), пережившие в недавнем прошлом гражданские войны, с большой вероятностью ратифицируют договор о МУС.

Гипотеза вторая. Демократии с высоким показателем верховенства закона, ответственности национальных институтов (пользующиеся доверием), которые в недавнем прошлом пережили гражданские войны, вероятно, не ратифицируют этот договор.

Гипотеза третья. Демократии с высоким уровнем ответственности национальных институтов (пользующиеся доверием), не пережившие в недавнем прошлом гражданские войны, вероятно, ратифицируют Римский статут.

Модель анализа исторических событий

Наша основная задача состоит в том, чтобы установить причины, побудившие различные государства присоединиться к МУС. Применяя метод анализа исторических событий, мы стремимся выявить, в какой мере влияют постоянные и временные факторы на вероятность того, что правительство ратифицирует договор о МУС в такой-то квартал года — при условии, что оно еще этого не сделало^58. Мы расположили наши данные по кварталам и каждый нужный нам промежуток времени ограничили датой открытия Римского статута для подписания и датой его ратификации. Результаты представлены как анализ уровня рисков, который показывает пропорциональное влияние конкретного фактора на решение государства ратифицировать Статут. Числа, превышающие единицу, обозначают повышенную угрозу от ратификации, в то время как числа меньше единицы пропорционально ее уменьшают.

Результаты: МУС как механизм обеспечения «надежных обязательств»

Ратификация

Модели ратификации Римского статута убедительно свидетельствуют в пользу теории «надежных обязательств» (табл. 1). Демократии, не пережившие в недавнем прошлом гражданской войны, скорее всего, присоединятся к МУС^59. Мы предположили, что такие страны являются принципиальными сторонниками МУС; они убеждены, что вряд ли кто-либо из граждан окажется на скамье подсудимых МУС. Как отсутствие конфликтов с применением насилия, так и эффективные национальные механизмы наказания за военные преступления побуждают эти государства поддерживать МУС, пребывая в уверенности, что их граждане никогда не подпадут под его юрисдикцию. Вероятность, что страны данной группы ратифицируют Римский статут, более чем в 2,5 раза выше (коэффициент вероятности — 2,6, модель 1), чем для группы недемократических государств, переживших в недавнем прошлом гражданские войны (табл. 1).

Таблица 1

Ратификация Римского статута Международного уголовного суда, 1998–2007

Окончание табл. 1

Независимые переменные

Модель 1 (базовая)

Модель 2
(гражданские конфликты в странах-соседях)

Модель 3
(контроль над пытками/амнистией)

Модель 4
(союзы,
помощь,
торговое давление)

Модель 5
(контроль над социализацией)

Модель 6
(базовая, c учетом рейтингов государственного устройства)

Модель 7
(базовая,
с учетом принципа верховенства закона)

Независимые переменные

Модель 1 (базовая)

Модель 2
(гражданские конфликты в странах-соседях)

Модель 3
(контроль над пытками/амнистией)

Модель 4
(союзы,
помощь,
торговое давление)

Модель 5
(контроль над социализацией)

Модель 6
(базовая, c учетом рейтингов государственного устройства)

Модель 7
(базовая,
с учетом принципа верховенства закона)

Демократии, в новейшей истории которых не было гражданских войн

12,64***

p = 0,000

16,32***

p = 0,000

13,36***

p = 0,003

10,69***

p = 0,000

14,71***

p = 0,000

7,87***

p =0,000

—

Демократии, недавно прошедшие через гражданские войны

0,370**

p = 0,032

0,300***

p = 0,003

0,340**

p = 0,012

0,359***

p = 0,021

0,305***

p = 0,010

0,338***

p = 0,003

—

Недемократии, недавно прошедшие через гражданские войны

2,83**

p = 0,017

3,56***

p = 0,001

3,09***

p = 0,007

3,13***

p = 0,007

3,19***

p = 0,009

2,49**

p = 0,005

—

Правовые государства, в новейшей истории которых не было гражданских войн

—

—

—

—

—

—

2,62*

p = 0,076

Правовые государства, недавно прошедшие через гражданскую войну

—

—

—

—

—

—

0,349***

p = 0,03

Неправовые государства, недавно прошедшие через гражданские войны

—

—

—

—

—

—

2,70***

p = 0,003

Зарегистрированное число военнослужащих

0,720***

p = 0,000

0,700***

p = 0,000

0,740***

p = 0,000

0,726***

p = 0,000

0,673***

p =0,000

0,617***

p = 0,000

0,688***

p = 0,000

Зарегистрированное число миротворцев

1,08

p = 0,109

1,09*

p = 0,086

1,08

p = 0,125

1,11**

p = 0,030

1,06

p = 0,24

1,11**

p = 0,053

1,12**

p = 0,024

Ратификация по регионам

1,01

p = 0,357

1,01

p = 0,369

1,01

p = 0,383

1,008

p = 0,510

1,009

p = 0,410

0,999

p = 0,946

1,009

p = 0,416

Договоры о правах человека

1,38***

p = 0,000

1,32***

p = 0,000

1,44***

p = 0,000

1,33***

p = 0,010

1,29***

p = 0,008

1,32***

p = 0,004

1,41***

p = 0,001

Продолжающиеся экстерриториальные конфликты

1,07

p = 0,877

—

—

—

—

—

—

Необходимость принятия поправок в Конституцию

0,392***

p = 0,002

0,415***

p = 0,004

0,421***

p = 0,003

0,406***

p = 0,002

0,432***

p = 0,004

0,394***

p = 0,003

0,512**

p = 0,031

Избранные должностные лица МУС

2,74***

p = 0,000

3,07***

p = 0,000

3,04***

p = 0,000

3,72***

p = 0,000

2,83***

p = 0,000

2,97***

p = 0,000

3,31***

p = 0,000

Руководители МУС

2,37***

p = 0,003

2,62***

p = 0,001

2,30***

p = 0,005

1,27

p = 0,521

2,77***

p = 0,000

2,27***

p = 0,008

2,53***

p = 0,002

Британское юридическое наследие (англосаксонское право)

0,590**

p = 0,026

0,530***

p = 0,005

0,580**

p = 0,020

0,618*

p = 0,068

0,500***

p = 0,003

0,567**

p = 0,018

0,574**

p = 0,022

Два или более государства-соседа, где за последние 5 лет были гражданские войны

—

1,09

p = 0,107

—

—

—

—

—

Тяжелейшие пытки

—

—

1,40

p = 0,517

—

—

—

—

Амнистии за преступления, устанавливаемые МУС

—

—

1,05

p = 0,894

—

—

—

—

Комиссии по установлению истины

—

—

0,792

p = 0,541

—

—

—

—

Военный альянс с США

—

—

—

1,08

p = 0,697

—

—

—

Военный альянс с ЕС

—

—

—

2,79***

p = 0,001

—

—

—

Помощь от США

—

—

—

1,24**

p = 0,018

—

—

—

Помощь от ЕС

—

—

—

0,976

p = 0,376

—

—

—

Доля торговли с США от общего объема торговли

—

—

—

1,005

p = 0,139

—

—

—

Доля торговли с ЕС от общего объема торговли

—

—

—

1,004

p = 0,173

—

—

—

Число зарегистрированных неправительственных организаций

—

—

—

—

1,29**

p = 0,023

—

—

Участие в многосторонних договорах по противодействию незаконным видам деятельности

—

—

—

—

1,05 p = 0,894

—

—

Общее число стран

189

189

186

169

189

156

187

Общее число событий

97

100

96

91

100

84

98

Общее число наблюдений

3937

5189

4992

4660

5189

3880

4582

Примечания. 1. В таблице используется модель пропорциональных рисков Кокса c коэффициентом риска (p-значения).

2. Под «демократией» в моделях 1–5 подразумеваются свободные или частично свободные государства по шкале организации Freedom House. Для проверки устойчивости критерия в модели 6 «демократическим» считается государство c рейтингом политического устройства выше 0.

3. За единицу измерения взяты гражданские войны любой интенсивности, которые велись в 1990-х годах вплоть до подписания Римского статута Международного уголовного суда, а именно с 1990 по 1997 г.

4. Под правовыми государствами понимаются страны с показателем выше –1, а неправовыми ниже –1 по шкале индекса верховенства закона Всемирного банка.

* — статистически значимо при 0,10; ** — статистически значимо при 0,05; *** — статистически значимо при 0,01.

Довольно удивительно с точки зрения некоторых подходов (однако вполне предсказуемо в рамках теории «надежных обязательств), что недемократические страны, имеющие опыт недавних гражданских войн, столь же быстро, как и упомянутая выше группа стран (или даже еще быстрее), готовы ратифицировать Статут. В соответствии с «моделью ратификации 1» недемократические страны с опытом гражданских войн более чем в три раза склонны ратифицировать Римский статут (коэффициент вероятности 2,84), чем недемократические страны, не пережившие в недавнем прошлом гражданских конфликтов. Конечно, страны, в которых вероятность, что их граждане предстанут перед МУС, весьма мала, где правительство подотчетно и не было гражданских войн, также с большой вероятностью ратифицируют этот документ: вероятность эта в 12 раз больше, чем у авторитарных режимов, в которых также не было гражданских конфликтов с 1990 г.

Такие результаты анализа свидетельствуют, что, несмотря на неодинаковые государственные институты и политический опыт, мирные демократии и недемократические страны с опытом гражданских войн демонстрируют примерно одинаковый показатель склонности к ратификации Римского статута. С другой стороны, демократии, имеющие опыт недавних гражданских войн (в 1990–1997 гг.), менее склонны ратифицировать Римский статут. На сегодняшний день подобная страна почти на 62% менее склонна к ратификации Римского статута, чем недемократическое государство без опыта недавних гражданских войн (коэффициент вероятности 0,370, модель 1). Эти данные подтверждают положения нашей теории «надежных обязательств», а именно: наименее надежные и в наибольшей степени приверженные насилию правительства, как и правительства принципиальные, но уязвимые, ратифицировали договор о МУС.

Некоторые нулевые результаты также служат подтверждением теории «надежных обязательств». Во-первых, мы обнаружили, что только недавно пережитые гражданские войны играют роль в нашем исследовании. Гражданские войны, завершившиеся в сравнительно отдаленном прошлом, не влияют на решение страны присоединяться или не присоединяться к МУС (о них речь тут не идет). Это неудивительно, поскольку юрисдикция МУС на самом деле будет действовать лишь в случае будущих конфликтов. Чем дальше в прошлое уходит эпоха гражданской войны с ее опытом, тем все менее необходимо использовать юрисдикцию МУС для повышения уровня доверия к данному правительству и его обязательствам. Мы также установили, что результаты не будут соответствовать реальности в тех случаях, когда в данном недемократическом государстве гражданская война продолжается, хотя это неожиданный вывод, учитывая, что недемократические государства могут просто использовать МУС как орудие борьбы против продолжающих воевать повстанцев.

Одно из возражений против нашего тезиса, согласно которому признание юрисдикции МУС делает обязательства данного правительства более надежными, заключается в том, что правительства поддерживают МУС не потому, что они намерены ограничить свой суверенитет, а потому, что они пытаются ограничить действия других и возложить на них ответственность за преступления, совершаемые правительственной стороной. Вариантом такой интерпретации будет утверждение, что нынешние правительства стремятся сделать ответственными за военные преступления будущие правительства. В тех странах, где высок риск смены режима, у существующих правительств появляется стимул присоединиться к МУС, чтобы уменьшить возможность безнаказанности будущих правительств^60. Однако доказательств в пользу такого утверждения мало. Нестабильные и переходные режимы, даже если они недавно пережили гражданские войны, на деле склонны ратифицировать Римский статут не чаще, чем более устойчивые правительства^61. Другой аргумент против нашей теории гласит, что важным стимулом для ряда правительств ратифицировать Римский статут может стать их географическая близость к регионам, где происходят особо кровопролитные конфликты. Если конфликт перекинется на их территорию, у правительства появляется стимул ратифицировать Статут МУС, чтобы иметь право предъявлять обвинения иностранным гражданам, совершающим тяжкие преступления на территории данного государства. Большое число государств, ратифицировавших его, находятся в странах южнее Сахары, что можно объяснить с помощью именно таких соображений. Отчасти можно согласиться и с аргументом насчет опасного окружения, но он не столь силен. Модель 2 в табл. 1 представляет наиболее достоверное доказательство, которое мы можем привести для этого аргумента. В ней показано, что, когда страна прошла через две или более гражданских войны в течение последних пяти лет, правительство ратифицирует Статут МУС с вероятностью на 9% выше, чем если бы войн было меньше или их вовсе не было (p = 0,07). Но этот результат зависит от числа гражданских войн в пограничных государствах, где может полностью исчезнуть в случае, если разделить коэффициент на число войн — одну, три или более. Также он не выдерживает проверки, если продолжающаяся война тоже включена в исследование, вместо тех, которые проходили в государстве в предыдущие пять лет. Даже если опасения государств по поводу вторжения конфликта на их территорию отчасти могут объяснить эту гипотезу, масштабы воздействия гражданских войн в соседних странах гораздо меньше кратности изменения в 2,4, которое ассоциируется с гражданскими войнами в недемократических государствах.

Такие результаты позволяют устранить альтернативные нашим варианты объяснений, как показывают модели 2–5. Одним из таких альтернативных аргументов стал тезис, согласно которому правительства, опирающиеся на сильные армии, вследствие двух причин опасаются распространения на их страну юрисдикции МУС. Во-первых, сильные армии дают МУС больше поводов для расследований. Во-вторых, такие армии представляют мощные группы интересов, способные вести лоббистскую кампанию против МУС. Действительно, многие факты подтверждают данный тезис. Но мы также видим, хотя и менее отчетливо, что многие страны, предоставляющие миротворческие контингенты, с готовностью ратифицируют соответствующие документы. Это обстоятельство, вероятно, отражает обязательства некоторых государств — по причинам, которые мы здесь не обсуждаем, — участвовать в многонациональных проектах ради укрепления мира и стабильности на мировой арене. Для этих государств МУС — еще одно орудие для поддержания мирового порядка^62. Две рассматриваемые переменные величины — масштабы вооруженных сил государства и вклад в миротворческие операции — отражают две противоположные тенденции политики государств: тех, которые используют свои вооруженные силы прежде всего для решения внутренних вопросов, или же тех, которые используют их в международных целях.

Альтернативные теории предполагают воздействие и других факторов на процесс ратификации, и мы их включаем в наш анализ, чтобы установить, влияют ли они на наши выводы. Многие исследователи отмечают, что на соответствующее решение правительства заметно влияет ратификация Римского статута другими странами данного региона, потому ли, что у стран региона сходные политические предпочтения, или потому, что то или иное правительство учитывает сложившееся в регионе отношение к МУС и действует так, чтобы избежать критики в свой адрес^63. Если в данном регионе сосуществуют демократия и гражданские войны, мы могли бы ошибочно посчитать решение взять на себя обязательства перед МУС не рациональным решением, каким оно является, а всего лишь подражанием странам-соседям. В то время как другие соглашения по правам человека и могут побудить государство последовать примерам других стран в попытке им подражать, ратификация Статута при таком раскладе содержит в себе потенциально больше рисков, потому что в нем предусмотрены санкции за невыполнение договора. Эти нулевые результаты полностью подтверждают нашу интерпретацию деятельности государств по отношению к МУС, а также представляют яркий контраст с опубликованными данными о договорах по правам человека, которые были заключены без внешнего давления^64. Возможно также, что мы непреднамеренно приняли поддержку государствами МУС за поддержку прав человека в целом^65. И решение государств ратифицировать Римский статут в данном регионе, и их предрасположенность к ратификации документов, касающихся защиты прав человека, по сути дела, взаимосвязаны, и этот факт никоим образом не подрывает нашу теорию «надежных обязательств» и сделанных на ее основании выводов.

Вполне возможно также, что правительства приступают к ратификации связанных с МУС документов, полагая, что будут в состоянии в некоторой степени контролировать деятельность МУС. Чтобы проверить такую возможность, мы избрали для анализа некоторые страны-«лидеры», чье давнее сотрудничество с МУС, а также наличие ресурсов дает им возможность влиять на его деятельность. Для нас «лидеры» — это государства, проявившие в ходе переговоров о МУС заинтересованность в создании сильного и независимого суда, и одновременно члены Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР), объединяющей самые богатые страны мира. Мы также отнесли к той группе государства, граждане которых занимают посты в МУС, что, на наш взгляд, дает этим государствам возможность влиять на деятельность Суда. Эти показатели оказывают умеренное или сильное влияние на вероятность поддержки МУС (выборы на пост в МУС более чем втрое повышают вероятность ратификации Римского статута, вероятность колеблется от 2,74 до 3,31), однако они практически не оказывают воздействия на наши основные гипотезы по теории «надежных обязательств». Исследования в данной области вновь подтверждают наш тезис, согласно которому демократии, не пережившие в недавнем прошлом гражданских войн (что верно для всех стран, которые составляют группу «лидеров»), считают, что МУС — это институт, который они создали для «других» государств. Те, кто проектировал МУС, не предполагают, что их граждане подвергнутся преследованию с его стороны, однако они вполне обоснованно ожидают, что их официальные лица будут назначены на посты в МУС и будут на этих постах способствовать защите интересов своих государств и продвижению ценностей, которые защищают эти государства.

Возможно также, что на модели ратификации Римского статута влияют некоторые трудности внутри государства, которые в институциональном плане усложняют процесс сотрудничества с МУС^66. Для ответа на этот вопрос мы собрали сведения о том, необходимо ли данному государству для налаживания сотрудничества с МУС принимать поправки к конституции. Оказалось (что и неудивительно), что необходимость принятия таких поправок снижает вероятность ратификации на 49–61%, однако это никак не сказывается на сути теории «надежных обязательств».

Несколько однозначных критериев в табл. 1 оказались нулевыми. Мы также не обнаружили следов влияния на процесс ратификации факта участия соответствующих государств в текущих вооруженных конфликтах за их пределами (мы решили учитывать этот фактор, поскольку не хотели, чтобы из-за участия ряда стран в конфликтах в Ираке и Афганистане наши результаты исказились).

Мы учли также другие показатели преступлений — например, широкое применение пыток, амнистию виновных в преступлениях, подпадающих под юрисдикцию МУС, — однако ни один из них не сказался на полученных результатах (модель 3). Мы также рассмотрели возможности влияния общественных настроений (в целом благоприятных для МУС в Европе и резко негативных в США) на решение о ратификации (модель 4). Есть данные, что военный союз с Европой увеличивает шансы на ратификацию Римского статута^67, однако, вопреки ожиданиям, тот же эффект имеет и военная помощь со стороны США. У нас есть определенные доказательства в пользу тезиса о том, что так называемое соглашение по Статье 98 — двусторонние соглашения об отказе от сотрудничества с МУС при взаимном уголовном преследовании граждан государств—участников данного соглашения, — позитивно повлияли на решение государств о ратификации. Однако причины остались не ясны, так как США, скорее всего, заключит подобный договор именно с государством—членом МУС, при прочих равных условиях^68. Агитация в пользу МУС со стороны неправительственных организаций, участие в форумах по тематике МУС может увеличить шансы на ратификацию Статута, однако участие в многосторонних договорах, которые предусматривают взаимное преследование преступников, как оказывается, такого эффекта не имеет^69. В то время как результат от подобного сотрудничества не очень ясен, это все равно не влияет на нашу теорию о важности надежных обязательств для объяснения моделей ратификации Статута.

Наконец, мы анализируем состоятельность нашего тезиса о степени подотчетности национальных институтов. Согласно нашей теории, к содействию МУС склонны обращаться государства, не имеющие в своем распоряжении средств и институтов для задержания индивидов, в том числе правительственных чиновников и лиц, так или иначе находящихся на службе у правительств и несущих ответственность за военные преступления. Этим лицам государства стремятся «связать руки» при содействии МУС. Мы получили те же результаты, когда мы использовали шкалу Polity, чтобы измерить подотчетность (где 0 — это начало отсчета), — модель 6. Более того, государства, в которых весьма сложна ситуация с «верховенством закона», должны особенно стремиться сотрудничать с МУС, если их первоочередная цель действительное принятие на себя «надежных обязательств» и предотвращение массовых убийств. Модель 7 вполне подтверждает наши прогнозы. Государства, где о «верховенстве закона» вряд ли приходится говорить (самая нижняя отметка по шкале Всемирного банка — единица, см. Приложение с данными) и где в недавнем прошлом случались конфликты, были так же или даже в большей мере готовы ратифицировать договоры с МУС, чем государства с высоким уровнем законности и без опыта недавних гражданских войн. Страны с развитыми внутренними институтами способны с большей вероятностью наказать виновных, а те, которые прошли через гражданские войны, с вероятностью на 65% меньше склоняются к ратификации (уровень вероятности 0.349), чем страны с низким показателем верховенства закона, но без гражданских конфликтов, и с еще меньшей вероятностью ратифицировать, чем у стран со слабой законодательной системой и недавным опытом гражданской войны (вероятность 2,7).

В целом данные о ратификации Римского статута убедительно свидетельствуют, что основной мотив государств, предпринимающих такой шаг, — стремление взять на себя «надежные обязательства» и воздержаться в будущем от применения насилия. Более того, наши выводы совпадают с результатами, полученными другими исследователями. Согласно таким результатам, недемократические страны, пережившие гражданские войны в недавнем прошлом, в большей степени стремятся к сотрудничеству с МУС и готовы действовать в соответствии с ратифицированными документами^70. Многие государства ведут себя так, будто они имеют причины «связать себе руки» и признать юрисдикцию МУС. Если это действительно так, мы вправе ожидать также и от МУС обязательства оказать влияние на перспективы мирного урегулирования (данная проблема рассматривается в следующем подразделе статьи).

Надежность обязательств: «связывание рук» и перспективы мирного урегулирования

Тот факт, что недемократические государства, пережившие в недавнем прошлом гражданские войны, выказывают наибольшую готовность ратифицировать Римский статут, — свидетельство поведения, соответствующего теории «надежных обязательств». Однако каким образом относятся к этому те круги, на которые данные правительства, по-видимому, пытаются повлиять? Один из возможных ответов — подозрительно. Такой ответ соответствует теории о том, что правительство скорее избирает в качестве стратегической цели одного из участников внутреннего конфликта, нежели «связывает себе руки». В то время как правительства принимают на себя формально-юридические обязательства перед внешними инстанциями, наша теория «надежных обязательств» базируется в основном на проблеме доверия гражданского общества к данному правительству, включая его политических оппонентов, в том, что оно серьезно намерено снизить остроту внутреннего конфликта. Однако поверит ли общественность такому обязательству?

Очевидно, надежность такого обязательства невозможно проконтролировать. Однако мы можем оценивать степень воздействия ратификации Римского статута на предполагаемые последствия в поведении, вытекающие из теории «надежных обязательств». Если МУС на самом деле помогает правительству взять на себя такие обязательства перед политическими оппонентами, ратификация Римского статута, при прочих равных условиях, должна повысить шансы на мир. Акт самоограничения суверенитета касается вопроса о реальной цене, которую придется заплатить и правительству, и его оппонентам за массовые преступления; сам по себе он предполагает заключение перемирия, принятие неких мер укрепления доверия, а также в будущем достижение мирного урегулирования конфликта. По крайней мере, на это надеются те, кто считает МУС институтом, призванным способствовать делу мира и справедливости.

Согласно теории «надежных обязательств», именно МУС может способствовать движению к мирному урегулированию государств, в которых наблюдается дефицит доверия к правительству. Чтобы проверить действенность этого тезиса, мы начнем с использования простой модели перерыва в гражданской войне. При этом моделируется влияние МУС на возможность прекращения гражданских войн при помощи анализа исторических событий, о котором мы говорили раньше. В табл. 2 сведены случаи прекращения различных гражданских войн (определяются как годичный перерыв в боевых действиях с 1998 по 2007 г.) под влиянием ратификаций документов, касающихся МУС. Три разных подхода используются для определения подотчетности. К сожалению, колинеарность проблем в этот период времени не позволяет нам использовать данные Freedom House. Модель 1 классифицирует случаи по шкале Polity, модель 2 использует шкалу Всемирного банка по верховенству закона, модель 3 просчитывает степень подотчетности, учитывая и политические ограничения исполнительной власти. Представители исполнительной власти при высоких ограничениях подотчетны законодательной системе, оппозиционным политическим партиям и судебным органам, они еще больше зависят от них, если акторы имеют различные интересы, желание повлиять, контролировать процесс принятия решений правительством. Теория «надежных обязательств» предполагает, что Статут ратифицируют чаще для установления мира в тех странах, где у исполнительной власти меньше ограничений, и поэтому она институционально менее способна взять на себя обязательства придерживаться политики, в которой независимые акторы могут повлиять на ее деятельность. Результаты поразительным образом совпадают с предварительными выводами, базирующимися на нашей теории. Страны с крайне слабыми государственными механизмами подотчетности, ратифицировавшие Римский статут, с большей вероятностью могут хотя бы на время перестать использовать жесткие методы во внутренней политике после ратификации Статута, по сравнению с теми странами, в которых подотчетность чуть выше, но которые его не ратифицировали. Используя шкалу Polity и наши измерения ограничений для исполнительной власти, эффект от ратификации на прекращение гражданской войны статистически весьма заметен^71. Модель 1 показывает, что наименее демократичные правительства (по шкале Polity) в восемь раз вероятнее готовы завершить жестокий конфликт, если они ратифицировали договоры МУС (вероятность 7,84), чем в случае отказа от ратификации. В соответствии с моделью 3, среди правительств с наименьшими ограничениями ратификация ассоциируется с повышением на 9,5 пункта с изначального уровня вероятности завершения гражданской войны. Наконец, как теория и предсказывала, ратификация имеет небольшое влияние на мирный процесс в тех странах, где внутренние институты могут обеспечить реальную подотчетность правительства.

Эти результаты показывают, что ратификация дает сигнал внутренним оппозиционным силам, что правительство хочет снизить уровень насилия и в связи с этим готово наложить самоограничения. Разумеется, мы не утверждаем, что только МУС и преимущественно МУС в большинстве случаев ответствен за все перипетии гражданских войн и за их прекращение. Неудивительно, что интенсивность конфликта уменьшает вероятность его прекращения, как и попытки сторон конфликта достичь национального примирения, например, учредить комиссии по выявлению преступлений (модель 1). Другие факторы — военная мощь страны, стоит ли во главе государства военный, радиус конфликта, меры внешней помощи — большого влияния не имеют. Данные табл. 2 дают основания полагать, что государства, которым по наследству перешел низкий уровень общественного доверия, ратифицировавшие Римский статут, имеют больше оснований надеяться хотя бы на годичный перерыв в гражданской войне.

Таблица 2

Влияние ратификации Римского статута Международного уголовного суда
на прекращение гражданских войн

Независимые переменные

Модель 1

Модель 2

Модель 3

Индекс государственного устройства > 0

Индекс государственного устройства < 1

Индекс верховенства закона Всемирного банка > –1

Индекс верховенства закона Всемирного банка < –1

Политические ограничения > 0

Политические ограничения = 0

Ратификация

1,000

p = 0,853

7,84**

p = 0,047

1,00

p = 0,998

1,96

p = 0,344

1,00

p = 0,995

9,51*

p = 0,083

Интенсивность конфликта

1,05

p = 0,909

0,134***

p = 0,000

0,538

p = 0,120

0,262**

p = 0,012

0,631

p = 0,195

0,143***

p = 0,005

Комиссия по установлению истины

0,651

p = 0,366

0,204**

p = 0,043

0,278**

p = 0,041

0,762

p = 0,724

0,633

p = 0,335

0,211**

p = 0,024

Военная мощь страны

0,005

p = 0,745

0,000

p = 0,125

36,15

p = 0,856

0,000

p = 0,281

0,000

p = 0,421

0,000

p = 0,871

Зарегистрированное число военнослужащих

0,862

p = 0,401

0,513

p = 0,246

0,770

p = 0,110

1,31

p = 0,601

0,974

p = 0,873

0,647

p = 0,518

Исполняющие обязанности офицера

0,062*

p = 0,078

1,07

p = 0,918

1,57

p = 0,535

1,07

p = 0,906

0,613

p = 0,523

1,30

p = 0,734

Отношение общего объема иностранной помощи к ВВП

1,07**

p = 0,021

0,996

p = 0,912

1,02

p = 0,572

0,996

p = 0,854

1,01

p = 0,626

1,00

p = 0,938

Военный союз с США или европейской страной

0,784

p = 0,799

0,468

p = 0,644

1,80

p = 0,582

0,820

p = 0,872

1,02

p = 0,974

—

Общее число стран (или случаев)

24

28

25

23

31

19

Общее число событий

18

16

19

15

23

11

Общее число наблюдений

412

376

423

365

523

265

Примечания. В таблице используется модель пропорциональных рисков Кокса. Зависимая переменная — вероятность прекращения гражданской войны, 1998–2007 (только первый случай прекращения). Не представляется возможным проанализировать влияние ратификации для стран с рейтингом 0 по шкале Freedom House ввиду коллинеарности показателей в случае этой группы стран.

* — статистически значимо при 0,10; **— статистически значимо при 0,05; *** — статистически значимо при 0,01.

Таблица 3

Влияние ратификации Римского статута Международного уголовного суда
на заключение мирных соглашений (1998–2007)

Независимые переменные

Модель 1

Модель 2

Модель 3

Индекс демократии

Страны с показателем уровня верховенства закона

Исполнительные власти с уровнем ограничений

(Freedom House) > 0

(Freedom House) = 0

высоким (Всемирный банк) > 1

низким
(Всемирный банк) < –1

большим
(политические ограничения > 0)

меньшим
(политические ограничения = 0)

Ратификация

3,445*

p = 0,051

5,2***

p = 0,000

3,304

p = 0,299

3,89***

p = 0,000

2,426

p = 0,736

4,31***

p = 0,003

Подписание

–0,293

p = 0,298

–0,0995

p = 0,528

–0,201

p = 0,662

–0,198

p = 0,411

0,064

p = 0,94

–0,367

p = 0,469

Интенсивность конфликта

0,237*

p = 0,061

0,015

p = 0,972

0,293*

p = 0,073

0,041

p = 0,801

0,404***

p = 0,006

–0,088

p = 0,661

Численность вооруженных сил государства

0,041

p = 0,368

0,034

p = 0,643

0,011

p = 0,859

–0,002

p = 0,97

0,002

p = 0,983

0,007

p = 0,944

Исполняющие обязанности офицера

0,194

p = 0,377

–0,061

p = 0,699

0,122

p = 0,688

0,262*

p = 0,074

–0,226

p = 0,588

–0,041

p = 0,800

Общий объем финансовой помощи/ВВП

–0,006

p = 0,481

–0,050***

p = 0,001

–0,018

p = 0,223

–0,026***

p = 0,001

–0,023

p = 0,411

–0,025***

p = 0,006

Уголовное законодательство

–0,106

p = 0,655

–0,188

p = 0,359

–0,013

p = 0,966

–0,5**

p = 0,018

0,03

p = 0,956

–0,116

p = 0,557

Константа

–2,25***

p = 0,000

–2,69***

p = 0,000

–2,34***

p = 0,000

–2,18***

p = 0,000

–1,83

p = 0,102

–2,34***

p = 0,000

Общее количество наблюдений

1488

881

1662

704

1587

782

Примечание. Изменение пробит-регрессии инструментальной переменной в соответствии с ратификацией Римского статута Международного уголовного суда. Среднеквадратическая ошибка сохраняется. Соответствие = ратификация Римского статута МУС. Инструменты = нужна ли конституционная поправка для ратификации, количество ратифицированных договоров о правах человека, англосаксонская правовая семья, считая векторы и кубические сплайны для ратификации и мирных соглашений, а также все переменные перечисленные выше.

* — статистически значимо при 0,10; ** — статистически значимо при 0,05; *** — статистически значимо при 0,01.

Мы также можем проверить, заставляет ли ратификация Статута принимать какие-либо меры для достижения более длительного мира. У нас будет больше возможностей сделать рациональные умозаключения о последствиях ратификации документов по МУС, если мы используем двухэтапную модель, в которой уже заложено решение ратифицировать Статут. Другими словами, мы задаемся вопросом, каково влияние ратификации Римского статута на вероятность подписания мирного соглашения, учитывая, в первую очередь, сами факторы подписания документов. Используя модель статистической вероятности (описанную ниже), мы можем выделить наиболее точным образом фактор цены за принятие «надежных обязательств» как таковых. Для идентификации данной модели мы используем инструментарий, который способен прогнозировать ратификацию, но не увеличивает вероятность мирного завершения гражданской войны. Ранее мы рассматривали случаи, когда внимание акцентировалось на конституциональных ограничениях для ратификации (например, необходимость внесения поправок в конституцию), традиция гражданского права и подписание соглашений о соблюдении и защите прав человека как на предпосылках ратификации Римского статута. Тем не менее нет теоретических предпосылок рассматривать все эти обстоятельства как предварительные условия мирного завершения гражданской войны^72. Мы используем эти факторы в двухуровневой модели вероятности, отражающей зависимость от временного фактора, имеющей вектор с отрезками и кубический сплайн как для мирных договоренностей, так и для ратификации на второй стадии уравнения. Как и в табл. 2, для большей ясности, а также для более убедительного сравнения мы отдельно рассматриваем случаи гражданских войн в демократических и недемократических странах, высокий показатель верховенства закона или низкий и ограниченную или ничем не ограниченную исполнительную власть. Результаты нашего анализа отражены в табл. 3.

Результаты данного анализа однозначны и полностью соответствуют теории «надежных обязательств». В каждой модели ратификация Римского статута в недемократических государствах значительно повышает вероятность заключения мирного соглашения в этом государстве, которое совсем недавно пережило гражданскую войну. Между тем акт ратификации Римского статута государством с верховенством закона или в государствах, где деятельность высокопоставленных чиновников жестко контролируется государственными институтами, не влияет положительным образом на перспективы установления мира в этом государстве. Заметен позитивный эффект в странах, которые, по оценкам Freedom House, маркированы как «свободные», но это говорит о том, что положительный коэффициент гораздо меньше, чем ожидалось в странах, которые «несвободные». Эффект «связывания рук», производимый признанием юрисдикции МУС, дает результаты лишь в странах, которые без помощи извне не могут взять на себя «надежных обязательств». Как мы и должны были ожидать, акт ратификации не сильно влияет на миротворческий процесс в государствах, которые уже располагают действенными и ответственными национальными политическими и юридическими механизмами. Более того, стоило ожидать, что ратификация будет способствовать процессу путем ограничения суверенитета государства, однако для миротворчества это не столь важно, как для самого подписания. Каждая модель демонстрирует, какое влияние имеет подписание документов МУС, обозначая «намерение» государства сотрудничать с институтом. Если государство выражает только «намерение» сотрудничать, вероятность, что оно, при низких показателях верховенства закона, перейдет к мирному урегулированию внутреннего конфликта, не повышается. Это действительно свидетельствует, что использовать легально обязывающие договоренности крайне эффективно, чтобы достичь результатов, к которым стремятся обе стороны — правительство и его оппоненты.

Ратификация документов, связанных с МУС, действительно оказывает позитивное влияние на вероятность прогресса в мирном процессе, учитывая ряд факторов. Среди них — стоит ли во главе исполнительной власти военный или гражданский лидер. Военные лидеры чаще всего ассоциируются с мирным урегулированием только в одном случае — при низких показателях по верховенству закона, но никогда в демократических государствах с верховенством закона и ограниченной исполнительной властью, где шанс стать лидером у них и так невысок. Что же на самом деле будет влиять на исход, так это интенсивность конфликта. Там, где подотчетность правительства выше, там и конфликты высокой интенсивности всегда ассоциировались с большей вероятностью достижения мирного соглашения, чего нельзя ожидать от менее подотчетных правительств. Как оказывается, чем больше правительство подотчетно, тем больше у него желание положить конец войне. И, возможно, большее давление в этом желании на него оказывает общество. Внешняя помощь чаще ассоциируется со снижением возможности достичь мирного соглашения, особенно если вовлечено менее подотчетное правительство. Конечно, этот анализ не исключает и других возможностей — третья сторона может предложить помощь как раз в наиболее сложных для решения ситуациях, например, как в Израиле или Сомали.

Наконец, мы могли ошибиться, допуская, что недемократические правительства не способны брать на себя «надежные обязательства» о прекращении массовых преступлений. Вполне возможно, что такие правительства примут законы, которые в пределах данных государств рассматриваются их оппонентами именно как достойные доверия акты «связывания рук». Мы рассматриваем и такую возможность, используя данные, полученные в ходе нашего исследования о том, внесли ли недемократические правительства поправки в свои уголовные кодексы в одностороннем порядке, ратифицировали ли Статут МУС, включив в свой уголовный кодекс новые статьи, попадающие под юрисдикцию МУС^73. Если недемократические государства способны на деле убедить своих оппонентов, что они откажутся от организации массовых преступлений, используя средства принуждения только национальных институтов, мы должны считать такие изменения национального уголовного законодательства равнозначными принятию «надежных обязательств» перед МУС.

Между тем нет достаточно убедительных гипотез, которые побудили бы нас изменить мнение о неподотчетных правительствах. Напротив: поправки, вносимые в национальные уголовные кодексы, чтобы они соответствовали обязательствам перед МУС (которые мы обозначили как заимствованные статьи о «преступлениях против человечности», т.е. преступления, преследующиеся по закону внутренними органами государства), имеют, если вообще имеют, негативное влияние на вероятность достижения мирного урегулирования, особенно в странах с неподотчетными правительствами. Даже если они вносят подобные законы в свой кодекс, вряд ли можно надеяться, что это поможет установить мир между сторонами^74.

Заключение

Цель данной статьи — попытка дать ответ на один из непростых вопросов первого порядка международных отношений: почему государства по доброй воле делегируют одно из основных своих суверенных прав международному институту, над которым они не имеют политического контроля? Несмотря на удивительное количество случаев, когда правительство имело серьезные проблемы с внутренним серьезным конфликтом, оно не в состоянии справиться с военными преступлениями так, чтобы заслужить доверие от общественных групп или международного сообщества.. Один из возможных подходов к проблеме делегирования полномочий государств на международный уровень — рассмотрение этой проблемы с позиций теории «надежных обязательств». В рамках этой теории можно прогнозировать, что среди первых и самых активных сторонников МУС, ратифицировавших Римский статут, окажутся государства, на территории которых совершаются или могут совершиться преступления, подпадающие под юрисдикцию МУС, и которые при этом не располагают действенным внутригосударственным механизмом, позволяющим привлечь к ответственности государственных служащих, виновных в совершении данных преступлений.

Эмпирическим путем получены убедительные свидетельства в пользу именно такой интерпретации упомянутого выше делегирования полномочий. Несмотря на учет и альтернативных вариантов решения, мы все же пришли к выводу, что больше других склонны ратифицировать Римский статут именно наименее подотчетные правительства — наименее демократичные, со слабой репутацией в области прав человека, с недавним опытом насилия в ходе гражданских конфликтов, деятельность которых наименее ограничена. Наряду с государствами, граждане которых скорее всего никогда не подпадут под юрисдикцию МУС (и для которых цена от потери части суверенитета поэтому низкая), наименее ответственные и наиболее уязвимые правительства ратифицируют Римский статут в числе первых. Показатели, обычно ассоциируемые с необходимостью взять на себя «надежные обязательства» и покончить с массовыми убийствами как способ ведения боевых действий, обусловливают также и высокий уровень сотрудничества с МУС.

Новой чертой данного исследования стал анализ не только решения о взятии на себя соответствующих обязательств, но и поддающихся наблюдению последствий такого решения для начала миротворческих процессов в соответствующих государствах. Этот вывод, конечно, крайне важен, так как МУС часто критикуют, нередко безосновательно, как орган, деятельность которого на практике не всегда совпадает с уставными целями, в частности в области содействия поддержанию мира и стабильности во всем мире. Однако мы нашли доказательства, что для государств, не имеющих собственных механизмов для прекращения насилия, ратификация Римского статута и сотрудничество с МУС ассоциируется с первыми шагами к миру. Результаты наших исследований в трех областях — процесса ратификации, установления перемирия или окончания гражданской войны, разработки и подписания мирных соглашений — свидетельствуют, что мотивом передачи части суверенитета было желание некоторых государств заручиться доверием собственных граждан, пообещав им вести военные действия в соответствии с установленными правилами.

В данной статье мы также тщательно рассмотрели ряд правдоподобных альтернативных ответов на поставленные нами вопросы. Некоторые из этих вариантов признаны явно несостоятельными. Тезис, что ратификация Римского статута — акт чисто символический, не согласуется с фактами. Мы отмечаем, что МУС является институтом, в чьей власти посадить за решетку людей практически до конца их дней. Это нельзя объяснить только символическим решением, особенно если учесть, что одна из самых могущественных держав мира — США — предлагает альтернативный символический подход — отказ от ратификации Римского статута при сохранении за собой суверенного права проводить уголовное преследование своих граждан. У правительств обычно множество возможностей демонстрировать символические жесты в сфере международного права, ратифицируя многочисленные законы, не включающие статей о санкциях в случае их неисполнения. МУС, как очевидно, — не место для подобных жестов. Действительно, отсутствие какого-либо желания подражать соседям при решении ратифицировать Статут ярко контрастирует с эмпирическими данными в отношении широкого круга договоров по правам человека, выполнение которых не обеспечивается внешней силой. Сотрудничество государств с МУС нельзя рассматривать лишь как способ призвать других к ответственности. Мы указали, что прокурор МУС уполномочен расследовать ситуацию в целом, а не разбираться с отдельными индивидами. Государства, таким образом, рискуют тем, что их чиновники и органы могут подвергнуться уголовному преследованию в рамках МУС. Полученные нами нулевые показатели, характеризующие влияние продолжающихся гражданских войн, не подтверждают предположения, что государства используют МУС для уголовного преследования повстанцев. Желания подвергнуть уголовному преследованию опасных соседей исключать нельзя, однако, согласно результатам наших исследований, воздействие именно этого фактора весьма незначительно по сравнению с фактором гражданской войны в недавнем прошлом. Также слаб довод, в соответствии с которым ратификация Римского статута ставит цель связать руки будущему правительству. Трудно уйти от вывода о том, что фактор самоограничения суверенитета действующего правительства имеет огромное значение для понимания причин, по которым государство решило стать членом МУС.

Важно указать на то, что не явствует из нашего исследования. Мы не утверждаем, что МУС действительно сможет предотвратить все жестокие преступления в будущем^75. Мы не можем утверждать — и никто на нынешнем этапе исторического развития этого утверждать не может, — будто МУС будет способствовать окончательному примирению враждующих групп, которые годами ведут гражданскую войну друг против друга.

Мы также не утверждаем, что принятие на себя «надежных обязательств» — единственный стимул для правительства. На ратификацию Римского статута, как оказалось, влиял и тип внутренней юридической системы, в то время как в государствах с мощными вооруженными силами эта вероятность мала. Существует достаточно оснований для размышлений о возможном присоединения к МУС с точки зрения акторов, которые действуют в общей или же в гражданской сфере законодательства^76, конституциональных барьеров и важности военных (как группы интересов внутри страны) для дополнительного понимания причин при решении в пользу присоединения к МУС или против этого. Независимо от всех этих обстоятельств, мы собрали убедительные свидетельства, что правительства, располагающие наименьшими возможностями расследовать военные преступления, находятся в числе тех, кто с наивысшей долей вероятия готов признать новый судебный институт в правовой международной сфере, а также поведенческие данные, доказывающие, что обязательство правительства перед МУС играет значительную роль для его противников в государстве. Такие выводы не противоречат новому течению юридических исследований, посвященных роли международного права и его институтов в доктрине самоограничения суверенитета государств. При отсутствии международно-правовых инструментов невозможно было надеяться на получение таких результатов, которые реально достигнуты при их содействии^77.

Разумеется, мы не утверждаем, что наиболее значительным преимуществом от ратификации Римского статута будет возникновение описанного нами механизма «надежных обязательств»78. Важно напомнить, что данный механизм релевантен лишь для небольшого числа государств, имеющих, однако, крайне важное значение. Если в долгосрочной перспективе комбинированный подход, использующий теорию «связывания рук» и внесение поправок в национальное уголовное законодательство, которые предусматривает Римский статут, сможет уменьшить число массовых убийств и других тяжких преступлений и в конечном счете способствовать миру, это станет лучшим вкладом МУС в дело укрепления справедливости и стабильности.

Примечания

1 Исключения составляют, например: Fehl, 2004 и перечисленные ниже авторы.

2 Snyder and Vijnamuri, 2003/2004. Противоположный взгляд см. в: Mendez, 2001, где отмечается, что МУС вводит параметры, в рамках которых может быть достигнуто политическое урегулирование конфликтов.

3 Gilligan, 2006.

4 Akhavan, 2001; Scheffer, 2002.

5 Ku and Nzelibe, 2007.

6 Kiss, 2000.

7 Goldsmith, 2003.

8 Bloxham, 2006.

9 Об аргументах, объясняющих стремление в 1990-х годах крупных держав, таких как Великобритания, создать МУС, см. Katzenstein 2009. Автор утверждает, что эти страны хотели избежать прямой ответственности в виде подотчетной политики и поэтому предпочли переложить ее на независимый суд.

10 Fearon, 1997.

11 Dixon, 1994; Ho, 2202.

12 О мировой культуре, объясняющей широкое распространение изоморфизма «нация — государство», см.: Meyer et al., 1997.

13 О развитии международного права и юридических институтов за последние несколько десятилетий см.: Abbott and Snidal, 2000; Abbott et al., 2000; and Keohane, Moravcsik, and Slaughter, 2000.

14 Развитие этого вопроса описано в Danner, 2006. Об уроках трибунала по бывшей Югославии (ICTY) для МУС см.: Tochilovsky, 2003.

15 О ходе переговоров по этому вопросу и о влиянии на него со стороны активистов и НПО см.: Glasius, 2006; Lee, 1999; Pace and Schense, 2002.

16 См., напр., Заявление Норвегии, 12 ноября 2001. [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.iccnow.org/documents/Norway6thComm12Nov01.pdf/ Дата обращения: 8 января 2010.

17 В преамбуле к Статуту Международного уголовного суда это выглядит так: «Напоминая, что обязанностью каждого государства является осуществление его уголовной юрисдикции над лицами, несущими ответственность за совершение международных преступлений». См. Римский статут Международного уголовного суда, 17 июля 1998, UN Doc. A/CONF.183/9 (1998) (далее — Римский статут).

18 См. Римский статут, ст. 12 (2). Государство может также согласиться с юрисдикцией МУС в определенной ситуации ad hoc. Римский статут, ст. 12 (3). Кроме того, юрисдикция МУС распространяется на все дела, которые поручены ему Советом Безопасности ООН на основании статьи VII его Устава, независимо от того, ратифицировало ли Римский статут государство, на территории которого совершено данное преступление.

19 Lee, 1999: 28.

20 См.: Draft Statute for the International Criminal Court, in Report of the International Law Commission on the Work of its Forty-Sixth Session, UN GAOR, 49th Sess., Supp. No. 10, at 43–45 (Article 23 and 25), UN Doc. A/49/10 (1994), Повторно отпечатано в 1994 2 Y.B. Int’l L. Comm’n 46, UN Doc. A/CN.4/ Ser.A/1994/Add.1 (Часть 2).

21 Danner, 2003, 513–515. Учитывая возможность возбуждения политически мотивированного следствия или возбуждения его по незначительным мотивам (это особенно касается США), Римский статут предусматривает сдержки против безответственного поведения следователей.

22 Римский статут, ст. 120.

23 Государствам было официально позволено отсрочивать ратификацию Римского статута в течение семи лет, по истечении которых государство становится участником договора (ст. 124). До сих пор только Франция (которая настаивала на включение в текст договора этой статьи) и Колумбия использовали эту возможность.

24 Римский статут, ст. 27.

25 Согласно заявлению прокурорского офиса МУС, «следствие будет инициироваться в отношении руководителей, которые несут наибольшую ответственность за преступления». Цит. по “Paper on Some Policy Issues Before the Prosecutor,” Офис Прокурора, Международный уголовный суд, 3 сентября 2003. [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.icccpi.int/NR/rdonlyres/4780FCDE-7428-455A-BE01-E3BEE06920B4/248462/372619.pdf/, дата обращения: 8 января 2010.

26 См. Римский статут (Преамбула): расследование МУС «будет дополнять национальную уголовную юрисдикцию».

27 “A Global Web of Justice is Up and Running”, International Herald Tribune (издание онлайн), 12 июня, 2006. [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.iht.com/articles/2006/06/11/opinion/edocampo.php, дата обращения: 8 января 2010.

28 Римский статут, ст. 17 (1) (а).

29 См.: Офис Прокурора, Международный уголовный суд, третий доклад Прокурора МУС, г-на Льюиса Морено Окампо, согласно резолюции СБ ООН 1593 (2005), 14 June 2006. [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.issafrica.org/AF/profiles/sudan/darfur/iccunscjun05.pdf, дата обращения 8 января 2010.

30 Римский статут, ст. 14.

31 Заявление Прокурора МУС по вопросу преступлений, совершенных в лагере Барлония в Уганде, 23 февраля 2004.

32 Peskin, 2008.

33 Сербия, например, понесла значительные убытки в связи с неспособностью выдать граждан, обвиненных трибуналом по бывшей Югославии. См.: “A Serbian Region Unravels with Its Textile Industry,” New York Times (онлайн-издание), January 29, 2007. [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.nytimes.com/2007/01/29/world/europe/29serbia.html?_r=1&oref=slogin, дата обращения 8 января 2010.

34 По данной проблеме см., например: Elster, 1979; Fearon, 1978, Holmes, 1988. В международной практике «надежные обязательства» встречаются часто. Инвестиционные соглашения с независимыми институтами для разрешения конфликта (Elkins, Guzman, Simmons, 2006), установление курса обмена валют (Bernhard, Broz, Clark, 2002: 706) и международные доктрины по сохранению статус-кво (Ratner, 2003).

35 Парадоксально, что сильные акторы могут пострадать от собственной доминирующей стратегии. См.: Maoz and Felsenthal, 1987.

36 Fearon, 1997: 70.

37 Walter, 1999: 129. См. также анализ дилеммы безопасности в гражданских войнах: Barry Posen, 1993. Невозможность достижения соглашения, которое можно было бы провести в жизнь, основная проблема статьи Гаррисона Вагнера: Wagner, 2000: 480.

38 Valentino, Huth and Croco, 2006.

39 Valentino, Huth and Balch-Lindsay, 2004: 376. Авторы отмечают, что «преднамеренное убийство гражданских лиц часто рассматривается как военная стратегия, направленная на борьбу с мощными повстанческими выступлениями».

40 Carr (2003) подчеркивает, что «государство или фракция, которые чаще и охотнее других прибегают к насилию против мирного населения, а также делают это наиболее жестоким образом, потерпели крах в попытках добиться своих целей, и их существование близится к концу».

41 Мегре (Mégret, 2005: xi, 32) теоретически обосновывает приверженность обязательствам в рамках МУС как «международное обязательство, ограниченное во времени».

42 Мы употребляем термин «ратификация», но также подразумеваем и процесс вступления Статута в силу.

43 Такое поведение попадает под определение «самоограничения» у Маоса и Фелсентала. См.: Maoz and Felsenthal, 1987: 187.

44 О замене международными институтами слабых или несуществующих национальных институтов см.: Simmons and Martin, 2002: 747–749.

45 Термин «цена суверенитета» здесь и повсюду в научной литературе используется для обозначения издержек, которые государство несет, когда делегирует свои полномочия международным институтам, на решение которых оно повлиять не может. См.: Abbot and Snidal, 2000; Bradley and Kelley, 2008: 19. Эти авторы указывают, что «цена суверенитета» выше в тех сферах, которые традиционно регулировались государством, в частности для уголовного правосудия и наказания.

46 Выдержки из дискуссии на Шестом комитете по вопросу 164: Учреждение Международного Криминального Суда, 56 ГА ООН, 12–13 ноября 2001. [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://coalitionfortheicc.org/documents/Norway6thComm12Nov01.pdf.

47 См., например: Dixon, 1994: 15–18. Однако Джек Голдсмит и Эрик Познер утверждают, что космополитические акции, вроде совместных действий с МУС, не слишком совместимы с принципами демократического правления. См.: Goldsmith and Posner, 2005: 225–216.

48 См.: Mearsheimer, 2001 по вопросу более реалистичного подхода.

49 Заявление посла Аллиена Кану, главы делегации Сьерра-Леоне на 4-м заседании Ассамблеи стран, поддерживающих МУС.

50 Заявление Перси Метсинга Мангоаэлы (Metsing Mangoaela), постоянного представителя Лесото в ООН, на первом заседании Ассамблеи стран, поддерживающих МУС, 9 сентября 2002.

51 Заявление Деяна Саховича, чрезвычайного и полномочного посла Федеральной Республики Югославии при ООН. Подготовительная комиссия МУС. 1 июля 2002.

52 События, сыгравшие важнейшую роль в становлении международного уголовного права, преступления в Югославии и Руанде, были совершены именно в ходе гражданских войн. Преступления, которые стали первыми делами МУС, также были совершены во время гражданских войн в Демократической Республике Конго, Уганде, Центрально-Африканской Республике и Судане. Основные дискуссии вокруг МУС в основном связаны с вопросом, как именно он будет влиять на гражданские конфликты. См., например: Farer, 2000. Мы согласны с Ку и Нзелибе (Ku and Nzelibe, 2006: 780), которые утверждают, что «и по юридическим, и по политическим причинам расследования МУС будут направлены почти исключительно против лиц, участвующих в гражданских конфликтах».

53 Таблица 1А: Valentino, Huth and Balch-Lindsay 2004 свидетельствует, что 27 из 30 эпизодов массовых убийств в войнах 1945–2000 гг. произошли в ходе гражданских войн. См. также: Easterly, Gatti and Kurlat, 2006; Humphreys and Weinstein, 2006.

54 Такое утверждение поддерживается все большим числом ученых, которые полагают, что в демократических странах «внутренняя» цена суверенитета выше, чем в недемократических. См.: Schulz, 2001: 34.

55 UCDR/PRIO Armed Conflict Dataset Codebook 3.10 (defining conflict intensity) (Version 3-2005)) [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.prio.no/CSCW/Datasets/Armed-Conflict/UCDP-PRIO/. Дата обращения 8 января 2010. Приложения к этой статье доступны по адресу: [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://scholar.iq.harvard.edu/bsimmons/publications/credible-commitments/, дата обращения 2 февраля 2010. В Приложении А перечислены страны, пережившие гражданскую войну с 1990 г., согласно указанному определению. В Приложении В описаны все переменные, использованные в этом исследовании.

56 Римский статут (ст. 127 (1)) позволяет правительствам выходить из-под юрисдикции МУС, в должных формах предупредив о выходе за год. Правительство, однако, не освобождается от каких-либо обязательств сотрудничества с МУС, взятых на себя за годы членства в нем (ст. 127 (2)).

57 См. Венскую конвенцию о праве международных договоров, ст. 18; Swaine, 2003: 2071.

5^8 Как правило, мы пользуемся пропорциональной моделью регрессии Кокса, рассматривая некоторое число постоянно действующих и категориальных прогностических показателей. Поскольку некоторые из них изменяются во времени, мы также учитываем этот фактор. Модель Кокса оценивает «рейтинг случайностей», который определяется формулой:

h(t) = [вероятность события в промежуток времени между t и t + 1] /
t + 1 (возможность события после времени t),

причем t + 1 — это вероятность события после времени t. «Событие» — это ратификация Статута. Кривая случайностей затем моделируется как базовая функция случайности (ho) во время t, что просто является возможностью наблюдать все объясняющие переменные с нуля, а также те объясняющие переменные, измерение которых обозначает пропорциональные изменения по отношению к базовой кривой. Нулевая гипотеза заключается в том, что соотношение пропорциональной модели регрессии с любой объясняющей переменной будет равно единице (т.е. она не имеет влияния на базовую функцию).

59 Отметим, что недемократические государства (государства с низким уровнем правового регулирования), не пережившие в недавнем прошлом гражданской войны, исключены из нашего анализа, в котором сравниваются все три параметра — демократия (верховенство закона)/конфликты.

60 Схожий аргумент касательно Европейского суда по правам человека см.: Moravcsik, 2000.

61 Нулевые результаты были отмечены как в случаях совмещения опыта гражданской войны и «стандартного отклонения от курса правящего режима», так и в случаях наложения на гражданский конфликт издержек «переходного демократического режима» (показатель более 7 по 10-балльной шкале) — данные могут быть предоставлены авторами.

62 См.: Neumayer, 2009.

63 См.: Simmons, 2009, chap. 3.

64 Ibid.

65 Некоторые исследователи рассматривали МУС прежде всего как институт по защите прав человека, см.: Smith, 2004.

66 В качестве примера ограничений, закрепленных в конституции и приведших к отсрочке в ратификации, см. случай Японии, описанный у Meierhenrich and Ko, 2009.

67 Военный союз с Европой включает союзные отношения и с западноевропейскими и восточноевропейскими странами (в качестве пустых переменных или совсем незначительных), так что речь не идет только об эффекте от сотрудничества с НАТО.

68 Включение индикатора для Статьи 98 Соглашения с США в базовую модель приблизительно вдвое увеличило возможность ратификации Статута МУС (р = 049). Авторы готовы поделиться результатами, но те не имеют влияния на главные выводы.

69 Все эти варианты обозначены в Приложении В. [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://scholar.iq.harvard.edu/bsimmons/publications/credible-commitments.

70 Danner and Simmons, 2006.

71 Когда единица анализа — конфликт (или же ряд одновременных множественных конфликтов и их возобновление после того, как они закончились год назад), фактор верховенства закона также поддерживает нашу теорию. Анализируя конфликты таким образом, мы считаем, что ратификация среди стран с наиболее низким показателем верховенства закона повысила возможность завершить гражданскую войну в пять раз, но при этом не имела эффекта в тех случаях, когда вероятность превышала –1 по шкале верховенства закона. Авторы готовы предоставить данные.

72 Эти эмпирические показатели также не дают возможности говорить о предсказании скорого установления мира. Результаты модели вероятности, в которой заключение мира — зависимая переменная (мнимое значение R^2 = 0,0091). И эти инструменты, являясь объясняющими переменными, показывают, что они вряд ли будут соотноситься с выводами. В отношении переменной по поправкам к конституции коэффициент составляет –0,249, с погрешностью в 0,386 и Р > |z| от 0,519. Для ратификации коэффициент равен 0,045 при погрешности 0,081 и Р > |z| от 0,578. Для британского правового наследия (общего права) — коэффициент равен 0,150 с погрешностью в 0,209 и Р > |z| от 0,472. А для графы по военным коэффициент составляет 0,013 с погрешностью в 0,043 и Р > |z| от 0,762.

73 Для этого положения уголовного законодательства мы отметили в кодах, было ли в уголовном кодексе страны положение о наказании за «преступления против человечности». Так как страны, которые не ратифицировали Статут, могут изменить свой уголовный кодекс (возможно, чтобы избежать юрисдикции МУС) и так как правительственные партии не могут законодательно заставить сделать это, мы смоделировали решение любого государства (не только ратифицировавших Статут) изменить свой уголовный кодекс подобным образом.

74 По поводу этой проблемы, связанной с неверным введением уголовных стандартов МУС в гражданский уголовный кодекс, см.: Bacio Terracino, 2007.

75 Существующие исследования показывают своеобразный характер не общих трендов, а скорее частных случаев, которые не объясняют, каким образом может действовать МУС. См., например: Alexander, 2009/2009.

76 Результаты законодательной системы общего права в данном случае совпадают с результатами, полученными Simmons (2009). См. также: Powell and Mitchell, 2008.

77 См.: Fortna, 2003; Martin, 2005.

78 Cм.: Slaughter and Burke-White, 2006: 339–431.

Литература

Abbott, KennethW., Robert O. Keohane, Andrew Moravcsik, Anne-Marie Slaughter, and Duncan Snidal. 2000. The Concept of Legalization. International Organization 54 (3):401–419.

Abbott, Kenneth W., and Duncan Snidal. 2000. Hard and Soft Law in International Governance. International Organization 54 (3):421–456.

Akhavan, Payam. 2001. Beyond Impunity: Can International Criminal Justice Prevent Future Atrocities?

American Journal of International Law 95 (1):7–31.

Alexander, James F. 2008/09. The International Criminal Court and the Prevention of Atrocities: Predicting the Court’s Impact. Villanova Law Review 54:1–55.

Bacio Terracino, Julio. 2007. National Implementation of ICC Crimes: Impact on National Jurisdictions and the ICC. Journal of International Criminal Justice 5 (2):421–440.

Bernhard, William, J. Lawrence Broz, and William Roberts Clark. 2002. The Political Economy of Monetary Institutions. International Organization 56 (4):693–723.

Bloxham, Donald. 2006. Beyond ‘Realism’ and Legalism: A Historical Perspective on the Limits of International Humanitarian Law. European Review 14 (4):457–470.

Bradley, Curt, and Judith Kelley. 2008. The Concept of International Delegation. Law and Contemporary Problems 71 (1):1–36.

Burke-White, William W. 2008. Proactive Complementarity: The International Criminal Court and National Courts in the Rome System of Justice. Harvard International Law Journal 49 (1):53–108.

Carr, Caleb. 2003. The Lessons of Terror: A History of Warfare Against Civilians. New York: Random House.

Danner, Allison Marston. 2003. Enhancing the Legitimacy and Accountability of Prosecutorial Discretion at the International Criminal Court. American Journal of International Law 97 (3):510–552.

Danner, Allison Marston. 2006. When Courts Make Law: How the International Criminal Tribunals Recast the Laws of War. Vanderbilt Law Review 59 (1):1–66.

Danner, Allison, and Beth A. Simmons. 2006. Why States Join the International Criminal Court. Manuscript. Available at http://www.law.northwestern.edu/colloquium/international/Danner.pdf. Accessed 8 January 2010.

Dixon, William J. 1994. Democracy and the Peaceful Settlement of International Conflict. American Political Science Review 88 (1):14–32.

Easterly, William, Roberta Gatti, and Sergio Kurlat. 2006. Development, Democracy and Mass Killings.

Working Paper #93. Washington, D.C.: Center for Global Development.

Elkins, Zachary, Andrew T. Guzman, and Beth A. Simmons. 2006. Competing for Capital: The Diffusion of Bilateral Investment Treaties, 1960–2000. International Organization 60 (4):811–846.

Elster, Jon. 1979. Ulysses and the Sirens: Studies in Rationality and Irrationality. Cambridge: Cambridge University Press.

Farer, Tom J. 2000. Restraining the Barbarians: Can International Criminal Law Help? Human Rights Quarterly 22 (1):90–117.

Fearon, James D. 1997. Signaling Foreign Policy Interests: Tying Hands Versus Sinking Costs. Journal of Conflict Resolution 41 (1):68–90.

Fehl, Caroline. 2004. Explaining the International Criminal Court: A ‘Practice Test’ for Rationalist and Constructivist Approaches. European Journal of International Relations 10 (3):357–394.

Fortna, Virginia Page. 2003. Scraps of Paper? Agreements and the Durability of Peace. International Organization 57 (2):337–372.

Gilligan, Michael J. 2006. Is Enforcement Necessary for Effectiveness? A Model of the International Criminal Regime. International Organization 60 (4):935–967.

Glasius, Marlies. 2006. The International Criminal Court: A Global Civil Society Achievement. London: Routledge.

Goldsmith, Jack L. 2003. The Self-Defeating International Criminal Court. Chicago Law Review 70 (1):89–104.

Goldsmith, Jack L., and Eric A. Posner. 2005. The Limits of International Law. New York: Oxford University Press.

Ho, Daniel E. 2002. Compliance and International Soft Law: Why Do Countries Implement the Basle Accord? Journal of International Economic Law 5 (3):647–688.

Holmes, Stephen. 1988. Precommitment and the Paradox of Democracy. In Constitutionalism and Democracy, edited by Jon Elster and Rune Slagstad, 195–240. Cambridge: Cambridge University Press.

Humphreys, Macartan, and Jeremy M. Weinstein. 2006. Handling and Manhandling Civilians in Civil War. American Political Science Review 100 (3):429–447.

Katzenstein, Suzanne. 2009. Strategic Delegation and the Establishment of the International Criminal Court. Paper presented at the 67th Annual Meeting of the Midwest Political Science Association, April, Chicago.

Keohane, Robert O., Andrew Moravcsik, and Anne-Marie Slaughter. 2000. Legalized Dispute Resolution: Interstate and Transnational. International Organization 54 (3):457–488.

Kiss, Elizabeth. 2000. Moral Ambition Within and Beyond Political Constraints: Reflections on Restorative Justice. In Truth V. Justice: The Morality of Truth Commissions, edited by Robert I. Rotberg and Dennis Thompson, 68–98. Princeton, N.J.: Princeton University Press.

Ku, Julian, and Jide Nzelibe. 2006. Do International Criminal Tribunals Deter or Exacerbate Humanitarian Atrocities? Washington University Law Quarterly 84 (4):777–833.

Lee, Roy S. K. 1999. Introduction: The Rome Conference and Its Contribution to International Law. In The International Criminal Court: The Making of the Rome Statute—Issues, Negotiations, and Results, edited by Roy S. Lee, 1–39. The Hague, Netherlands: Kluwer Law International.

Maoz, Zeev, and Dan S. Felsenthal. 1987. Self-Binding Commitments, the Inducement of Trust, Social Choice, and the Theory of International Cooperation. International Studies Quarterly 31 (2):177–200.

Martin, Lisa L. 2005. The President and International Commitments: Treaties as Signaling Devices. Presidential Studies Quarterly 35 (3):440–465.

Mearsheimer, John J. 2001. The Tragedy of Great Power Politics. New York: Norton.

Mégret, Frédéric. 2005. Why Would States Want to Join the ICC? A Theoretical Exploration Based on the Legal Nature of Complementarity. In Complementary Views on Complementarity, edited by Jann K. Kleffner and Gerben Kor, 1–52. The Hague, Netherlands: T.M.C. Asser Press.

Meierhenrich, Jens, and Keiko Ko. 2009. How Do States Join the International Criminal Court? The Implementation of the Rome Statute in Japan. Journal of International Criminal Justice 7 (2):233–256.

Méndez, Juan E. 2001. National Reconciliation, Transnational Justice, and the International Criminal Court. Ethics and International Affairs 15 (1):25–44.

Meyer, John W., John Boli, George M. Thomas, and Francisco O. Ramirez. 1997. World Society and the Nation-State. American Journal of Sociology 103 (1):144–181.

Moravcsik, Andrew. 2000. The Origins of Human Rights Regimes: Democratic Delegation in Postwar Europe. International Organization 54 (2):217–252.

Neumayer, Eric. 2009. A New Moral Hazard? Military Intervention, Peacekeeping and the International Criminal Court. Journal of Peace Research 46 (5):659–760.

Pace, William R., and Jennifer Schense. 2002. The Role of Non-Governmental Organizations. In The Rome Statute of the International Criminal Court: A Commentary, edited by Antonio Cassese, Paola Gaeta, and John R. W. D. Jones, 105–143. Oxford, England: Oxford University Press.

Peskin, Victor A. 2008. International Justice in Rwanda and the Balkans: Virtual Trials and the Struggle for State Cooperation. New York: Cambridge University Press.

Posen, Barry R. 1993. The Security Dilemma and Ethnic Conflict. Survival 35 (1):27–47.

Powell, Emilia Justyna, and Sara McLaughlin Mitchell. 2008. The Creation and Expansion of the International Criminal Court: A Legal Explanation. Paper presented at the 66th Annual Meeting of the Midwest Political Science Association, April, Chicago.

Ratner, Steven R. 2003. Precommitment Theory and International Law: Starting a Conversation. Texas Law Review 81 (7):2055–2081.

Scheffer, David J. 2002. Staying the Course with the International Criminal Court. Cornell International Law Journal 35 (1):47–100.

Schultz, Kenneth A. 2001. Looking for Audience Costs. The Journal of Conflict Resolution 45 (1):32–60. Simmons, Beth A. 2009. Mobilizing for Human Rights: International Law in Domestic Politics. New York: Cambridge University Press.

Simmons, Beth A., and Lisa Martin. 2002. International Organizations and Institutions. In Handbook of International Relations, edited by Walter Carlsnaes, Thomas Risse, and Beth A. Simmons, 192–211. London: Sage Publications.

Slaughter, Anne-Marie, and William Burke-White. 2006. The Future of International Law Is Domestic (or, The European Way of Law). Harvard International Law Journal 47 (2):327–352.

Smith, Heather. 2004. The International Criminal Court and Regional Diffusion. Paper presented at the 5th Pan-European Conference on International Relations, September, The Hague, Netherlands.

Snyder, Jack L., and Leslie Vinjamuri. 2003/2004. Trials and Errors: Principle and Pragmatism in Strategies of International Justice. International Security 28 (3):5–44.

Swaine, Edward T. 2003. Unsigning. Stanford Law Review 55 (5):2061–2090.

Tochilovsky, Vladimir. 2003. Globalizing Criminal Justice: Challenges for the International Criminal Court. Global Governance 9 (3):291–299.

Valentino, Benjamin, Paul Huth, and Dylan Balch-Lindsay. 2004. ‘Draining the Sea’: Mass Killing and Guerrilla Warfare. International Organization 58 (2):375–407.

Valentino, Benjamin, Paul Huth, and Sarah Croco. 2006. Covenants Without the Sword: International Law and the Protection of Civilians in Times of War. World Politics 58 (3):339–377.

Wagner, R. Harrison. 2000. Bargaining and War. American Journal of Political Science 44 (3):469–484.

Walter, Barbara F 1999. Designing Transitions from Civil War: Demobilization, Democratization, and Commitments to Peace. International Security 24 (1):127–155.

Взаимовлияние международного права и международных отношений в гуманитарных областях

Джон Вестерн, Джошуа Гольдстайн

Совершеннолетие гуманитарных интервенций
Уроки: от Сомали до Ливии********

Введение

Как только НАТО предприняло свою первую воздушную атаку против Ливии, эта миссия, а вместе с ней и более общая концепция вмешательства в гуманитарных целях немедленно вызвали полемику. Через несколько дней после того, как Совет Безопасности ООН дал полномочия международным силам выступить в защиту гражданского населения и создать зону, запрещенную для полетов, НАТО, похоже, превысило свои полномочия, когда несколько членов альянса прямо потребовали отставки ливийского лидера Муаммара Каддафи. Вскоре стало ясно, что борьба будет более продолжительной, чем ожидалось. Реалисты в сфере международной политики и другие критики сравнили операцию в Ливии с катастрофическими военными действиями начала 1990-х годов в Сомали, Руанде и Боснии, заявив, что гуманитарные интервенции — неправильная реакция на насилие и гражданскую войну внутри отдельной страны, особенно в свете неудач в Афганистане и Ираке.

В какой-то степени широкомасштабный скептицизм можно понять, поскольку неудачи прошлых лет оставили более глубокий след, нежели успехи, а иностранные интервенции всегда сталкиваются с большими проблемами. Тем не менее этот скептицизм безоснователен. Несмотря на неудачи в начале Ливийской операции, успехи НАТО в сфере защиты гражданского населения и помощи повстанцам в свержении коррумпированного лидера стали для гуманитарных интервенций скорее правилом, чем исключением. По мере того как Ливия и международное сообщество готовятся к переходному периоду после правления Каддафи, важно проанализировать общую картину, связанную с гуманитарными интервенциями, и надо сказать, что она носит позитивный характер. В последние 20 лет международное сообщество все более успешно применяет военную силу для прекращения или предотвращения массовых злодеяний.

Укоренению концепции гуманитарных интервенций также способствовала эволюция международных норм в сфере борьбы с насилием, особенно после появления доктрины «ответственности за защиту» (или «обязанности предоставлять защиту»), которая подразумевает наличие у международного сообщества особого комплекса обязательств по защите гражданских лиц (с применением силы в случае необходимости) от военных преступлений, преступлений против человечности, этнических чисток и геноцида, если национальное правительство не способно это сделать. Доктрина стала неотъемлемой частью расширяющегося набора стратегий управления конфликтами, включающего сегодня активные операции по поддержанию мира и все более эффективные механизмы международной уголовной юстиции. Эти стратегии в совокупности обеспечили наступление эры сокращения числа вооруженных конфликтов с более редкими войнами и меньшим числом жертв среди гражданских лиц по сравнению с прошлым.

Бурное десятилетие

Доктрина современных гуманитарных интервенций появилась после окончания холодной войны. Триумф либеральной демократии над коммунизмом укрепил оптимизм западных лидеров в их способности, как никогда ранее, решать мировые проблемы. Для защиты бедных стран от агрессии, репрессий и голода стало возможным применение военной силы, ранее сдерживаемой соперничеством супердержав. В то же время изменяющаяся ситуация в мире породила новые проблемы, требующие немедленных действий: в бывших коммунистических странах разразились конфликты на национальной и этнической почве, а население многих стран Африки хронически страдало от голода и нестабильности. В то же время сформировался новый мировой порядок, которому были присущи частые жестокие войны с гражданским населением в качестве цели. Эмоциональное воздействие этих конфликтов усиливали новые телекоммуникационные технологии: они могли транслировать на весь мир пронзительные запечатления человеческих страданий. В публичных дискуссиях впервые за десятилетия стали регулярно звучать термины «геноцид» и «этнические чистки».

Западные политические элиты с трудом разрабатывали методы реагирования на новые реалии. В декабре 1992 г. американские морские пехотинцы прибыли в Сомали для обеспечения мер борьбы с голодом, поскольку разразившаяся там гражданская война поставила эти меры под угрозу. В тот период было недостаточно правил или норм о таких интервенциях при полном отсутствии серьезных планов в отношении характера сил и тактики установления долгосрочной стабильности. Само прибытие морских пехотинцев фактически обнажило пропасть между военной теорией и практикой: до зубов вооруженный десант высадился на берег, оккупированный лишь несколькими десятками журналистов с камерами в руках.

Хотя сомалийская кампания в итоге оказалась успешной с точки зрения защиты гражданского населения, ее результаты в части политических и стратегических реалий Сомали и устранения причин конфликта были существенно скромнее. Американские военные были вовлечены в реальные боевые действия против группы боевиков. В октябре 1993 г. произошел инцидент, получивший название «Сбитые “Блэк Хоки”» (Black Hawk Down incident), в ходе которого погибли 18 американских солдат, и тело одного из них протащили по улицам Могадишо перед объективами работающих телекамер. Под давлением внутри страны и в отсутствие стратегической цели, президент Билл Клинтон приказал срочно вывести американские войска из Сомали. Этому примеру вскоре последовала ООН, и страна осталась лицом к лицу с войной, которая продолжается и по сей день.

Между тем через два дня после фиаско под названием «Сбитые “Блэк Хоки”» Совет Безопасности ООН санкционировал миссию по поддержанию мира в Руанде, где мирный договор открывал перспективы прекращения войны. Примечательно, что международный контингент был малочисленным и располагал очень ограниченными ресурсами. Экстремисты хуту извлекли уроки из нерешительных действий международного сообщества в Сомали, и в апреле 1994 г., когда конфликт вспыхнул вновь, они убили десять бельгийских миротворцев, чтобы заставить контингент ООН под руководством Бельгии покинуть страну. Как и следовало ожидать, большинство миротворцев покинуло Руанду, и мировое сообщество ничего не предприняло, когда в течение нескольких месяцев в стране погибло более полумиллиона гражданских лиц.

Приблизительно в то же время в бывшей Югославии разразилась жестокая война, на которую Запад отреагировал растерянно и неумело. На первых порах в 1992 г. государственный секретарь США Джеймс Бейкер заявил, что «наши в этой драке не участвуют». Даже после того, как мир узнал о десятках тысяч жертв среди гражданского населения, в мае 1993 г. Уоррен Кристофер, госсекретарь в период президентства Клинтона, охарактеризовал так называемую межэтническую ненависть, существовавшую в стране, как, вероятно, неразрешимую «проблему, ниспосланную из ада». Не желая рисковать жизнями своих солдат или использовать слово «геноцид» со всеми его политическими, юридическими и моральными последствиями, США и европейские страны отказались от идеи полномасштабной интервенции и вместо этого одобрили отправку контингента ООН по поддержанию мира, который обнаружил в стране очень мало мира, который надлежало поддерживать. Порой контингент ООН фактически играл отрицательную роль, обещая поддержку, которую не мог предоставить, снабжая агрессоров топливом и деньгами в обмен на право обеспечивать осажденных заложников гуманитарной помощью.

Опыт в Сомали, Руанде и бывшей Югославии был унизительным для ООН и западных держав. Похоже, военные преступники в других частях света пришли к выводу, что несколькими жертвами можно запугать международное сообщество. А в США ряд видных критиков пришли к заключению, что гуманитарные интервенции — весьма неудачная идея.

Политолог Самуэль Хантингтон заявил, что «нет никаких моральных оправданий и политических обоснований» рисковать жизнями американских солдат во внутренних конфликтах других стран, а позднее добавил, что «ненависть присуща человеческой натуре». Генри Киссинджер опасался, что США увязнут в том, что он назвал «бездонным котлованом балканских страстей», и советовал не вмешиваться, если только на карту не поставлены важнейшие стратегические интересы. Некоторые критики пришли к заключению, что применение военной силы для защиты людей часто приводит к затягиванию гражданской войны, эскалации насилия и большему числу жертв, нежели при ином развитии событий. Другие считают, что интервенция фундаментальным образом изменяет конкуренцию между политическими группировками и партиями, создавая долгосрочную нестабильность или продолжительную зависимость от международного сообщества.

И все же международные акторы не отказались от идеи интервенции и попыток защищать гражданское население. Наоборот, основные страны—участницы интервенций и ООН предпринимали, на фоне насилия, системный анализ своих прошлых неудач, обновляли интервенционные стратегии и способствовали распространению новых норм, направленных на защиту гражданского населения.

Переломный момент наступил в 1995 г., когда боснийские сербы казнили более 7 тыс. пленников в Сребренице, районе безопасности, обозначенном ООН. Администрация Клинтона отреагировала немедленно и решительно, проведя мощную дипломатическую и военную операцию по прекращению войны. В результате настойчивой дипломатической работы Энтони Лейка, советника по национальной безопасности США, удалось убедить колеблющихся европейцев и руководителей миротворческих сил ООН поддержать операцию «Обдуманная сила» — агрессивную воздушную кампанию НАТО по бомбардировке позиций боснийских сербов. Это заставило Сербию сесть за стол переговоров, в результате которых помощник госсекретаря США Ричард Холлбрук подготовил текст Дейтонского соглашения, положившего конец войне. Вместо злополучного контингента ООН НАТО направило в «зону разъединения» враждующих сторон 60 тыс. хорошо вооруженных военных, предотвратив тем самым новые столкновения.

«Проблема, ниспосланная из ада» была немедленно решена, и в следующем десятилетии миссия миротворцев под руководством США в Боснии не потеряла в бою ни одного человека. В отличие от предыдущих интервенций в период после подписания Дейтонского соглашения международные силы по поддержанию мира действовали согласованно, энергично и последовательно, более 15 лет предотвращая этническое насилие. Нововведением, связанным с этими событиями, является Международный трибунал по бывшей Югославии (МТБЮ) — суд, который вынес приговор 161 военному преступнику, включая всех главных сербских лидеров военного времени. Несмотря на широкомасштабную критику о якобы приоритете справедливости над миром, результаты работы трибунала оказались драматичными. После осуждения все виновные в военных преступлениях быстро потеряли в послевоенной Боснии политическое влияние, и сегодня ни один из 161 обвиняемого не остался на свободе.

В 1999 г., в ответ на атаку сербов на Косово, НАТО, вдохновленное прежними успехами, развернуло полномасштабную воздушную войну. Несмотря на неудачи в самом начале (операции не удалось остановить удар сербов по наземным целям, который превратил более миллиона косовских албанцев в беженцев), международное сообщество дало понять, что оно не отступит. Под руководством США НАТО активизировало воздушную кампанию, в то время как МТБЮ вынес приговор президенту Сербии Слободану Милошевичу за преступления против человечности. В течение трех месяцев совместное дипломатическое и военное давление заставило Сербию вывести свои войска из Косово. Многие наблюдатели, включая ряд высокопоставленных сотрудников администрации Клинтона, опасались, что вынесение приговора МТБЮ в разгар военной кампании сделает капитуляцию Милошевича в Косово или его отказ от власти еще менее вероятными; тем не менее 18 месяцев спустя в результате ненасильственных гражданских протестов он был смещен и передан трибуналу ООН в Гааге.

С аналогичным успехом международное сообщество продолжало адаптацию своих подходов к конфликтам за пределами Балкан. В 1999 г. референдум по вопросу отделения Восточного Тимора от Индонезии вылился в злодеяния со стороны Индонезии против гражданского населения Тимора. В ответ на это ООН немедленно уполномочила военный контингент в составе 11 тыс. человек под руководством Австралии положить конец насилию. Интервенция привела к созданию Восточного Тимора, который поддерживает мирные отношения с Индонезией. В последующих миссиях в Сьерра-Леоне, Либерии и Кот-д’Ивуаре применялась аналогичная модель развертывания региональных вооруженных сил в координации с ООН и иногда с европейскими странами.

Внесение корректировок

Несмотря на впечатляющие успехи недавних гуманитарных миссий, предпринятых международным сообществом, критика, сформировавшаяся в ответ на неудачные кампании 1992–1995 гг., и сегодня не утихает, обсуждая вопросы интервенции.

Однако эти обвинения устарели. Вопреки заявлениям, что интервенции затягивают гражданские войны, усугубляют человеческие страдания и ведут к увеличению числа жертв, в наиболее вопиющих и продолжительных эпизодах новейшей истории — в Сомали, Руанде, Демократической Республике Конго, Дарфуре и Боснии до Сребреницы — международное сообщество не пожелало вмешаться или обеспечить надлежащую силовую поддержку своим обязательствам. И напротив, как свидетельствуют результаты масштабного исследования, проведенного политологом Тейлором Сейболтом, наступательные операции, одобренные Советом Безопасности ООН, такие как в Боснии в 1995 г. и Восточном Тиморе в 1999 г., оказались наиболее успешными с точки зрения прекращения конфликтов.

Даже если не удается немедленно прекратить гражданскую войну, внешние интервенции часто сокращают масштабы насилия против гражданского населения. По мнению политолога Мэтью Крейна и ряда других авторов, интервенции в целях предотвращения массовых злодеяний часто вынуждают потенциальных убийц направлять ресурсы, предназначенные для уничтожения гражданского населения, на обеспечение собственной защиты. Этот феномен, зафиксированный в ходе недавней Ливийской кампании, означает, что, даже если интервенция не ведет к немедленному прекращению гражданской войны или урегулированию фракционных разногласий, тем не менее она способна защитить население.

Иностранные интервенции также критикуют за то, что они якобы дают повстанческим группировкам основания преднамеренно провоцировать государство к актам насилия против населения в целях получения международной реакции. Если следовать этой логике, то перспектива военной интервенции может вызвать больше провокаций со стороны повстанцев и, следовательно, привести к более масштабным злодеяниям. Однако статистические данные говорят об обратном: с наступлением эры гуманитарных интервенций частота и интенсивность атак против гражданского населения сократились. В период протестов «арабской весны» этого года не было никаких данных о попытках оппозиционеров в Тунисе, Египте, Сирии или Йемене спровоцировать внешнюю интервенцию. В действительности протестующие ясно дали понять, что они будут против таких действий. Даже ливийские повстанцы, у которых было мало шансов на успех перед силами, верными Каддафи, отказались от, возможно, самой эффективной внешней помощи: иностранных сапог на земле своей страны.

Недавние попытки усовершенствования гуманитарных интервенций вызваны глубокими изменениями общественных норм в сфере борьбы с насилием против гражданских лиц и достижениями в вопросах управления конфликтами. В течение двух десятилетий средства массовой информации освещали масштабные бесчинства, этнические чистки и геноцид, что привело к изменению отношения к интервенциям не только в странах Запада, но и во всем мире. Священная доселе концепция суверенитета государств стала условной, зависимой от ответственного поведения государства, и в 2005 г. на Всемирном саммите ООН Генеральная Ассамблея ООН единогласно одобрила доктрину обязанности обеспечения защиты. Интервенция НАТО в Ливии отражает приверженность стран мира идее защиты гражданского населения. В этом году обе резолюции по Ливии были приняты Советом Безопасности ООН единогласно и беспрецедентно быстро.

После конфликтов международное сообщество также продемонстрировало способность и решимость играть определенную роль в поддержании порядка и восстановлении справедливости. Сегодня повсеместно признается легитимность миссий сил по поддержанию мира, которые после развертывания демонстрируют впечатляющие успехи в деле предотвращения рецидивов насилия. И благодаря успешной работе трибуналов и Международного уголовного суда в период после конфликтов любого преступника, включая национальных лидеров, можно привлечь к ответственности за вопиющие преступления против гражданского населения.

В совокупности эти новые методы управления конфликтами и защиты гражданских лиц способствовали существенному сокращению масштабов насилия во время гражданских войн. По данным поcледнего выпуска «Human Security Report», в период с 1992 по 2003 г. количество конфликтов во всем мире сократилось более чем на 40%, а с 1988 по 2008 г. количество конфликтов с боевыми потерями более 1000 человек в течение одного года снизилось на 78%. В частности, количество гражданских жертв в 2008 г. было ниже, чем в любой период с момента начала сбора таких данных в 1989 г.

Хотя в международных нормах зафиксированы положения о защите гражданского населения и налицо сокращение масштабов насилия, тем не менее политические и военные реалии являются факторами, сдерживающими гуманитарные интервенции. Бездействие (на момент написания этой статьи) международного сообщества перед лицом наступлений на сирийское протестное движение говорит о том, что ни ООН, ни одна мощная держава не желают или не готовы вмешиваться в конфликты, когда жестокие лидеры уверенно контролируют территорию государства и его службы безопасности, а также пользуются поддержкой влиятельных союзников. Более того, концепция защиты гражданских лиц конкурирует, особенно в бывших колониях, с глубоко укоренившимися нормами суверенитета государств. Поэтому, несмотря на то что во многих случаях гуманитарные интервенции могут быть успешными, они не всегда целесообразны в свете вышеуказанных сдерживающих факторов.

Постоянное совершенствование

Именно на этом фоне международному сообществу надлежит оценивать две недавние интервенции в Кот-д’Ивуаре и Ливии. Разразившаяся в 2002 г. война в Кот-д’Ивуаре привела к разделению страны и развертыванию между двумя сторонами конфликта крупного контингента сил ООН по разъединению. После нескольких лет операции по поддержанию мира наблюдатели ООН в 2010 г. следили за ходом долгожданных выборов, которые выиграл лидер оппозиции. Действующий президент Лоран Гбагбо отказался покинуть пост, вызвав тем самым многомесячное противостояние, во время которого от рук его сторонников погибло около 3 тыс. человек. Назревала еще одна гражданская война, и Франция направила мощный военный контингент, который совместно с миротворцами ООН сместил Гбагбо, расчистив законному победителю дорогу в президентский дворец.

Два десятилетия назад аналогичная ситуация в Анголе привела к катастрофе. После прибытия всего лишь 500 военных наблюдателей ООН для контроля над ходом выборов 1992 г. проигравший кандидат развязал войну, а мировое сообщество отстранилось от ситуации. Иначе завершился кризис в Кот-д’Ивуаре, отчасти благодаря тому, что в целом миссия считалась легитимной. Акцию поддержали не только Совет Безопасности ООН и правительства западных стран, но и Африканский союз, соседние страны Западной Африки и ведущие правозащитные группы. Более того, во время интервенции в Кот-д’Ивуаре в течение нескольких месяцев шла эскалация применения силы, и кульминацией стали мощнейшие огневые атаки. Лица, планировавшие операцию, надеялись (правда, без особой уверенности) на дипломатические методы и переговоры с целью свергнуть Гбагбо. Когда безуспешность этих подходов стала очевидной, международное сообщество продемонстрировало свою решимость.

Хотя последняя глава ливийской миссии еще не написана, а серьезные проблемы налицо, у этой операции был целый ряд тех же преимуществ. В феврале, когда подчинявшиеся Каддафи силы безопасности усилили натиск на протестующих, последовала международная реакция: Совет Безопасности ООН единодушно принял Резолюцию 1970, которая заклеймила насилие и ввела санкции против режима Каддафи, а также передала дело на рассмотрение в Международный уголовный суд. Три недели спустя силы Каддафи выдвинулись в направлении столицы восставших — городу Бенгази с населением более 700 тыс. человек, и все указывало на неизбежное кровопролитие. Арабская лига и другие крупные правозащитные организации, такие как международная антикризисная группа и Human Rights Watch, обратились к ООН с требованием принять срочные меры по предотвращению неминуемого кровопролития. В ответ на это Совет Безопасности ООН принял Резолюцию 1973 с требованием приостановить враждебные действия, которая уполномочила НАТО на создание зоны, запрещенной для полетов в целях защиты гражданского населения. Несмотря на то что пять государств — членов Совета Безопасности — Бразилия, Китай, Германия, Индия и Россия — выразили некоторые сомнения, в итоге ни одно из них не возражало против принятия резолюции. Последовавшая за этим интервенция была по-настоящему многонациональной операцией, в начале которой США играли в боевых действиях главную роль, отойдя впоследствии на задний план и обеспечивая в основном сопровождение и логистику.

В процессе интервенции были достигнуты основные цели Резолюции 1973: предотвращение надвигающейся бойни в Бенгази спасло много человеческих жизней, была прорвана блокада Мисураты, а танковые и артиллерийские силы Каддафи были вынуждены искать убежища, вместо того чтобы творить кровавые бесчинства. Таким образом, несмотря на военные неудачи в начале операции и определенное разочарование в отношении ее продолжительности и потерь, интервенция способствовала прекращению войны между Каддафи и повстанцами, которая в противном случае могла бы быть более длительной и жестокой.

Усвоенные уроки

Со времени высадки десанта американских морских пехотинцев на побережье Сомали в 1992 г. международное сообщество решает проблемы, с которыми постоянно сталкиваются современные гуманитарные интервенции: доказывание их легитимности, распределение бремени между различными странами, обеспечение разборчивости и пропорциональности действий, избегание «затушевывания основной задачи» (mission creep) и разработка стратегий выхода. Проблемы остались прежними, но изменились методы реагирования на них международного сообщества. Для сегодняшних успешных интервенций характерны общие элементы, которые отсутствовали в ранних неудачных миссиях.

Во-первых, наибольшее число человеческих жизней способны спасти интервенции немедленного реагирования, поскольку этнические чистки и массовые зверства часто совершаются на ранних этапах конфликтов, как и произошло в Руанде и Боснии. Это подчеркивает необходимость разработки индикаторов раннего обнаружения (предупреждения) и способности принимать экстренные меры. Сегодня ООН не располагает резервными возможностями по немедленной отправке миротворцев в зоны конфликтов. Тем не менее национальные и многонациональные военные соединения под эгидой ООН продемонстрировали экстренное реагирование, а несколькими месяцами позже они передали контроль в руки миротворческих сил ООН, в которые неоднократно входили и военные, участвовавшие в первоначальной миссии. Эта модель зарекомендовала себя в Восточном Тиморе, Чаде и Центрально-Африканской Республике, а также легла в основу реакции международного сообщества на надвигающуюся бойню в Бенгази.

Во-вторых, после событий в Сомали, Руанде и Боснии международное сообщество пришло к пониманию, что для обеспечения заслуживающих доверие обязательств по защите населения и достижения цели, даже если что-то пойдет не так, необходимо иметь доступ к адекватной военной силе и заручиться серьезной дипломатической поддержкой. Успеха можно добиться и малыми группировками при наличии поблизости дополнительных сил, которыми в случае необходимости сможет воспользоваться международное сообщество. Когда, например, в 2000 г. у миротворцев ООН возникли проблемы в Сьерра-Леоне, Соединенное Королевство немедленно направило 4500 военных для предотвращения коллапса правительства и миротворческой миссии.

В-третьих, правительства стран, участвующих в интервенции, должны учитывать и готовиться к неизбежной оппозиции внутри страны, планируя интервенции таким образом, чтобы они могли выдержать давление, связанное с требованиями раннего выхода. События в Ливии продемонстрировали необходимость непрерывных и последовательных действий по защите гражданского населения от бескомпромиссных режимов. Скорее всего, незамысловатые на первый взгляд операции таковыми не будут. В прошлых неудачных операциях международное сообщество не хотело нести потери в миротворческом контингенте и выводило войска коалиции. В противоположность этому, успешные кампании были спланированы таким образом, чтобы ограничить угрозу потерь интервенционных сил и обеспечить возможность введения дополнительных ресурсов и расширения сфер военных операций перед лицом трудностей.

В-четвертых, гуманитарным интервенциям необходимо обеспечить широкую поддержку со стороны международных, региональных и местных акторов. Многосторонние интервенции демонстрируют консенсус в отношении правомерности операций, они обеспечивают распределение расходов и ведут к формированию более надежных обязательств в отношении переходного периода после завершения интервенции. Но многосторонность не должна идти в ущерб согласованному лидерству, поскольку военные преступники обычно стремятся использовать разногласия между противостоящими им внешними силами. В интервенциях следует избегать ситуаций, когда многочисленные страны и организации направляют в зону конфликта своих представителей, которые передают государствам, на которые эти интервенции нацелены, противоречивые сигналы.

И последнее. Пожалуй, самой сложной проблемой всех гуманитарных интервенций остается вопрос выхода. Часто насилие против гражданского населения уходит корнями в глубокие политические кризисы. И критики отмечают, что после вторжения на территорию страны перед интервентами возникает дилемма: либо оставаться на территории на неопределенный срок и взвалить на себя бремя управления страной, как это произошло в Боснии, или уйти и позволить стране вновь погрузиться в хаос, как это было в Сомали.

В этой связи некоторые обозреватели стали требовать наличия четкого плана выхода для всех будущих интервенций. Однако важнее стратегии выхода является стратегия переходного периода, в течение которого иностранные вооруженные силы могут покинуть страну; затем начинают действовать силы поддержания мира, которые уходят, когда созданы органы местного самоуправления, а национальные службы безопасности готовы быстро реагировать на вспышки насилия в будущем. Уже на самых ранних этапах интервенции необходимо разрабатывать стратегию переходного периода с четко сформулированными политическими и экономическими ориентирами, что позволит международным и местным властям сосредоточить свою работу на общих, долгосрочных проблемах реконструкции, политического примирения и экономического развития.

Для успешных стратегий переходного периода характерны несколько ключевых элементов. Начнем с того, что переговоры по завершению международной интервенции не должны создавать условий для длительного международного присутствия на территории страны. Например, Дейтонское соглашение создало в Боснии структуру, состоящую из двух частей, преференции в которой получили националисты и защитники этнических интересов, а вопрос о статусе Косово остался нерешенным, что непреднамеренно привело к формированию долгосрочных обязательств международного сообщества.

Вмешивающиеся страны должны отдавать отчет и в том, что они не смогут в одночасье добиться создания либеральных демократических государств. Цели следует корректировать с учетом местных и международных сдерживающих политических факторов. Недавние аналитические работы по изучению государственного строительства в периоды после конфликтов позволяют предположить, что оптимален гибридный подход, при котором внешние участники и национальные лидеры, опираясь на местные традиции, политические реалии и практику, формируют новые институты, постепенно эволюционирующие в направлении международных норм ответственного, легитимного и демократического управления.

Гуманитарным интервенциям присуще внутреннее противоречие: они применяют насилие для контроля над насилием. Почти всегда неизбежны неудачи, поэтому неудивительно, что такие операции часто становятся объектами критики. Применение военной силы в гуманитарных целях обеспечивает спасение человеческих жизней, если она используется продуманно, легитимно, как одна из составляющих широкого набора механизмов, призванных защитить население. Массовые зверства и геноцид — это, действительно, проблемы, ниспосланные из ада. Но их решения, усовершенствованные в течение двух десятилетий в операциях от Могадишо до Триполи, вполне земные.

Раздел 8

Проблемы мировой экономики в науке о международных отношениях

Открывая раздел

А. А. Дынкин, С. А. Афонцев

Проблемы мировой экономики в науке о международных отношениях

В периоды, когда структура мировой экономики и механизмы ее развития претерпевают радикальные изменения, динамика событий обычно далеко опережает динамику публикаций, посвященных их осмыслению. В результате концепции, еще недавно казавшиеся убедительными, отправляются в архив без шансов на возрождение былой популярности, а сложные объяснения не менее сложных явлений реальности оказываются прочно забытыми — просто потому, что изменилась сама реальность.

С началом глобального экономического кризиса в 2008 г. мировая экономика вступила именно в такой период. Результат более чем нагляден. Современные студенты с трудом могут поверить, что каких-то 5–7 лет назад ведущие эксперты и практики всерьез обсуждали перспективы преодоления циклического характера развития мировой экономики, отрицали возможность «сланцевой революции» в энергетике и не верили в перспективы реализации масштабных интеграционных проектов, подобных формирующемуся Евразийскому экономическому союзу или Трансатлантическому торгово-инвестиционному партнерству. Многие публикации, посвященные некогда популярным темам, воспринимаются сегодня как исторический курьез. Однако многое из написанного сохраняет свою актуальность, и знакомство с соответствующими публикациями является важным условием адекватного осмысления современных процессов в мировой экономике и регулировании глобальных экономических процессов.

В этих условиях создание хрестоматии, освещающей состояние научных дискуссий на рубеже первого и второго десятилетий XXI в., — задача сколь востребованная, столь и рискованная. Востребованная — поскольку события последних лет остро поставили задачу инвентаризации интеллектуального багажа, с которым наука встретила глобальный кризис и вызванные им изменения в мировой экономике. Рискованная — поскольку «нельзя объять необъятное» и любая выборка публикаций (пусть даже самых авторитетных авторов по самой животрепещущей тематике) с неизбежностью прольет свет лишь на отдельные участки общей интеллектуальной панорамы. Однако при четкой расстановке тематических приоритетов этот риск можно считать полностью оправданным.

Что же это за приоритеты? Очевидно, что в первую очередь они диктуются теми интеллектуальными вызовами, которые создает для исследователей формирование новой глобальной экономической реальности. На сегодняшний день уже нет недостатка и в фундаментальных научных монографиях^1, и в новейших учебных изданиях^2, посвященных анализу соответствующих вызовов. Их можно условно подразделить на три группы.

Вызовы в методологической сфере связаны в первую очередь с необходимостью мобилизовать потенциал разных наук для получения комплексного объяснения происходящих фундаментальных изменений. На сегодняшний день эти изменения затрагивают не только структуру и динамику мировой экономики, но и политические механизмы ее регулирования. Радикальная модификация экономической картины мира сопровождается не менее радикальными социальными изменениями (включая феномен «глобального среднего класса», асимметричное сокращение глобальной бедности, формирование трансграничных социальных движений), которые, в свою очередь, создают новую систему запросов в сфере экономического регулирования на национальном и глобальном уровнях. В результате системное осмысление происходящих в экономической сфере процессов оказывается невозможным без объединения методологических подходов разных дисциплин — экономической науки, исследований международных отношений и мировой политики, политологии и социологии.

В теоретической сфере наиболее острая интрига связана с резким обострением конкуренции научных концепций и доктрин. В определенном смысле глобальный экономический кризис выступил в роли мощного фактора интеллектуального «естественного отбора». Столкнувшись с задачей объяснения причин кризиса и порожденных им тенденций, различные школы теоретического анализа получили возможность продемонстрировать свой аналитический потенциал — и воспользовались им с разной степенью эффективности. Парадоксальным образом победителями в «конкуренции идей» оказались концепции «основного течения» в современной экономической науке — того самого, которое столкнулось с максимально жесткой критикой в первые месяцы после начала кризиса. Не справившись с задачами предсказания кризиса и формулирования рецептов его предотвращения, его представители достаточно быстро перехватили инициативу у критиков, внеся важный вклад в разработку как рекомендаций для антикризисной политики, так и теоретических основ анализа формирующейся новой модели экономического роста. В свою очередь, разработчики гетеродоксальных альтернатив «основному течению» — от марксистских нарративов до высокоматематизированных симуляционных моделей эволюционной экономической теории — в ответ на вызовы глобального кризиса так и не смогли предложить убедительных концептуальных новаций, которые получили бы широкое признание в профессиональных кругах.

Наконец, в сфере изучения ключевых тенденций развития мировой экономики за последние годы возник ряд исследовательских задач, которые, опираясь в ряде случаев на «докризисные» тенденции (старение населения экономически развитых стран, рост спроса на квалифицированный человеческий капитал, освоение «нетрадиционных» источников энергии), в период кризиса приобрели принципиально новое звучание. Главная, безусловно, связана с анализом характеристик складывающейся модели экономического роста (новые тенденции в развитии технологий, реакция хозяйствующих субъектов на изменения сравнительных цен факторов производства, трансформация роли экономической политики в контексте складывания наднациональных институтов управления экономическими процессами). Среди других важных задач принципиальное значение имеет изучение тенденций эволюции ключевых секторов экономики (в первую очередь — финансового и энергетического), процессов конвергенции и дивергенции уровней развития отдельных стран (проблема «равномерности мирового развития»), а также соотношение экономических и социально-политических аспектов развития (особенно получившая новый импульс в контексте многочисленных «цветных революций» проблема взаимосвязи процессов демократизации и экономического роста).

В хрестоматию вошли шесть написанных на высоком профессиональном уровне научных работ, предлагающих возможные ответы на рассмотренные выше научные вызовы. Статья патриарха международных исследований Р. Кеохейна знакомит читателя с эволюцией аналитических подходов в рамках международной политической экономии — раздела международных исследований, изучающего экономические аспекты мировой политики. Автор последовательно проводит мысль о том, что изучение происходящих фундаментальных изменений требует сочетания различных методов анализа, разработанных в рамках разных научных дисциплин. В условиях, когда «впервые в истории человечества в процесс глубинных экономических преобразований вовлечена большая часть планеты», методологического потенциала какой-либо одной науки оказывается явно недостаточно для их осмысления. Международная политическая экономия, обогащающая мирополитические исследования аналитическими приемами экономической науки и отчасти социологии, — перспективная платформа для решения этой задачи. Если вспомнить о встречном движении — применении методов современной экономической теории для анализа политических (в том числе мирополитических) процессов в рамках «новой политической экономии», то оптимизм автора в отношении результатов поиска оптимального сочетания методов экономических и политических исследований для анализа экономических процессов и тенденций их регулирования представляется вполне оправданным.

Напротив, ситуация с поисками альтернатив «основному течению» в современной экономической науке выглядит менее впечатляющей. С учетом отмеченных выше тенденций «интеллектуальной конкуренции» этому не приходится удивляться, однако представленные в хрестоматии статьи позволяют составить более полное впечатление о причинах сложившейся ситуации. В частности, работа К. Бойла, посвященная критике либерального экономического порядка, наглядно демонстрирует пределы «критического нарратива» как альтернативы формализованным концепциям «основного течения». Дело даже не в том, что представитель марксистского направления отталкивается в своей критике от интеллектуальных построений эпохи меркантилизма, лежащих в фундаменте альтернативной марксизму государствоцентричной традиции в международной политической экономии. И не в том, что о работах этих авторов он знает не из знакомства с их оригиналами, а из позднейших обзоров, что обусловливает повторение давно опровергнутых упрощенных представлений об основных элементах доктрины меркантилизма (в частности, о пресловутом отождествлении богатства и денег). Главная проблема в том, что очередная попытка реанимации трудовой теории стоимости дает предсказуемый результат: застывшая на уровне научных представлений XIX в. концепция оказывается принципиально неадаптируемой к задаче описания современных проблем. Как следствие, основанная на этой базе «историческая социология международной экономики» производит беспомощное впечатление перед лицом реалий XXI в. Однако знать ее основные аргументы, безусловно, необходимо – хотя бы для того, чтобы понимать риторику современных анти- и альтерглобалистских движений.

Более утонченный характер марксистская аргументация приобретает в работе Дж. Арриги и Л. Чжана, посвященной поискам альтернатив либеральному «Вашингтонскому консенсусу» как основе политики развития. В данном случае предел такого поиска определяется не качеством аргументации, а ее заранее заданной целью. «Пекинский консенсус», сформулированный на основании обобщения (впрочем, достаточно вольного) опыта экономических реформ в Китае, с самого начала был своего рода интеллектуальным артефактом, сконструированным «на кончике пера» в противовес «Вашингтонскому консенсусу». В конечном итоге он таковым и остался. На сегодняшний день, спустя десятилетие после выдвижения идеи «Пекинского консенсуса», не вызывает сомнения факт, что отсутствуют не только предпосылки к реализации его рекомендаций, но и собственно «консенсус» по поводу содержания таких рекомендаций. В результате интеллектуальная альтернатива либеральному фундаменту политики развития, если она и существует, по-прежнему остается недостижимым объектом вожделений для критиков «либерального экономического миропорядка».

Что касается третьей группы приоритетов, ориентированной на освещение ключевых тенденций глобального развития, то из их числа для рассмотрения в хрестоматии выбраны два сюжета. Первый связан с пересмотром представлений о роли международной помощи в борьбе с глобальной бедностью. Хотя данный сюжет ни в коей мере не является новым (активные дискуссии по вопросу о контрпродуктивности традиционных подходов к оказанию международной помощи ведутся как минимум с конца 1990-х годов), один из признанных специалистов в области международной экономики, Дж. Бхагвати, в чеканной форме суммирует накопленный к настоящему времени багаж знаний в данной сфере. С одной стороны, предоставление помощи действительно несет в себе серьезные риски — от подрыва стимулов к проведению в странах-реципиентах эффективной политики развития до превращения самой помощи в инструмент обслуживания экономических и политических интересов страны-донора. С другой стороны, энергичные рыночные реформы способны радикально снизить уровень бедности без всякой международной помощи. В этих условиях результативной может быть лишь такая помощь, которая стимулирует правительства стран-реципиентов проводить рыночные реформы и способствует достижению целей таких реформ.

Наконец, два материала хрестоматии посвящены роли энергетического фактора в мировой экономике. В статье М. Леви, Э. Икономи, Ш. О’Нила и А. Сегала анализируются предпосылки и возможные последствия «глобализации энергетической революции». Принципиально важной является демонстрация того факта, что перспективы развития «чистой энергетики», освоения новых источников энергии, внедрения технологических инноваций и развития международного сотрудничества для коммерциализации результатов научных исследований в сфере энергетики оказываются в тесной зависимости от реализуемых на политическом уровне мер поддержки — от рыночно ориентированных инструментов защиты интеллектуальной собственности и стимулирования экспорта технологий до широкомасштабного субсидирования, ценового манипулирования и «зеленого протекционизма». Данный пример хорошо иллюстрирует роль политических предпосылок происходящих в экономике изменений. В свою очередь, в работе С. Хабера и В. Меналдо рассматривается возможный вклад энергетического фактора в развитие политических процессов. На основе эконометрического анализа авторами показано, что популярные представления о тяготении ресурсно богатых стран к доминированию в них недемократических форм правления («установлению диктатуры») не подтверждаются фактическими данными. С учетом этого в статье констатируется, что наличие «конкретных случаев, в которых природная рента могла привести к установлению диктатуры… — еще не основание для выведения общих закономерностей». Значение данного вывода (вокруг которого, разумеется, продолжают с треском ломаться копья) трудно переоценить — и с точки зрения научного анализа взаимосвязи между экономическими и политическими процессами на международной арене, и с точки зрения перспектив экономического и политического развития России.

Хотя в хрестоматию не включены работы, связанные с формальным теоретическим анализом проблем развития мировой экономики на основании современных достижений экономической теории, набор вошедших в хрестоматию публикаций оказывается весьма солидным. Они позволяют составить наглядное представление о спектре идей, обсуждавшихся в последние годы на пересечении предметных полей экономической науки и международных исследований. В какой мере соответствующие идеи удовлетворят читателя — это другой вопрос. В конце концов, задача любой хрестоматии — познакомить с достижениями предшественников и вдохновить на собственные научные изыскания, основанные на реалистичном понимании сильных и слабых сторон проделанных ранее исследований.

Примечания

1 Глобальная перестройка / Под ред. А. А. Дынкина, Н. И. Ивановой. М.: Весь мир, 2014; Россия в полицентричном мире / Под ред. А. А. Дынкина, Н. И. Ивановой с предисловием Е. М. Примакова. М.: Весь мир, 2011.

2 Мегатренды. Основные траектории эволюции мирового порядка в XXI веке: Учебник / Под ред. Т. А. Шаклеиной, А. А. Байкова. М.: Аспект Пресс, 2013; Мировая экономика в начале XXI века: Учеб. пособие / Под ред. Л. М. Григорьева. М.: DirectMedia, 2013; Мировое комплексное регионоведение: Учебник / Под ред. А. Д. Воскресенского. М.: Магистр, 2014.

Национальные интересы
и меркантилизм

Крис Бойл

Тайна современного богатства:
меркантилизм, стоимость и социальные основы либерального международного порядка********

Ориентируясь на классическое эссе Джекоба Вайнера «Мощь против изобилия» в этой статье рассматриваются социальные основы одной из важных аналитических категорий международных отношений — «богатства».

Изучение меняющихся представлений об экономической стоимости в начальном периоде новой истории наводит на мысль, что мнение Вайнера о непросвещенной позиции меркантилистски настроенных государственных деятелей нуждается в пересмотре. Появление либерального мирового порядка предполагает не только более ясное понимание природы стоимости и способы ее лучшего получения, но и анализ фундаментальной трансформации характера самой стоимости — от металлических денег до абстрактного экономического свойства всего человеческого труда. Объясняя эту трансформацию, мы рассматриваем основополагающую структуру общественных отношений, развитие которой лежит в основе как нашего современного представления о стоимости, так и о самой либеральной экономике.

Введение: Джекоб Вайнер и поиски «мощи» и «изобилия»

Опубликованная в первом номере американского журнала World Politics («Мировая политика») статья Джекоба Вайнера «Мощь против изобилия как цели внешней политики в XVII и XVIII веках» (Jacob Viner. Power versus Plenty as Objectives of Foreign Policy in the Seventeenth and Eighteenth Centuries) считается классикой в литературе по международным отношениям (МО) и международной политэкономии (МПЭ). В статье Вайнер выражает свое несогласие с широко распространенным мнением о том, что меркантилистски настроенные государственные деятели того времени были в основном озабочены вопросами мощи своих государств, а не проблемами приобретения богатства. Наоборот, утверждает он, в ранний период новой истории внешнюю политику европейских государств стимулировали как политические, так и экономические цели — борьба за «мощь» и «изобилие». Богатство и мощь — конечные политические цели в эпоху меркантилизма, утверждает Вайнер, так же как и в наши дни. Он делает вывод, что внешняя политика меркантилистов отличается от внешней политики их либеральных преемников не столько целями, сколько методами их достижения.

Меркантилисты, полагает Вайнер, ошибочно идентифицировали богатство с деньгами или «сокровищем», считая количество богатства в мире по существу фиксированной суммой. В результате они воспринимали торговые отношения между государствами в системе понятий реализма, как игру с нулевой суммой. По Вайнеру (Viner, 1969: 70), богатство, как и мощь, считалось «вопросом сравнения, количественного соотношения между государствами, так что потери, наносимые стране-сопернику, рассматривались в положительном плане как естественные приобретения для своей страны». Другими словами, агрессивная борьба за торговое превосходство, характерная для начального периода новой истории, объяснялась неспособностью меркантилистов постигнуть, что расширяющийся мировой рынок создает основу для преумножения богатства. Меркантилисты, по словам Вайнера (Viner, 1969: 71), «в корне неверно понимали способы достижения изобилия и его природу». В центре меркантилистского мирового порядка, кажется, лежало досовременное или долиберальное представление об экономическом богатстве и его создании. Государственным деятелям меркантилистского толка, делает вывод Вайнер (Viner, 1969: 71), не хватало «не экономической мотивации, а экономического понимания».

Современные ученые, специализирующиеся на проблемах МО/МПЭ, смотрят на нынешний международный порядок почти под тем же углом. Государства, по Стефану Краснеру (Stephen Krasner, 1994: 13), всегда преследовали двоякую цель богатства и мощи. Тем не менее метод, которым они пользовались, со временем менялся, особенно когда государственные деятели начали понимать, что для достижения богатства эффективна свободная торговля. Что отличает современный мировой порядок от его меркантилистского предшественника? То, что государства сегодня добиваются изобилия не путем колониальной экспансии и торговой монополии, а путем развития многосторонней торговли и специализации своей экономики в системе растущего международного разделения труда. «Возможность выгоды для всех — отмечает Роберт Гилпин (Robert Gilpin, 1987: 47), — основа международной рыночной экономики». Кроме того, она представляет собой материальную основу современной либеральной гегемонии. Как замечает Роберт Кокс (Robert Cox, 1987: 217), гегемонистский порядок возможен потому, что «мировая экономика — это игра с положительной суммой, в которой все имеют возможность выиграть».

В этой статье я обращаю внимание на то, что подобный подход к пониманию современного мира страдает изъянами. Вайнер и другие современные теоретики по проблемам МО/МПЭ имеют обыкновение не замечать фундаментальной трансформации, происходившей в мире в начальный период новой истории, потому что они представляют переход от меркантилистского к либеральному международному порядку в виде меняющихся стратегий, с помощью которых государства добиваются богатства и мощи. Это трансформация сущности самого богатства. По моему мнению, отношение либеральных государственных деятелей к внешней торговле отличается от более ранней меркантилистской политики не просто потому, что, как утверждает Вайнер, у либералов более утонченное понимание «истинных методов достижения изобилия и его природы». Скорее «изобилие», которого добиваются государства при капитализме, является чем-то фундаментально новым. Это не богатство в любом материальном смысле, а стоимость, определенное выражение специфической исторической структуры общественных отношений. Вайнер и вслед за ним другие специалисты по МО/МПЭ не до конца понимают уникальность социальной обусловленности современного экономического богатства. Как мы увидим, историческое возникновение стоимости как своеобразной социальной формы богатства содержит в себе семена современного либерального мирового порядка.

Поэтому я предлагаю последовать примеру Вайнера и вновь обратиться к европейской экономической литературе раннего периода нового времени, от XVI до XVIII в. Но сделать это так, как не могло прийти в голову либеральному экономисту Вайнеру, а именно — попытаться объяснить появление современного экономического богатства или стоимости. Как происходит, что богатство начинает восприниматься не просто как деньги, металл, золото и серебро, а как экономическая абстракция, как достояние человеческого труда в целом? По моему мнению, ответ на этот вопрос лежит в фундаментальной трансформации, в более широкой общественной организации производственной деятельности индивидуумов и, таким образом, в характере самого богатства. Появление современной либеральной гегемонии и международного порядка в XIX в. представляется, таким образом, чем-то большим, нежели подвижка к большей открытости в экономической стратегии государств. Скорее, это отражается в появляющемся обществе, в котором различный обмен товарами порождает новую структуру взаимозависимости и особую общественную форму богатства — абстрактный труд или стоимость.

Чтобы показать, как это происходит, я приведу доказательства в трех основных разделах. Первый раздел начинается с обзора работ по МО/МПЭ, касающихся раннего периода новой истории и перехода к современному либеральному международному порядку. В нем будет показано, как, вслед за Вайнером, авторы этих работ обозначают стоимость без ее проблематизации — как любое материальное богатство, которое подлежит обмену. Такое понимание стоимости, утверждаю я, — анахронизм и не может объяснить архаическое отождествление меркантилистами экономического богатства с золотом. Затем, в следующем разделе, я противопоставляю это последнее понимание стоимости, как денег, с современной абстрактной идеей стоимости, которая появляется в Англии. И я задаюсь вопросом: как можно объяснить эту эволюцию идеи о стоимости в течение XVII–XVIII вв.? Ответ, по-моему, заключается в уникальной общественно-посреднической роли, которую играют продукты труда, когда они обмениваются как товары при капитализме. Стоимость, оказывается, не вещь, а социальная связь, которая проявляется в форме вещей, товаров и денег. И это, я подвожу итог, указывает нам на радикально другое понимание того, ради чего произошло возникновение современного мирового рынка и международного экономического порядка. Это не только стратегическая переориентация в способе, каким государства добиваются богатства, а возникновение фундаментально овеществленной структуры самого общественного строя.

Международные отношения и переход от меркантилизма к либеральному новому порядку

Как считает Вайнер, международные отношения эпохи меркантилизма все больше склоняются в сторону накопления, они становятся очевидной целью внешней политики государств. В течение раннего периода новой истории богатство рассматривается не только как инструмент увеличения мощи государства, но все больше как самоцель. В то же время государственные деятели эпохи меркантилизма сталкивались с трудностями при попытках отделить свои экономические цели от политических. Фактически, как замечает Вайнер, ведущие меркантилисты часто рассматривали богатство как явление аналогичное мощи, тем самым, по мнению Вайнера, проводя знак равенства между «торговым балансом» и «балансом сил» (Viner, 1969: 69). Это приводило меркантилистов к ошибочной точке зрения, что богатство, как и мощь, следует понимать как чисто относительные. Таким образом, вместо того чтобы стремиться извлекать обоюдную прибыль от свободной торговли и расширять международную экономику, государства в ранний период новой истории боролись за то, чтобы монополизировать как можно большую часть мировой торговли в надежде разорить своих соседей. С точки зрения меркантилизма торговле нельзя позволять развиваться самостоятельно, она должна регулироваться государством, чтобы создать условия, при которых страна могла экспортировать больше, чем импортировать, и тем самым обеспечивать непрерывный приток золотой и серебряной монеты.

Тогда получается, что этот узкий, националистический взгляд на богатство как мощь и на торговлю как войну в течение XIX в. был заменен космополитическим представлением о государствах, мирно конкурирующих в рамках унифицированной международной экономики? Современные исследования по МО/МПЭ, изучая такую эволюцию, сосредоточивают свое внимание на специфических особенностях Великобритании как восходящего мирового гегемона. Например, Роберт Гилпин утверждает, что стремление Викторианской Англии к свободной торговле и либеральной гегемонии в основном покоилось на двух столпах. С одной стороны, развитая капиталистическая промышленность страны постоянно давала Британии подавляющее преимущество в условиях нестесненной мировой торговли. «Почему, — задает риторический вопрос Гилпин (Gilpin, 1994: 545), — Британия должна была бы ограничивать свою торговлю рамками закрытой империи, когда открывался весь мир, желающий приобрести ее товары? Ее интересы лежали в сфере всеобщей свободной торговли и ликвидации всех барьеров для товарообмена». Свободная торговля, иными словами, постоянно позволяла индустриальной Англии аккумулировать национальное богатство в высшей степени без необходимости формально создавать и контролировать империю.

С другой стороны, важным источником британской либеральной гегемонии являлось меняющееся отношение людей к самой природе экономического богатства и торговли. Издание в 1776 г. книги Адама Смита «Богатство народов», совпавшее с изобретением Уоттом парового двигателя, изменило статическую, агрессивную, антагонистическую концепцию богатства и торговли. Стало очевидно, рассуждает Гилпин (Gilpin, 1994: 544), что «прибыль одной нации не обязательно ведет к потерям другой, каждый мог бы иметь свою прибыль от международной торговли, хотя и в неравной мере». В течение XIX в. рост продуктивных «доходов от торговли» стал ключевым фактором в желании государств поддерживать создание более открытой мировой экономики. Как считает Роберт Кокс, это дало Великобритании возможность убедительно доказывать, что свободная торговля отвечает не только ее национальным интересам, но и интересам других стран и, конечно, интересам человечества. «Нормы либеральной экономики, — замечает Кокс (Cox, 1981: 140), — стали широко распространены наряду с ростом престижа Англии, представляя универсалистскую идеологию, которая проповедовала эти нормы в качестве основы гармонии интересов».

Позднее неомарксисты, занимающиеся МО/МПЭ, отметили еще один важный элемент в становлении международного либерального порядка — развитие производства, базирующегося на наемном труде, который позволял господствующим классам Англии получать все бóльшую прибавочную стоимость в процессе производства. Это означало, что буржуазия уже не полагалась на длительную меркантилистскую стратегию накопления путем монополизации важных товаров и торговых путей. Вместо этого первые британские промышленники создавали прибавочную стоимость на основе сокращения издержек производства путем ввоза более дешевого сырья, постоянных технологических инноваций и создания за рубежом рынков для английских товаров (Wood, 2003). Соответственно, с появлением индустриального капитализма стремление к богатству со стороны зажиточных классов, а также их государств приобретает иной характер. Вместо того чтобы военным путем бороться за контроль над мировой торговлей, национальная буржуазия Европы и Америки переключает внимание на мирное экономическое соревнование в рамках единого мирового рынка (Rupert, Solomon, 2006: 25–36; Teschke, 2002).

Таким образом, современные эксперты по МО/МПЭ согласны с Вайнером, что главным в становлении либерального мирового порядка является трансформация механизмов, с помощью которых европейские господствующие классы и государства приобретали богатство. Исторически появление либерального международного режима с неограниченной, многосторонней торговлей отражает признание, что свободная торговля и экономическая интеграция могут привести к абсолютному росту мирового богатства для всех, не только для господствующих держав. Как замечают Давид Блэйни и Наим Инайатулла (David Blaney, Naeem Inayatullah, 1998: 73): «Продолжающееся экономическое состязание на мировом рынке ценно тем, что на него смотрят как на возможность увеличить богатство в мире и дать шансы для каждого политического сообщества приобрести богатство, в котором оно нуждается, для демонстрации и реализации своего образа жизни». Поэтому британская либеральная гегемония рассматривается учеными, специализирующимися на МО/МПЭ, как признание продуктивных возможностей мирового рынка и «истинных средств по достижению изобилия и осознания его природы». В системе конкурентного мирового рынка, отмечает Гилпин (Gilpin, 1981: 138), богатство и мощь основываются более на экономической эффективности нации, чем на ее военной мощи или колониальных владениях. В результате «экспансия средствами мировой рыночной экономики и распространение политического влияния в значительной мере заменили имперскую политику и территориальные приобретения» как средства для получения богатства.

Здесь мы должны остановиться и задать кажущийся очевидным вопрос: что конкретно представляет собой это богатство? Исследования специалистов по МО/МПЭ о становлении нового мира фокусируются на меняющейся ориентации государств на достижения богатства. Но они редко исследуют отличительные черты современного экономического богатства, т.е. стоимость. Роберт Кеохейн — один из немногих ученых, кто задался вопросом, что конкретно понимается под этим известным термином «богатство» (Keohane, 1984: 19). Его ответ, однако, ограничивается рассуждением в духе «здравого смысла»: меновая стоимость представляется как частный случай коммерческого или денежного выражения богатства вообще. «Стоимость, — делает предположение Кеохейн (Keohane, 1984: 19), — является производной от рыночных отношений: богатство может быть определено только после того, как рынки оценят различные товары и услуги». Другими словами, стоимость какого-либо товара представляет собой рыночную оценку ее экономической цены. Или, как заявляет Гилпин (Gilpin, 1987: 20), стоимость — просто цена в денежном выражении любого полезного продукта или услуги, которые могут быть обменены на конкурентном рынке. Таким образом, для этих авторов «погоня за богатством» в мировой политэкономии «объясняется погоней за имеющимися на рынке средствами для удовлетворения потребностей, не важно, будут ли они использоваться для инвестирования или самим владельцем» (Keohane, 1984: 20).

Этот ответ кажется интуитивно очевидным. Но сложность в определении стоимости как свойства всего, что может быть обменено, в том, что такое толкование ведет нас к рассмотрению стоимости в качестве универсальной материальной категории. Оказывается, что стоимость есть что-то, принадлежащее к «средствам для удовлетворения потребностей», когда ими приходится обмениваться или покупать за деньги. Помеха в принятии подобного мнения состоит в том, что оно исторически ложно. На самом деле, если Клаус Кнорр прав, нам не следовало бы считать стоимость безвременной или универсальной экономической категорией. Поскольку только в XVIII в., считает Кнорр (Knorr, 1963: 162), люди, подобные Адаму Смиту, стали формулировать новую экономическую идею о богатстве, которая представляет на самом деле концепцию стоимости как что-то «отличное от таких конкретных вещей, как сокровища, корабли, рабочая сила, которые кажутся многим меркантилистам непосредственными составляющими богатства». Другими словами, в отличие от мнения Кеохейна и Гилпина, стоимость действительно может быть феноменом, специфически присущим самому миру капиталистического модерна. Следовательно, будет ошибкой рассматривать возникновение современного либерального порядка только в категориях «изменения ориентации государств в целях приобретения богатства». В этом кроется гораздо больше, что нам предстоит раскрыть, — нам нужно объяснить появление категории стоимости. И чтобы сделать это, нам надо оглянуться назад и вновь полистать литературу по экономическим вопросам раннего периода новой истории.

Стоимость и золото: архаизм меркантилистской мысли

Любопытная черта раннего периода новой истории: хотя европейское общество уже жило активной коммерческой жизнью, экономические концепции стоимости оставались весьма архаичными. И нигде этот базовый архаизм не был настолько очевиден, как в идентификации меркантилистами денег и стоимости. Как отметил Эли Хекшер (Eli Heckscher, 1955: 175), «деньги и драгоценные металлы занимали ведущее положение в меркантилистской идеологии и экономической политике». Более того, в теории и практике государственной торговой политики деньги занимали центральное место, и это было характерно для европейского общества, начиная от эпохи крестоносцев и до XVIII в. Из этого следует, по мнению Хекшера, что мы имеем здесь дело с весьма укоренившимися понятиями (Heckscher, 1955: 176).

Европейские авторы XVI–XVII вв. считали, что экономическая стоимость неразрывно связана с деньгами. Золотая или серебряная монета не отождествлялась меркантилистами с материальными «богатствами» в примитивном смысле (Schumpeter, 1954: 361). Однако они, кажется, не в состоянии сделать различие между деньгами и самой идеей стоимости (Rubin, 1979: 54). Деньги в виде металла, комментирует Фуко (Foucault, [1966], 1994: 175), обладают, по мнению меркантилистов, «силой представлять любое богатство», свойством выражать равенство всех вариантов материальных благ в виде стоимости. В то же время они обладают возможностью превращать это материальное богатство в товары — обменная стоимость — благодаря своей способности втягивать все предметы человеческого труда в сферу обращения. «Золото — чудесная вещь!», — восклицает Христофор Колумб. — Его владелец — хозяин всего, что он пожелает. Золото может даже позволить душам войти в рай» (Marx, 1976a: 229).

Таким образом, для меркантилистов деньги оказываются или воплощением мирового богатства, или, как камень алхимика, магическим объектом, способным превращать обычные продукты человеческого труда в коммерческое богатство, в обменную стоимость. В самом деле, среди меркантилистов было широко распространено мнение, что страна, которая способна сосредоточить у себя самое большое количество драгоценных металлов в мире, будет также контролировать цены, позволяя себе диктовать условия торговли с другими нациями (Heckscher, 1955: 238ff). Поэтому неудивительно, что приобретение драгоценных металлов стало восприниматься делом, совершенно необходимым для экономической мощи государства; особенно для страны, которая не имела своих золотых рудников, нужных для обеспечения положительного внешнеторгового баланса. Как сказал один английский автор XVI в. (Heckscher, 1955: 187): «Все богатство нашего королевства заключается в том, чтобы за все, что мы имеем ценного из наших товаров, получить из других королевств наличными деньгами, и после того, как эти деньги будут доставлены в наше королевство, то все наши люди в королевстве от этого разбогатеют».

«Золотонакопительская» концепция стоимости подчеркивает агрессивный меркантилистский подход к торговле. Как полагает Вайнер (Viner, 1969: 69), лишь только стоимость начинает ассоциироваться со специфическим предметом из золота или серебра, мировое экономическое богатство оказывается фактически фиксированным количеством, а торговля превращается в игру с нулевой суммой. Поскольку количество денег в мире могло приниматься за постоянную величину, указывает он, рассматривая меркантилистские экономические доктрины, количество богатства в мире также остается постоянным, и страна может приобрести что-то только за счет других стран. В связи с этим европейские государства относились к своим торговым связям как к части политики по обеспечению своей безопасности, то есть как к нескончаемой борьбе за относительное преимущество (Dobb, 1963: 202). Как указывает Джеймс Софка (James Sofka, 2001: 153), «стремление к монополии с ее акцентом на превосходство, нежели к конкуренции с признанием зависимости друг от друга» оставалось доминирующим лейтмотивом в течение всей меркантилистской эпохи.

Либеральные экономисты, такие как Адам Смит, также считают любовь меркантилистов к сокровищам главным элементом в объяснении конфликтного характера международных отношений начального периода нового времени. Основные принципы «меркантилистской системы» по Смиту (Smith, 1937: 418) состояли в том, что «богатство измерялось золотом и серебром и что эти металлы могут быть привезены в страну, у которой нет золотых месторождений, лишь посредством торгового баланса или путем экспортирования большей стоимости, чем импортированная стоимость». Вместе эти принципы-двойники подталкивали государства искать возможности уменьшения импорта товаров и одновременно, насколько это возможно, увеличивать свой экспорт. Результатом становилась извечная торговая и военная борьба между европейскими державами в целях вытеснения друг друга со своих внутренних и колониальных рынков. «Коммерция, — жалуется Смит (Smith, 1937: 460), — которая должна быть естественной смычкой дружбы между народами, так же как и между отдельными людьми, стала источником разногласий и враждебности».

Но почему меркантилисты так часто отождествляли деньги с богатством? Работы по МО/МПЭ, посвященные тому периоду, имеют тенденцию обходить этот концептуальный вопрос стороной, объясняя увлеченность сокровищами как логическое следствие желания государства стимулировать коммерческую активность (см.: Schwartz, 1994: 20; Cox, 1987: 115). Со своей стороны, классики политэкономии считали данный феномен выражением меркантилистской примитивности экономического мышления. Золото, замечает Смит (Smith, 1937: 30ff), не отличается от любого другого товара за исключением того, что оно оказалось избранным служить всеобщей мерой стоимости, которой обладают и другие товары. Таким образом, как считает Дж. С. Милль (J. S. Mill, 1881: 3), меркантилисты просто спутали функцию денег как меры стоимости с самой стоимостью. Другими словами, поскольку золото в форме денег функционирует как общая мера и хранилище стоимости товаров в процессе обмена, оно оказывается одним из типов универсального богатства, «который может быть сейчас же использован для любых нужд». И это приводит меркантилистов к «абсурдной» и «наивной» точке зрения, что драгоценные металлы каким-то образом являются квинтэссенцией стоимости. Они не могли понять, заключает Милль (Mill, 1881: 6), очевидную вещь, а именно: стоимость не является спецификой товаров, выполняющих функции денег, — золота и серебра, — но скорее существует как свойство любой полезной или приятной вещи, которая требует для своего производства «труда» и «жертв».

Между тем по крайней мере один мыслитель XIX в. не мог так просто пройти мимо увлечения меркантилистами золотом и серебром. По мнению Карла Маркса, имелось социологическое объяснение постоянного отождествления стоимости и драгоценных металлов в начальном периоде новой истории. Меркантилистское представление о богатстве, выраженное через металл, полагает он, вскрывает нечто важное о социальных источниках происхождения экономической стоимости и о специфической структуре общественных производственных отношений, которые существовали в начальный период в новой Европе. Дело совсем не в интеллектуальной недостаточности, которая якобы проявилась в атавистической идее о богатстве, а в том, что меркантилистское отождествление стоимости и драгоценных металлов указывает на ограниченную эволюцию стоимости и обмена как выражения реальных общественных производственных отношений. Оно вполне соответствует уровню развития коммерческих отношений того периода. Маркс считает (Marx, 1970: 158), что меркантилисты должны были «крепко держаться за твердую, осязаемую и сверкающую форму меновой стоимости, за меновую стоимость в виде универсального товара, отличающегося от всех отдельных товаров». Почему?

По Марксу, основная причина заключается в слабом развитии самой товарной формы. В Европе раннего периода новой истории, как и во всех докапиталистических обществах, обмен продуктами труда в общем и целом стоит на периферии организации производства большинства обществ. Один видный историк экономики (de Vries, 1976: 34) отмечает, что во всей континентальной Европе в период с 1600 по 1750 г. «рыночная продукция состояла из нерегулярных излишков… остаточной части урожая после десятины, феодальных поборов и ренты, которые выплачивались сельским элитам, а также после удовлетворения потребностей семьи». Поэтому при таких условиях продукты труда отдельных работников, по существу, не оказывались товарами, продуктами, произведенными для обмена. Они продолжали существовать в своей первоначальной материальной форме как ясно отличимые формы полезного труда. В результате они не кажутся своим создателям различными формами всеобщего богатства, эквивалентами продуктов и труда других производителей. «Натуральная форма труда, — замечает Маркс (Marx, 1972: 170), — в своем конкретном выражении является непосредственной общественной формой — а не в универсальном выражении, как в обществе, базирующемся на товарном производстве».

Где-то в тот период, возможно, и процветала торговля на большие расстояния и за деньги, но по своей сути общественная организация производственных отношений продолжала основываться на личных и политических зависимостях. Производство товаров, как показывает этнограф Эрик Вольф (Eric Wolf, 1982), не выступает главной задачей для производственной активности большинства людей и для их общественного существования. Богатство в этих обществах передается путем установленных форм, базирующихся на таких социальных связях, как обязательство и зависимость, которые существуют между различными людьми и группами. Именно отсутствие развитых отношений, связанных с обменом, создает выгодные возможности для торговцев, способных соединить в единое целое изолированные местные сообщества производителей. По мнению Маркса (Marx, 1981: 444ff), распространение коммерческого богатства в этот период в главной степени зависит от способности торговцев «покупать дешево и продавать дорого» путем обмена изделиями труда между местными общинами, которые в основном не являются товарными производителями. Поэтому в этот период продукты труда становятся товарами, обладающими меновой стоимостью, только тогда, когда они поступают в обращение или насильственным путем оказываются в нем. По Марксу (Marx, 1981: 445), «именно торговля делает продукты производства товарами, а не произведенные предметы потребления создают торговлю своим обменом».

Расцвет торгового богатства в ранний период новой истории Европы отражает в основном неразвитость обмена и товарной формы, нежели заявляет о появлении ясно выраженной современной экономической структуры. В данном случае торговля не трансформирует фундаментальным образом социальную организацию производственной деятельности людей. Они продолжают относиться к своим изделиям в большей степени как к полезным вещам, нежели к общим эквивалентам своего труда. Поэтому в этом мире связь со стоимостью существует только на короткое время, в момент обмена, когда некоторая часть продукта производства трансформируется в деньги. В таком случае, в отличие от выводов Смита и Милля, отождествление меркантилистами денег со стоимостью не будет простой концептуальной ошибкой. Скорее, как полагает Маркс, оно отражает ограниченность развития обмена, товарной формы продукта и самой стоимости. В ранний период новой истории отношения, связанные с обменом, не проникают непосредственным образом в мир производства. Только когда продукт производства попадает в сферу обмена и трансформируется в деньги, он «проявляет себя» (Marx, 1969: 173) в виде общественного труда вообще. Таким образом, только в особом виде товара, в деньгах, золотых и серебряных монетах люди в состоянии на мгновение увидеть общественный феномен стоимости.

Это может объяснить, почему традиционные центры сосредоточения богатства на континенте, несмотря на безусловную развитость своих коммерческих и финансовых институтов, не дают больших подвижек в области экономической теории (Wood, 2003: 87). Трансформация изделий труда в товары, то есть в вещи, которые оказываются и полезными предметами, и выражением всеобщего богатства или стоимости, имеет место только там, где циркуляция товаров уже достигла уровня более высокого, чем обмен, стала непременным общественным условием производительной деятельности людей. Это исторически обусловленное непременное условие не возникает с простым появлением торговли и денег, как бы они ни были широко распространены. Рост мировой торговли в начале новой истории, хотя и имел важное значение для развития товарного производства и коммерческих отношений, не создавал фундамент для возникновения стоимости как абстрактной формы богатства, отличной от золотых и серебряных денег, базиса новой либеральной концепции экономического богатства и торговли. Для этого нам необходимо пройти мимо блестящих коммерческих центров Венеции и Амстердама и посмотреть на место рождения стоимости и современного мирового рынка, на Англию.

Новые концепции обмена и богатства в Англии в начале Нового времени

Именно в Англии в период после Английской буржуазной революции мы сталкиваемся с тем, что специализирующийся на истории развития идей автор Джойс Эпплби (Joyce Appleby, 1976: 510) описывает «все более утонченную концептуализацию понятий богатства, коммерции и денег, которая ставила под сомнение главную предпосылку меркантилистской теории». Наблюдая за поразительным динамизмом внутреннего британского рынка даже перед лицом серьезного сокращения в то время континентальной торговли, медик и экономист Николас Барбон и коммерсант Дадли Норт решили разработать концепцию обмена и богатства, значительно отличающуюся от ортодоксальной меркантилистской доктрины. Вместо того чтобы сосредоточить внимание на накоплении золота и серебра посредством внешней торговли, как это делали меркантилисты, Барбон и Норт утверждали, что реальная сущность обмена и неиссякаемый источник экономического богатства — рост производства и потребления товаров в целом (Barton, 1690; North, 1954). Другими словами, экономическое богатство нации вернее измеряется ее производительными усилиями, нежели избытком денег на ее торговом балансе.

Это новаторская точка зрения по крайней мере в двух аспектах. С одной стороны, она говорит об отходе меркантилистов от укоренившегося утверждения, что внешняя торговля — единственный реальный источник экономического богатства. Внутренняя торговля, по концепции меркантилистов, по существу бесплодна, так как она только перераспределяет то же количество денег в разные руки вместо привлечения в страну нового денежного богатства. Напротив, для Барбона и Норта вся торговля — внутренняя и внешняя — вносит вклад в богатство страны. Страна, утверждает Норт, «благоденствует прежде всего тогда, когда богатства перетекают из рук в руки» (North, 1954: 529). И причина этого в том, что расширяющееся обращение товаров стимулирует создание новых товаров и услуг. И народ, который занимается производительной деятельностью, заключает Норт, «не будет ни в чем нуждаться и будет наслаждаться многими удобствами, которые дает богатство, даже в отсутствие таких вещей, как золото и серебро и им подобных» (North, 1954: 516).

С другой стороны, как ясно дает понять последний комментарий, Барбон и Норт понимают экономическое богатство не меркантилистским образом. Хотя английские авторы продолжали признавать преимущества обладания золотом и серебром, драгоценные металлы не рассматривались ими как естественные и единственные хранилища меновой стоимости, как источники экономического богатства. Золото и серебро, уверял Барбон (Letwin, 1963: 64), — «лишь товары; один вид товаров так же хорош, как и другой, если он обладает той же стоимостью». Иными словами, деньги, товар и их статус универсально принятого инструмента обмена и хранилища стоимости лишь вопрос удобства и согласия. Богатство, наоборот, заключается в самих вещах. По словам Роджера Кока, современника Барбона и Норта (Appleby, 1976: 507):

«Богатство каждой нации содержится главным образом в товарах, а не в деньгах, и поскольку товары у одной нации имеются в большем количестве, чем у другой, постольку эта нация богаче, чем другая, ибо деньги нужны только для использования их в торговле и в обороне этой нации».

В этой зарождающейся концепции отсутствует какое-либо отождествление стоимости с металлическими деньгами, как ранее у меркантилистов. Стоимость проявляется всё в большей степени как нечто отличное от денежного товара, как общее свойство всех полезных вещей, в то время как деньги всего лишь средство для обращения этой стоимости. В период интенсивного интеллектуального и социального брожения в Англии стоимость понимается по-новому: как общая черта человеческого труда, универсальная форма богатства, которая принадлежит всем полезным изделиям. Один из основателей классической политической экономии сэр Уилльям Петти в 1662 г. отмечал, что стоимость какого-либо товара не образуется в результате временных обстоятельств, которые могли бы возникнуть на рынке. Скорее, меновая стоимость вещи будет отражать количество труда, который она «содержит», т.е. среднее рабочее время, необходимое для производства предмета потребления и доставки его на рынок. По заключению Петти в его «Трактате о налогах и сборах» (1963: 43), если какой-нибудь человек может привезти унцию серебра из перуанских приисков в Лондон, затратив столько же усилий, сколько потребуется другому, чтобы вырастить бушель зерна, то одно станет «естественной ценой» другого. Стоимость, другими словами, отличается от определенных природных свойств товаров, таких как зерно или серебро, имеющих, например, такие качества, как долговечность или пищевая ценность. Равным образом она не сводится к цене в денежном выражении, которую можно было бы получить, если отнести вещь на рынок. Напротив, она выступает как общая, абстрактная особенность вещей при обмене, и это говорит о том, что каждый товар заключает в себе определенное количество человеческого труда.

Подобное новое отношение к деньгам и стоимости отразилось в меняющихся представлениях о международной торговле. Обращение денег в виде золотых и серебряных монет между государствами все в большей степени рассматривается как результат циркуляции товаров, а не наоборот. Деньги, таким образом, низводятся со статуса доминирующего объекта обмена, как это определяли более ранние авторы, такие как Малинес и Мисселден, до уровня обычного товара. И обращение денег, как и любых других товаров, и колебание их стоимости обусловливаются экономическими законами. Например, по мнению Норта (North, 1954: 532), «для осуществления торговли нации требуется определенная сумма денег, которая меняется и становится иногда большей, иногда меньшей, как того требуют обстоятельства, в которых мы находимся». Серебро и золото, как и другие товары, утверждает он, имеют «свойства как резкого изменения, так и плавного течения». И количество металлических денег в стране не является чем-то, что может контролироваться государствами, как это представляется широкой публике, поскольку это количество управляется «законами торговли», т.е. общей стоимостью циркулирующих товаров и, в результате, колебаниями потребности в деньгах.

Таким образом, в XVII–XVIII вв. английская мысль по экономическим вопросам существенно отличается от традиционных меркантилистских представлений о богатстве и торговле. В то время как меркантилисты ассоциировали стоимость с деньгами и считали главной целью торговли увеличение для нации количества металлического сокровища, либеральные экономисты в англоязычном мире начали понимать стоимость более обобщенно, как любое количество полезного труда человека. «Каждая вещь в мире, — пишет Юм (Hume, 1955: 11), — приобретается трудом». И богатство, создаваемое в результате торговли или производства, есть «нечто иное, как хранилище труда» (Hume, 1955:12). Торговля, в свою очередь, все в большей степени рассматривается как форма товарообмена, который современник Юма Джозайя Такер (Josiah Tucker, 1931: 146) описывает как «обмен результатами совместных усилий и трудообмена в обществе». Цель торговли не в приобретении золота и серебра, как это видят меркантилисты. Скорее, как позднее неоднократно подчеркивал Адам Смит, основная функция торговли — производительная. Открывая обширный рынок для товаров своей страны, утверждает Смит (Smith, 1937: 415), свободная внешняя торговля побуждает страну «улучшать свои производительные силы и увеличивать свою ежегодную продукцию, насколько это возможно, и тем самым повышать реальные доходы и богатство общества».

Абстрактный труд и концепция стоимости в Англии XVIII в.

Представление об экономическом богатстве как о человеческом труде вообще — определяющая идея либеральной политэкономии. Более того, это новаторская концепция в истории. Хотя античные Греция и Рим обладали сложными системами торговли и развитым общественным разделением труда, ни одна из этих цивилизаций не имела слова, которое могло бы выразить общее понятие «труда» или концепцию труда «как всеобщую общественную функцию» (Finley, 1985: 81). В результате, как замечает Эрик Ролл (Eric Roll, 1973: 35), хотя вопрос стоимости был первоначально поставлен Аристотелем (Аristotle, 1996), только через два тысячелетия в Англии XVII–XVIII вв. мы наблюдаем возникновение «ясно выраженной теории стоимости», которая рассматривает стоимость отдельно от цены. Только в этом случае становится возможным постулировать существование некой общей субстанции стоимости, содержащейся в конкретной трудовой деятельности людей, которая выполняет роль своего рода экономического «якоря», удерживающего колебания выраженных в деньгах цен на товары в пределах рыночных рамок (Barber, 1967: 30). Что же такого особенного было в Англии на раннем этапе новой истории, что сделало ее выразителем этих идей? И что могло бы показать особый характер современного богатства?

Ответ можно найти в изменении социальной организации Англии и, в результате, в возрастании роли товаров как превалирующей формы продукции. В возникающем в Англии аграрном капитализме обмен больше не случайное явление, что-то, чем занимаются крестьяне после того, как они удовлетворили различные потребности своей семьи и своих господ. Скорее, с распространением наемного труда и коммерческого фермерства растущее количество людей в этом обществе обнаруживает, что их производственная деятельность существует для них только опосредованно в зависимости от обмена (Wood, 2002). Иными словами, произведенная ими продукция больше не выступает в качестве непосредственно полезного труда, а в большей степени как товары — богатство, которые нужны их создателям, главным образом, как средство для приобретения труда других производителей путем обмена. Таким образом, растущее восприятие стоимости как абстрактного свойства всех полезных продуктов становится несколько большим, чем просто распространение цен, выраженных в деньгах, на человеческий и природный «фактор производства» (Polanyi, 1957). Это отражает появление совершенно новой структуры социальной взаимозависимости, такой, где сами продукты человеческого труда начинают брать на себя новые социальные функции.

Если мы посмотрим более пристально на радикальный дискурс в области классической политической экономии в Англии XVIII в., то увидим, что эта набирающая силу форма производственных отношений проявляется уже ясно. По мнению современников, самым необычным для них является то, что английское общество на начальном этапе новой истории отличается от своих континентальных соседей не только широко распространенным в нем наличием торговли и денег, а скорее способом, каким обмен продуктами труда все в большей степени связывает производственные отношения людей. Почти за сто лет до выхода в свет книги «Богатство народов» (Адама Смита. — Прим. ред.) Томас Шеридан (Appleby, 1978: 269) заявлял, что «каждый человек в Англии, от короля до крестьянина, является торговцем». Таково мнение, которое чаще всего высказывалось в начале следующего столетия. В самом деле, идея о взаимозависимости людей в рамках общественного разделения труда, которая базируется на взаимовыгодных отношениях обмена, становится одной из определяющих идей для британской общественной мысли (Myers, 1967). Как комментирует Бернард Мандевиль (Bernard Mandeville, 1970: 350) в 1723 г., каждый сейчас «стал дисциплинированным существом, которое может определить свое место в жизни в работе на других».

Здесь описывается мир, в котором обмен продуктами как товарами составляет общественно данное исходное условие существования людей в производстве. Поэтому в таком обществе продукты, созданные людьми представляют собой конкретные продукты труда, которые все больше приобретают общественный характер, что отражает растущее усложнение процесса общественного производства. Труд отдельного человека проявляется не только как специфически полезная форма богатства, но и как особенный «момент» в рамках более широкой общественной системы производственных отношений. Джон Максвелл (Myers, 1967: 434) говорит об этом следующим образом:

«Наш физический труд тоже в целом общеупотребительный. Мы можем лишь посадить дерево или измерить поле, но тысячи других пожнут результаты наших трудов… Кто размышлял, через сколько рук должна пройти простая одежда, прежде чем она станет пригодной для ношения, сколько особых умений придают ей совершенство? Кто, говорю я… может сомневаться в нашей взаимной зависимости, в необходимости нашей зависимости одного от другого?»

В процессе возрастающего распространения общественного разделения труда, основанного на обмене, люди начинают рассматривать свои продукты труда не только как специфические полезные формы богатства, но и как вещи, в которых производственная деятельность каждого оказывается еще одним шагом внутри взаимозависимого процесса производства, захватывающего огромное количество других людей. Это растущее понимание общественного характера своей деятельности отражает реальное изменение самой природы труда и самого богатства. Как товар, человеческий труд оказывается все в большей степени не специфической формой богатства — потребительной стоимостью, — а выражением общественного богатства в целом, овеществленным выражением всеобщей социальной связи между производителями. Поэтому в середине XVIII в. мы находим таких авторов, как Юм, Жервез и Такер, популяризирующих идею о том, что предметы потребления, произведенные для обмена, составляют по существу «массу концентрированных общественных усилий» (Meek, 1973: 41). В качестве меновой стоимости продукты труда все больше видятся как просто вещи, заключающие в себе большое разнообразное количество однородного «человеческого труда». Это изменение в массовом восприятии понятия богатства не должно пониматься как неизбежный результат распространения в Англии рыночных отношений или выраженных в деньгах рыночных цен. В равной степени его не стоит рассматривать как отражение превращения рабочей силы в товар, происходящее в результате распространения отношений, при которых выплачивается заработная плата. Изменение понятия богатства в массовом сознании происходит в результате появления новой структуры производственной взаимозависимости между людьми и уникальной социальной функции, которую действительно приобретают различные формы человеческого труда в обществе, где обмен продуктами труда как товарами стал общей тенденцией производственной деятельности.

Как объясняет Мойше Постон (Moishe Postone, 1996), капитализм отличается от всех других исторических способов производства тем, что социальная взаимозависимость производителей регулируется через обмен продуктами производства как товарами, нежели непосредственно через прямые личностные отношения. Другими словами, продукты труда людей выполняют уникальную роль при капитализме, так как общественные отношения между производителями существуют только объективно, через взаимный обмен товарами производства. И это придает продуктам труда особый общественный характер. При капитализме результаты производственной деятельности отдельных лиц не представляют для них непосредственно полезные формы богатства. Они, скорее, выступают реальным средством, с помощью которого могут быть получены все другие виды богатства или производительного труда. Производственная деятельность отдельных лиц оказывается для них потребительской стоимостью, когда она существует как меновая стоимость, как общий эквивалент труда всех других отдельных лиц. Труд и его продукты при капитализме имеют, таким образом, двойственный характер. По словам Постона (Postone, 1996: 149):

«С одной стороны — это особый вид труда, который производит определенные товары для других, с другой — труд, независимо от своего специфического содержания, служит производителю средством, с помощью которого приобретаются продукты труда других производителей».

Следовательно, в этом последнем качестве специфический труд отдельных производителей существует не как определенная конкретная форма труда, а как инструмент социального посредничества. И как таковой труд становится недифференцированным эквивалентом для всех других типов труда, отображением однородного абстрактного труда, или стоимостью.

По мнению Постона, товарно ориентированный труд — это труд, осуществляемый в рамках уникальной капиталистической системы организации общественного производства. Это означает, что труд функционирует как в своей вневременной роли в качестве источника материального богатства, так и в исторически новаторской роли социального посредника, с помощью которого индивидуумы приобретают это богатство. В этой последней общественной роли продукты человеческого труда существуют не как выражение качественно различных видов труда, а как различающиеся количества абстрактного труда в целом. Поэтому труд как стоимость не является реальным трудом отдельных людей в процессе производства. Он, скорее, представляет собой общественную связь между производителями, взаимоотношения которых регулируются путем обмена продуктами своего труда как товарами. Маркс замечает (Marx, 1973: 205), что продукт труда как товар при капитализме не может быть простой, натуральной вещью. Он постулируется как общественная форма богатства, существующая только в общей связи со всеми другими продуктами труда, как индивидуальная кристаллизация общественно необходимого рабочего времени.

В таком случае материальное богатство для жителей ранней капиталистической Англии все в большей степени представляется в измененной общественной форме в качестве особых разновидностей труда, которые одновременно проявляют абстрактное свойство выражать человеческий труд в целом. Изделия отдельных производителей, таким образом, начинают рассматриваться как обладающие кажущейся универсальной сущностью — недифференцированным трудом человека. И потому, что все они содержат свое количество этого абстрактного «труда», что их и различает, они обмениваются друг на друга, само собой разумеется, в относительно стабильных пропорциях. Что приобретается с помощью денег или товаров, то — по известной мысли Адама Смита (Smith, 1937: 30) — «покупается трудом». Покупаемые товары «содержат стоимость определенного количества труда, которую мы обмениваем на что-то, содержащее, как предполагается, стоимость такого же количества труда». Именно эта идея «внутренней стоимости», скрытой в труде, стала фундаментальной для появившейся в XVIII в. теории цен, которая отличается от более ранних взглядов меркантилистов на цену как на неопределенное выражение меняющихся условий рынка. Для классических политических экономистов, таких как Смит, Юм и Ричард Кантильон, каждый продукт представляет определенное количество труда, цена которого — с помощью «невидимой руки» рынка — будет тяготеть к какой-то определенной точке, которую они называют «естественной ценой» (Bowley, 1973).

Воспринимая стоимость как форму богатства, отличающуюся от денег или от рыночных цен, мы обращаем внимание на появление фундаментально новой общественной структуры производственной взаимозависимости. С развитием капиталистической собственности и наемного труда в Англии на раннем этапе новой истории личные отношения производственной зависимости между людьми начинают заменяться объективно опосредованной структурой общественных производственных отношений, базирующихся на обмене. Таким образом, фундаментальная предпосылка человеческого существования — социально организованный метаболический обмен с природой — при капитализме становится опосредованным не через прямые личные отношения между людьми или политические связи, а через отношения между продуктами их труда. Здесь материальное богатство распределяется социально, через отношения, которые устанавливает труд (Postone, 1996: 150). Развивающееся понятие стоимости как недифференцированного человеческого труда, содержащегося во всех продуктах, является конкретным выражением реальной исторической социальной связи между отдельными производителями. Стоимость, замечает Маркс (Marx, 1972: 147), представляет собой чисто общественную категорию: «Она только образ вещей, объективное выражение отношений между людьми, общественная связь, отношение людей к их взаимной производственной деятельности».

Именно эта объективная природа структуры общественных производственных отношений, в отличие от неприкрытых личных отношений зависимости, характерных для всех некапиталистических обществ, предстает загадкой для тех, кто населяет этот новый мир. Специфическая, исторически обусловленная модель социальной взаимозависимости между людьми — способ социального бытия — проявляется здесь не в виде общественной связи, а, скорее всего, как стоимость продуктов потребления, экономическое свойство, которое, в конечном счете, вытекает из постоянной деятельности самого труда по созданию богатства. Поэтому для Адама Смита и других классических экономистов абстрактный труд не является чем-то особенным для определенного исторического общества, а служит универсальной категорией — материальной основой богатства в каждом обществе и, таким образом, базисом экономической науки. Все продукты, товары или нет, рассматриваются как содержащие определенное количество соизмеримого рабочего времени. И так делается для того, чтобы обеспечить материальное обоснование любого разумного экономического поведения. Смит это иллюстрирует следующей историей (Smith, 1937: 47): «Если народ, занимающийся охотой, тратит вдвое больше усилий, чтобы убить бобра, чем убить оленя, то при обмене за двух бобров естественно отдавать одного оленя».

Такое понимание стоимости, утверждает Маркс (Marx, 1976f: 163ff), считает фетишизмом. Оно делает более размытой социальную и историческую оценку абстрактного труда путем соединения его с конкретным трудом. Между тем как последний существует только в виде специфических форм производственной деятельности индивидуумов, а первый является трудом вообще, социальной связью, характерной для капиталистического общества. Как отмечает Маркс в предисловии к «Grundrisse» (Marx, 1973: 105), идея простого абстрактного труда, «который современная экономическая наука ставит во главу дискуссий», действительно отражает основную черту человеческого существования — все общества используют человеческую энергию в производительном преобразовании природы. Однако труд «достигает практического истинного значения как абстракция, только как категория, характерная для самого современного общества». Иными словами, абстрактный труд, который служит материальной основой богатства при капитализме, существует только там, где организация производственных отношений в обществе такова, что главная практическая полезность конкретного труда одного человека определяется его пригодностью к обмену, т.е. к тому, чтобы быть эквивалентом всех других видов труда. «Продукт труда, — делает заключение Маркс, — во всяком обществе есть предмет потребления, но лишь одна исторически определенная эпоха развития превращает продукт труда в товар, — именно та, при которой труд, затраченный на производство полезной вещи, выступает как “предметное” свойство этой вещи, как ее стоимость» (Marx, 1976a: 153–154).

К исторической социологии современной международной экономики

Современные специалисты по МО/МПЭ рассматривают стоимость практически так же, как их коллеги — классики XIX в., т.е. как экономическую категорию, основанную на материальных свойствах вещей. Будь это «труд», который в них содержится, или их «предельная полезность», стоимость вещей считается выражением их рыночной ценности. На стоимость, отмечается в недавнем исследовании (Watson, 2005: 27ff), можно смотреть или как на нечто, выражающее потребительский спрос на отдельные товары, или как на то, что дано вещам в процессе самого производства. В обоих случаях стоимость проявляется в фетишизированной форме как, в сущности, экономическая категория, нечто присущее специфическим полезным свойствам материального богатства или свойствах труда, создающих стоимость. «Стоимость, — делает заключение Майкл Данфорд (Michael Dunford, 2000: 146), — анонимная оценка общественной ценности экономической деятельности каждого человека, вынесенной всеми членами рыночного общества».

В соответствии с этим взглядом, стоимость является торговой или денежной формой, данной богатству и деятельности, создающей богатство, в обществе, в котором доминирует механизм обмена и цен. Исходя из этого, современная международная экономика сама оказывается гигантским механизмом для организации производства и обмена материальным богатством или трудом. По мнению Блэйни и Инайатуллы (Blaney, Inayatullah, 1988: 72), мировой капиталистический рынок представляет собой систему «взаимозависимости, в которой каждое политическое сообщество должно производить для нужд других, чтобы обеспечить себе средства к существованию». Таким образом, глобальная экономическая система имеет материальную основу — создание и присвоение богатства в рамках автономных политических сообществ. Подобно суверенным гражданам буржуазного общества, каждая нация «приобретает свою долю всемирного богатства в соответствии с рыночной стоимостью приложенных ею сил… к мировому производству, чтобы удовлетворить нужды мировой экономики» (Blaney, Inayatullah, 1998: 72–73).

Что теряется в этих концепциях, так это анализ Маркса, который позволяет проникнуть в суть характера стоимости как общественной формы, специфичной для капитализма. Для Маркса, как мы видели, стоимость не просто экономическая мера ценности, которую присваивает рынок различным продуктам человеческого труда и самому труду. Скорее она сама является социальной связью, особым материализованным выражением специфической исторической системы общественной взаимозависимости и производства. В современных исследованиях по МО/МПЭ стоимость рассматривается не как социальная связь, а как форма экономического богатства, заложенного в труде и практической полезности, т.е. эти исследования не способны постигнуть социальную сущность современных значений стоимости, обмена и рынка. Подобно Карлу Поланьи (Polanyi, 1957: 69), теоретики по вопросам МО/МПЭ предпочитают трактовать стоимость как просто цену, выраженную в деньгах, которую приносят вещи, когда они обмениваются в виде товаров на рынке. Таким образом, оказывается, что стоимость представляет собой некую экономическую сущность, навязанную обществу товаризацией земли и труда и проникновением денег в область производства. В результате мы потеряли из поля зрения тот замечательный исторический процесс социальной трансформации, посредством которого взаимозависимость отдельных людей в их коллективной производственной деятельности материализуется, кристаллизуется в объективную форму стоимостных качеств их продуктов. И, в свою очередь, мы не замечаем более усложненное социальное устройство самого современного либерального мирового порядка.

Значение высказывания Маркса заключается не просто в том, что он раскрывает понятие стоимости как общественной формы богатства, характерной для исторически обусловленного общества. Он также раскрывает более важную в общем плане черту современного характера капитализма. Так как общественно-производственные отношения при капитализме объективно регулируются путем обмена продуктами как товарами, историческое развитие капитализма как способа общественного производства характеризуется наличием уникального процесса овеществления. Итак, появление капитализма, укрепление его материализованного устройства общественных отношений ведет к абстрактной и обезличенной структуре социального доминирования. В этом обществе люди все в большей степени сталкиваются лицом к лицу с производственными отношениями, в которых участвуют многие, а также с силами, действующими не просто в узнаваемо человеческой форме индивидуумов, которые организуют и контролируют свою производственную деятельность, но и в таинственной, не-человеческой форме из-за того, что «экономические» отношения управляются стоимостными свойствами вещей. Возникающая концепция стоимости, за которой мы проследили с начала новой истории Англии, отображает начальный этап исторического процесса овеществления. Но это ни в коем случае не конец этого процесса. Поскольку структура капиталистического товарного производства развивается на глобальном уровне, она вызывает еще более поразительные формы отчуждения в общественных отношениях. Этот процесс захватывает как сферу «экономики», так и «геополитику», и он находится в центре последовательных изменений в области международного устройства.

Эпохальный сдвиг от меркантилизма к либеральному порядку, произошедший в XIX в., сформулированный с точки зрения общественного процесса овеществления, выглядит совсем в ином свете. Как утверждают специалисты по МО/МПЭ в своих исследованиях, посвященных вопросам либеральной гегемонии, главным в проблеме перехода от меркантилизма к либеральному порядку является рост британского промышленного и торгового доминирования и постепенное принятие международных либеральных подходов к торговле и валютно-финансовым отношениям. Но односторонний переход Британии к свободной торговле также отражает критический момент глобального возникновения стоимости как связи общественного производства и общественной формы богатства. Как объясняет Маркс (Marx, 1972: 253), именно неограниченная экспансия внешней торговли делает продукт труда отдельного производителя и труд товаром, социальным посредником. «Абстрактное богатство, стоимость, деньги, отсюда абстрактный труд, развиваются до такой степени, что собственно труд становится совокупностью различных способов трудовой деятельности, охватывающих мировой рынок». Другими словами, появление в Викторианскую эпоху свободной торговли и все увеличивающееся международное разделение труда отражают нечто большее, чем новый либеральный подход к накоплению международного богатства доминирующими странами, такими как Великобритания (Arrighi, 1994: 52ff). Классические либеральные модели «сравнительного преимущества» и доходов от торговли отражают возникновение специфического общественного строя, такого, в котором целью производства выступает не богатство в каком-либо материальном смысле, а стоимость, человеческий труд в целом.

Именно историческая консолидация этой своеобразной общественной формы богатства обеспечивает социологический фундамент для основной черты международной системы XIX в. — мирового рынка. Как видим, ученые, занимающиеся проблемами МО/МПЭ, склонны смотреть на появление свободной торговли и «саморегулирующегося» мирового рынка как на результат капиталистической индустриализации Европы и Америки в соединении с либерализацией международных торговых и финансовых сетей во время эпохи Pax Britannica. Другими словами, они сосредоточены на методе, при котором рост крупной индустрии и либеральная торговая политика сумели высвободить «силы» рынка таким образом, что «мировая экономика добилась автономии» (Cox, 1987: 107). Такие исследования, как правило, приписывают все более неуправляемые колебания возникающей международной экономики динамическим «законам» самого рынка (Gilpin, 1987: 18ff). Они принимают мировой рынок за систему, имеющую свою собственную экономическую логику, и, тем самым, умалчивают о действии социального процесса овеществления.

Тем не менее, если высказанное здесь мнение верно, тогда ясно, что появление современного «саморегулирующегося мирового рынка» (Polanyi, 1957) не может быть полностью понято в виде изменяющейся связи между политической и экономической системами, как «разгосударствление» рынка. Концепция Поланьи не проясняет реальные исторические основы мирового рынка как проявления развивающейся структуры общественных отношений, отношений между людьми, в которых их собственная производственная взаимозависимость сталкивает их в отчужденном виде с «непреодолимыми законами природы, управляющими ими независимо от их воли в форме мирового рынка и его конъюнктуры» (Marx, 1981: 969–970).

Растущее господство стоимости меняет динамику либерального международного порядка. С одной стороны, по мере того как единственная временная мера стоимости — общественно необходимое рабочее время — продолжает развиваться, она начинает проникать в сознание производителей, завязанных в паутине мирового капиталистического рынка, и учитываться в их деятельности. Возрастающее понимание времени как универсального измерительного средства для определения производственной деятельности и общественного устройства — характерная черта данного периода (Harvey, 1989: 260ff). Это понимание часто видится как неизбежный результат экономических сил, т.е. постепенное выравнивание мировых цен на товары через гомогенизирующую силу денег и конкурентного рынка (Altvater, Mahnkopf, 1997). Но то, что представляется экономическим процессом, в действительности является социальным. Это растущее ощущение универсальной временной меры индивидуальной и общественной деятельности — временной сетки координат, наложенной на каждого и везде, — основывается на том, что производство при капитализме порождает стоимость как социальную связь. И объект производственной деятельности поэтому материализуется как социальная связь, а точнее, как абстрактный труд, мерой которого служит время. Другими словами, производство и обмен материальными благами при капитализме все в большей степени преследует цель овеществить само времени. В этом мире, считает Маркс, время «есть все, человек — ничто, он в лучшем случае становится каркасом для времени» (Marx, 1976b: 127).

С другой стороны, эта развивающаяся универсальная временная система воспринимается нациями через заостренное осознание своей исторической «отсталости». Капитализм характеризуется, по словам Мойше Постона (Postone, 1996: 290), как логика ускоряющегося производства, как «направленная динамика, в которой две величины, конкретный труд и абстрактный труд, производительность и абстрактное временное измерение богатства постоянно переопределяют друг друга». Поскольку возросшая производительность сводится к глобальному распространению новых технологий и урбанизированных моделей социальной организации, общественно необходимое рабочее время, выраженное в продаваемых во всем мире товарах, таких как пшеница или текстиль, начинает в этих условиях сокращаться. Страны менее развитые в промышленном отношении, которые были втянуты в глобальную сеть капиталистического производства, обнаруживают, что их труд теперь является пропорционально меньшим общественно необходимым трудом. Час их конкретного труда теперь создает товары, в которых воплощено меньшее количество рабочего времени, чем раньше. Таким образом, рост товарного производства и мировой торговли, приведенный в движение капиталистической индустриализацией Британии, порождает новое осознание неумолимого «хода истории» и относительного положения страны в этом процессе. Мы наблюдаем в этот период растущее понимание всеми странами необходимости «догнать», ликвидировать с помощью насильственного процесса социальных изменений все расширяющуюся пропасть между ними и удаляющимся горизонтом капиталистической современности.

Эта мировая историческая динамика неравномерного развития, геополитического давления и вынужденной модернизации была освещена другими авторами (Gerschenkron, 1962; Rosenberg, 2006). Вопрос в том, что выражает эта противоречивая международная динамика? Можно ли ее понять, как считают Гилпин, Арриги и другие, исходя только из взаимодействия глобального капитализма и геополитических отношений? Смысл нашего рассмотрения стоимости указывает, что это не так. Ибо появление дифференцированного международного порядка, состоящего из «саморегулирующейся» мировой рыночной экономики и системы суверенных государств, в конечном счете не является по своей природе выражением какого-либо самостоятельного свойства обмена, а выступает скорее как проявление исторического процесса общественного развития — глобальной экспансии стоимости, как социальной связи. Рассмотренная с этой точки зрения совокупность конфликтов между странами, которые все больше характеризуют развивающуюся в XIX в. систему международных отношений, предстает совсем в другом свете — не как некое структурное противоречие между глобальным процессом капиталистического накопления и логикой межимпериалистического соперничества, связанного с «территориальными захватами», а как проявление на международной арене свойственного капитализму овеществленного общественного строя, углубляющегося отчуждения между людскими общественными отношениями и производительными силами.

Заключение

МО/МПЭ как интеллектуальная дисциплина фокусирует свое внимание на объяснении гигантских изменений в международной политической и экономической организации общества, характерных для последних нескольких столетий мировой истории. Таким образом, эта наука обладает уникальной перспективой понимания социальной сути и человеческого значения капиталистического модерна. Данная статья доказывает, что для того чтобы МО/МПЭ действительно стали социальной теорией современной международной системы, необходимо сначала раскрыть тайну современного богатства. Объясняя специфическое абстрактное значение стоимости, которое возникает в Англии и Америке на раннем этапе новой истории, мы начинаем понимать тот феномен овеществления, который для Маркса стал определяющей чертой капитализма как общества. Отчуждение человеческих производственных отношений и социальных возможностей, выраженное в экономических свойствах вещей, лежит в центре феномена происхождения стоимости и дифференцированной «экономической» системы современного мирового рынка. Марксистский анализ стоимости увязывает специфическую экономическую форму современной международной торговли с меняющейся системой социальных отношений между людьми, а не с абстрактными категориями «мощи» и «изобилия» и тем самым позволяет нам начать формулировать альтернативное историческое описание либерального международного порядка, его роста и падения. В этом тексте рассматриваются не меняющиеся отношения между вещами — государствами и рынками, а международная динамика общества, в котором производство «богатства» фактически является материализацией специфической социальной связи между людьми.

Литература

Altvater, Elmar and Birgit Mahnkopf (1997) ‘The World Market Unbound’, Review of International Political Economy 4(3): 448–471.

Appleby, Joyce Oldham (1976) ‘Ideology and Theory: The Tension between Political and Economic Liberalism in Seventeenth-Century England’, American Historical Review 81(3): 499–515.

Appleby, Joyce Oldham (1978) ‘Modernization Theory and the Formation of Modern Social Theories in England and America’, Comparative Studies in Society and History 20(2): 259–285.

Aristotle (1996) The Nichomachean Ethics. Ware: Wordsworth Editions.

Arrighi, Giovanni (1994) The Long Twentieth Century: Money, Power, and the Origins of our Times. London: На обороте.

Barber, William J. (1967) A History of Economic Thought. Harmondsworth: Penguin. Barbon, Nicholas (1690) A Discourse of Trade. London. Website: McMaster University Archive for the History of Economic Thought. http://socserv2.socsci.mcmaster.ca/~econ/ugcm/3113/barbon/trade.txt.

Blaney, David and Naeem Inayatullah (1998) ‘International Political Economy as a Culture of Competition’, in Dominique Jacquin-Berdal and Andrew Oros (eds) Culture in World Politics, p. 361–388. Basingstoke: Macmillan Press.

Bowley, Marian (1973) Studies in the History of Economic Thought before 1870. London: Macmillan.

Cox, Robert W. (1981) ‘Social Forces, States and World Orders: Beyond International Relations Theory’, Millennium 10(2): 126–155.

Cox, Robert W. (1987) Production, Power and World Order: Social Forces in the Making of History. New York: Columbia University Press.

De Vries, Jan (1976) The Economy of Europe in an Age of Crisis, 1600–1750. Cambridge: Cambridge University Press.

Dobb, Maurice (1963) Studies in the Development of Capitalism. London: Routledge & Kegan Paul.

Dunford, Michael (2000) ‘Globalization and Theories of Regulation’, in Ronen Palan (ed.) Global Political Economy: Contemporary Theories, p. 143–167. London: Routledge.

Finley, M.I. (1985) The Ancient Economy, 2nd. edn. London: Hogarth Press. Foucault, Michel (1994 [1966]) The Order of Things. New York: Random House. Gerschenkron, Alexander (1962) Economic Backwardness in Historical Perspective. London: Frederick A. Praeger.

Gilpin, Robert (1981) War and Change in World Politics. Cambridge: Cambridge University Press.

Gilpin, Robert (1987) The Political Economy of International Relations. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Gilpin, Robert (1994 [1978]) ‘Economic Interdependence and National Security in Historical Perspective’, in John A. Hall (ed.) The State: Critical Concepts Vol. II, p. 531–574. London: Routledge.

Harvey, David (1989) The Condition of Postmodernity. Oxford: Basil Blackwell. Heckscher, Eli (1955) Mercantilism Vol. II, rev. edn. London: George Allen & Unwin.

Hume, David (1955 [1752]) ‘Of Commerce’, in Eugene Rotwein (ed.) Writings on Economics, p. 3–18. London: Nelson.

Keohane, Robert O. (1984) After Hegemony: Cooperation and Discord in the World Political Economy. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Knorr, Klaus (1963) British Colonial Theories, 1570–1850. London: Frank Cass. Krasner, Stephen D. (1994) ‘International Political Economy: Abiding Discord’, Review of International Political Economy 1(1): 13–19.

Letwin, William (1963) The Origins of Scientific Economics: English Economic Thought, 1660–1776. London: Methuen.

Mandeville, Bernard (1970 [1723]) ‘A Search for the Nature of Society’, in Phillip Harth (ed.) The Fable of the Bees, p. 329–371. Harmondsworth: Penguin.

Marx, Karl (1969) Theories of Surplus-Value Part I. London: Lawrence & Wishart. Marx, Karl (1972) Theories of Surplus-Value Part III. London: Lawrence & Wishart. Marx, Karl (1973) Grundrisse. Harmondsworth: Penguin.

Marx, Karl (1976a) Capital Volume I. London: Penguin.

Marx, Karl (1976b) ‘The Poverty of Philosophy’, Marx and Engels Collected Works, Volume 6, p. 105–212. London: Lawrence & Wishart.

Marx, Karl (1981) Capital Volume III. Harmondsworth: Penguin.

Marx, Karl and Frederick Engels (1970) The German Ideology, C. J. Arthur (ed.). London: Lawrence & Wishart.

Meek, Ronald L. (1973) Studies in the Labour Theory of Value. London: Lawrence & Wishart.

Mill, John Stuart (1881 [1848]) Principles of Political Economy. London: Longmans, Green & Co.

Myers, Milton L. (1967) ‘Division of Labour as a Principle of Social Cohesion’, Canadian Journal of Economics and Political Science 33(3): 432–440.

North, Dudley (1954 [1691]) Discourses upon Trade, in J.R. McCulloch (ed.), Early English Tracts on Commerce, p. 507–540. Cambridge: Cambridge University Press. Petty, Sir William (1963 [1662]) A Treatise of Taxes and Contributions, in Charles Hull (ed.) The Economic Writings of Sir William Petty Vol. 1. New York: Augustus M. Kelly.

Polanyi, Karl (1957) The Great Transformation. Boston, MA: Beacon Press. Postone, Moishe (1996) Time, Labor, and Social Domination: A Reinterpretation of Marx’s Critical Theory. Cambridge: Cambridge University Press.

Roll, Eric (1973) A History of Economic Thought, 4th edn. London: Faber & Faber. Rosenberg, Justin (2006) ‘Why is There No International Historical Sociology?’, European Journal of International Relations 12(3): 307–340.

Rubin, I. I. (1979 [1929]) A History of Economic Thought, trans. Donald Filtzer. London: Ink Links.

Rupert, Mark and Scott Solomon (2006) Globalization and International Political Economy. Oxford: Rowman & Littlefield.

Schumpeter, Joseph A. (1954) History of Economic Analysis, Elizabeth Boody Schumpeter (ed.). London: George Allen & Unwin.

Schwartz, Herman M. (1994) States and Markets. New York: St Martin’s Press. Smith, Adam (1937 [1776]) The Wealth of Nations, Edwin Cannan (ed.). New York: Modern Library.

Sofka, James R. (2001) ‘The Eighteenth Century International System: Parity or Primacy?’, Review of International Studies 27(2): 147–163.

Teschke, Benno (2002) ‘Theorizing the Westphalian System of States: International Relations from Absolutism to Capitalism’, European Journal of International Relations 8(1): 5–48.

Tucker, Josiah (1931 [1755]) The Elements of Commerce and a Theory of Taxes, in Robert Livingston Schuyler (ed.) Josiah Tucker: A Selection from His Economic and Political Writings. New York: Columbia University Press.

Viner, Jacob (1969) ‘Power versus Plenty as Objectives of Foreign Policy in the Seventeenth and Eighteenth Centuries’, in D. C. Coleman (ed.) Revisions in Mercantilism, p. 61–91. London: Methuen.

Watson, Matthew (2005) Foundations of International Political Economy. Basingstoke: Palgrave Macmillan.

Wolf, Eric R. (1982) Europe and the People without History. Berkeley, CA: University of California Press.

Wood, Ellen Meiksins (2002) The Origin of Capitalism: A Longer View. London: Verso. Wood, Ellen Meiksins (2003) Empire of Capital. London: Verso.

Либеральные экономические
подходы

Роберт Кеохейн

Старая и новая международная
политэкономия********

В 1960–1970-х годах в рамках «старой» международной политэкономии (МПЭ) изучались политические последствия экономической взаимозависимости творчески, но без четкой аналитики. Что касается «новой» МПЭ, построенной на подходе политики открытой экономики, то она отличается большей аналитической ясностью и совмещает сравнительный анализ и анализ международной политэкономии в одной системе координат. Однако новая МПЭ уделяет слишком мало внимания тому, как конструируются интересы и как на политику воздействует «диффузия» международных отношений. К тому же новая МПЭ с удивительной неохотой рассматривает кардинальные перемены в мировой политике. МПЭ должна признать то обстоятельство, что во всем мире идет мощное экономическое развитие, оценить роль в этом процессе Китая, нестабильность на мировых финансовых и энергетических рынках, появление новых акторов, помимо государств, а также влияние и роль Интернета при анализе природы власти.

Интереснейший подбор документов в работе Малиньяка и Тьерни об эволюции американской МПЭ, работа Бенджамина Коэна о различиях в подходах ученых с разных берегов Атлантического океана к этой проблематике, опубликованные в 2007 г. в RIPE (см. http://www.ripe.net/. — Прим. ред.), а также в его сборнике 2008 г. (Коэн, 2007, 2008), дают хороший повод поразмышлять над тем, что собой представляет история современной МПЭ. Мои заметки весьма субъективны, поскольку я, как говорится, «присутствовал при рождении» этой области науки в ее нынешнем виде, а также потому, что в последние годы я занимался более широкими вопросами международных отношений и отошел от главного направления исследований в области МПЭ. Сравнивая старую и новую МПЭ, я делаю акцент на том, что отсутствует в современных работах по этой теме и что считаю многообещающими направлениями будущих исследований.

Старая МПЭ

Когда Сьюзен Стрендж, Джозеф Най, Питер Каценштейн, Стивен Краснер, Джон Рагги и я начали заниматься МПЭ (Сьюзен еще в 1960-х годах, Джо, Стив и я начали примерно в 1970 г., Питер и Джон несколькими годами позднее), это академическое поле представляло собой целину. Исследований проводилось очень мало. Большинство экономистов игнорировали политику, эксперты по международным отношениям относились к МПЭ как к предмету низшего порядка — малозначимому, скучному и не поддающемуся пониманию. Поэтому наши задачи заключались в том, чтобы сначала обозначить предмет исследования, а затем дать ему расширенное разъяснение. В статье, опубликованной в RIPE, а также в своей книге профессор Коэн рассказывает об этом начальном этапе, и этот рассказ почти буквально совпадает с моими собственными воспоминаниями о том времени^1.

МПЭ была названа отдельной сферой исследований в статье Сьюзен Стрендж, опубликованной в Великобритании в журнале «Международные отношения» (International Affairs) под названием «Международная экономика и международные отношения: пример взаимного игнорирования» (Стрендж, 1970). Затем вышла в свет ее книга «Фунт стерлингов и британская политика» (Стрендж, 1971), в которой она ретроспективно проследила взаимосвязь между политикой и экономикой. В Соединенных Штатах важными вехами стали три специальных выпуска в издании «Международные организации» в 1970-х годах, посвященные межгосударственным отношениям (Кеохейн и Най, 1972), политике и экономике (Бергстен и Краузе, 1975) и международной экономической политике промышленно высокоразвитых государств (Каценштейн, 1978)2.

Будет неверно представить дело так, будто предложенные новые понятия были целиком и полностью оригинальным изобретением. Действительно, мы частично воспользовались тезисом Ричарда Купера из его книги «Экономика взаимозависимости», где он следующим образом сформулировал главную проблему международного экономического сотрудничества: каким образом, не отказываясь от открытости в экономике, сохранить достаточную автономию, чтобы реализовать свои законные цели (Купер, 1968: 5). В 1970 г. Чарльз Киндлбергер в качестве редактора выпустил сборник о транснациональных корпорациях, в котором была статья Кеннета Уолтца, развенчивающая «миф» о взаимозависимости. Это побудило меня и Ная написать ответ. В 1973 г. Киндлбергер издал книгу «Мир в депрессии», оказавшую большое влияние на всех нас (Киндлбергер, 1970, 1973). В 1971 г. Раймон Вернон из Центра по международным делам Гарварда, после многих лет изучения предмета, опубликовал книгу по транснациональным корпорациям «Ограниченный суверенитет» (Вернон, 1971). Наконец, на работу Ная и мою оказала влияние позиция Эрнста Хааса, особенно по вопросу о региональной интеграции (Хаас, 1958). Наша с Наем идея о «политике взаимозависимости» заметно отличалась от доминировавшей в то время концепции международных отношений, в которой был сделан акцент на этатизм и национальную безопасность. Мы сформулировали собственные концепции — такие, как транснационализм, трансэтатистские отношения и связь между асимметричной взаимозависимостью и силой. Мы высказали мнение, что реалисты рассматривали «реальность» в мире политики как идеальный тип, и противопоставили ее другому идеальному типу, а именно «сложной взаимозависимости». Мы утверждали, что в ситуации, когда присутствует сложная взаимозависимость, действует много различных акторов (а не одни только государства), на повестке дня стоит большое количество задач, причем вовсе не выстроенных в иерархической последовательности, и при этом силовая политика и угрозы применения силы не являются приемлемыми средствами в политике. Мы считали, что ни модель реализма, ни сложная взаимозависимость не объясняют в полной мере мировую политику, зато объяснение можно найти, если принять во внимание региональную политику и проблемные поля, в тех или иных сочетаниях.

Най и я также разработали концепцию, которая впервые была введена в оборот в МПЭ Джоном Рагги в другом специальном выпуске издания «Международные организации» (Рагги, 1975: 570–573). Это была концепция международных режимов. В своей книге «Сила и взаимозависимость» мы с Наем (Кеохейн и Най, 1977) попытались дать описание и объяснить механизм смены режимов не только теоретически, но и на основе систематизированного эмпирического материала, связанного с денежной политикой, ролью океанов, с отношениями между США, Австралией и Канадой^3.

Каценштейн в своем сборнике по зарубежной экономической политике, появившемся в том же 1977 г., показал, что наш анализ международных отношений, который к тому времени уже получил название «международная политэкономия, или сокращенно МПЭ», был слишком одномерным. Требовался настоящий сравнительный анализ, поскольку не существовало единой стандартной политики государств в ответ на феномен взаимозависимости. Питер Гуревич блистательно развил эту тему в своей знаковой статье об «обратном влиянии внутренней политики на МО» (the second image reversed) (Гуревич, 1978), а несколькими годами позже эту тему подхватил и Рагги, предложив свою новаторскую концепцию «укорененного либерализма» (Рагги, 1982). В течение 1970-х годов эти вызовы, бросаемые Школе реализма, вызвали убедительную контратаку Роберта Гилпина, прежде всего в его книге «Мощь США и транснациональные корпорации» (Гилпин, 1975), а также со стороны Краснера в его основополагающей статье «Государственная власть и структура международной торговли» (Краснер, 1976).

Мы были молоды, неумеренны в выводах и к тому же дружили — поэтому вовсе не рассчитывали, да и не стремились к тому, чтобы найти полное согласие между собой^4. В своем блестящем докладе на симпозиуме Кэтлин Макнамара отразила этот дух, я бы сказал, это «радостное соперничество» в спорах. Для нас неисследованная территория политэкономии давала шанс на интеллектуальную авантюру, можно сказать, на покорение нового материка. Перефразируя слова босса Таммани-Холл, можно сказать: «У нас появился шанс, и мы не упустили его». Однако в контексте современной политической науки наш эмпирический подход отличался вольностями и незавершенностью, и мы не занимались выверенными причинно-следственными изысканиями для подкрепления своих масштабных теорий.

МПЭ и ПОЭ (политика открытой экономики):
требовательный подход и его цена

Как утверждает Коэн (2008), в дисциплине МПЭ установились нормы и правила, принятые в американской социальной науке, и вместе с ними — редукционизм, эпистемологическая строгость и экономические модели. В каком-то смысле результат впечатляет. Теперь в нашем распоряжении куда более полные и точные описания функционирования мировой политэкономии, притом в различных измерениях. В некоторых областях ученые добились прогресса в установлении причинно-следственных связей, хотя, как утверждают Марта Финнемор, Генри Фаррел и Дэвид Лейк, такие связи непросто выявить. Безусловно, объем информации, которым теперь оперируют эксперты в области МПЭ, значительно вырос, и эта отрасль науки стала более искушенной в таких методологических проблемах как искажения выбора (selection bias) и проблема внутренней зависимости (endogeneity), когда видимая причина явления оказывается лишь функцией зависимой переменной. В работе Лейка описывается этот прогресс, что называется, «изнутри», как процесс разработки базовой модели политики открытой экономики (ПОЭ). По его словам, «ПОЭ начинается в группах инвидуальностей, которые разделяют (почти) идентичные интересы», определяемые как предпочтительные результаты действий, измеряемые в материальной плоскости. Поскольку интересы вытекают из экономической теории, то теорию ПОЭ можно возводить на фундаменте современной экономики. Получаемое в итоге строение отличается поразительной гармонией, которая разительно контрастирует с предшествовавшей «какофонией». На этом фундаменте усилиями Лейка и Хелен Милнер и было создано Общество международной политэкономии. Приверженность этого Общества либерализму и количественным методам, как подчеркивают Малиньяк и Тьерни, стала доминирующей в нашей отрасли науки, судя по публикациям в престижных академических журналах.

Я не отношусь к числу тех, кто формулировал политику открытой экономики, хотя Хелен Милнер, одна из апостолов этой теории, была моей аспиранткой, готовила свою докторскую диссертацию под моим наставничеством и остается одним из моих ближайших друзей. Большая часть работ, посвященных ПОЭ, напрямую соотносится с моими рационалистическими аргументами, которые я изложил в своей книге «После гегемонии» (1984), а также соответствует методологической программе, разработанной в исследовании «Дизайн социального поиска» (Кинг и соавторы, 1994). Эти работы почти совпадают с периодом моей работы в Гарварде (1985–1996). Было бы понятно, если бы я ассоциировал себя с созданной Рэндалом Джермейном Гарвардской школой и рассматривал теорию ПОЭ как логическое продолжение своих ранних работ, которые должны были доминировать на ниве международной политэкономии. Однако, несмотря на мою явную симпатию в отношении целого ряда положений теории ПОЭ и огромное уважение, испытываемое мною к главным адвокатам этой теории, меня гложет неудовлетворенность^5.

Положительно то, что многие из споров, которые разворачивались в 1970–1980 гг. перестали быть актуальными, потому что на них найдены ответы. Политика и экономика взаимозависимы, и политика, связанная с международными и транснациональными экономическими отношениями, никак не может считаться «низкой политикой», малозначимой и носящей подчиненный характер. Транснациональные отношения составляют важную часть мировой политики, будучи взаимосвязаны с государственной политикой и отношениями между государствами. То, что мы назвали сложной взаимозависимостью, сейчас концептуализируется в более изощренной плоскости, на принципе сетевых связей. Сейчас общепризнано, что сила государства и негосударственных структур, а также многонациональные (multilateral) институты представляют собой важные факторы, влияющие на конечный результат. В зависимости от сложившихся условий одни государства могут продвигать интересы других государств, либо препятствовать осуществлению их целей, либо занимать нейтральную позицию по отношению к тому, что с ними происходит. Другими словами, прежние споры прекратились, потому что возникло единодушие по спорным вопросам, и они превратились в «фоновые характеристики» для более точного анализа. Для меня же это обстоятельство равнозначно прогрессу, и он меня радует.

Еще одним позитивным моментом, если делать обобщения, стало то обстоятельство, что в последние 20 лет все труднее и труднее отличать МПЭ от сравнительной политической экономики (СПЭ). Оригинальные и новаторские по своей сути идеи Гуревича и Каценштейна превратились в прописные истины. Самые способные студенты выпусков 1980-х годов осознали, что неверно принимать «государственные интересы» за константы, чтобы затем вводить в уравнение дополнительные переменные в виде структур власти и институтов. В своих исследованиях они тщательно «разобрали» понятие государства «по винтикам» (Милнер, 1988, 1997; Моравчик, 1998; Симмонс, 1994). Целая когорта исследователей продемонстрировала, причем в различных областях, особое значение внутренних факторов. Недавняя работа, посвященная координируемой экономике и либеральной рыночной экономике, написанная Питером Холлом и Дэвидом Соскайсом (2001), развивает мысль этой школы, причем корни этого исследования, на мой взгляд, связаны с работой Каценштейна по проблеме «силы и изобилия», написанной в 1977 г. для специального выпуска журнала International Organizations.

Одно из самых сильных достоинств модели политики открытой экономики, как она описана у Лейка, заключается в том, что она объединяет МПЭ и СПЭ в общей системе координат. В каком-то смысле модель ПОЭ является усовершенствованной моделью старой МПЭ. Эта модель разъясняет то, что наиболее важные переменные величины очень часто отражают динамику внутренней политики, структур промышленного производства — того, что Альберт Хиршман и Питер Гуревич назвали частично имманентными факторами мировой политэкономии.

Однако, как показывает Питер Каценштейн, за методологические подвижки пришлось платить. Так, слишком мало внимания уделено тому, как оформляются эти «интересы» — т.е. каким образом идеи и представления в головах людей, которыми они делятся с окружающими, предопределяют их выбор. Теория ПОЭ, на мой взгляд, слишком материалистична по своей природе и слишком часто ставит знак равенства между рациональностью и эгоизмом, что является концептуальной ошибкой, поскольку и альтруисты, и террористы-смертники могут действовать рационально^6. Еще в 1988 г. Джудит Голдстейн и я начали изучать роль идей, а в 1993 г. вышел наш сборник под названием «Идеи и внешняя политика». Мы представили наши аргументы в рамках рационалистической концепции, но во многом мы были ближе к концепции «конструктивизма», чем к ортодоксальным взглядам поборников ПОЭ с их материалистическим рационализмом. Мы взглянули на предмет нетрадиционно, утверждая, что интересы находятся в симбиотической взаимосвязи с идеями и что материальные интересы (как это проповедовал Маркс), действительно, влияют на исповедуемые людьми идеи, но при этом идеи вовсе не предопределяют интересы и живут своей собственной жизнью. В сборник были включены работы Питера Каценштейна, Кэтрин Сиккинк и других авторов, которые позднее стали называться «конструктивистами». В сборнике была и статья по важной проблеме суверенитета Стивена Краснера, труды которого вообще трудно классифицировать в рамках какой-либо парадигмы, поскольку они являют собой синтез разных академических школ — «реалистов», «институционалистов» и «конструктивистов».

Каценштейн не пишет еще об одной накладке. Это установка на то, как написали Бет Симмонс и ее коллеги в недавнем номере International Organizations, что «процессы политических перемен должны пониматься как принятие решений правительствами разных стран, как будто они принимают решения независимо друг от друга» (Симмонс и соавторы, 2006, 787). Если бы эта гипотеза была верна, то МПЭ, в отличие от СПЭ, была бы сведена во многом к изучению контекстуальных исходных факторов. Мы могли бы отозваться о МПЭ в стиле Троцкого, который говорил о полезности министерства иностранных дел при социализме: «Достаточно издать несколько воззваний и закрыть лавочку».

Меня разочаровывает, что в МПЭ решено изъять букву «М», но меня утешают итоги симпозиума, проведенного в International Organizations осенью 2006 г., и то, что ряд авторов в недавних докладах начали уделять внимание таким темам, как сетевые структуры, диффузия, конвергенция, стратегическое взаимодействие. Как утверждает Симмонс, а вслед за ней и все большее число исследователей, гипотеза о том, что национальные правительства принимают свои решения независимо от других, не в состоянии объяснить ни распространение идей либерализма, ни явления конвергенции во многих сферах. Конкурентное давление, похоже, становится все более весомым фактором, а также имеются факты, свидетельствующие, пусть и не вполне явно, о том, что принуждение, обучение и подражание также должны быть приняты в зачет как серьезные факторы. Другими словами, необходимо снова обратиться к таким темам, рассматриваемым МПЭ как исключительно международные и транснациональные процессы.

Симпозиум, проводившийся журналом International Organizations в 2006 г., по моему мнению, продемонстрировал все лучшее в новом МПЭ. И все же чего-то не хватает. Макнамара и другие участники симпозиума считают, что не хватает должного внимания к вопросам структурирования силы, поскольку от этого зависит ход международного и политико-экономического взаимодействия, а также исход любых переговоров. В 1970-х годах марксисты и последователи школы «реалистов» подняли эту тему и заставили всех нас ею заниматься. Безусловно, эта тема по-прежнему актуальна и сегодня, когда происходит смещение центра силы в сторону Азии, что затрагивает и политэкономию — достаточно вспомнить о провале в июле 2008 г. раунда переговоров по ВТО в Дохе. По мере того как будут происходить структурные перемены, станет все более очевидно: что раньше считалось неизменными структурами силы, на самом деле меняющиеся структуры. И поэтому построенные на серьезной теоретической базе и всеобъемлющие по своему историческому охвату исследования, проведенные учеными прежнего поколения, такими как Роберт Гилпин и ныне — Каценштейн, приобретут особое значение.

Обсуждение таких тем, как «причинно-следственный реализм» и прагматизм, чем занимаются Финнемор и Фаррел, позволяет мне разъяснить свою позицию, которая отличается от того, чему присягают некоторые недавно примкнувшие к школе ПОЭ исследователи. Я — американец со Среднего Запада, прагматик до мозга костей. Я всегда избегал наклеивать на себя ярлык какой-либо школы в философии науки, потому что не занимался этим серьезно. Однако мои симпатии принадлежат скорее школе научного реализма или тому, что Финнемор и Фаррел вслед за Дэниелом Литтлом называют «причинно-следственным реализмом», а не чистому позитивизму. Финнемор и Фаррел разделяют эти два подхода. Их позиция сводится к тому, что «установление причин важно, но также важно то, что причинно-следственные механизмы существуют сами по себе, отдельно от количественно измеряемых отношений между переменными факторами». В работе «Дизайн социального поиска» Кинг, Верба и я цитируем книгу Литла, написанную в 1991 г., и повторяем иными словами то же самое: «Любое изложение причин и следствий должно уточнить, как получаются достигаемые эффекты» (Кинг и др., 1994). Моя приверженность качественному анализу, как неотъемлемой части хорошей социальной науки, не отвергает тонкого количественного анализа и при этом исходит из того, что поиск первичных причин событий лучше всего вести, изучая конкретные исторические ситуации и нарративы; причем их рассмотрение должно вестись в строгом аналитическом ключе^7.

В смысле содержания больше всего меня в современной МПЭ разочаровывает отсутствие синтетической интерпретации изменений. Най, Стрендж и я увидели колоссальные перемены, происходившие на наших глазах, и мы попытались — чисто интуитивно и не в очень научной форме — объяснить, что именно происходит. Сегодня перед исследователями стоит более сложная задача, потому что вырос объем работы, а наши представления о сложности изучаемого предмета существенно расширились. Тем не менее те из нас, кто не занимается изучением МПЭ, — ученые, политики и просто граждане — должны знать, о чем думают лучшие умы по поводу важнейших проблем. Проблема диффузии сегодня находится в центре внимания, но помимо нее есть и другие.

Пять ключевых вопросов об изменениях

Допустим, мы зададимся вопросом, как это сделали в 1970 г. Най, Стрендж и я: какие наиболее значительные перемены имеют место в мировой политэкономии? Безусловно, можно было бы составить длинный список, включив в него такие темы, как экспорт рабочих мест (outsourcing) и миграция, но я ограничусь пятью самыми важными.

1. Впервые в истории человечества в процесс глубинных экономических преобразований вовлечена бóльшая часть населения планеты. Этим мы обязаны четырем десятилетиям устойчивого экономического роста в Восточной Азии (за исключением Китая) и двум последним десятилетиям роста в Индии и стремительного роста в Китае. В последние годы появились свидетельства того, что устойчивый экономический рост будет наблюдаться в ряде стран Латинской Америки. При этом положение большинства стран, расположенных к югу от Сахары, в Африке, остается плачевным (Родрик, 2007: 14). Наши теории в отношении МПЭ появились в иную эпоху, когда существовали «развитые» и «развивающиеся» страны, причем в отношении последних этот термин означал лишь то, что они не развивались вовсе.

Действительно, по этой причине Гуревич, Каценштейн, Най и я были сосредоточены в основном на развитых государствах (Краснер и его работа 1985 г. — исключение). Теория зависимости (dependency theory), — разумеется, с большой натяжкой и преувеличением — подчеркивала различия между государствами, в зависимости от того, относятся ли они структурно к центру или к периферии. Та же презумпция деления стран на богатые и бедные, предопределенная политической и экономической иерархией, повлияла, пусть с меньшей очевидностью, на наши с Наем теории об асимметричной взаимозависимости, а также на теории школы реалистов и квазиреалистов, среди них — Краснера, об американской гегемонии и доминировании Запада. Я подозреваю, что теории доминирования, которые мы впитали, будут и дальше затмевать там горизонт, пока на первые позиции в дисциплине не выйдут ученые из Бразилии, Индии, Китая и других поднимающихся великих держав^8.

2. Китай стал крупным игроком в международной торговле и финансах, а также мастерской мира, что заметно в ассортименте товаров, окружающих нас в повседневной жизни. Еще до промышленной революции Китай был крупнейшей экономикой мира, но в те времена экономическая взаимозависимость была значительно менее выражена. Возвращение Китая начиная с 1978 г. в мировую политическую экономику стало шоком для всей системы — это можно сравнить с началом торговли зерном через Северную Атлантику в 1870-х годах, что так подробно изучил Гуревич. Удачной метафорой стал бы образ слона, который плюхнулся в небольшой пруд. Последствия уже ощутимы в торговле и станут еще более заметны в финансовой сфере, поскольку золотовалютные запасы Китая превышают 1 трлн долл. (по состоянию на дату подписания статьи. — Прим. ред.)9, представляющий собой как политический, так и экономический ресурс. На Западе ученые-аналитики слишком поздно стали принимать подъем Китая в расчет, хотя сейчас это стало меняться. Игнорировать Китай — то же самое, что ставить на сцене «Гамлета» без принца датского в качестве главного действующего лица.

3. Нестабильность, колебания на финансовых и энергетических рынках достигли критических величин. Еще давно Киндлбергер (1978) предсказал тенденцию в развитии капитализма, которая приведет к «маниакальным проявлениям, панике и банкротствам», и в 2008 г. его предсказание сбылось. Параллельно этому перепады в цене на нефть приводили к изменениям в соотношении сил и асимметричной взаимозависимости. Резкий скачок цен на нефть вплоть до середины 2008 г. способствовал изменениям в мировой политике, в частности тому, что страны–производители нефти, от Венесуэлы до России, даже включая Саудовскую Аравию, перестали поддаваться на давление со стороны США. Одновременно Бразилия стала лидером в производстве этанола и применении технологий использования этанола в качестве автомобильного топлива, а Китай стал расширять доступ к энергетическим ресурсам в Африке, чем подрывает усилия по установлению в африканских странах «правильной системы правления» (good governance) и ослабляет влияние таких международных организаций, как Всемирный банк, на этом континенте. В 1970-х годах растущие цены на нефть и обретение странами-производителями нефти большего веса в мировой политике привели к серьезным последствиям, что нашло отражение в создании и активной политике ОПЕК, в эмбарго на поставки нефти в развитые страны со стороны арабских государств в 1973 г., что привело к появлению Международного энергетического агентства, тесно связанного со странами ОЭСР. Однако ОПЕК оказалась неспособной не допустить резкого падения нефтяных цен в середине 1980-х годов, которые опустились существенно ниже средних значений (в реальном исчислении) конца 1970-х годов и держались на этом уровне до конца столетия. Что случится с ценами на нефть сейчас, полная загадка. Проходят дискуссии на тему, каким образом нефтяной фактор влияет на наличие или отсутствие демократии (Росс, 2001), на возникновение гражданских конфликтов и проведение агрессивной внешней политики, однако очевидно, что востребованность анализа причин и последствий колебаний цен на нефть заметно превосходит количество проведенных на эту тему серьезных академических исследований.

4. Важную роль в мировой политике стали играть истинно глобальные акторы. По словам Джона Рагги, «это уже не МПЭ и уж точно не ПОЭ: глобальные акторы требуют глобальных правил»10. Правоведы обратили на это внимание: самое основательное исследование по данной теме сосредоточено на новых аспектах в «глобальном административном праве» (Кинсбэри и Криш, 2006; Кинсбэри и соавторы, 2005). Энн-Мари Слотер (2004) написала про «новый мировой порядок», при котором происходит фрагментация государства, а разветвленная сеть государственных структур, неправительственных организаций, частных корпораций, а также широкий спектр различных регуляционных и координационных структур становятся непосредственными участниками процесса принятия решений. Джон Рагги сыграл политическую роль в появлении этого глобального сообщества и дал свое толкование тому, какая политика будет ими проводиться (Рагги, 2004). Было бы неплохо, если бы некоторые ученые, занимающиеся МПЭ, сделали объектом своих исследований то, что можно назвать ГПЭ — глобальная политэкономия.

5. Электронные технологии стали первоосновой глобальных коммуникаций. Мы знаем, какими были последствия внедрения этих технологий для коммерции, финансов и инвестиций. Но какой эффект они произвели в сфере большой политики? Чтобы оказывать влияние, группы индивидуумов, объединенных одной системой ценностей и одинаковыми интересами, должны обладать возможностью находиться друг с другом в постоянном контакте, создавать свои объединения и действовать согласованно. Вспомним, в свое время Ханна Арендт определила силу как «способность действовать сообща». Если посмотреть на проблему в ретроспективе, то возможность действовать сообща была ограниченна и реализовывалась только через создание формальных объединений, включая и государства, через которые в основном и осуществлялись контакты через границы. Эта прежняя «константная реальность» стала меняться в последние 20 лет, причем с невероятной скоростью, но мы пока не в полной мере осознали все последствия этих перемен. Одно из последствий заключается в том, что отныне намного проще осуществлять коллективные действия, во благо или во зло, на глобальном уровне. В этом плане нужно констатировать, что в системе сейчас «больше силы», чем прежде. Поскольку перемены в соотношении сил оказывают кардинальное воздействие на мировую политику, перемены, связанные с электронными коммуникациями, следует считать очень важным фактором. Однако я не обнаружил никаких научных исследований по проблеме взаимосвязи между системами коммуникаций и соотношением центров силы^11.

При изучении этих важнейших проблем ученые-новаторы могут обнаружить строгие количественные методы анализа, проясняющие упомянутые проблемы. Если так, то удачи им. Но мы не можем позволить себе ждать, пока будут разработаны такие методы анализа. Как убедительно доказывают Финнемор, Фаррел и Макнамара, в ходе составления учебных программ больше внимания необходимо уделить строгим количественным методам анализа. В свою очередь Каценштейн ратует за более проблемно ориентированные методы обучения, чтобы сосредоточить усилия на изучении подлинно важных тем. Я бы призвал исследователей, активно разрабатывающих теорию МПЭ, уделять больше времени размышлениям о происходящих переменах и не ограничиваться лучшими работами, а думать о новых интерпретациях, которые могут придать новую глубину и актуальность исследованиям в этой области. Я адресуюсь к тем исследователям, которые уже завоевали репутацию строгих ученых и потому могут позволить своей фантазии расправить крылья.

Итак, главная мысль моего эссе: необходимо изучить кардинальные перемены в мировой политике с помощью самых разнообразных методов анализа. Нельзя умалить достоинства уже проведенных исследований, записанных в актив как британской школы МПЭ, так и современной американской школы МПЭ, равно как невозможно сбросить со счетов вклад разработчиков исторической и экономической социологии и экспертов в области международных отношений, занимавшихся изучением идеологических теорий. Мы должны высоко держать планку, потому что «монокультура», как учит нас Макнамара, убивает почву, на которой она произрастает.

Как правило, я ценю критический настрой британской школы МПЭ, представленной такими авторами, как Сьюзен Стрендж и Роберт Кокс, потому что так же, как и они, я не склонен считать современную политико-экономическую систему ни единственно возможной, ни единственно правильной. Несправедливость и неравенство характеризуют МПЭ. Но я также ценю строгие стандарты общественных наук, нашедшие свое отражение в американской школе МПЭ, где оценочные характеристики отделаются от строгого фактического анализа. Я верю, что в конечном счете специалисты в области общественных наук могут принести больше пользы для улучшения условий человеческого существования объективными и убедительными исследованиями, нежели своей субъективной критикой. Но чтобы оказывать благотворное воздействие на процесс улучшения условий жизни человечества, необходимо обратиться к изучению подлинно ключевых проблем.

Примечания

1 Некоторые из утверждений и доводов, содержащихся в этой статье, были впервые обнародованы в качестве комментариев к более ранней редакции статьи профессора Коэна: Cohen, ‘The Transatlantic Divide: Why are American and British IPE so Different’, — на первом заседании Международного политэкономического общества, прошедшем в Принстонском университете 17 ноября 2006 г. На мой взгляд, исходная версия работы профессора Коэна, посвященной трансатлантическому водоразделу, опубликованная в журнале RIPE в 2007 г., была превосходна: солидная исследовательская база, глубокий анализ, интегрированность в исторический контекст, ориентация на международные политэкономические (МПЭ) аспекты как Америки, так и Британии. Возможно, мое мнение просто объясняется тем, что мы принадлежим к одному поколению: мы ведь оба были членами Редакционного совета IO в 1970 г. — так же как и Сьюзен Стрейндж (Susan Strange).

2 Ссылки даны к опубликованным томам. Выпуск International Organization, посвященный межнациональным отношениям, вышел в свет летом 1971 г., а выпуск по международной экономической политике — осенью 1977 г. Следует отметить, что Фред Бергстен (C. Fred Bergsten), представитель молодого поколения экономистов, ориентированных на выработку стратегий, одним из первых провозгласил необходимость и плодотворность сотрудничества между экономистами и политиками. Кроме того, значимым представляется тот факт, что на эту работу в целом оказали большое влияние идеи Шонфилда (Shonfield) (1965).

3 Интересно (и поучительно), что исследователи, занимающиеся нашим кругом вопросов, охотно читают концептуально-теоретические «долговые обязательства», а вот последующая эмпирическая работа (во многих отношениях куда более сложная и уж точно занимающая значительно больше времени) в их ссылках и списках литературы отсутствует. Я видел множество ссылок на главы 2 и 3 книги «Power and Interdependence» и до сих пор получаю запросы на их перепечатку — но практически никогда не встречал никаких упоминаний эмпирического материала, содержащегося в главах 4–7.

4 Роберт Гилпин (Robert Gilpin) был рецензентом книги «After Hegemony» издательства Princeton University Press, а я выступал в той же роли в том же издательстве по книге «The Political Economy of International Relations». Обе рецензии были восторженными, хотя, как всем известно, наши с Гилпином взгляды во многом разнятся.

5 Как отмечает Питер Каценштейн (Peter Katzenstein), хотя многие из основателей МПЭ защищали диссертации в Гарварде и начинали обдумывать политэкономические проблемы за совместными обедами в Центре по международным делам, лишь немногие из нас действительно были гарвардскими учеными (я, например, в 1972 г. приезжал в Гарвард в отпуск из Суортмора). Ярлык «Гарвардской школы» затеняет огромный вклад Эрнста Хааса (Ernst Haas) из Беркли (учитель Джона Рагги (John Ruggie)) и Роберта Гилпина из Принстона. Да и многие из тех, кто защищался в Гарварде, основную работу выполняли в других местах — это можно сказать о Гуревиче (Gourevitch), Каценштейне, Краснере (Krasner) и обо мне. Однако главная проблема с присвоенным нам ярлыком «Гарвардской школы», как справедливо указывает Каценштейн, заключается в том, что лишь немногие из нас, стоявших у истоков современной МПЭ, поддерживали «монокультурный поворот» в МПЭ, отраженный в работах Малиньяка (Maliniak) и Тьерни (Tierney). Рэндал Джермейн (Randall Germain) скорее всего был бы очень удивлен, если бы узнал, что я согласен со многим из того, что он говорит об опасности «острого ученого аутизма» в современной МПЭ. Если бы нынешняя МПЭ и впрямь сводилась к «Гарвардской школе», как он утверждает, я бы тоже причислил себя к «аутсайдерам».

6 Последний по времени и наиболее подробный анализ феноменов эгоизма и рациональности см. в: Keohane (2001: 1—13). Это эссе было перепечатано в моей работе «Power and Governance in a Partially Globalized World» (Routledge, 2002) — соответствующие пассажи см. на с. 255–257 в разделе «The Limits of Rational Egotism».

7 «Последнее слово» здесь, на мой взгляд, принадлежит экономисту. См.: Greif (2006).

8 Читатель, возможно, заметил, что в этом пассаже (написанном для первой версии данной статьи в мае 2008 г.) имеется еще один момент, относительно которого мы с Рэндалом Джермейном сходимся во мнениях.

9 Ясно, что эту взаимозависимость нельзя считать полностью односторонней, поскольку Китай тоже проигрывает от обвала доллара. Было бы неплохо обратиться к работам ученых, досконально знакомых с особенностями экономики Китая и США, а также с МПЭ, — точнее, к тем из их работ, где более подробно анализируются сложности экономической взаимозависимости между Китаем и США.

10 Личное общение, май 2008 г.

11 Можно пойти в этих рассуждениях дальше. К примеру, наша концепция времени может меняться — в связи с распространением Интернета и мобильной телефонной связи. Блоги и 24-часовой поток новостного вещания оказали огромное влияние на политическую жизнь Америки. Что же касается экономики, то, как гласит народная мудрость эпохи Интернета, «остановись пообедать — и сам станешь обедом». Не остались в стороне и личные отношения: многие из нас постоянно открыты для контакта, поскольку не расстаются с мобильными телефонами практически ни на минуту; у людей уже давно вошло в привычку извиняться даже за один-два дня задержки с ответом на электронную почту. Однако большинство людей в этом мире несмотря ни на что хотят останавливаться и обедать: проводить время с семьей, с друзьями, расслабляться. Было бы интересно разобраться, как ускорение бега времени сказывается на мировой политике, — может быть, фрагментация времени, обусловленная постоянными сменами эпизодов и многоцелевым форматом бытия, становится рутинным аспектом современной жизни.

Литература

Bergsten, C. F. and Krause, L. B. (eds) (1975) World Politics and International Eco- nomics, Washington, DC: Brookings Institution.

Cohen, B. J. (2007) ‘The Transatlantic Divide: Why are American and British IPE so Different?’, Review of International Political Economy, 14(2): 197–219.

Cohen, B. J. (2008) International Political Economy: An Intellectual History, Princeton, NJ: Princeton University Press.

Cooper, R. N. (1968) The Economics of Interdependence, New York: McGraw-Hill.

Gilpin, R. (1975) U.S. Power and the Multinational Corporation, New York: Basic Books.

Goldstein, J. and Keohane, R. O. (eds) (1993) Ideas and Foreign Policy, Ithaca: Cornell University Press.

Gourevitch, P. A. (1978) ‘The Second Image Reversed’, International Organization, 32(4): 882–912.

Greif, A. (2006) Institutions and the Path of the Modern Economy: Lessons from Medieval Trade, New York: Cambridge University Press.

Haas, E. B. (1958) The Uniting of Europe, Stanford: Stanford University Press.

Hall, P. A. and Soskice, D. (2001) Varieties of Capitalism: The Institutional Foundations of Comparative Advantage, New York: Oxford University Press.

Katzenstein, P. J. (ed.) (1977) ‘Between Power and Plenty: Foreign Economic Policies of Advanced Industrialized States’, Special issue, International Organization, 31(4): 587–920.

Katzenstein, P. J. (ed.) (1978) Between Power and Plenty: Foreign Economic Policies of Advanced Industrial States, Madison: University of Wisconsin Press.

Keohane, R. O. (1984) After Hegemony: Cooperation and Discord in the World Political Economy, Princeton, NJ: Princeton University Press.

Keohane, R. O. (2001) ‘Governance in a Partially Globalized World’, American Political Science Review, 95(6): 1–13.

Keohane, R. O. and Nye, Jr., J. S. (eds) (1972) Transnational Relations and World Politics, Cambridge: Harvard University Press.

Keohane, R. O. and Nye, Jr., J. S. (1977) Power and Interdependence, Boston: Little, Brown.

Kindleberger, C. P. (1970) The International Corporation: A Symposium, Cambridge: MIT Press.

Kindleberger, C. P. (1973) The World in Depression, 1929–1939, Berkeley: University of California Press.

Kindleberger, C. P. (1978) Manias, Panics, and Crashes, New York: Basic Books.

Kingsbury, B. and Krisch, N. (eds) (2006) ‘Global Governance and Global Administrative Law in the International Legal Order’, Special Issue of European Journal of International Law, 17(1): 1–13.

Kingsbury, B., Krisch, N. and Stewart, R. B. (2005) ‘The Emergence of Global Administrative Law’, Law and Contemporary Problems, 68(3&4): 15–62.

Krasner, S. D. (1976) ‘State Power and the Structure of International Trade’, World Politics, 28(3): 317–343.

Krasner, S. D. (1985) Structural Conflict: The Third World Against Global Liberalism, Berkeley: University of California Press.

Milner, H. V. (1988) Resisting Protectionism, Princeton, NJ: Princeton University Press.

Milner, H. V. (1997) Interests, Institutions and Information, Princeton, NJ: Princeton University Press.

Moravcsik, A. (1998) The Choice for Europe, Ithaca: Cornell University Press.

Rodrik, D. (2007) One Economics, Many Recipes, Princeton, NJ: Princeton University Press.

Ross, M. (2001) ‘Does Oil Hinder Democracy?’, World Politics, 53(3): 325–361.

Ruggie, J. G. (1975) ‘International Responses to Technology: Concepts and Trends’, International Organization, 29(3): 557–583.

Ruggie, J. G. (1982) ‘International Regimes, Transactions, and Change: Embedded Liberalism in the Postwar Economic Order ’, International Organization, 36(2): 379–415.

Ruggie, J. G. (2004) ‘Reconstituting the Public Domain: Issues, Actors, and Practices’, European Journal of International Relations, 10(4): 499–531.

Shonfield, A. (1965) Modern Capitalism: The Changing Balance of Public and Private Power, New York: Oxford University Press.

Simmons, B. A. (1994) Who Adjusts? Domestic Source of Foreign Economic Policy During the Interwar Years, Princeton, NJ: Princeton University Press.

Simmons, B. A., Dobbin, F. and Garrett, G. (2006) ‘The Institutional Diffusion of Liberalism’, International Organization, 60(4): 781–810.

Slaughter, A.-M. (2004) A New World Order, Princeton, NJ: Princeton University Press.

Strange, S. (1970) ‘International Economics and International Relations: A Case of Mutual Neglect’, International Affairs, 46(2): 304–315.

Strange, S. (1971) Sterling and British Policy: A Political Study of an International Currency in Decline, London and New York: Oxford University Press.

Vernon, R. (1971) Sovereignty at Bay: The Multinational Spread of U.S. Enterprises, New York: Basic Books.

Роль сырьевых и энергетических
ресурсов в международных отношениях

Майкл Леви, Элизабет Икономи, Шеннон О’Нил, Адам Сегал

Как по-настоящему победить в борьбе за «чистую» энергетику********

Сегодня перед миром стоит масса энергетических проблем поистине устрашающей сложности. Нефть необходима мировой экономике, однако ее все в бóльших объемах добывают в местах, где нефтедобыча вызывает коммерческие и геополитические риски, а также угрожает загрязнением окружающей среды. Парниковые газы продолжают накапливаться в земной атмосфере, и нарастает опасность глобального изменения климата с катастрофическими последствиями. Все эти проблемы постоянно обостряются, между тем мировой спрос на энергетические ресурсы растет.

Защитники окружающей среды и «ястребы», ратующие за повышение уровня безопасности, десятилетиями добивались от правительств решения этих вопросов, призывая использовать имеющиеся альтернативные источники энергии или стимулировать рост их использования. Политическая реальность, однако, такова, что ничего подобного не произойдет в необходимых масштабах, если производство «чистой» энергии не станет менее дорогим и рискованным с финансовой точки зрения, чем сегодня. Особенно справедливо данное утверждение для развивающихся стран.

Разумеется, необходимы решительные меры для развития производства «чистой» энергии. Некоторые даже утверждают, будто движение в этом направлении уже началось, но только не в США. Сторонники этой точки зрения предупреждают, что США проигрывают Китаю и ряду других растущих масштабных экономик соревнование за овладение «чистой» энергией, которое определит судьбы целого поколения. Они правы в том, что США действительно пренебрегают инновациями в области «чистой» энергетики. Однако планы в этой области, стимулируемые опасениями «проиграть в соревновании за чистую энергетику», ударят по нам бумерангом. Технический прогресс развивается более высокими темпами, когда ученые, компании и правительства принимают во внимание успехи, достигнутые другими. Когда инвестирование в «чистую» энергетику рассматривается как «игра без затрат», цель которой только повысить конкурентоспособность данного государства, сами страны создают препятствия на этом пути. Они проводят такую политику в области торговли и промышленности, которая не допускает участия иностранцев в национальном секторе «чистой» экономики, вместо того чтобы активизировать трансграничное сотрудничество в этой области. Таким образом, снижаются темпы модернизации национальной экономики, которые сторонники «чистой» энергетики стремятся повысить, а весь потенциал инноваций поглощается иностранными экономиками. Честно говоря, сами по себе инновации в области «чистой» энергетики не ведут к тому преобразованию энергетической отрасли, которое необходимо всему миру. Эти инновации снижают цены на «чистую» энергию, несколько уменьшают ценовой разрыв между «чистой» и «грязной» электроэнергией, но вряд ли когда-либо в ближайшем будущем такие инновации сделают «чистую» электроэнергию ощутимо более дешевой, чем энергия, получаемая из ископаемого сырья.

Энергия «чистая», но дорогая

«Чистая» энергия почти всегда и часто намного дороже энергии, получаемой из ископаемого сырья. Согласно недавнему исследованию Международного энергетического агентства (МЭА), электроэнергия, получаемая на новых АЭС, на 15–30% дороже, чем электричество, поставляемое работающими на угле ТЭС; энергия, производимая ветроэлектростанциями, дороже в два раза, а электроэнергия с гелиоэлектростанций — дороже в пять раз. Еще более резкие различия наблюдаются в Китае, где в первом случае разрыв в цене составляет 15–70%, во втором 300–400%, а в третьем случае электроэнергия, производимая гелиоэлектростанциями, более чем в пять раз дороже электроэнергии, поставляемой работающими на угле ТЭС. Ситуация с тарифами на транспортировку «чистой» энергии обстоит столь же плохо, как и с ценами на ее производство. В большинстве стран этиловый спирт и биодизельное топливо намного дороже традиционных видов топлива. Если говорить о электромобилях, например, то помимо прочего их пользователи сталкиваются с высокими ценами на электробатареи, и этот фактор перевешивает выигрыш в цене самого электричества. Усугубляет проблему и то, что цены на «чистую» энергию крайне неустойчивы и непредсказуемы. Например, цена на электроэнергию, вырабатываемую на АЭС, очень сильно зависит от объема финансирования АЭС и от степени разумности условий этого финансирования.

И дело ведь не только в цене технического прогресса. Атомная энергия, например, до сих пор небезупречна с точки зрения нераспространения ядерного оружия. Она неразрывно связана с обеспокоенностью по поводу сохранности ядерных отходов. Солнце и ветер производят электроэнергию непрерывно, однако технология солнечных батарей и оборудование ветроэлектростанций пока не могут обеспечить непрерывной передачи электроэнергии, производимой ими. Никто пока даже и не пытался построить коммерчески окупаемую угольную шахту, на которой рудничный газ и другие парниковые газы собирались бы и хранились.

Однако вместе с тем мир действительно тратит прискорбно мало средств на внедрение новых технологий в «чистую» энергетику. МЭА недавно опубликовало сценарий, согласно которому к середине XXI в. мировое потребление нефти сократится на четверть, а выбросы в атмосферу парниковых газов — на 50%. Для достижения этой цели, по оценкам МЭА, в глобальных масштабах на исследования в области технологий «чистой» энергетики, на их совершенствование, а также продвижение на мировой рынок необходимо затратить в среднем по 50–100 млрд долларов в год. Прогнозируемая сумма, по-видимому, будет меньше, когда замедлится рост глобального объема инвестиций, большая часть которых направляется на развитие энергетики, а затем этот рост и вовсе остановится. В настоящее время глобальное финансирование «чистой» энергетики из частных источников, хотя его и сложно вычислить, вряд ли намного превышает 10 млрд долларов ежегодно. Налицо поистине ошеломляющий разрыв между тем, что необходимо, и тем, что есть на самом деле. Некоторые черпают надежду в сообщениях о том, что масштабные растущие экономики — Китай, Бразилия и Индия — много инвестируют в «чистую экономику». Однако, сколь бы ни были важны их усилия в деле модернизации, все же на деле они не столь впечатляющие, как это представляется на первый взгляд.

Китай делал инвестиции в развитие целого ряда технологий «чистой» энергетики, закачав беспрецедентный объем финансовых средств в производство электроэнергии из возобновляемых источников. В частности, по итогам 2009 г. Китай занимал ведущие позиции в мире в финансировании развития ветроэнергетических технологий. Некоторые китайские компании много инвестируют в производство электромобилей. В Китае строятся три электростанции, которые планируют использовать рудничный газ в коммерческих целях. Китай также строит весьма эффективные современные угольные шахты, тратя на это гораздо меньше, чем страны Запада. Все-таки и в сфере «чистой» энергетики Китай следует тем же путем, как и в других секторах национальной экономики. То есть внедряются те увеличивающие производство технологии, которые в основном созданы за рубежом, тогда как собственных фундаментальных достижений не так уж много. Например, в области производства светочувствительных панелей, которые преобразуют энергию солнечного света непосредственно в электроэнергию, Китай сумел снизить цену готовых модулей, однако не добился заметного прогресса в более сложных с технологической точки зрения областях, в частности в производстве кремниевых ваферов. Снижение цен нередко способствует распространению уже завоевавших рынок технологий, но чаще не приводит к качественно новым технологическим прорывам. Инвестирование в НИОКР в Китае тормозится экономической системой, у которой есть проблемы с продвижением изделий из лабораторий на рынок.

Бразилия ограничила свою деятельность в области «чистой» энергетики сравнительно узкой сферой — производством биотоплива. Коммерческое инвестирование в инновации, как и следовало ожидать, направлялось на повышение уровня существующих технологий. В бразильском случае речь идет о первом поколении автомобильного этанола, производимого из сахарного тростника. Однако на линии самых важных исследований в области биотоплива — в сфере изготовления так называемого целлюлозного этанола второго поколения (его производят из отходов сельскохозяйственного производства на тех землях, где нельзя выращивать продовольственные культуры) — Бразилия не проявляет заметной активности. Бразильский Центр технологий по выращиванию сахарного тростника, кооператив, объединяющий многих производителей этой культуры в Бразилии, построил маленькое пилотное предприятие в данной отрасли. Государственная организация для поощрения научных исследований в сфере сельского хозяйства ЭМБРАПА сооружает аналогичный центр. Недавно основанная Бразильская лаборатория научных исследований в области биоэтаноловых технологий планирует создать третий такой завод. К примеру, в США действуют более трех десятков коммерческих и пилотных предприятий по производству целлюлозного этанола. Бразилия также финансировала развитие собственной ядерной технологии. В результате Бразилия не сумела создать конкурентоспособную на мировом рынке отрасль, а развитие самой ядерной отрасли в стране замедлилось.

Индия отстает в этой области еще больше. До сих пор в Индии не вложено значительных инвестиций в развитие «чистой» энергетики. Индийские инвестиции в науку и технологии в целом также далеко не достаточны, хотя Дели и пытается изменить ситуацию. Индийская National Solar Mission объявила в 2009 г. о планах доведения к 2022 г. совокупной мощности национальной сети гелиоэлектростанций до 20 гигаватт, причем все мероприятия в рамках этого плана будут обеспечены государственным финансированием. В том же году индийское правительство в рамках программы модернизации энергетики повысило тариф на продажу электроэнергии, вырабатываемой угольными ТЭС. Вырученные от этой меры средства планируется направить на финансирование НИОКР в области «чистой» энергетики. Впрочем, в ближайшем будущем в Индии не случится никаких прорывов в данной сфере, предполагается лишь создание коммерческих эффективных бизнес-моделей для поставок электроэнергии развивающимся отраслям экономики страны.

Новая энергетика в планах Вашингтона

Значительный научный прогресс в сфере «чистой» экономики наиболее вероятен в развитых странах мира, в которых, по-видимому, будет проделана бóльшая часть работ по коммерциализации технологий «чистой» энергетики и по поиску капиталов, необходимых для достижения этих целей. Королевский институт международных отношений недавно опубликовал сведения о патентах, выданных за достижения в шести сферах «чистой» энергетики. Ни одна компания из стран с быстро развивающейся экономикой не входит в первую двадцатку корпораций, получивших патенты хотя бы в одной из этих сфер. Между тем США неизменно входят в первую тройку государств-патентополучателей за достижения в сфере «чистой» энергетики, так же как компании Японии и стран ЕС. Однако США не должны почивать на лаврах. Масштабы и темпы модернизации технологий в области «чистой» энергетики в США несоизмеримы с теми угрозами, которые исходят от глобального изменения климата и растущего спроса на нефть. Согласно данным Американского совета по энергетическим инновациям (Аmerican Energy Innovation Council), удельный вес совокупных инвестиций энергетических корпораций и правительства США в государственные и частные НИОКР в данной сфере составляет лишь 0,3% от общих инвестиций в НИОКР. Для сравнения: удельный вес инвестиций в фармацевтические НИОКР достигает 18,7%, а в НИОКР в аэрокосмической и оборонной областях — 11,5%. Выход на рынок новых технологий и продукции, связанных с «чистой» энергетикой, часто затягивается на десятки лет, тогда как в других высокотехнологичных секторах экономики этот процесс длится годами. В результате прогресс в данной области медленный и болезненный. Ситуация не изменится без вмешательства государства. Вопрос в том, какого рода вмешательство наиболее эффективно и разумно. В принципе, США могли бы стимулировать инновации в сфере «чистой» энергетики, непосредственно развивая необходимые технологии или посредством компенсируемых запретов на вредные выбросы в окружающую среду, или посредством выдачи лицензий в области возобновляемых источников энергии. По мере внедрения соответствующих технологий корпорации на собственном опыте научатся осуществлять инновации, ведущие к росту производства. Кроме того, поскольку компании и изобретатели будут учитывать, что в будущем их ждут строгие запреты и привлекательные стимулы, они предпочтут инвестировать в долгосрочные и перспективные планы развития технологий следующего поколения.

Однако такая динамика сталкивается и с существенными ограничениями. Компании, вероятно, будут склонны минимизировать инвестиции, если они не дадут им всего, на что компании, по их расчетам, вправе надеяться. Если компания открывает новую технологию производства гораздо более эффективных батарей, она может предполагать, что компании-конкуренты воспользуются ее изобретением, не выплачивая каких-либо компенсаций. На практике компания экспериментирует с многими видами оборудования для солнечных батарей на крышах домов, прежде чем будет обнаружена наиболее эффективная схема; в таких условиях эта компания практически беззащитна перед недобросовестным конкурентом. В результате ко многим таким важным и необходимым экспериментам и инновациям предпочтут вовсе не приступать, несмотря на введение в действие стимулирующих долгосрочных рыночных инициатив правительства.

Разработке долгосрочных рыночных стимулов могут помешать также и политические соображения. Если людей невозможно убедить, что радикально улучшенные модели автомобилей действительно будут доступны на рынке к 2030 г., избранные ими лидеры не пожелают к тому же сроку предпринять шаги для значительного сокращения потребления нефти. Если политиков невозможно убедить, что к середине XXI в. можно покончить с выбросами в атмосферу парниковых газов, они не пойдут на внедрение системы компенсируемых запретов, которая нацелена именно на это. Таким образом, образуется заколдованный круг. Компании и изобретатели не вложат достаточные средства в действительно революционные технологии, если перед ними не поставят корректные долгосрочные задачи и если им не будет обеспечена политическая поддержка. Настороженное отношение к честолюбивым долгосрочным планам довольно быстро приведет к появлению самосбывающихся пророчеств по поводу таких планов.

Два базовых элемента необходимы для стратегии США, направленной на ликвидацию этого заколдованного круга. Во-первых, правительству США следует создать и внедрить такие стимулы, которые способствовали бы повсеместному применению в национальной энергетике эффективных технологий и использованию энергосырья, альтернативного ископаемому. Роль таких стимулов могли бы сыграть ценовые инструменты (налоги на бензин или компенсируемые запреты на вредные выбросы), адресные финансовые меры (налоговые скидки при покупке электромобилей и гранты компаниям, развивающим технологии для ветроэлектростанций) или прямое государственное регулирование (введение экономичных стандартов топлива для автомобилей или лимиты на выбросы для электростанций). Такие меры будут не только способствовать внедрению технологий «чистой» энергетики, но и стимулировать инновации, так как для новых изобретений будет создан более объемный рынок. Во многих случаях эти меры, кроме того, окажут благоприятное влияние на национальное машиностроение, так как многие изделия, сделанные с использованием технологий «чистой» энергетики (например, усовершенствованные ветротурбины), гораздо выгоднее производить неподалеку от мест их установки.

Создавая рыночные стимулы, правительство США должно оказывать прямую поддержку инновациям, например, участвуя в финансировании исследований в области технологий «чистой» энергетики, помогая организовывать показы новой техники и осуществлять пилотные проекты. Правительство также должно оказать поддержку тем инвесторам, которые вкладывают средства в компании, действующие в Долине смерти (Южная Калифорния). Подобная поддержка была бы особенно важна на этапе между изобретением техники и достижением ее коммерческой прибыльности. Вашингтонская администрация могла бы, например, оказать финансовую поддержку соответствующим НИОКР в подведомственных правительству лабораториях, а также поддержать самые передовые исследования в частных компаниях, производящих самое эффективное биотопливо и «чистый» уголь. Такая поддержка существенно уменьшила бы финансовые риски для банкиров, которые оказывают помощь подобным проектам на ранней стадии их коммерциализации. США могли бы также призывать и другие страны предпринять такие же шаги.

Глобализация инноваций

Даже принимая самые далекоидущие программы, ни одна страна мира не в состоянии в одиночку разработать и внедрить такое количество технологий «чистой» энергетики, в котором нуждается весь мир. Усилия разных стран необходимо согласовывать, чтобы они могли использовать опыт друг друга. Коммунальные службы США, например, могли бы воспользоваться успехами Китая в применении «чистого» угля. Индийские производители оборудования для гелиоэлектростанций нуждаются в теоретических наработках американских исследователей, чтобы выполнить задачи, поставленные перед ними правительством Индии. Изобретателям биотоплива в Бразилии для переработки местного сахарного тростника необходимы изобретения ученых из датских компаний по производству ферментов. В некоторых местах это уже происходит. Корпорация CODA Automotive из Калифорнии, например, смогла быстро осуществить свои планы продвижения на рынок электромобиля благодаря сотрудничеству с китайским производителем батарей для электромобилей — Lishen Power Battery. При этом новые рабочие места были созданы и в США, и в Китае; благодаря этому электромобили стали, в принципе, более доступны для потребителей. Другая калифорнийская инновационная компания, Amyris, сотрудничает с бразильскими партнерами, выращивающими там сахарный тростник, и производит в этой стране синтетическое биотопливо. Такое сотрудничество позволяет Amyris проверить и модернизировать технологии, прежде чем вступать в конкуренцию с сильными соперниками на американском рынке. Такого рода трансграничное сотрудничество, обогащающее обоих партнеров, следовало бы развивать более высокими темпами и в более широких масштабах.

Между тем многие правительства, следуя устаревшим и закоренелым инстинктам, выбирают другой, прямо противоположный путь, особенно если они обеспокоены проблемами, возникающими в процессе конкуренции с другими странами в сфере технологии «чистой» энергетики. Агрессивная правительственная поддержка собственных инноваций обычно подается как «поддержка национальных компаний и своих рабочих». Такая политика может вскоре привести к «зеленому протекционизму», причем на политиков будет оказываться возрастающее давление с целью заставить их оградить национальные рынки барьерами против доступа туда иностранных компаний. Правительства также поощряют введение местных технологических стандартов, стараясь обеспечить своим компаниям контроль над рынком и возможность получать отчисления за патенты. Такого рода «балканизация» рынков «чистой» энергетики блокирует свободное распространение передовых технологий.

Самые горячие споры по поводу возможности трансграничного обмена технологиями «чистой» энергетики идут вокруг проблемы прав интеллектуальной собственности и их защиты. Многие политики в странах с быстро развивающейся масштабной экономикой, говоря и думая о праве интеллектуальной собственности, считают, что ситуация в этой области должна развиваться по модели, возникшей при создании лекарств против ВИЧ/СПИДа. В начальные годы пандемии СПИДа дороговизна самых эффективных лекарств против этого недуга, связанная именно с платежами за права интеллектуальной собственности, препятствовала своевременному снабжению такими препаратами больных СПИДом в Африке и в других регионах мира. Впоследствии западные фармацевтические компании под значительным политическим давлением пошли на большие уступки по вопросу о правах интеллектуальной собственности, что сделало лекарства против СПИДа более доступными. Накопив такой опыт, политики в развивающихся странах проводят теперь международные консультации по проблемам изменения климата для давления на развитые страны с целью принудить последние либерализовать свое патентное законодательство. Со своей стороны, развитые страны указывают, что недостаточная защита прав интеллектуальной собственности на деле является одной из существенных причин сравнительно медленного внедрения технологий «чистой» энергетики (они усвоили урок с лекарствами против СПИДа, когда даже незначительные уступки по вопросу о правах интеллектуальной собственности породили поток новых и все более настойчивых требований). Поэтому развитые страны выступают, напротив, за усиленные меры защиты интеллектуальной собственности. Впрочем, обе стороны чрезмерно завышают свои требования.

В противоположность случаю с лекарствами против ВИЧ/СПИДа, стоимость патентов на практически все технологии «чистой» энергетики составляет лишь малую часть общей стоимости этих технологий. Либерализация патентного законодательства в большинстве случаев лишь ненамного снизит цену. Даже в тех редких случаях, когда корпорации, исходя из собственных стратегических соображений, «придерживают» лицензии, чтобы закрыть доступ на рынок потенциальным конкурентам, процесс продвижения технологий не ускорится, если заставить такие корпорации отказаться от их стратегии. Большинство патентов на новые технологии «чистой» энергетики относительно бесполезны сами по себе, если покупателю патента по-прежнему неизвестны связанные с данной технологией отраслевые секреты, ноу-хау, данные экспертиз. В конечном итоге необходимо дальнейшее активное сотрудничество между держателем патента и компанией, желающей его приобрести. Такое сотрудничество вряд ли удастся когда-либо наладить, если правительства лишат компании их прав, гарантированных патентами. Не будет панацеей для компаний, работающих в «чистой» энергетике, также и простая констатация фактов плохой защиты прав интеллектуальной собственности в развивающихся странах. Хотя большие корпорации обычно приберегают самые передовые технологии для своих стран, иностранные компании уже активно работают в секторе новых технологий «чистой» энергетики Бразилии, Китая и Индии, несмотря на проблемы, существующие во всех трех государствах с защитой прав интеллектуальной собственности. Более надежная защита этих прав ускорила бы процесс распространения новых технологий, и ее необходимо обеспечить, однако нет причин полагать, будто защита прав интеллектуальной собственности намного существеннее для свободной циркуляции технологий, нежели другие факторы.

Открытая инвестиционная и внешнеторговая политика является важным дополнением для более надежной защиты прав интеллектуальной собственности. Сильное положительное воздействие режима открытости в сфере инвестиций можно проиллюстрировать на примерах Бразилии и Индии. Бразилия, например, разрешила неограниченное иностранное инвестирование в производство биотоплива, о чем свидетельствует, в частности, недавнее создание СП стоимостью 12 млрд долларов корпорацией Shell и компанией Cosan, одним из крупнейших бразильских производителей этанола. Эта сделка открывает перед Cosan возможности сотрудничества с двумя самими передовыми, американской и канадской, компаниями по разработке биотехнологий, инвестирующими сегодня в производство этанола второго поколения. Shell в свою очередь получает доступ на новый растущий рынок. Что касается Индии, то она открыта для иностранных инвестиций в проекты, связанные с возобновляемыми источниками энергии. В рамках такой политики автоматически санкционируются все СП, в которых доля принадлежащих иностранным инвесторам акций не превышает 74% акционерного капитала этих СП.

Бразилия и Индия практикуют неравные по отношению к участникам сделки, но сравнительно открытые подходы к внешней торговле. Полезным примером может служить ветроэнергетика. Индийские тарифы и система контроля качества очевидным образом поощряют сборку ветротурбин в Индии, однако они по-прежнему разрешают импорт комплектующих. Между тем Бразилия традиционно использует высокие тарифы, а также нетарифные барьеры, чтобы обеспечить своей экономике независимость от импорта. Ту же политику Бразилия практиковала и в секторе национальной ветроэнергетики, но она явно провалилась. В 2009 г. Бразилия разработала более сбалансированную политику в данной области. Был запрещен импорт малых ветротурбин, были сняты все ограничения на импорт модернизированных ветротурбин большей мощности и повышены государственные субсидии национальным производителям ветротурбин и их компонентов.

Китай, напротив, занимает более агрессивные позиции в сфере внешней торговли. В течение последних двух десятилетий на иностранные компании оказывался нажим, чтобы принудить их передать китайским фирмам права интеллектуальной собственности, — таково было предварительное условие допуска этих иностранных компаний на китайский рынок. До недавнего времени доля национальных компонентов в ветротурбинах, производимых в Китае, была законодательно установлена на уровне не ниже 70%, причем китайские компании имели преимущественное право на получение контрактов по производству ветротурбин. Начиная с 2006 г. Пекин определил политику, направленную на повышение технологических возможностей компаний под флагом «местных инноваций». В рамках этой политики китайским компаниям передавались государственные заказы, а также были введены технологические стандарты, которые обеспечивали конкурентные преимущества китайской интеллектуальной собственности. Китай также продолжает предоставлять дешевые кредиты национальным компаниям, которые позволяют им успешно конкурировать с американскими и другими иностранными корпорациями. Политика Китая в валютной сфере увеличивает преимущества китайских компаний на мировом рынке, способствуя удешевлению китайского экспорта.

Результатом упомянутой выше принудительной передачи технологий мог бы стать небывалый по силе ответный удар иностранных компаний, ведущих дела в Китае. Собственно, такой риск для Китая всегда существовал, и заключается он в том, что иностранные компании могут отказаться от инвестирования в Китае, от экспорта туда своих товаров, замедляя тем самым приток иностранных технологий «чистой» энергетики и препятствуя широкомасштабной замене электроэнергии, вырабатываемой на ископаемом сырье, электроэнергией, получаемой от новых источников. В результате враждебная окружающая среда создает Вашингтону политические трудности в деле поддержки политики активного внедрения в Китае технологий «чистой» энергетики.

США следовало бы принять действенные меры против китайского протекционизма, побуждая в то же время Бразилию и Индию и в дальнейшем открывать свои рынки. Это означает, что необходимо немедленно и громко заявлять протесты всякий раз, когда Китай в очередной раз объявляет о введении новых протекционистских мер. Дело в том, что обычно существует временной разрыв между провозглашением такой меры и ее применением на практике. В результате у Вашингтона появляется возможность попытаться повлиять на политику Китая. Кроме того, китайский протекционизм таким же образом затрагивает интересы инновационных компаний в области «чистой» энергетики из Европы и Японии. США должны тесно сотрудничать с другими заинтересованными странами для оказания давления на Китай, чтобы принудить его умерить или полностью пересмотреть протекционистские меры.

Вместе с тем США следует проявлять осторожность, чтобы, борясь за глобальную открытость, не нанести ущерб политике стимулирования «чистой» энергетики. Порой правила, вводящие высокие нормы национальных компонентов в готовом изделии и технологии, — неизбежная цена старта проектов «чистой» энергетики. Если США удастся убедить развивающиеся страны отказаться от таких правил, это привело бы к утрате программами «чистой» энергетики политической поддержки в данной стране. Это была бы поистине пиррова победа США с точки зрения и защиты окружающей среды, и развития технологий, и их коммерциализации.

США следовало бы также и самим показать хороший пример, облегчив доступ извне на национальный рынок. Некоторые сенаторы призвали ввести таможенные барьеры против доступа в страну иностранных инвестиций в проекты «чистой» энергетики, которым оказывается правительственная поддержка. Эти сенаторы заявляют, что цель их предложения — стимулировать возвращение в США американских компаний и работников. Между тем подобная мера существенно затруднила бы для США любые шаги по стимулированию инновационных проектов за рубежом, а для иностранных фирм сделала бы недоступными технологии, разработанные в США. Помимо этого, фактически закрывая американским компаниям доступ к дешевым иностранным технологиям «чистой» энергетики, такая политика привела бы к росту цен на электроэнергию в США и тем самым нанесла бы ущерб конкурентоспособности и уровню занятости в масштабах всей национальной экономики.

Инициируем новую «зеленую революцию»

Открытая инновационная система жизненно важна для ускорения развития и распространения технологий «чистой энергетики». Однако даже в условиях открытости рынков технологии «чистой» энергетики распространяются медленно; таким образом, ясно, что одной открытости для успеха недостаточно. Кроме того, если американские компании и будут приветствовать шаги к укреплению защиты прав интеллектуальной собственности, расширению объема торговли и инвестиций, многие развивающиеся страны окажут сопротивление, опасаясь, что утратят позиции, завоеванные в ходе соревнования на рынке «чистой» энергетики. Правительство США должно протянуть руку помощи, активно содействуя внедрению передовых технологий «чистой» энергетики, именно к этому долгие годы стремятся развивающиеся страны.

Разрывы в цепи, которая способствует глобальному распространению технологий «чистой» энергетики, начинаются уже на стадии НИОКР, продолжаются затем на этапах демонстрации и коммерциализации, вплоть до эвентуального внедрения полностью доработанных технологий. Даже в самых передовых развивающихся экономиках ученые часто не имеют доступа к ресурсам, которые доступны в США. Например, бразильцы, работающие в сфере НИОКР биотехнологий на основе сахарного тростника, сообщают, что даже ограниченный доступ к американскому научному оборудованию и сотрудничеству с американскими коллегами мог бы принести ощутимые результаты. Более того, поскольку НИОКР, начиная с ранних этапов, в непропорционально высокой степени ведутся правительствами или по правительственным заказам, они неизменно не оправдывают надежд на такие рыночные механизмы, как торговля и трансграничное сотрудничество в области НИОКР. Вместе с тем правительства будут так или иначе стремиться содействовать проектам сотрудничества, предоставляя целевую финансовую поддержку, а также возможности работы в принадлежащих правительствам лабораториях. США предприняли ряд предварительных шагов к формулированию совместных программ НИОКР с Бразилией, Китаем и Индией. Среди многообещающих проектов в этой области — созданный в 2009 г. Американо-китайский центр исследования в области «чистой» энергетики. Однако можно было бы сделать в этой области намного больше, если бы правительство ассигновало на эти цели надлежащие средства.

Серьезную проблему представляют также малые и средние предприятия, которые, в принципе, играют важную роль в экспериментировании с новыми технологиями и в их коммерциализации, тогда как их возможности весьма ограниченны в большинстве развивающихся стран. В Индии, например, крупные, вертикально интегрированные конгломераты доминируют в промышленности «чистой» энергетики, а в Китае основными игроками в данном секторе выступают крупные государственные корпорации. Во всех этих странах сравнительно слабы венчурные и акционерные компании, которые обычно и развивают основную активность в секторе инноваций. Разумная политика США не может ликвидировать все эти недостатки, но будет способствовать сокращению их числа.

Во-первых, США могли бы сотрудничать с правительствами Бразилии, Китая и Индии в обеспечении страхования интеллектуальной собственности. Речь идет о тех научно-технических инициативах, которые касаются малых и средних предприятий, работающих в сфере технологий «чистой» энергетики. Защита прав интеллектуальной собственности нередко важна для выживания малых американских технологических компаний, и озабоченность по этому поводу вполне может воспрепятствовать сотрудничеству таких фирм с иностранными партнерами. С другой стороны, малые компании, действующие в рамках масштабных растущих экономик, чаще больших корпораций сталкиваются с высокими барьерами при попытках создать концерны с американскими компаниями. Страхование прав интеллектуальной собственности могло бы способствовать преодолению таких барьеров. Разумеется, США могли бы осуществлять подобные программы только в тех случаях, если их потенциальные партнеры не занимают враждебную США позицию в сфере защиты авторских прав, подобно тому как это делал в последние годы Китай.

Во-вторых, США могли бы приложить больше усилий к налаживанию связей между американскими компаниями и исследователями и их потенциальными партнерами в масштабных развивающихся экономиках. Министерство торговли США уже предприняло первые шаги в данном направлении, опубликовав справочники о ситуации в сфере «чистой» энергетики в Китае и Индии, а также организовав несколько ознакомительных бизнес-туров в страны Азии. Активность в этой области можно повысить и в географическом плане, и увеличив число компаний-участниц. Это укрепит связи между США и компаниями развивающихся стран, повысит уровень их взаимной выгоды.

В-третьих, США могли бы оказать помощь в создании постоянных исследовательских центров в развивающихся странах, в которых ученые и компании могли бы обмениваться идеями и находить возможности для взаимовыгодного сотрудничества. Во многом похожее предложение выдвинула Индия перед открытием в декабре 2009 г. в Копенгагене конференции ООН по проблемам изменения климата. Это предложение получило широкую поддержку.

В-четвертых, американским политикам следовало бы рассмотреть возможность оказания помощи в создании трансграничных проектов демонстрации возможностей применения и коммерческой успешности технологий «чистой» энергетики. В частности, можно было бы открыть в Индии проект, демонстрирующий эффективность американской технологии извлечения углерода из угля, а в Бразилии можно было бы продемонстрировать высокий уровень коммерциализации американских ферментов для биотоплива. Эти ферменты можно было бы применять на больших бразильских пилотных предприятиях по переработке сахарного тростника. Хорошие идеи нередко погибают из-за недостатка денег на их реализацию. В случае США финансовая поддержка демонстрационных трансграничных проектов и усилий по коммерциализации передовой продукции за рубежом значительно повысили бы степень коммерческой успешности новых технологий «чистой» энергетики.

Действительно, трансграничные проекты в области коммерциализации в некоторых случаях могут приносить больше выгод иностранным, чем американским производителям. Однако и в таких случаях выгоды, извлекаемые из проектов американскими компаниями, скорее всего, перевесят их убытки, особенно если прилагаемые в данной сфере усилия расширят доступ к новым растущим рынкам «чистой» энергетики. Многие сделанные в США изобретения в ряде случаев не найдут достаточного спроса на национальном рынке, а на мировом рынке будут, возможно, продаваться, лишь пройдя несколько производственных циклов. Между тем, вероятно, высокий спрос на них обеспечен на тех зарубежных рынках, где у потребителей иные, чем в США, запросы и предпочтения. К тому же участие США в совместных демонстрационных проектах дает американским компаниям возможность лучше понять ситуацию на иностранных рынках. Альтернативой такой политике является доминирование на новых рынках отнюдь не США, а компаний из тех развитых стран, правительства которых проводят более гибкую политику, например, из Японии.

Вместе с тем помощь США в организации таких проектов отнюдь не следует оказывать без всяких условий. Прежде чем оказать поддержку дорогостоящим и широкомасштабным демонстрационным проектам, США следует убедиться, что принимающая проекты страна сама создает необходимую политическую инфраструктуру для поддержки и широкого внедрения подлежащей тестированию технологии. Американским компаниям необходимо также обещать доступ на новые рынки «чистой» энергетики в обмен на создание проектов в области демонстрации технологических и коммерческих преимуществ. И, конечно, участниками финансирования подобных проектов должны быть принимающие страны, поскольку от реализации проекта в конечном счете выиграют их компании и их экономики в целом. США следовало бы проявлять гибкость, когда дело касается распределения финансового бремени; особенно это справедливо в случае с Индией, поскольку ресурсы правительства этой страны весьма ограниченны.

Наконец, помощь правительства США могла бы заключаться в прямом содействии американскому экспорту технологии и продукции «чистой» энергетики, а также зарубежным инвестициям американских компаний в данной сфере. И ExImBank США, и Overseas Private Investment Corp (OPIC) в настоящее время поддерживают подобные меры, однако финансирование со стороны данных институтов, а также их прерогативы можно было бы расширить. Им следовало бы играть более заметную политическую роль в поддержке таких инициатив. ExImBank участвует в финансировании американского экспорта вне зависимости от каких бы то ни было торговых барьеров, поставленных странами-импортерами, и в рамках новой стратегии можно будет прочнее увязывать финансовую помощь США со снижением внешнеторговых барьеров. Точно так же и OPIC следует поддерживать инвестиции в «чистую» энергетику вместе с созданием более открытого инвестиционного режима для американских компаний, действующих в этой области. Обе организации могли бы также стимулировать страны, получающие американскую помощь к усилению поддержки «чистой» энергетике.

Многие подобные инициативы, особенно те, что заключаются в максимальной коммерциализации проектов, могут обойтись недешево. Однако и они будут выгодны не только в смысле их влияния на снижение глобального объема потребления нефти и сокращений выбросов в атмосферу парниковых газов, но также и как фактор, благоприятствующий американским изобретателям и компаниям, действующим в сфере «чистой» энергетики. А когда речь заходит об изменении климата, такие инициативы могут показаться привлекательной альтернативой другим мерам, например, не сулящей особых выгод финансовой поддержке развитию «чистой» энергетики в развивающихся странах. Выделяемые средства одновременно и расширяли бы возможности американских компаний, и помогали бы масштабным развивающимся экономикам адаптировать передовые технологии. Конечно, такой курс гораздо проще «продать» с политической, нежели с экономической точки зрения, поскольку необходимые для его реализации деньги не служат совершенно недвусмысленно экономическим целям США.

Победим вместе

Ни одна из перечисленных выше политических инициатив сама по себе не снизит спроса на нефть, не уменьшит выбросы в атмосферу парниковых газов, не создаст новых больших рынков для американских технологий в области «чистой» энергетики. Ничего этого не произойдет, если США не будут способствовать реальному росту глобального спроса на «чистую» электроэнергию, особенно его росту в Бразилии, Китае и Индии. Разумеется, экономическая система, стимулирующая снижение цен на «чистую» электроэнергию, не скоро еще создаст новые объемные рынки для такой электроэнергии. Чем дешевле будет «чистая» энергия, тем охотнее различные страны будут прибегать к политическим мерам, способствующим внедрению новых энергетических технологий. Более того, чтобы крупные развивающиеся страны стали не только потребителями, но и производителями передовых технологий, новый подход к энергетическим проблемам должен способствовать дальнейшему снижению цен на «чистую» электроэнергию, поскольку эти государства пользуются дешевой рабочей силой, а также экономическими преимуществами масштаба производства, особенно в тех случаях, когда продукция предназначена для национальных рынков. В Бразилии, Китае и Индии крупнейшие производители «чистой» энергии могут так же, как и в США, составить влиятельную силу, выступающую за введение более строгих стандартов производства и правил поставок «чистой» электроэнергии, а также стимулов к ее производству. Впрочем, в настоящее время, в Китае, например, производители гелиоэнергии настаивают на введении высоких стандартов в данной отрасли, чтобы воспрепятствовать излишним, на их взгляд, поставкам на рынок энергии гелиоэлектростанций.

Честно говоря, активное вмешательство правительства США в дело улучшения работы рынков «чистой» энергетики может и само по себе породить ряд рисков. Даже опытные и хорошо информированные политики не всегда могут избежать ошибок. Некоторые пользующиеся их поддержкой технологии могут быть обречены на коммерческий провал, а интересы американских компаний и их потенциальных партнеров в Бразилии, Индии и Китае часто несовместимы. Разумеется, в таких случаях средства будут потрачены впустую. Однако цена прогресса, сколь бы велика она ни была, — ничто по сравнению с опасностями, вызванными бездействием.

Успехи других наций в области «чистой» энергетики вовсе не означают, что США в данной области грозит провал. Соединенные Штаты много выиграют от внедрения соответствующих инновационных технологий во всем мире, если у себя дома предпримут в этом направлении энергичные шаги. У любой масштабной экономики существуют естественные преимущества, поскольку речь идет об инновациях в энергетике и ее развитии. Разумная и взвешенная стратегия США должна быть направлена на создание такой глобальной окружающей среды в сфере инноваций, которая способствовала бы объединению разделенных пока сил, стремящихся к общей цели в сфере энергетики. Не каждому из участников этого процесса понравится любой пункт сделки такого рода. Некоторые американские компании будут с раздражением отвергать предложения, которые выгодны их конкурентам в развивающемся мире. Некоторые развивающиеся экономики будут сопротивляться открытию своих рынков для тех же самых американских компаний. Лишь увеличив масштабы глобального рынка «чистой» энергетики, можно рассчитывать на больший кусок пирога.

Альтернатива — не тот мир, в котором США в одиночку доминируют в сфере «чистой» энергетики. Это также и не тот мир, в котором другая страна или другие страны решают за США проблемы. Гораздо более вероятно возникновение такого мира, в котором цена «чистой» энергии не снизится так быстро, как это было бы необходимо, особенно в развивающихся странах. В таком мире в результате не будет обширных рынков сбыта технологий «чистой» энергетики. И поэтому проиграют и США, и весь мир.

Стивен Хабер, Виктор Меналдо

Природные ресурсы — предпосылка авторитарного строя? Переосмысление «проклятия ресурсов»********

Многие исследователи полагают, что между объемом природных ресурсов в отдельно взятой стране и уровнем демократии в ней существует отрицательная корреляция. Однако наблюдаемые в разных странах регрессии носят случайный характер и были выявлены на основе панельных массивов данных, охватывающих относительно короткий период времени. Поскольку зависимость от природных ресурсов не экзогенная переменная, такая методика установления причинно-следственных связей неэффективна. Ошибки в результатах исследований могут быть вызваны многими причинами; главная — неучтенная переменная, связанная с инвариантной во времени разнородностью определенных стран. Чтобы решить эти проблемы, мы создали уникальные массивы исторических данных, применили методы, основанные на использовании временны`х рядов, и построили ясно обозначенные гипотетические сценарии. Мы выяснили, существует ли долговременная взаимосвязь между зависимостью страны от природных ресурсов и типом политического режима в ней — на уровне как отдельной страны, так и нескольких групп стран. В результате мы пришли к выводу, что рост зависимости от природных ресурсов не способствует установлению авторитарного режима. Более того, во многих случаях мы получили результаты, позволяющие заключить, что добыча природных ресурсов скорее способствует развитию демократии^1.

Введение

Во многих трудах по политэкономии утверждается, что экономическая и бюджетная зависимость от нефти, природного газа и полезных ископаемых может приводить к возникновению и закреплению авторитарных политических режимов. Впервые эта идея была сформулирована в работе Mahdavy (1970), отметившего, что нефтегазовые доходы в странах Ближнего Востока составляют внешний источник ренты, напрямую поступающей правительству, которое в результате перестает быть подотчетным гражданам. Другие исследователи развили теорию Mahdavy (1970), сформулировав общую закономерность о связи природной ренты с авторитаризмом.

Так, Luciani (1987) утверждает: «Дело в том, что “нет представительства без налогов”, и из этого правила в такой формулировке нет исключений». Затем эту идею популяризовал Huntington (1991: 65): «Нефтяные доходы получает государство, поэтому они усиливают мощь государственной бюрократии и уменьшают или устраняют необходимость налогообложения. Таким образом, государство реже вынуждено запрашивать согласие граждан на уплату налогов. Чем ниже уровень налогообложения, тем меньше причин у граждан требовать представительства».

Идея существования причинно-следственной связи между зависимостью от природных ресурсов и авторитаризмом отражена в большом количестве авторитетных работ. В их число входит множество исследований, посвященных отдельным странам; программных документов, разработанных международными гуманитарными организациями; книг о международной политике и экономике, предназначенных для широкого круга читателей; статей в прессе, злоупотребляющих необоснованными обобщениями, например, такими, как утверждение о существовании «первого закона нефтеполитики» (Friedman, 2006). Мнение, что наличие крупных запасов природных ресурсов препятствует развитию демократии, часто сопровождается параллельными исследованиями, определявшими, что такие запасы сдерживают экономический рост и способствуют возникновению гражданских войн. Вся эта литература привела к появлению распространенного мнения о существовании так называемого проклятия ресурсов.

Для проверки гипотезы о том, что нефть, газ и полезные ископаемые способствуют становлению авторитарного режима, во многих работах, начиная с новаторской статьи Ross (2001), был использован регрессивный анализ ситуации в разных странах. Несмотря на отдельные различия между работами, в большинстве из них авторы пришли к результатам, подтверждающим верность этой гипотезы (например: Aslaksen, 2010; Goldberg, Wibbels, and Myukiyehe, 2008; Jensen and Wantchekon, 2004; Papaioannou и Siourounis, 2008; Ramsay, дата не установлена; Ross, 2009; Smith, 2007; Wantchekon, 2002). В значительно меньшем количестве источников сделаны выводы об ошибочности данной гипотезы (Herb, 2005) или о том, что зависимость государственного строя от природных ресурсов определяется другими факторами (Dunning, 2008).

Ученые, которые якобы доказывают существование «проклятия ресурсов», пока не привели убедительного доказательства, подтверждающего гипотезу о том, что природные ресурсы способствуют установлению авторитарного режима. Однако скептики не предъявили и убедительных доказательств обратного. Основная причина в том, что «проклятие ресурсов» считается динамичным процессом, происходящим в течение определенного периода времени. Кроме того, теория «проклятия ресурсов» основана на гипотетическом подходе: выдвигается гипотеза, что открытие, добыча и экспорт природных ресурсов приводят к перекосам в политическом режиме страны, направляя его развитие по иному пути, нежели тот, который был бы избран в отсутствие таких ресурсов. Однако в эмпирических анализах, применявшихся для проверки гипотезы «проклятия ресурсов», как правило, не использовались методы, основанные на временных рядах, и не рассматривались гипотетические пути политического развития. Вместо этого в таких исследованиях страны, зависящие от природных ресурсов, как правило, сравнивались со странами, бедными природными ресурсами.

Разумеется, при использовании результатов наблюдений существует значительная разница между нахождением корреляции двух переменных и установлением причинно-следственной связи между ними. Особенно сложно делать выводы о наличии причинно-следственной связи, если корреляция установлена методом, основанным прежде всего на изучении различий между странами. Не требуются пространные доводы, чтобы показать: между странами существуют фундаментальные различия и эти различия могут коррелировать как с зависимыми, так и с независимыми переменными, вводимыми исследователями в свои регрессии. В этом состоит неудобное, но неотъемлемое свойство результатов наблюдений. Оно подразумевает, что если исследователь не может быть уверен в отсутствии корреляции зависимых и независимых переменных с не изучаемыми в исследовании различиями между странами, то не следует оценивать регрессии, объединяющие данные или предполагающие случайные эффекты. Высока вероятность, что результаты, полученные при использовании такого подхода, будут определяться не охваченными в исследовании переменными, инвариантными во времени и характерными только для конкретной страны. Напрашивается следующий вывод: при наличии гипотезы о том, что процесс происходит в течение определенного времени, оптимально использовать доказательства и методы, основанные на временных рядах, чтобы убедиться, что этот процесс действительно имел место.

Эта проблема присуща большей части работ, анализирующих «проклятие ресурсов». Говоря конкретнее, в большинстве трудов, посвященных указанным регрессиям, принимается допущение о том, что, если бы Саудовская Аравия не зависела от нефтяных ресурсов, в ней могли бы появиться те же политические институты, что и в Дании, при условии, что в Саудовской Аравии оставался бы тот же уровень доходов на душу населения и присутствовало меньшее число мусульман (см.: Ross, 2001). Однако трудно поверить, что присущие конкретным странам, инвариантные во времени институты, не охваченные такими ковариатами, как ВВП на душу населения и доля мусульманского населения, не приводят к возникновению различий между этими странами. Более того, эти систематические, неуточненные различия определяют комплекс потенциальных политических институтов и секторов экономики, которые могут образоваться в стране и получить развитие (Acemoglu et al., 2008). В их число входит и добывающий сектор. Как указывают некоторые исследователи, ресурсы страны, измеряемые уровнем запасов и объемами добычи, не зависят от внешних факторов: они определяются юридическими и культурными институтами (например: David and Wright, 1997; Norman, 2009).

Зависимость от природных ресурсов и уровень авторитаризма могут совместно определяться любым числом факторов. Приведем только один пример. Правители, унаследовавшие власть в хронически слабых государствах, как правило, испытывают острую необходимость в быстром притоке денежных средств, поэтому в целях получения ресурсной ренты для своего политического выживания они могут принять решение о начале разведки природных ресурсов и/или их добыче в больших количествах прямо сейчас, нежели о том, чтобы сохранить эти ресурсы для использования в будущем. Действительно, как указывают Manzano и Monaldi (2008), случилось так, что нефтяные резервы мира сосредоточены именно в странах со слабо развитой государственностью. При этом, как показало множество исследований отдельных стран, слабая государственность существовала в этих странах еще до открытия в них нефти и иных полезных ископаемых (см., например: Haber, Razo, and Maurer, 2003). Учитывая, что характер основополагающих институтов страны часто коррелирует с типом ее государственного строя (Acemoblu et al., 2008), высока вероятность, что хронически слабая государственность предопределяет как авторитарность строя, так и высокий уровень зависимости от природных ресурсов^2. К сожалению, исследователи не пришли к согласию по поводу того, каким образом измерять такой показатель, как «государственность», в разных странах и в разные эпохи, не говоря уже об измерениях, определяемых экзогенными факторами. По всей вероятности, существует и несколько не охваченных исследованиями факторов, влияющих на корреляцию между объемами природных ресурсов и степенью автократии. Как мы надеемся, вывод очевиден: чтобы результаты не искажались не рассматриваемыми в анализе переменными, инвариантные во времени и определяющиеся конкретной страной факторы должны быть исключены.

Для контроля не учтенной в исследовании гетерогенности стран существует ряд методов, но один из них — оценка дисперсии случайной величины во времени для конкретной страны — дает исследователям возможность одновременно учитывать прочие факторы, которые также могли бы исказить результаты оценки. Суть нашего подхода — в применении методов, основанных на использовании временных рядов, для оценки долгосрочного эффекта влияния природных ресурсов на тип государственного строя. Мы проводим этот анализ с использованием метода временных рядов, применяемого для отдельных стран, и динамической модели панельных данных с фиксированными эффектами по странам. Для этого мы создаем исходные массивы данных, охватывающих период времени до формирования зависимости стран от природных ресурсов: в нашу панель включены 168 стран, изучаемых в период с 1800 по 2006 г. Чтобы удостовериться, что наши результаты надежны, мы создаем четыре различных метода измерения зависимости от природных ресурсов и применяем два наиболее популярных способа определения государственного строя, используемых в литературе.

Мы анализируем данные для выявления и оценки отношений временных рядов — и делаем это, стремясь доказать верность гипотезы существования «проклятия ресурсов». Мы устанавливаем характеристики стационарности как наших оценок зависимости от ресурсов, так и типа государственного строя и, как правило, находим доказательства, что данные по уровням этих величин нестационарны. Поэтому мы проводим тест на коинтеграцию, позволяющий понять, есть ли основания предполагать, что между наличием ресурсов и типом государственного строя есть структурная взаимосвязь. Поскольку из проведенного анализа следует, что мы можем отвергнуть нулевую гипотезу, что подразумевает наличие долговременной взаимосвязи между этими переменными, мы используем регрессии механизма исправления ошибок (ECM) для оценки знака, величины и статистической значимости этой взаимосвязи. Поскольку мы ставим цель провести анализ, подтверждающий существование «проклятия ресурсов», и поскольку всегда существует вероятность — какой бы незначительной она ни была, — что как тест на наличие единичного корня, так и тест на коинтеграцию дадут ложноотрицательные результаты, мы также используем модели ECM в тех случаях, когда не можем отвергнуть нулевую гипотезу об отсутствии коинтеграции. Мы делаем это для того, чтобы выявить и указать направленность взаимосвязи между зависимостью от ресурсов и типом государственного строя по уровням значимости, несмотря на то что есть основания сомневаться в верности любых выводов, которые можно сделать, осуществив регрессию по уровням значимости между двумя нестационарными и некоинтегрированными переменными (Granger and Newbold, 1974). Иными словами, наша цель — сделать все возможное для нахождения доказательств, подтверждающих гипотезу «проклятия ресурсов».

Тщательный анализ долгосрочной взаимосвязи в рамках отдельных стран между зависимостью от природных ресурсов и типом государственного строя также позволит нам преодолеть другие препятствия, затрудняющие установление причинно-следственной связи. Например, если существуют веские теоретические причины предполагать существование факторов, способных обусловить воздействие независимой переменной на результаты исследования, то в регрессиях недостаточно просто оценить средний эффект. Всегда ли изобилие природных ресурсов приводит к автократии? Или только при наличии определенных условий? Чтобы ответить на этот вопрос, мы делим страны на группы по уровню доходов населения, разнице в уровне доходов, пороговым уровням зависимости от природных ресурсов, временным периодам и регионам, а затем оцениваем отдельные регрессии в этих подвыборках.

Еще одна распространенная проблема, возникающая при установлении причинно-следственных связей, заключается в констатации гипотетических исходов. Что произошло бы, если бы страна не подвергалась воздействию опытной переменной, рассматриваемой в исследовании? Один из методов, используемых исследователями для решения этой проблемы, — метод оценивания «разность разностей». Анализ дисперсии в конкретных странах в течение периода времени также позволяет нам применить такой подход, но мы не используем его обычным образом: мы разрабатываем метод, позволяющий оценить эффект непрерывной опытной переменной. Во-первых, мы пытаемся наметить гипотетический путь развития государственного строя страны, зависимой от ресурсов, который был бы пройден, если бы в стране таких ресурсов не имелось. При этом мы опираемся на путь, пройденный странами, находящимися в том же регионе, но не испытывающими зависимости от ресурсов. Во-вторых, мы сравниваем гипотетический путь развития страны с фактическим. В-третьих, мы проверяем, коррелируют ли наблюдаемые расхождения между фактическим и гипотетическим путями различия со степенью зависимости от ресурсов. Например, если необходимо представить гипотетический путь развития, по которому пошел бы богатый нефтью и газом Казахстан, если бы на его территории эти ресурсы не были открыты, то его оптимально сравнивать с другими республиками Центральной Азии (например, Узбекистаном), не ставшими крупными производителями ресурсов, но имеющими, как и Казахстан, длительную историю частых вторжений и оккупаций другими странами, а также приблизительно те же географические и культурные особенности.

Наконец, исследователи должны удостовериться в том, что полученные ими результаты не искажены из-за наличия обратной причинно-следственной связи. Приводит ли богатство природными ресурсами к авторитаризму или же, наоборот, авторитаризм способствует более интенсивному использованию природных ресурсов? Справедливо ли предположение, что единственный сектор экономики, в котором уровни доходности достаточно высоки, чтобы компенсировать риски экспроприации активов авторитарным государством, — это добывающая отрасль, что и приводит к зависимости от ресурсов? Таким образом, мы создаем несколько инструментальных переменных, основываясь на объемах доказанных нефтяных ресурсов в разных странах, имеющих дисперсию временного ряда и межгрупповую дисперсию, чтобы оценить регрессии инструментальных переменных c фиксированными эффектами по странам.

Независимо от способа анализа данных за долгосрочный период, включая простое построение диаграмм для отдельных стран, мы не можем обнаружить системную тенденцию, которая подтверждала бы существование «проклятия ресурсов». На самом деле те статистически значимые зависимости, которые мы сумели обнаружить, указывают скорее на положительное влияние наличия ресурсов: рост доходов, получаемых за счет добычи природных ресурсов, положительно коррелирует с повышением уровня демократии. Это особенно касается тех стран, которые до обнаружения ресурсов отличались низким уровнем доходов на душу населения. Это не означает, что нельзя найти примеров, когда тот или иной диктатор использовал ресурсную ренту, чтобы остаться у власти, но означает, что обнаружение отдельных случаев, подтверждающих существование какого-либо явления, еще не позволяет выводить из них общие закономерности. Совокупность фактов лишь означает, что ученым, возможно, следует пересмотреть свое утверждение о наличии «проклятия ресурсов».

Обзор литературы

Мы не первые исследователи, отметившие, что методология, используемая в литературе, посвященной «проклятию ресурсов», может привести к искажению результатов. Действительно, исследователи этого явления начали обращать все большее внимание на проблемы, связанные с выведением причинно-следственных связей на основании результатов наблюдений.

Aslaksen (2010) полагает, что лучшим из известных на данный момент способов устранения смещений, связанных с гетерогенностью объектов, будет использование панели динамических моделей. Однако ее подход приводит к возникновению ряда новых проблем. Во-первых, поскольку временной период, к которому относились ее данные, составляет всего 30 лет (1972–2002 гг.), ей приходится учитывать смещение Никелла (Nickell) (корреляцию между одной или несколькими зависимыми переменными с лагом и фиксированными эффектами объекта). Поэтому она использует системный подход обобщенного метода моментов (ОММ). Ее стратегия оценки заключается во введении зависимой переменной с лагом и годового лага независимых переменных, но это может наложить некорректные ограничения на структуру данных, исказив таким образом результаты (DeBoef and Keele, 2008). Во-вторых, хотя система оценки ОММ и была разработана для оценки моделей с крайне мало изменяющимися значениями параметров, это не дает оснований пренебрегать свойствами временного ряда данных. В частности, Aslaksen не дает оценки того, являются ли ее данные нестационарными — хотя высокий уровень постоянства данных создает веские основания предполагать наличие единичных корней, — и не предпринимает необходимых мер для оценки взаимосвязей в свете этого факта. В-третьих, как показали Bun и Wendmeijer (2010), оценка системы ОММ — неэффективный инструмент, поэтому получаемые результаты ненадежны. Наконец, при оценке регрессий со средним значением в пределах дисперсии необходимо учитывать возможность погрешности измерений. Aslaksen снижает потенциальную погрешность измерений, отказываясь от использования ежегодных данных как единицы наблюдения. Вместо этого она использует усредненные пятилетние значения. К сожалению, сжимая временнóе измерение данных всего лишь до шести периодов, Aslaksen упускает возможность разработать корректную модель взаимосвязи между объемами нефти и уровнем демократии.

Herb (2005) дает исследованиям в данном направлении дальнейшее развитие, описывая исторически возможные гипотетические сценарии развития стран, направленные на изолирование влияния ресурсов на тип государственного строя. Он утверждает, что страны, зависимые от ресурсов, были бы существенно беднее, если бы в них не нашлись нефть, газ или полезные ископаемые, и что вследствие более низкого ВВП они стали бы менее демократическими. Соответственно, он дает оценку объему ВВП, которого эти страны достигли бы при отсутствии этих ресурсов, а затем уровню демократии в них при этих более низких гипотетических объемах ВВП. Однако это лишь частичное решение проблемы: оно не учитывает динамику. Более эффективный подход заключался бы в указании альтернативных путей развития, по которым последовали бы страны, зависимые от ресурсов, в отсутствие растущего количества ресурсов; сравнить эти гипотетические пути с фактическими и таким образом учесть другие изменения, происходящие в странах, зависимых от ресурсов, при использовании этих ресурсов.

Dunning (2008) предпринимает лучшую на данный момент попытку учесть возможность условных эффектов. Он вводит следующую теорию: когда распределение доходов в обществе крайне неравномерно, богатство природными ресурсами обеспечивает возможность демократизации, так как элиты не боятся перераспределения доходов в результате предоставления прав бедным; напротив, когда распределение доходов становится более равномерным, богатство природными ресурсами укрепляет авторитарные режимы, поскольку лидеры не сталкиваются с требованиями о перераспределении доходов, и поэтому могут использовать ресурсную ренту для подкупа или оказания давления на своих оппонентов. Для этого он вводит в типичную модель со случайными эффектами, где зависимость от ресурсов является независимой переменной, степень неравенства и корреляцию между степенью неравенства и степенью зависимости от ресурсов. Но эти регрессии могут быть подвергнуты критике, поскольку в них используется мера неравенства (доля в капитале добавленной стоимости, не относящейся к нефтяному сектору), не охватывающая нефтяной сектор. Это может привести исследователя к переоценке доли дохода, полученного за счет труда в богатых нефтью странах, имеющих слабо диверсифицированную экономику (например, в странах Ближнего Востока). Поэтому указанные регрессии могут отразить фиксированный эффект, связанный со слабой диверсификацией нефтяных экономик. Есть и другие теоретически возможные условные эффекты, не охваченные в исследовании Dunning.

Ramsay (дата не установлена) рассматривает смещение эндогенности, связывая доход от добычи нефти со стихийными бедствиями, происходящими за пределами региона: так, например, он утверждает: если на Малайзию обрушится цунами, это увеличит нефтяные доходы остальных нефтедобывающих стран мира, не повлияв на тип их государственного строя за счет какого-либо иного фактора. Ramsay предполагает, что его метод учитывает как эндогенность, так и не наблюдаемую в исследовании гетерогенность, и поэтому он не вводит фиксированные эффекты по отдельным странам. Однако корректность этого допущения вызывает сомнения. Краткосрочный «нефтяной шок» будет, скорее всего, скомпенсирован немедленным ростом добычи нефти со стороны нескольких крупных производителей, обладающих существенными избыточными мощностями, еще до того, как цены на нефть успеют повыситься. Действительно, Саудовская Аравия, крупнейший производитель нефти в мире, стремится придерживаться политики стабилизации глобального рынка нефти путем манипулирования объемами добычи для компенсации «нефтяных шоков». Иными словами, метод Ramsay, возможно, создает фиксированный эффект «крупного производителя»: данное предположение подтверждается фактом, что его метод становится неэффективным, когда из выборки исключаются страны Ближнего Востока.

Схема исследования

Определение типа государственного строя

Мы определяем тип государственного строя традиционным образом — на основе распространенной меры уровня демократии, используемой в литературе, посвященной «проклятию ресурсов», а именно — объединенного рейтинга Combined Polity 2, отражающего конкурентоспособность политического участия, открытость и конкурентоспособность процедур найма руководящих должностных лиц, а также ограничения, налагаемые на решения лидеров государства. Данный индекс рассчитывается для всех стран мира начиная с 1800 г. Для простоты мы будем называть этот показатель Polity («форма правления»). Чтобы облегчить определение коэффициентов регрессии, нормализуем индекс Polity в диапазоне от 0 до 100. Некоторые исследователи утверждают, что уровень демократии оптимально принимать за двоичную переменную. Поэтому мы используем широко распространенную двоичную величину, отражающую уровень демократии и известную как Regime («государственный строй») (Przevorski et al., 2000), значение которой мы определяем с 1800 по 2002 г. Подробное описание построения этой переменной, а также всех остальных переменных, используемых в настоящей работе, приводится в интернет-приложении 1: «Использованная литература и методология исследования» (доступно по ссылке www.journals.cambridge.org/psr2011001).

Измерение зависимости от нефти и полезных ископаемых

В существующей литературе исследователи применяют разные способы измерения степени зависимости от ресурсов. При проведении наших эмпирических анализов мы исходим из этих способов, однако выходим за рамки методов, описываемых в существующей литературе, в трех отношениях. Во-первых, чтобы удостовериться, что результаты наших расчетов не зависят от выбранного способа измерения, мы проводим эмпирические исследования с применением четырех различных способов измерения. Во-вторых, в существующей литературе используются усеченные по времени базы данных: как правило, данные берутся за период, начинающийся не раньше 1970 г., и лишь в нескольких исследованиях был рассмотрен период с 1960 г. Мы используем для расчетов данные за период, начинающийся с даты провозглашения страной независимости или с 1800 г. (если страна стала независимой до 1800 г.). Это означает, что мы можем наблюдать за развитием стран как до, так и после того момента, когда они стали крупными производителями природных ресурсов. Это также означает, что мы можем оценить долгосрочное влияние природных ресурсов на тип государственного строя страны. В-третьих, вместо того, чтобы пользоваться массивами данных сомнительного происхождения и качества, которые могут изобиловать ошибками измерения, мы создаем собственные ряды данных на основе первоисточников (когда эти источники не доступны, мы отдаем приоритет источникам, находящимся как можно ближе к первоисточникам).

В литературе, посвященной «проклятию ресурсов», утверждается, что причинно-следственная связь между количеством природных ресурсов и типом государственного строя объясняется рентой, получаемой государством при добыче нефти, газа и полезных ископаемых, что позволяет таким государствам существовать за счет природной ренты, не получая доходов от налогообложения граждан. В этой связи мы берем пример с Mahdavy (1970) и Herb (2005) и вводим переменную, отражающую фискальную зависимость от «ресурсных» доходов: это процентная доля доходов государства, получаемых за счет добычи нефти, газа и полезных ископаемых. Для простоты в настоящей статье мы будем обозначать эту переменную как Fiscal Reliance («фискальная зависимость»). В отличие от Mahdavy (1970), рассматривающего период длительностью всего в несколько лет (в 1950-х и 1960-х годах) и небольшую группу стран Ближнего Востока, и Herb (2005), исследующего основных производителей ресурсов в период с 1972 по 1999 г., мы измеряем переменную Fiscal Reliance с первого года независимости страны (или с 1800 г.) по 2006 г., что позволяет нам изучать страны до и после того, как они стали производителями нефти, газа и полезных ископаемых.

Наш метод временны`х рядов при измерении данной переменной имеет один практический недостаток: сбор и стандартизация налоговых данных, относящихся к XIX в., — это процедуры, которые не становятся относительно менее трудозатратными при увеличении объема данных. Поэтому мы измеряем переменную Fiscal Reliance лишь в некоторых странах, сосредоточиваясь на странах—крупных производителях ресурсов, демонстрирующих дисперсию величины Polity (более подробная информация о критериях отбора приведена в интернет-приложении 1: «Использованная литература и методология исследования»). Мы измеряем переменную Fiscal Reliance в 18 странах: в 16 странах—производителях нефти и газа и в двух странах—крупнейших в мире производителях меди. В список производителей нефти и газа вошли следующие страны: Мексика, Венесуэла, Эквадор, Тринидад и Тобаго, Нигерия, Ангола, Индонезия, Иран, Алжир, Бахрейн, Экваториальная Гвинея, Габон, Йемен, Оман, Кувейт и Норвегия. Производители меди — Чили и Замбия.

Мы также оцениваем регрессии по общему доходу от добычи нефти на душу населения (количество баррелей добытой нефти, разделенное на численность населения и умноженное на реальные мировые цены, выраженные в тыс. долларов США в ценах 2007 г.). Для простоты мы называем эту переменную Total Oil Income («общий доход от добычи нефти»). Total Oil Income теоретически является второй из наиболее показательных величин после Fiscal Reliance: эта переменная измеряет доход, извлекаемый страной из добычи сырой нефти, а не ренту, полученную государством с этого дохода. Однако мы используем и эту величину — по двум причинам. Во-первых, она применялась в качестве стандартного инструмента измерения в последних работах, посвященных «проклятию ресурсов» (например, Aslaksen, 2010; Dunning, 2008; Ramsay, дата не установлена; Ross, 2009). Во-вторых, она позволяет учитывать данные, относящиеся к продолжительному временнóму периоду, а также к различным секторам экономики. Но в отличие от существующей на данный момент литературы, не исследующей периоды до 1960 г., мы начинаем анализ данных с 1800 г. и изучаем 168 стран (из которых в 104 странах наблюдаются положительные значения этой величины) в течение периода до 2006 г. Первые положительные значения отмечаются нами в 1861 г., непосредственно после открытия США и Румынией первых в мире коммерческих нефтяных скважин.

Мы также используем два дополнительных инструмента измерения зависимости от ресурсов: Total Fuel Income («общий доход от добычи углеводородов») — стоимость нефти, природного газа и угля, поделенная на численность населения и выраженная в долларах США в ценах 2007 г., и Total Resource Income («общий доход от добычи ресурсов») — стоимость нефти, природного газа, угля, драгоценных и промышленных металлов, поделенная на численность населения и выраженная в долларах США в ценах 2007 г. Данные значения основаны на величине, часто используемой в литературе, — переменной истощения минералов Гамильтона и Клеменса (Hamilton and Clemens, 1999) (например, в работах Aslaksen, 2010; Dunning, 2008). Наши методы измерения во многом отличаются от тех, которые были использованы в этих работах, — прежде всего по временнóму охвату: мы используем данные инструменты за период, начинающийся с 1900 г., а не с 1960 г., как в большинстве других работ.

Контрольные и инструментальные переменные

В последующих безусловных представлениях модели мы вводим ряд переменных для контроля других определяющих характеристик типа государственного строя, таких как доход на душу населения, глобальные и региональные эффекты распространения демократии и гражданские войны. По мере введения этих контрольных переменных мы даем их описание. Для проверки отсутствия обратной причинно-следственной связи мы вводим в дополнение к величине Total Oil Income некоторые другие показатели, основанные на объеме нефтяных резервов. Эти показатели рассмотрены ниже.

Анализ данных

Перед тем как проанализировать свойства временны`х рядов наших данных и изучить результаты нескольких многомерных анализов, мы отмечаем некоторые базовые закономерности временны`х рядов, выведенные путем изучения и отражения данных по 168 исследуемым странам и построения графиков на основе этих данных. Следует отметить, что мы не выводим никаких причинно-следственных связей на основе такого простого визуального анализа данных. Суть этого действия в другом: составить у читателей представление о том, как выглядит временной ряд данных для каждой страны, а также предварительно разбить ряды стран на группы на основе того, представляется ли страна пострадавшей от «проклятия ресурсов» или, напротив, добившейся более высокого уровня демократии благодаря своим ресурсам.

Для проведения целенаправленного поиска доказательств, подтверждающих гипотезу «проклятия ресурсов», мы принимаем две меры, направленные на исключение стран, которые потенциально выиграли от наличия ресурсов. Во-первых, исходя из уровня фискальной зависимости от доходов от добычи ресурсов, мы определяем, является ли страна зависимой от ресурсов. Бедные государства с авторитарным строем нередко получают значительные доходы за счет добычи природных ресурсов, даже если в абсолютном выражении объемы этих ресурсов несущественны. В то же время богатые государства с демократическим строем, как правило, получают незначительную долю доходов от добычи природных ресурсов, даже если добывают значительные их объемы. Во-вторых, мы устанавливаем пороговое значение зависимости от ресурсов на относительно низком уровне: в среднем 5% за период с 1972 по 1999 г. (более подробная информация приведена в интернет-приложении 1). Данная процедура позволяет выявить 53 страны, зависимые от ресурсов. Указанные критерии исключают из списка богатые ресурсами страны с высоким уровнем демократии (например, США, Канада, Австралия и Великобритания), одновременно включая в него авторитарные страны, производящие незначительное количество нефти, газа и полезных ископаемых (такие, как Беларусь, Таджикистан и Марокко).

В табл. 1 мы формулируем закономерности, выявленные при анализе графического изображения рядов данных по 53 странам, относящихся к показателям Polity, Total Resource Income и Fiscal Reliance (в случаях, когда это возможно), измеренным в течение всего анализируемого периода развития этих стран. Ввиду ограниченности места привести в настоящей статье все 53 графика не представляется возможным. Однако мы приводим графики, относящиеся к тем 18 странам, по которым располагаем данными как по показателю Fiscal Reliance, так и по показателю Total Resource Income (см. рис. 1–18). Графики по остальным странам, охваченным нашим массивом данных (а именно — по 35 остальным странам, зависимым от ресурсов, и 115 странам, независимым от ресурсов), приведены в интернет-приложении 2: «Анализ данных» (доступно по адресу www.journals.cambridge.org/psr2011001).

Таблица 1

Случаи влияния ресурсов на уровень демократии в стране

Панель А: страны, потенциально ставшие более
демократическими благодаря ресурсам

Остались демократиче-
скими
во время
«ресурсного бума»

Стали более демократическими во время или после «ресурсного бума»

Остались у порогового лимита показателя демократии
( = 80) во время «ресурсного бума»

Показатель возрос во время или после «ресурсного бума» на величину как минимум одного стандартного отклонения

Ямайка

Ботсвана

Эстония

Алжир

Литва

Эквадор

Намибия

Ангола

Нидерланды

Мексика

Иран

Норвегия

Монголия

Киргизия

Папуа — Новая Гвинея

Перу

Тринидад
и Тобаго

Россия

Венесуэла

Окончание табл. 1

Панель B: страны, потенциально пострадавшие от «проклятия ресурсов»

Стали демократическими после истощения природных ресурсов

Показатель возрос как минимум на величину одного стандартного отклонения после истощения природных ресурсов

Перестала быть демократической страной во время или после
«ресурсного бума»

Показатель сократился как минимум на величину одного стандартного отклонения во время «ресурсного бума»

Боливия

Демократическая Республика Конго

Беларусь

Конго

Индонезия

Гвинея

Либерия

Замбия

Панель C: страны, на уровень демократии которых ресурсы не повлияли

Выводы неоднозначны: отсутствует явная закономерность либо изменение Polity предшествует изменению объема добываемых ресурсов

Авторитарный режим, установившийся в стране до «ресурсного бума», сохранился и после него

Азербайджан

Бахрейн

Чили

Камерун

Малайзия

Египет

Нигер

Экв. Гвинея

Нигерия

Габон

Тунис

Ирак

Украина

Казахстан

Кувейт

Ливия

Мавритания

Марокко

Оман

Катар

Саудовская Аравия

Таджикистан

Туркменистан

ОАЭ

Вьетнам

Йемен

Примечание. Показатель Polity означает нормализованный совокупный показатель Polity (от 0 до 100).

Рис. 1. Норвегия Рис. 2. Тринидад и Тобаго

Рис. 3. Венесуэла Рис. 4. Эквадор

Страны, потенциально выигравшие от наличия ресурсов

Из 53 стран, зависимых от ресурсов, 19, по-видимому, извлекли выгоду из увеличения такой зависимости. Шесть стран сохранили демократический строй и после того, как начали добывать значительные объемы ресурсов. При этом, в соответствии с методологией Jaggers и Gurr (1995), строй считается демократическим, если показатель Polity составляет не менее 85. В семи странах демократия установилась во время «ресурсного бума» или же после него. В двух странах существовали строй, близкий к демократическому (показатель Polity составил 80) до начала «ресурсного бума», который остался на том же уровне во время бума. В четырех странах до того, как они начали добывать ресурсы, наблюдался авторитарный режим, и, хотя их показатель Polity не достиг необходимого для демократии минимального порога, он возрос как минимум на величину одного стандартного отклонения (25 пунктов, исходя из собственной вариации данных) во время или после таких бумов.

Начнем со случаев, в которых демократическая страна испытывала нефтяной бум, сохраняя при этом демократию. Хорошо известный пример — Норвегия (рис. 1), которую обычно считают исключением из правила «проклятия ресурсов». Менее известен случай Тринидада и Тобаго (рис. 2) — страны, ставшей в 1962 г. независимым демократическим государством. И хотя показатели Fiscal Reliance и Total Resource Income в последующие годы существенно возросли (показатель Resource Income на душу населения в Тринидаде — один из самых высоких в мире), уровень Polity продолжил увеличиваться, достигнув в 1990-х гг. максимальной величины 100.

На трех из этих графиков изображены данные, демонстрирующие становление демократии во время «ресурсного бума». Существует много работ, посвященных Венесуэле (рис. 3), но другие примеры, такие как Эквадор (рис. 4) и Мексика (рис. 5), менее известны. Мексика — особенный случай, поскольку в ней наблюдалось два явных «ресурсных бума», прерываемых длительным периодом спада и стагнации нефтяного и добывающего сектора страны. Первый бум длился с 1900 по 1924 г., второй бум продолжается с 1974 г. до настоящего времени. Первый ресурсный бум Мексики завершился после того, как она исчерпала свои нефтяные ресурсы, извлекаемые с помощью технологий того времени (Haber, Razo, and Maurer, 2003), однако после спада добычи ресурсов показатель Polity не увеличился, хотя это и должно было бы произойти, согласно теории «проклятия ресурсов». Вместо этого Мексика пережила эпоху правления одной партии.

Второй «ресурсный бум» Мексики также не привел ни к каким политическим изменениям, которые предполагает «проклятие ресурсов»: по мере увеличения природной ренты Институциональная революционная партия (PRI) постепенно ослабила свою цепкую хватку и выпустила власть. В 2000 г., когда президентом страны перестал быть представитель PRI, показатель Fiscal Reliance в четыре раза превосходил уровень 1960-х гг. (23% по сравнению с приблизительно 6%), в то время как показатель Total Resource Income возрос в шесть раз, достигнув уровня 478 долл. США на душу населения. В 2006 г., когда в Мексике прошли вторые свободные и честные выборы, уровни Fiscal Reliance и Total Resource Income возросли еще больше — до 37% и 871 долл. США на человека соответственно.

Еще три графика иллюстрируют случаи, когда показатель Polity возрос во время «ресурсного бума» как минимум на одно стандартное отклонение: Алжир (рис. 6); Ангола (рис. 7) и Иран (рис. 8). Как известно, ни одна из этих стран так и не стала демократией. Тем не менее в них не наблюдаются тенденции, которые можно было бы ожидать, учитывая их репутацию стран, страдающих от «проклятия ресурсов». Наиболее поразителен случай с Ираном (см. рис. 8). В 1941 г., когда к власти в Иране пришел шах, в стране добывалось мало нефти, и государство получало от добычи природных ресурсов менее 1% своих доходов. Таким образом, Иран едва ли мог считаться государством, зависящим от природной ренты, как можно было бы себе представить при анализе этого примера, вдохновившего Mahdavy на создание теории «проклятия ресурсов» (1970). И наоборот, именно в конце 1970-х годов, когда доход и фискальная зависимость от природных ресурсов достигли рекордного пика, общественность Ирана восстала против репрессивной диктатуры шаха и свергла ее. В течение десятилетия, предшествующего революции 1979 г., показатель Total Resource Income составил в среднем 1999 долл. США, а среднее значение показателя Fiscal Reliance достигло 66%.

Еще более удивительно то, что во время периода, когда аятолла Хомейни свел к нулю прогрессивные результаты революции и построил исламистскую теократию, показатели Total Resource Income и Fiscal Reliance внезапно обрушились: за период с 1980 по 1989 г. показатель Total Resource Income в среднем составил лишь 894 долл. США — менее половины от уровня 1970 г., — а показатель Fiscal Reliance сократился до 52%.

Рис. 9. Индонезия Рис. 10. Замбия

Рис. 11. Чили Рис. 12. Нигерия

Возможные случаи «проклятия ресурсов»

Графические данные позволяют прийти к заключению о возможном существовании «проклятия ресурсов» только в отношении восьми из 53 изучаемых стран, что неожиданно, учитывая те свободные критерии, которые мы использовали для выявления ряда стран, зависимых от ресурсов. В двух случаях страны стали демократическими после истощения их природных ресурсов: это Боливия и Индонезия (рис. 9).

В четырех случаях показатель Polity увеличился после завершения «ресурсного бума» на одно стандартное отклонение — это Демократическая Республика Конго, Гвинея, Либерия и Замбия (рис. 10). Самым ярким примером из числа указанных стран стала Замбия, которая ранее была крупным производителем меди: хотя в 1960-х и в начале 1970-х годов, во время пика добычи меди, Замбия была авторитарным государством, к 1991 г. ее фискальная зависимость от меди снизилась со своего максимального уровня (более 50%) до 6%. За это же время показатель Polity этой страны вырос в 16 раз.

Рис. 13. Бахрейн Рис. 14. Экваториальная Гвинея

Рис. 15. Габон Рис. 16. Кувейт

При этом только в одном случае страна перестала быть демократическим государством во время или после «ресурсного бума» (Беларусь), а еще в одном случае показатель Polity снизился во время или после «ресурсного бума» не менее чем на одно стандартное отклонение (Конго). Подводя итоги, можно утверждать, что число стран, в которых ресурсы способствовали развитию демократии, превышает число стран, пострадавших от «проклятия ресурсов», более чем в два раза.

Возможны возражения в связи с тем, что на данное соотношение могли повлиять особенности наших критериев формирования группы 53 стран, зависимых от ресурсов, позволившие нам включить ряд мелких производителей в перечень стран, которые могли выиграть от добычи ресурсов. Показатель Литвы, Киргизии и Нигера составил менее 100 долл. США, если использовать Total Resource Income (среднее значение для всех 168 стран — 595 долл. США, включая и те страны, которые вообще не добывают полезных ископаемых).

Рис. 17. Оман Рис. 18. Йемен

Однако в соответствии с тем же доводом мы также должны были бы исключить три из восьми стран, которым добыча ресурсов могла пойти во вред (Беларусь, Гвинея и Демократическая Республика Конго). В этом случае соотношение стран, которые могли выиграть от наличия ресурсов, и стран, положение которых могло ухудшиться, возросло бы до уровня, превышающего 3:1.

Какой вывод можно сделать на основе остальных 26 случаев? Семь из них не позволяют прийти к каким-либо выводам: либо они не демонстрируют четкой закономерности (Чили и Нигерия, рис. 11 и 12 соответственно), либо существенные изменения показателя Polity в этих странах предшествуют изменениям показателя Total Resource Income. Остальные 19 стран являлись авторитарными государствами до разведки природных ресурсов и остались таковыми после начала «ресурсного бума». Они не стали демократическими государствами и после того, как в 1980-х и 1990-х годах их доходы от добычи ресурсов резко сократились.

Мы изображаем на графике ряды для шести стран, в отношении которых у нас есть данные как по показателю Fiscal Reliance, так и по показателю Total Resource Income: Бахрейн (рис. 13), Экваториальная Гвинея (рис. 14), Габон (рис. 15), Кувейт (рис. 16), Оман (рис. 17) и Йемен (рис. 18). На основе этих 19 примеров можно сделать вывод, что добыча природных ресурсов и уровень авторитаризма не связаны друг с другом.

Продолжая стремиться к нашей цели — поиску закономерностей, подтверждающих существование «проклятия ресурсов», — мы предположим, что если бы эти 19 стран не зависели от нефтяных ресурсов и полезных ископаемых, то они стали бы демократическими государствами. Для этого, однако, нам придется пренебречь тремя «неудобными» фактами, противоречащими нашей гипотезе: 1) эти страны сосредоточены в двух регионах мира; 2) они отличаются длительными традициями авторитарного строя, предшествующими открытию нефти; 3) страны этих регионов, не являющиеся производителями нефти, также давно стали авторитарными государствами.

12 из этих 19 государств расположены на Ближнем Востоке и в Северной Африке (БВСА) — регионе с долгой историей племенной организации общества, завоеваний иностранными государствами (начиная с империи Сасанидов, продолжая Оттоманской империей и заканчивая британскими протекторатами) и авторитарного правления. Практически все эти страны были королевствами, эмиратами или имаматами за много веков до того, как на их территории была обнаружена нефть. Более того, их соседи, Иордания и Сирия, имеют то же историческое наследие, но — что важно — не обладают аналогичным природным богатством, и они также не стали демократическими государствами. Это приводит нас к выводу, что обладание ресурсами — не решающий фактор при формировании политического курса остальных 12 стран. Аналогичные выводы можно сделать, если мы сочтем, что Йемен — надлежащая для сравнения страна: до открытия в нем нефти (в весьма незначительных количествах) в 1980 г. он был государством с давно установившимся авторитарным режимом. То же во многом относится и к трем центральноазиатским странам, ранее входившим в состав СССР, — Казахстану, Туркменистану и Таджикистану. До того как в XIX в. эти страны были поглощены Российской империей, их населяли племенные народы и они не были разделены на государства по принципу территориальной юрисдикции. Поэтому они обладают давними авторитарными традициями, берущими начало с момента их основания в 1920-х гг. в качестве советских республик, если не раньше, т.е. задолго до того, как руководство СССР узнало об их природных богатствах. Как и на примере региона БВСА, соседи этих стран, не зависящие от природных ресурсов (например, Узбекистан), также не являются демократическими государствами.

Анализ временны2х рядов по отдельным странам. Отражают ли описанные выше тенденции причинно-следственные взаимосвязи? Ведь графики — несовершенные двумерные представления. Они не показывают временнóй взаимосвязи между зависимостью от ресурсов и уровнем демократии (показателем Polity), а также не отражают иных факторов, способных повлиять на Polity и не коррелирующих с зависимостью от ресурсов. Поэтому для более точного установления причинно-следственной взаимосвязи мы используем многомерный анализ. Начнем его с теоретически наиболее подходящей независимой переменной — Fiscal Reliance — и оценим ее временнýю взаимосвязь с Polity по отдельности для каждой из тех 18 стран, которые известны как крупные производители нефти и полезных ископаемых и для которых есть ряды для обеих переменных. Как показано на рис. 1–18, в обоих рядах присутствует значительная дисперсия временных рядов (сводные статистические данные приведены в интернет-приложении 2: «Анализ данных»).

Выявление долгосрочных соотношений равновесия между показателями Fiscal Reliance и Polity. «Проклятие ресурсов» — теория, связанная с выражением переменных в уровнях: в соответствии с ней считается, что более высокие уровни зависимости от природных ресурсов в стране в течение определенного времени приводят к более низким уровням демократии, а более низкие уровни зависимости от природных ресурсов в стране в течение определенного времени приводят к более высоким уровням демократии. Чтобы теория совпадала с фактами, мы должны найти доказательства, что показатели Fiscal Reliance и Policy находятся в долгосрочном соотношении равновесия друг с другом.

Для того чтобы установить, существует ли такая долгосрочная взаимосвязь, необходимо прежде всего определить, каковы основания для исключения нулевой гипотезы о том, что ряды показателей Fiscal Reliance и Polity не являются стационарными по уровням. Расширенные тесты на единичные корни Дики—Фуллера показывают, что мы можем отвергнуть нулевую гипотезу только для трех из 18 рядов показателя Fiscal Reliance при обычных уровнях статистической значимости (для Бахрейна, Алжира и Замбии). Мы можем отвергнуть нулевую гипотезу только для одного из 18 рядов показателя Polity (для Ирана). В целях экономии места результаты этих тестов приводятся в интернет-приложении 2, в табл. 1^3.

Сами по себе расширенные тесты Дики—Фуллера (ADF-тесты) по уровням не исключают возможности долгосрочного соотношения равновесия. Как указывают Granger и Newbold (1974), они лишь позволяют предположить, что использование регрессий временных рядов, построенных обычным методом наименьших квадратов, может привести к неверным результатам: регрессии в уровнях уместны лишь в том случае, если ряды коинтегрированные. Это позволяет предположить, что нам необходимо определить, есть ли основания отвергать нулевую гипотезу о том, что ряды показателей Fiscal Reliance и Polity не коинтегрированные. Для этого необходимо сначала выяснить, есть ли доказательства, подтверждающие, что индивидуальные ряды суть интегрированные ряды первого порядка (т.е. они являются нестационарными по уровню, но их разности первого порядка стационарные). Для этого мы вычисляем разности первого порядка для показателей Fiscal Reliance и Polity по всем 18 странам и снова проводим ADF-тесты. Имеются основания отвергнуть нулевую гипотезу о нестационарности всех 18 рядов показателей Fiscal Reliance и всех 18 рядов показателей Polity, что позволяет предположить, что каждый ряд есть интегрированный ряд первого порядка.

Поэтому мы проводим тесты на коинтеграцию показателей Fiscal Reliance и Polity для ряда данных по каждой из 18 стран. На первом этапе мы применяем стандартный двухшаговый тест на коинтеграцию Engle и Granger (1987). В целях экономии места результаты этих тестов приводятся в интернет-приложении 2, панель 1, табл. 2–19. Мы обнаруживаем, что можем отвергнуть нулевую гипотезу об отсутствии коинтеграции при уровне значимости 5% и выше только для двух стран из 18 (Алжир и Ангола). И здесь даже при повышении уровня значимости до 10% мы сможем отвергнуть нулевую гипотезу об отсутствии коинтеграции только для еще одной страны (Оман). Признаки соотношений по уровням для этих трех стран получаются отрицательными. Иными словами, тесты позволяют заключить, что, даже если между показателями Fiscal Reliance и Policy для крупнейших в мире стран—производителей нефти и существует долгосрочное соотношение равновесия, то оно относится лишь к отдельным случаям.

Возможно ли, что данные тесты не позволяют отвергнуть нулевую гипотезу об отсутствии коинтеграции, поскольку они недостаточно эффективны и основаны на остатках простых двумерных регрессий? Чтобы ответить на этот вопрос, мы провели тесты на коинтеграцию нового поколения, основанные на модели исправления ошибок (ECM) и разработанные Kanioura и Turner (2005), которые проводятся при зависимой переменной с лагом по уровням и независимой переменной с лагом по уровням. Метод Kanioura и Turner (2005) имеет три преимущества. Во-первых, он более эффективен, чем тесты на коинтеграцию, основанные на остатках, такие, как описанные выше тесты Engle и Granger (1987). Во-вторых, мы можем добавить условные переменные и таким образом повысить надежность результатов. В-третьих, метод ECM не только позволяет установить, существуют ли основания отвергнуть нулевую гипотезу об отсутствии коинтеграции, но и с большей точностью отражает структуру взаимосвязи между переменными — разумеется, в том случае, если такая взаимосвязь существует (DeBoef and Keele, 2008).

Поэтому мы строим ряд моделей ECM, чтобы оценить как общее долгосрочное влияние на показатель Polity, оказываемое при постоянном изменении уровня Fiscal Reliance, так и любые краткосрочные эффекты, а затем проводим описанный выше F-тест на коинтеграцию Kanioura и Turner (2005). Эти модели могут быть выражены следующим образом:

DYt = DYt–1 ρ_0 + DXt β_1 + DXt–1 β_2 + ... + DXt–kβn + δ(Yt–1 – Xt–1 γ) + ut, (1)

где Y — показатель Polity; краткосрочные изменения Y, не наблюдаемые через год, фиксируются при помощи коэффициентов разностей независимой переменной (Fiscal Reliance), а увеличение X приводит к изменению Y, нарушающему долгосрочное соотношение равновесия между уровнем X и уровнем Y. Поэтому Y после изменения постепенно возвращается к величинам, определяемым уровнем X, а общее изменение переменной Y равно γ. Член δ — отрицательная величина, предназначенная для корректировки ошибок: часть отклонения δ (или «ошибка») корректируется изменением зависимой переменной для каждого последующего периода^4.

Мы начинаем с простой двумерной ECM. F-тесты показывают, что существуют только два из 18 крупных производителей нефти и полезных ископаемых, для которых мы можем отвергнуть нулевую гипотезу об отсутствии коинтеграции между показателями Fiscal Reliance и Polity (Экваториальная Гвинея и Габон). Более того, у коэффициента показателя Fiscal Reliance в уровнях для этих двух стран положительный знак, и это противоречит гипотезе о «проклятии ресурсов» (см. интернет-приложение 2, табл. 2–19, панель 2, столбец 1 для каждой страны). Чтобы удостовериться, что на результаты наших расчетов не повлиял выбор длины лага в разностях независимой переменной, мы последовательно добавляем к разностям первого порядка от одного до пяти конечных лагов показателя Fiscal Reliance. Мы также оцениваем двумерную модель с длиной лага показателя Fiscal Reliance в разностях первого порядка, выбранных посредством минимизации Байесовского информационного критерия. Эти эксперименты не влияют на результаты тестов на коинтеграцию.

Возможно, наши тесты не выявляют долгосрочного соотношения равновесия между показателями Fiscal Reliance и Polity, прогнозируемого «проклятием ресурсов», поскольку они не учитывают другие изменяющиеся во времени факторы. Существует мнение, что увеличившаяся зависимость от доходов от добычи природных ресурсов коррелирует с ростом ВВП, а растущий ВВП способствует демократизации (Lipset, 1959) или сохранению демократии (Pzeworski et al., 2000). Поэтому мы включаем в исследование данные о реальном ВВП на душу населения, а также о темпах роста ВВП на душу населения, что позволяет проверить теорию Gasiorowski (1995) о том, что высокие темпы роста способствуют стабилизации государственного строя, в то время как экономические кризисы служат катализаторами политических реформ. Существует также и мнение о том, что на возросшую демократизацию в странах, зависящих от ресурсов, влияют глобальные или региональные тенденции. Поэтому мы учитываем эффекты распространения демократии, добавляя по примеру Gleditsch и Ward (2006) две переменные:

1) процентная доля демократических государств в географическом и культурном регионе, в котором находится страна;

2) процентная доля демократических государств в мире.

Наконец, мы принимаем в расчет текущие гражданские войны в качестве фиктивной переменной. Мы выбрали количество лагов показателя Fiscal Reliance в разностях на основании Байесовского информационного критерия. Добавление этих контрольных переменных не оказывает значительного эффекта на результаты. Существуют основания отвергнуть нулевую гипотезу об отсутствии коинтеграции (при уровне значимости 5%) только в четырех из 18 рассматриваемых случаев (см. табл. 2, столбец 3). Даже при повышении уровня значимости до 10% мы сможем отвергнуть нулевую гипотезу только для еще одной страны. Резюмируя: тесты на коинтеграцию свидетельствуют о низкой вероятности того, что в подавляющем большинстве стран существует долгосрочное соотношение равновесия между показателями Fiscal Reliance и Polity.

Тесты на коинтеграцию лишь показывают, есть ли основания полагать, что существует долгосрочное соотношение равновесия между показателями Fiscal Reliance и Polity; с их помощью нельзя определить, каков знак этого соотношения, а также будет ли данное соотношение статистически значимым. Поэтому мы рассматриваем параметры ECM для пяти случаев, в которых мы не имеем оснований отвергнуть нулевую гипотезу об отсутствии коинтеграции. Точнее, мы сосредоточиваемся на долгосрочном мультипликаторе (LRM — совокупном эффекте роста показателя Fiscal Reliance на показатель Polity, распределенном по будущим временным периодам) в каждом из этих пяти случаев. Если на эти страны действует «проклятие ресурсов», то показатель LRM должен быть отрицательным и статистически значимым и иметь большу2ю величину. Как показано в столбце 2 табл. 2, LRM имеет отрицательное значение в четырех случаях из пяти, но ни один из LRM не приближается к статистически значимым величинам. Из этого можно сделать два вывода. Во-первых, основания предполагать наличие долгосрочной взаимосвязи между зависимостью от природных ресурсов и типом государственного строя существуют лишь в нескольких случаях. Во-вторых, даже в этих случаях мы не можем установить, действительно ли данная взаимосвязь отрицательная: стандартные ошибки настолько велики, что самым осторожным выводом, который можно сделать, является заключение о том, что коэффициент LRM равен нулю.

Мы признаем, что наши результаты противоречат большому количеству авторитетных источников. Мы также признаем существование вероятности, пусть и крайне малой, что наши тесты на коинтеграцию дают ложноотрицательные результаты для других 13 стран: они могут не опровергнуть нулевую гипотезу об отсутствии коинтеграции даже в том случае, если долгосрочное соотношение равновесия между показателями Fiscal Reliance и Policy действительно существует, — и это соотношение может быть отрицательным, как и следует из теории «проклятия ресурсов». Мы сомневаемся, что наши тесты на коинтеграцию дают ложноотрицательные результаты, однако стремимся провести более тщательную проверку, даже если для этого необходимо сосредоточиться на тех параметрах регрессии, которые могут быть ложными, если тесты на коинтеграцию действительно корректны. Поэтому мы делаем акцент исключительно на знаке и статистической значимости LRM для этих 13 стран независимо от результатов F-тестов на коинтеграцию (см. табл. 2, столбец 2). В девяти из 13 случаев, в которых мы не можем отвергнуть нулевую гипотезу об отсутствии коинтеграции, LRM имеют «неправильный» (положительный) знак, а в двух из этих случаев они являются статистически значимыми при уровне значимости 10% или выше.

Только в четырех из 13 случаев показатели LRM с отрицательным знаком соответствуют прогнозам теории «проклятия ресурсов», и ни один из них не является статистически значимым.

Выводы из закономерностей и фактов, наблюдаемых на примере отдельных стран

К каким же выводам о существовании «проклятия ресурсов» или, наоборот, позитивного влияния ресурсов можно прийти, сведя воедино все факты, относящиеся к указанным 18 странам—крупным производителям нефти и полезных ископаемых? Чтобы прийти к обоснованным выводам о положительном или отрицательном влиянии ресурсов на уровень демократии в стране, желательно, чтобы все доказательства — графические данные, тесты на коинтеграцию, знак LRM и статистическая значимость LRM — указывали в одном направлении. Однако ни в одном из 18 случаев это требование не соблюдается. Даже если мы смягчим критерии и пренебрежем графическими данными, поскольку они не могут отразить факторы, потенциально искажающие результаты, то страны, соответствующие нашим критериям, все равно отсутствуют. Если мы смягчим критерии еще больше и перестанем требовать статистической значимости LRM, но потребуем, чтобы графические данные, тесты на коинтеграцию и знак LRM указывали в одном направлении, то мы можем выявить только один случай «проклятия ресурсов»: Замбию. При дальнейшем смягчении критериев, когда во внимание принимается исключительно коинтеграция и знак LRM, «проклятие ресурсов» можно выявить только в четырех странах: Алжире, Кувейте, Нигерии и Замбии. Однако, приняв такие мягкие критерии, мы должны будем признать сомнительный факт, что в Экваториальной Гвинее добыча ресурсов положительно повлияла на уровень демократии. Иными словами, мы можем прийти к обоснованному заключению о действии «проклятия ресурсов» только в случае Замбии — лишь одной страны из 18, — но даже в этом случае мы не можем быть полностью уверенными в верности такого вывода.

Анализ панельных данных

Возможны возражения, касающиеся того, что наш страновой подход затрудняет нахождение отрицательной долгосрочной взаимосвязи между показателями Fiscal Reliance и Polity. Любой тест на коинтеграцию временны`х рядов, независимо от того, основан он на остатках или ECM, неэффективен по сравнению с панельным тестом на коинтеграцию: тест временны`х рядов не учитывает данных пространственного типа (Levin, Lin, and Chu, 1992).

Поэтому мы берем ряды показателей Fiscal Reliance и Polity по 18 странам и проводим операции с ними в том же порядке, что и при поиске долгосрочных соотношений равновесия на уровне отдельных стран. Мы оцениваем панельные тесты на наличие единичного корня при помощи панельного варианта ADF-теста Maddala-Wu (1999) (предназначенного для несбалансированных панелей), который позволяет понять, являются ли данные нестационарными. Эти тесты, которые мы выполняем для данных по уровням и разностям, позволяют предположить, что как Polity, так и Fiscal Reliance — интегрированные показатели первого порядка (результаты могут быть предоставлены по запросу). Поэтому мы стремимся найти факты, подтверждающие наличие коинтеграции, используя основанные на остатках двухшаговые тесты на коинтеграцию Engle и Granger (1987)5. Эти тесты не опровергают нулевую гипотезу об отсутствии коинтеграции (результаты могут быть предоставлены по запросу).

В связи с этим мы предпринимаем дополнительный шаг, используя тесты на коинтеграцию для панельных данных Westerlund (2007), являющиеся более эффективными, чем использованные нами ранее тесты на основе остатков. Метод Westerlund (2007) обобщает информацию о ECM-регрессиях в каждой стране для генерирования четырех тестов на коинтеграцию: t-тест на среднее групповое значение, а-тест на среднее групповое значение, t-тест панельных данных и a-тест панельных данных^6.

Нулевая гипотеза для тестов на среднее групповое значение заключается в том, что долгосрочного соотношения равновесия между показателями Fiscal Reliance и Polity во временны`х рядах данных по отдельно взятой стране не существует. Нулевая гипотеза для панельных тестов является более строгой: она гласит, что не существует долгосрочного соотношения равновесия между показателями Fiscal Reliance и Policy для панели в целом.

Результаты данных тестов на коинтеграцию показателей Fiscal Reliance и Polity приведены в панели А табл. 3. Когда мы не включаем контрольные переменные (столбец 1), три из четырех тестов свидетельствуют, что мы не можем отвергнуть нулевую гипотезу об отсутствии коинтеграции. Единственное исключение — панельный а-тест, но даже его результаты не будут статистически значимыми, поскольку их статистическая значимость проявляется лишь при уровне значимости 10%. Когда мы включаем те же контрольные переменные в тесты на коинтеграцию временны`х рядов в отдельных странах (столбец 2), ни один из этих тестов не позволяет предположить, что существуют основания отвергнуть нулевую гипотезу. Иными словами, вновь можно сделать вывод об отсутствии долгосрочного соотношения равновесия между показателями Fiscal Reliance и Polity для 18 основных производителей ресурсов.

Мы снова признаем, что всегда существует вероятность — какой незначительной она бы ни была, — что наши тесты на коинтеграцию дают ложноотрицательные результаты. Невзирая на наши сомнения в этом, мы стремимся продолжить поиск доказательств существования «проклятия ресурсов», поскольку результаты наших исследований противоречат общепринятой теории. Поэтому мы оцениваем регрессии ECM-панели, дающие оценку параметров, необходимых для определения того, имеет ли LRM отрицательное значение, соответствующее прогнозам «проклятия ресурсов». Следует отметить, что мы проводим такую оценку несмотря на два факта:

1) тесты на коинтеграцию не позволили отвергнуть нулевую гипотезу об отсутствии коинтеграции;

2) имеются серьезные основания для сомнений в том, что из регрессии по уровням между двумя нестационарными и некоинтегрированными переменными могут быть выведены какие-либо причинно-следственные связи (Granger and Newbold, 1974).

Поскольку это панельные регрессии, мы включаем фиксированные эффекты по странам и по годам, а также оцениваем стандартные ошибки Дрисколла—Краая (Driscoll—Kraay) для устранения несферических ошибок^7.

Мы уточняем длину лага показателя Fiscal Reliance в разностях первого порядка, выбрав Байесовский информационный критерий (БИК) с наименьшим значением^8.

Результаты приведены в табл. 4: согласно им показатели LRM систематически имеют «неправильный» положительный знак. В модели 1, являющейся двумерным представлением, коэффициент LRM положительный, но незначимый. В модели 2 мы добавляем те же условные переменные, которые использовали в регрессиях для отдельных стран, и LRM остается положительным, а также становится статистически значимым при уровне значимости 10%. В модели 3 мы не используем корректировку Ньюи—Уэста для контроля корреляции внутри ряда, а вводим зависимую переменную с лагом. В модели 4 мы не оцениваем стандартные ошибки Дрисколла—Краая для контроля единовременной корреляции, а используем робастные стандартные ошибки с разбивкой по годам. В модели 5 мы возвращаемся к оценке стандартных ошибок Дрисколла—Краая, снова осуществляем корректировку Ньюи—Уэста и повторно оцениваем двумерную регрессию, к которой применимы те же наблюдения, что и к модели 2. Данное представление позволяет удостовериться, что добавление контрольных показателей с меньшим охватом данных не привело к искусственному увеличению статистической значимости LRM. Наши результаты выдерживают все проверки на робастность. Действительно, показатель LRM — положительный и статистически значимый при уровне значимости 10% в моделях 3 и 4 и при уровне значимости 5% в модели 5.

Наши результаты показывают, что при любом подходе к изучению взаимосвязи между показателями Fiscal Reliance и Polity доказательства, подтверждающие существование «проклятия ресурсов», отсутствуют. Если мы принимаем результаты тестов на коинтеграцию, то должны прийти к выводу, что «проклятия ресурсов» не существует, поскольку эти результаты указывают на отсутствие долгосрочного соотношения равновесия между показателями Fiscal Reliance и Polity. Если же игнорировать тесты на коинтеграцию и сосредоточиться на оценках параметров, полученных из регрессий ECM, то мы также должны заключить, что «проклятия ресурсов» не существует: взаимосвязь между показателями Fiscal Reliance и Polity является положительной и статистически значимой, что позволяет предположить, что природные ресурсы положительно влияют на уровень демократии.

Панельный анализ общего дохода от добычи нефти. Скептически настроенный читатель мог бы поставить эти результаты под сомнение, ссылаясь на смещение при определении выборки: наши данные по показателю Fiscal Reliance могут относиться к нерепрезентативной выборке крупнейших в мире производителей ресурсов. Поэтому в качестве независимой переменной мы используем показатель Total Oil Income («общий доход от добычи нефти»), известный для всех стран мира с 1800 г., и выполняем те же самые операции, которые мы выполняли, используя в качестве независимой переменной показатель Fiscal Reliance. Широкий временной и географический охват показателя Total Oil Income дает дополнительное преимущество: мы можем разбить выборку таким образом, чтобы это позволило нам искать доказательства долгосрочной взаимосвязи между показателями Total Oil Income и Polity в тех подгруппах стран, в которых теория предопределяет существование «проклятия ресурсов».

Мы разбиваем выборку по временны`м периодам, пороговым значениям зависимости от ресурсов, регионам, уровню дохода на душу населения в момент начала добычи нефти и распределению доходов. Независимо от того, как мы разбиваем выборку, мы находим доказательства, позволяющие предположить, что Polity и Total Oil Income являются интегрированными показателями первого порядка (результаты могут быть предоставлены по запросу).

Таблица 3

Тесты на коинтеграцию с использованием механизма
исправления ошибок

Продолжение табл. 3

Панель А. Панель

Панель Е. Пороговая модель (Набл. > Ср. для производителей нефти)

t-тест на средн. групп. значение

–2,4

–2,6

–1,9

–2,5

Робастное р-значение

0,14

0,5

0,8

0***

а-тест на средн. групп. значение

–12,2

–10,9

–7,1

–9,7

Робастное р-значение

0,08∗

0,48

0,76

0,12

Панельный t-тест

–11,2

–9,8

–3,7

–5,8

Робастное р-значение

0,28

0,54

0,48

0,08*

Панельный а-тест

–14,9

–10,1

–9,7

–9,8

Робастное р-значение

0,2

0,5

0,52

0,2

Выборка

Полная

Полная

t < 9
опущено

t < 21
опущено

Контрольные показатели включены?

Нет

Да

Нет

Да

Наблюдения

1,772

1,121

284

274

Количество групп

18

18

8

7

Панель B.
Глобальная панель (1800–2006)

Панель F. Латинская Америка

t-тест на средн. групп. значение

–2,4

–2,9

–2,6

–3,1

Робастное р-значение

0,08*

0***

0,0**

0,16

а-тест на средн. групп. значение

–11,5

–11,8

–13,3

–16,9

Робастное р-значение

0***

0,64

0,04**

0,2

Панельный t-тест

–32,9

–28,6

–11,9

–13,4

Робастное р-значение

0***

0***

0***

0,08*

Панельный а-тест

–13,7

–10,7

–12,8

–16,1

Робастное р-значение

0***

0,4

0***

0,12

Выборка

t < 9
опущено

t < 21
опущено

Полная

Полная

Контрольные показатели включены?

Нет

Да

Нет

Да

Наблюдения

14,098

9,876

3,388

1,939

Количество групп

162

139

20

20 >

Панель C. Эпоха после нефт. шоков (1973—2006)

Панель G. Африка Южнее Сахары

t-тест на средн. групп. значение

–2,8

–2,7

–2,4

–2,9

Робастное р-значение

0,08*

0***

0,2

0***

а-тест на средн. групп. значение

–8,40E+10

–2,9

–7,6

–7,6

Робастное р-значение

0***

0,84

0,32

0,32

Панельный t-тест

–1,70E+10

–12,9

–16,4

–13,6

Робастное р-значение

0***

0,04**

0,24

0,28

Панельный а-тест

–5,80E+10

–2,1

–11,2

–5,6

Робастное р-значение

0***

0,16

0,04**

0,8

Выборка

t < 9 опущено

t < 21 опущено

Полная

t < 21
опущено

Контрольные показатели включены?

Нет

Да

Нет

Да

Наблюдения

4,973

4,631

2,132

1,864

Количество групп

161

138

45

43

Панель D. Пороговая модель
(Набл. > Ср. для всех стран)

Панель H. Ближний Восток и Северная Африка

t-тест на средн. групп. значение

–2,5

–2,9

–2,6

–2,8

Робастное р-значение

0,12

0,24

0,16

0,36

а-тест на средн. групп. значение

–9,7

–5,7

–13,8

–9,6

Робастное р-значение

0,16

0,72

0,08*

0,68

Панельный t-тест

–5,8

–5,4

–11,3

–8,6

Робастное р-значение

0,2

0,2

0,04**

0,24

Панельный а-тест

–9,8

–5

–15,5

–8,7

Робастное р-значение

0,2

0,64

0,08*

0,4

Выборка

t < 9
опущено

t < 21
опущено

Полная

Полная

Контрольные показатели включены?

Нет

Да

Нет

Да

Наблюдения

453

438

1,633

961

Количество групп

12

11

18

18

Панель I. Восточная Европа / Центральная Азия

Панель M. Страны с крайне высоким уровнем неравенства

t-тест на средн. групп. значение

–1,8

–3,2

–3,2

–3,5

Робастное р-значение

0,96

0,08*

0***

0***

а-тест на средн. групп. значение

–6,5

–16,9

–11

–8,1

Робастное р-значение

0,96

0,08*

0***

0,56

Панельный t-тест

–9,7

–5,9

–13

–12,9

Робастное р-значение

0,84

0,88

0,04**

0,04**

Панельный а-тест

–8,1

–12,1

–8,9

–5,3

Робастное р-значение

0,8

0,32

0,12

0,88

Выборка

t < 9
опущено

t < 21
опущено

Полная

t < 21
опущено

Контрольные показатели включены?

Нет

Да

Нет

Да

Наблюдения

1,389

1,391

1,252

1,195

Количество групп

30

31

30

26

Панель J.
Юго-Восточная Азия

Панель N. Бедные страны

t-тест на средн. групп. значение

–2,5

–3,8

–2,8

–3,5

Робастное р-значение

0,12

0,04**

0***

0***

а-тест на средн. групп. значение

–13,6

–12,8

–13,6

–12,6

Робастное р-значение

0,04**

0,2

0***

0,48

Панельный t-тест

–7,2

–8,5

–19,8

–18,4

Робастное р-значение

0,44

0,04**

0***

0,2

Панельный а-тест

–12,6

–10,9

–15,7

–10,6

Робастное р-значение

0,24

0,28

0***

0,64

Выборка

t < 9
опущено

t < 9
опущено

Полная

t < 21
опущено

Контрольные показатели включены?

Нет

Да

Нет

Да

Наблюдения

649

482

4,609

3,039

Количество групп

9

9

49

48

Панель K. Страны с высоким уровнем равенства

Панель O. Очень бедные страны

t-тест на средн. групп. значение

–2,7

–2,8

–2,7

–3,1

Робастное р-значение

0,04**

0,08*

0,04**

0,08*

а-тест на средн. групп. значение

–12,8

–8

–14,7

–12,6

Робастное р-значение

0***

0,84

0***

0,56

Панельный t-тест

–16,6

–11,9

–14,5

–13,5

Робастное р-значение

0***

0,28

0***

0,16

Панельный а-тест

–10,7

–6

–17,4

–12,1

Робастное р-значение

0***

0,52

0***

0,44

Выборка

Полная

t < 21
опущено

Полная

t < 21
опущено

Контрольные показатели включены?

Нет

Нет

Нет

Да

Наблюдения

2,709

2,589

2,543

1,736

Количество групп

66

59

24

23

Панель L. Страны с низким уровнем равенства

Панель P. Богатые страны

t-тест на средн. групп. значение

–2,7

–3,2

–2,3

–2,8

Робастное р-значение

0,04*

0***

0,45

0,36

а-тест на средн. групп. значение

–10,1

–7,9

–13,9

–9,6

Робастное р-значение

0,12

0,44

0***

0,68

Панельный t-тест

–17,6

–16,9

–17,7

–8,6

Робастное р-значение

0,16

0***

0***

0,24

Панельный а-тест

–8,5

–6,5

–13,6

–8,7

Робастное р-значение

0,2

0,52

0***

0,4

Выборка

Полная

t < 21
опущено

Полная

t < 21
опущено

Контрольные показатели включены?

Нет

Да

Нет

Да

Наблюдения

2,837

2,739

4,558

3,423

Количество групп

67

61

45

32

Примечания. t < n означает минимальное число наблюдений, необходимое для каждой панели (наименьшей длины t) для проведения тестов на коинтеграцию ECM Westerlund, учитывая число опережений и лагов показателей зависимости от ресурсов, в том числе: опережение D. Resource reliance для соответствия слабому ограничению экзогенности и лаг D. Polity и D. Resource reliance. Во все представления также включен линейный временной тренд, а также, в тех случаях, когда это упомянуто, контрольные переменные, указанные в тексте; ширина окна ядра Бартлета установлена на A 4(T/100)2/9; каждый тест проводится с первоначальными критическими значениями проверочных данных ввиду одновременной корреляции между панельными наблюдениями.

*** — статистически значимо при уровне значимости 0,01; ** — при уровне 0,05; * — при уровне 0,10.

Таблица 4

Модели исправления ошибок для определения влияния показателя Fiscal Reliance на показатель Polity (фиксированные эффекты по странам)

1

2

3

4

5

Оценка стандартных ошибок

DKSE

DKSE

DKSE

RSE c/year

DKSE

Исправление корреляции между рядами

NW

NW

lag D.V.

lag D.V.

NW

Polity на уровнях t – 1 (корректирующий член)

–0,053

[5,30]***

–0,107

[5,01]***

–0,11

[4,79]***

–0,119

[4,39]***

–0,099

[5,25]***

Total Oil Income t – 1

0,001

[0,14]

0,028

[1,55]

0,031

[1,68]

0,031

[1,54]

0,03

[2,14]**

Fiscal Reliance

0,027

0,261

0,258

0,258

0,309

Долгосрочный мультипликатор (LRM)

[0,14]

[1,82]*

[2,01]*

[1,84]*

[2,51]**

∆ Fiscal Reliance

0,03

[1,54]

0,049

[2,50]**

0,046

[2,16]**

0,046

[1,98]**

0,043

[2,25]**

∆ Fiscal Reliance t – 1

–0,018

[0,55]

–0,03

[0,86]

–0,036

[1,00]

–0,036

[0,92]

–0,036

[1,06]

Log (доход на душу населения) t – 1

0,593

[0,81]

0,501

[0,73]

0,501

[0,67]

Гражданская война t – 1

1,477

[1,24]

1,854

[1,42]

1,854

[1,30]

Региональное распространение демократии t – 1

0,01

[0,50]

0,019

[0,92]

0,019

[0,85]

Глобальное распространение демократии t – 1

–0,06

[1,52]

–0,077

[2,03]*

–0,007

[0,21]

∆ Log (доход на душу населения)

–3,5

[1,07]

–3,468

[1,01]

–3,468

[0,93]

∆ Региональное распространение демократии

0,17

[2,41]**

0,156

[2,24]**

0,156

[2,05]**

∆ Глобальное распространение демократии

0,095

[0,95]

0,097

[1,07]

–0,076

[1,35]

Фиксированные эффекты по странам

Да

Да

Да

Да

Да

Фиксированные эффекты
по годам

Да

Да

Да

Да

Да

Наблюдения

1,772

1,121

1,121

1,121

1,121

Число групп

18

18

18

18

18

R^2

0,13

0,17

0,18

0,18

0,16

Примечания. Зависимая переменная: показатель Polity нормализован таким образом, что может принимать значения от 0 до 100. Робастная t-статистика приведена в скобках. DKSE означает стандартные ошибки Дрисколла—Краая; RSE c/year означает робастные стандартные ошибки с разбивкой по годам; NW означает поправку AR1 Ньюи—Уэста c одним временным лагом; lag D.V. означает введение лага D. Polity (опущено в таблице). Стандартные ошибки LRM оценены при помощи дельта-метода: –1(b (Fiscal Reliance t – 1) / b (Polity t – 1)). Отдельные страны и временны`е периоды оценены, но опущены в таблице. F-тест на совместную значимость фиктивных показателей страны и года всегда показывает высокую статистическую значимость.

* — статистически значимо при уровне значимости 10%; ** — при уровне 5%; *** — при уровне 1%.

Поэтому мы проводим четыре панельных теста на коинтеграцию Westerlund^9. Нередко оказывается, что при включении контрольных переменных не менее двух тестов из четырех дают основания отвергнуть нулевую гипотезу. В других выборках результаты тестов на коинтеграцию менее однозначны: в некоторых случаях результаты только одного из тестов с контрольными переменными дают основания отвергнуть нулевую гипотезу, а в некоторых случаях результаты ни одного из тестов не позволяют этого сделать. В таких случаях результаты некоторых из тестов, не включающих контрольные переменные, дают основания отвергнуть нулевую гипотезу.

Когда мы можем отвергнуть нулевую гипотезу, мы оцениваем панельные регрессии ECM, чтобы определить знак, величину и статистическую значимость долгосрочной взаимосвязи между показателями Total Oil Income и Polity. В случае, когда основания отвергнуть нулевую гипотезу слабее (имеются основания полагать, что долгосрочные соотношения равновесия между объемами добываемой нефти и видом государственного строя отсутствуют), мы тем не менее оцениваем также и регрессии ECM. Мы придерживаемся следующей логики: в том маловероятном случае, когда тесты на единичный корень или тесты на коинтеграцию дали ложноотрицательные результаты, нам следует определить и указать, является ли взаимосвязь между показателями Total Oil Income и Polity положительной или отрицательной, — несмотря на тот факт, что существуют причины сомневаться в истинности любых причинно-следственных связей, которые могут быть установлены на основании регрессии в уровнях между двумя нестационарными и некоинтегрированными переменными (Granger and Newbold, 1974). Иными словами, мы хотим убедиться, что не упускаем из виду никаких доказательств, говорящих в пользу существования «теории проклятия», даже при наличии серьезных оснований сомневаться в истинности таких доказательств. Продолжая анализировать отдельные подвыборки, мы прежде всего изучаем результаты тестов на коинтеграцию (табл. 3, панели A–P), а затем представляем регрессии ECM, акцентируя внимание на LRM.

Начнем с глобальной панели, в которую входят все 168 стран и которая охватывает период с 1800 по 2006 г. (табл. 3, панель А). Когда мы не включаем контрольные переменные (столбец 1), три из четырех тестов на коинтеграцию опровергают нулевую гипотезу при уровне значимости 1%, в то время как четвертый тест опровергает нулевую гипотезу при уровне значимости 10%. Когда мы включаем условные переменные (столбец 2), два из четырех тестов опровергают нулевую гипотезу при уровне значимости 1%.

Учитывая, что есть основания предполагать наличие долгосрочной взаимосвязи между показателями Total Oil Income и Polity, мы стремимся получить информацию о знаке и значимости этой взаимосвязи. В столбце 1 табл. 5 представлены результаты регрессии ECM со всеми контрольными переменными по этой глобальной панели — и эти результаты противоречат гипотезе «проклятия ресурсов»10. LRM не является отрицательной величиной, что соответствовало бы гипотезе «проклятия ресурсов», она положительная и имеет статистическую значимость при уровне значимости 1%.

Мы также проводим те же тесты на робастность, которые проводили для панельных регрессий показателя Fiscal Reliance (см. табл. 4, столбцы 3, 4 и 5). Наши результаты робастны во всех случаях, ввиду чего мы не приводим их здесь (см. интернет-приложение 2: «Анализ данных»).

Условные эффекты. Возможное объяснение столь неожиданному заключению состоит в том, что «проклятие ресурсов» может быть результатом недавних геостратегических событий. Возможно, оно появилось только после 1973 г., когда стремительный рост цен на нефть значительно улучшил положение стран—производителей нефти. Это позволило им национализировать свою нефтяную промышленность, диктовать цены и получать настолько высокие доходы, что их правительства перестали быть подотчетными населению.

Таким образом, мы проверяем гипотезу о том, что «проклятие ресурсов» является условным по времени: мы рассматриваем данные только за период с 1973 по 2006 г. и осуществляем повторную оценку всех моделей. Сделав это, мы получаем доказательства того, что тесты на коинтеграцию дают основания отвергнуть нулевую гипотезу: три из наших четырех тестов на коинтеграцию дают статистически значимые результаты при уровне значимости 1%; в случае добавления контрольных переменных два из четырех тестов дают статистически значимые результаты при уровне значимости 5% или ниже (см. табл. 3, панель C). Поэтому мы оцениваем модели ECM, с тем чтобы определить знак и значимость LRM (см. табл. 5,  2), — и результаты не подтверждают существование теории «проклятия ресурсов». LRM не является отрицательной величиной, что соответствовало бы гипотезе «проклятия ресурсов», она положительная и имеет высокий уровень значимости.

Таблица 5

Модели исправления ошибок для определения влияния показателя
на показатель (фиксированные эффекты по странам)

Окончание табл. 5

Полная панель

После нефтяного шока (1973–2006)

Набл. >
Ср. , все страны

Набл. >
Ср. , только нефть

Набл. > 1 + Ср.

Полная панель

После нефтяного шока (1973–2006)

Набл. >
Ср. , все страны

Набл. >
Ср. , только нефть

Набл. > 1 + Ср.

1

2

3

4

5

Polity на уровнях t – 1 (корректирующий член)

–0,087

[11,55]***

–0,141

[8,47]***

–0,149

[3,32]***

–0,129

[2,13]**

–0,1

[1,87]*

Total Oil Income t – 1

0,055

0,144

0

0,016

0,034

[2,90]***

[6,83]***

[0,01]

[1,12]

[2,79]**

Total Oil Income

0,634

1,02

0

0,13

0,342

Долгосрочн. мультипликатор (LRM)

[3,06]***

[7,59]***

[0,01]

[0,97]

[1,84]*

∆ Total Oil Income

–0,02

0,034

–0,131

–0,087

0,017

[0,97]

[1,15]

[1,96]*

[2,20]**

[0,59]

Log (доход на душу населения) t – 1

–0,279

–1,979

0,621

0,015

–0,082

[0,88]

[5,94]***

[1,21]

[0,04]

[0,22]

Гражданская война t – 1

0,065

–0,296

2,169

4,444

3,509

[0,15]

[0,48]

[1,60]

[1,04]

[2,52]**

Региональное распространение демократии t – 1

0,025

0,053

0,01

–0,018

–0,092

[3,49]***

[4,31]***

[0,38]

[0,84]

[1,81]*

Глобальное распространение демократии t – 1

0,038

0,264

–0,273

0,233

–0,085

[1,54]

[12,73]***

[3,11]***

[2,09]**

[3,50]***

∆ Log (доход на душу населения)

1,289

–0,595

–2,101

–0,555

–0,433

[0,74]

[0,22]

[0,64]

[0,27]

[0,19]

∆ Региональное распространение демократии

0,375

0,479

0,277

0,104

0,021

[5,37]***

[5,26]***

[3,35]***

[1,27]

[0,40]

∆ Глобальное распространение демократии

–0,244

0,71

0,075

–1,256

–0,298

[2,34]**

[7,68]***

[0,92]

[2,28]**

[4,54]***

Фиксированные эффекты по странам

Да

Да

Да

Да

Да

Фиксированные эффекты по годам

Да

Да

Да

Да

Да

Наблюдения

10 195

4970

919

511

290

1

2

3

4

5

Число групп

163

163

42

27

14

R^2

0,1

0,15

0,21

0,32

0,27

Примечания. Зависимая переменная: показатель Polity нормализован таким образом, что может принимать значения от 0 до 100. Робастная t-статистика приведена в скобках (стандартные ошибки Дрисколла—Края оцениваются при помощи корректировки Ньюи—Уэста c одной величиной лага). Набл. > Ср. TOI, только нефть: количество стран—лет со значением TOI выше среднего только для нефтепроизводителей; Набл. > 1 С.О. + Ср.: количество стран—лет со значением TOI выше среднего более чем на одно стандартное отклонение для всех стран—лет. Стандартные ошибки LRM оценены при помощи дельта-метода: –1(b (Total Oil Income t – 1) / b(Polity t – 1)). Отдельные страны и временные периоды оценены, но опущены в таблице. F-тест на совместную значимость фиктивных показателей страны и года всегда показывает высокую статистическую значимость.

* — статистически значимо при уровне значимости 10%; ** — при уровне 5%; *** — при уровне 1%.

Могут последовать возражения в связи с тем, что по результатам наших регрессий негативное воздействие показателя Total Oil Income на показатель Polity недооценивается, поскольку мы предположили, что все увеличения зависимости от нефти изначально равны. Возможно, рост показателя Total Oil Income больше повлияет на крупного производителя нефти, такого как Нигерия, нежели на мелкого, такого как Белиз? Аналогично, существует возможность, что увеличение Total Oil Income стало оказывать отрицательное воздействие на показатель Polity Нигерии только в 1970-х годах, когда она стала крупным производителем нефти, а до этого не имело такого эффекта.

Таким образом, мы намерены проверить, существует ли диапазон наблюдений в определенных странах за определенный период, которые показали бы, что рост показателя Total Oil Income на величину, превышающую некое критическое пороговое значение, приводил к уменьшению показателя Polity. Для этого мы разбиваем массив данных на три группы: все наблюдения, при которых показатель Total Oil Income превысил среднее групповое значение для всех стран; все наблюдения, при которых этот показатель превысил среднее групповое значение только для нефтедобывающих стран; и все наблюдения, при которых он превысил среднее групповое значение для всех стран как минимум на величину одного стандартного отклонения. Точками отсечения для этих групп будут являться значения 338 долл. США, 971 долл. США и 2954 долл. США соответственно. Затем мы выполняем операции в том же порядке, что и для глобальной панели стран. Тесты на коинтеграцию не опровергают нулевую гипотезу: ни один из результатов по первой панели не имеет статистической значимости. Для стран из второй панели статистическую значимость на обычных уровнях имеет только один из тестов, причем этот тест требует лишь доказательств долгосрочного соотношения равновесия во временном ряде для хотя бы одной страны (см. табл. 3, панели D и E). Мы не можем выполнить тесты на коинтеграцию по третьей подвыборке ввиду недостаточного количества наблюдений по странам с такими крупными объемами производства нефти. Иными словами, тесты на коинтеграцию свидетельствуют об отсутствии долгосрочного соотношения равновесия между показателями Total Oil Income и Polity в странах—крупных производителях нефти.

Существует вероятность того, что наши тесты на коинтеграцию дают ложноотрицательные результаты. Поскольку нам надлежит искать доказательства существования «проклятия ресурсов» — какими бы неубедительными они ни были, — мы следуем нашей практике оценивать модели ECM в тех случаях, когда тесты на коинтеграцию не могут опровергнуть нулевую гипотезу, только для того, чтобы проверить, имеет ли LRM отрицательный знак, предопределенный теорией «проклятия ресурсов». Ни один из коэффициентов LRM не имеет предопределенного отрицательного знака (см. табл. 5, столбцы 3, 4 и 5). Таким образом, ни тесты на коинтеграцию, ни регрессии ECM (приведенные для тех читателей, которые не склонны принимать во внимание результаты тестов на коинтеграцию) не дают результатов, подтверждающих гипотезу о существовании «проклятия ресурсов» при значительных объемах добычи нефти на душу населения.

Возможно, наличие нефти влечет за собой негативные последствия только в конкретных географических/культурных условиях? Для проверки этой гипотезы мы группируем страны по регионам и выполняем перечисленные выше операции в том же порядке. Только в панели стран Юго-Восточной Азии были получены результаты, позволяющие отвергнуть нулевую гипотезу: при включении контрольных переменных два теста на коинтеграцию из четырех дают статистически значимые результаты при обычных уровнях значимости. В остальных регионах тесты на коинтеграцию не позволяют отвергнуть нулевую гипотезу: при добавлении контрольных переменных ни один из тестов не дает статистически значимые результаты при обычных уровнях значимости для панелей стран Латинской Америки, Ближнего Востока и Северной Африки, а также Восточной Европы и Центральной Азии. И только в отношении панели стран Африки, южнее Сахары, имеется один результат теста, статистически значимый при обычных уровнях значимости. Однако это результат теста на среднюю группу значений, для которого требуется только доказательство долгосрочного соотношения равновесия во временнóм ряде всего для одной страны (см. табл. 3, панели F, G, H, I, J). Эти результаты позволяют предположить, что есть вероятность существования долгосрочного соотношения равновесия между показателями Total Oil Income и Polity в Юго-Восточной Азии, но не позволяют определить, является ли это соотношение положительным или отрицательным. Поэтому мы оцениваем регрессию ECM и обнаруживаем, что LRM имеет противоположный знак, нежели тот, который соответствует прогнозам теории «проклятия ресурсов» (LRM положителен, но не является статистически значимым — см. табл. 6, столбец 5). Поскольку всегда существует вероятность, что наши тесты на коинтеграцию дали ложноотрицательные значения, мы также оцениваем регрессии ECM для других региональных панелей, с тем чтобы выявить, дают ли они прогнозируемый отрицательный знак LRM. Однако ни одна регрессия не дает таких результатов (см. табл. 6, столбцы 1–4). Иными словами, доказательства существования «проклятия ресурсов» в отдельных регионах мира отсутствуют, вне зависимости от того, принимаем ли мы результаты тестов на коинтеграцию или отвергаем их.

Dunning (2008) предлагает теорию, в соответствии с которой «проклятие ресурсов» зависит от распределения доходов. Он утверждает, что в странах с неравномерным распределением доходов добыча ресурсов положительно влияет на уровень демократии, тогда как в странах, где доходы распределены более равномерно, действует «проклятие ресурсов». Для проверки этой гипотезы мы определяем неравенство доходов, используя тот же показатель, что и Dunning (2008), — долю капитала добавленной стоимости, не относящейся к нефтяному сектору, в ВВП — и разбиваем данные на три группы: страны с равным распределением доходов (показатель неравенства ниже среднего группового значения), страны с неравным распределением доходов (показатель неравенства выше среднего группового значения) и страны с очень высокой степенью неравенства распределения доходов (показатель неравенства превышает среднее групповое значение как минимум на величину одного стандартного отклонения)11. Чтобы теория Dunning соответствовала наблюдениям, тесты на коинтеграцию должны давать основания отвергнуть нулевую гипотезу; регрессии ECM для множества стран с равным распределением доходов должны давать отрицательные и статистически значимые коэффициенты LRM; и регрессии ECM для множества стран с неравным или крайне неравным распределением доходов должны давать положительные и статистически значимые коэффициенты LRM.

Следуя нашему стандартному порядку выполнения операций, мы начинаем с тестов на коинтеграцию, представленных в панелях K, L и M табл. 3.

Таблица 6

Модели исправления ошибок для определения влияния показателя
Total Oil Income на показатель Polity (фиксированные эффекты по странам)

Латинская Америка

Африка Южнее Сахары

Ближний Восток и Северная Африка

Восточная Европа и Средняя Азия

Юго-Восточная Азия

1

2

3

4

5

Polity на уровнях t – 1 (корректирующий член)

–0,109

–0,144

–0,136

–0,187

–0,082

[6,83]***

[6,62]***

[4,62]***

[5,00]***

[3,16]**

Total Oil Income t – 1

2,532

0,022

0,038

0,152

1,628

[3,64]***

[0,14]

[1,31]

[0,13]

[0,48]

Total Oil Income

23,228

0,154

0,277

0,815

19,767

Долгосрочный мультипликатор (LRM)

[4,34]***

[0,14]

[1,38]

[0,13]

[0,47]

∆ Total Oil Income

1,097

–0,374

–0,081

–1,637

0,495

[1,77]*

[1,15]

[2,03]*

[0,73]

[0,16]

Log (доход на душу населения) t – 1

–0,202

–1,21

1,546

1,631

–1

[0,27]

[1,88]*

[3,26]***

[0,75]

[0,52]

Гражданская война t – 1

0,975

–0,281

0,72

–0,033

1,971

[0,95]

[0,42]

[0,57]

[0,03]

[1,44]

Региональное
распространение
демократии t – 1

–0,044

–0,022

0,031

1,564

–0,327

[0,79]

[5,61]***

[0,39]

[20,71]***

[10,04]***

Глобальное распространение демократии t – 1

0,49

0,459

0,406

–2,809

–0,861

[2,78]**

[7,02]***

[3,42]***

[21,37]***

[5,49]***

∆ Log (доход на душу населения)

0,845

5,161

2,436

7,941

–5,393

[0,21]

[1,32]

[0,69]

[1,97]*

[0,71]

∆ Региональное
распространение
демократии

0,809

–0,007

3,377

1,567

–0,689

[1,68]

[2,47]**

[25,70]***

[31,74]***

[16,31]***

∆ Глобальное распространение демократии

0,854

0,22

0,24

–1,785

3,731

[3,01]***

[6,60]***

[3,48]***

[23,31]***

[16,36]***

Фиксированные
эффекты по странам

Да

Да

Да

Да

Да

Фиксированные
эффекты по годам

Да

Да

Да

Да

Да

Наблюдения

1939

1893

961

938

486

Число групп

20

45

18

30

10

R^2

14

15

19

38

18

Примечания. Зависимая переменная: показатель Polity нормализован таким образом, что может принимать значения от 0 до 100. Робастная t-статистика приведена в скобках (стандартные ошибки Дрисколла—Краая оцениваются при помощи корректировки Ньюи — Уэста c одной величиной лага). Восточная Европа (информация об использованных правилах кодирования приведена в интернет-приложении «Использованная литература и методология исследования»). Стандартные ошибки LRM оценены при помощи дельта-метода: –1(b (Total Oil Income t – 1) / b(Polity t – 1)). Отдельные страны и временны`е периоды оценены, но опущены в таблице. F-тест на совместную значимость фиктивных показателей страны и года всегда показывает высокую статистическую значимость.

* — статистически значимо при уровне значимости 10%; ** — при уровне 5%; *** — при уровне 1%.

Согласно результатам этих тестов, существуют основания для того, чтобы отвергнуть нулевую гипотезу для панелей стран с неравным или крайне неравным распределением доходов (при включении контрольных переменных два из четырех результатов тестов являются статистически значимыми при обычных уровнях значимости). Однако эти тесты не опровергают нулевую гипотезу для панели стран, в которых доходы распределены более равномерно (при включении контрольных переменных ни один результат тестов не является статистически значимым при обычных уровнях значимости). Иными словами, тесты на коинтеграцию позволяют сделать вывод о возможности условного положительного влияния ресурсов на уровень демократии, но не о «проклятии ресурсов».

Учитывая, что результаты тестов на коинтеграцию дают основания предполагать существование долгосрочного соотношения равновесия между показателями Total Oil Income и Polity в странах с неравным распределением доходов, мы оцениваем регрессии ECM, чтобы определить знак и статистическую значимость LRM. Результаты, представленные в столбце 2 табл. 7, свидетельствуют о существовании умеренной положительной зависимости между этими показателями в странах с неравным распределением доходов: знак LRM является положительным и статистически значимым, но имеет достаточно малое значение. При каждом приросте показателя Total Oil Income на душу населения на 1000 долл. США показатель Polity возрастает на 1,2 пункта (на шкале от 0 до 100 пунктов). Когда мы оцениваем модели ECM для подмножества стран с крайне неравным распределением доходов, показатель LRM утрачивает статистическую значимость (результаты представлены в интернет-приложении 2: «Анализ данных»).

Некоторые читатели предположат, что наши тесты на коинтеграцию, выполненные для подмножества стран с равным распределением доходов, могут давать ложноотрицательные результаты. Поэтому мы предпринимаем еще одну попытку найти аргументы в пользу существования «проклятия ресурсов»: мы оцениваем регрессии ECM для подмножества стран с равным распределением доходов, чтобы проверить, имеет ли LRM предопределенный теорией отрицательный знак. Однако результаты, представленные в табл. 7, столбце 1, противоречат гипотезе условного «проклятия ресурсов»: LRM имеет «неправильный» (положительный) знак.

Таблица 7

Модели исправления ошибок для определения влияния показателя
Total Oil Income на показатель Polity (фиксированные эффекты по странам)

Страны
с равным доходом

Страны с неравным доходом

Бедные страны

Очень бедные страны

1

2

3

4

Polity на уровнях t – 1 (корректирующий член)

–0,078

[4,96]***

–0,154

[9,77]***

–0,093

[7,56]***

–0,102

[6,26]***

Total Oil Income t – 1

0,005

[0,23]

0,184

[4,86]***

0,774

[2,28]**

1,54

[2,80]**

Total Oil Income

0,066

1,198

8,303

15,169

Долгосрочный мультипликатор (LRM)

[0,23]

[4,95]***

[2,46]**

[3,06]***

∆ Total Oil Income

–0,033

[1,39]

0,058

[1,11]

–0,26

[0,33]

0,897

[0,89]

Log (доход на душу
населения) t – 1

0,064

[0,18]

0,004

[2,03]**

–0,178

[0,29]

1,192

[1,72]*

Гражданская война t – 1

0,25

[0,28]

–2,141

[3,70]***

–0,105

[0,14]

–0,032

[0,04]

Региональное распространение демократии t – 1

0,038

[2,26]**

–0,182

[0,26]

0,021

[1,60]

0,035

[1,98]*

Глобальное распространение демократии t

–10,009

[0,68]

0,04

[2,67]***

–0,19

[5,59]***

–0,016

[0,53]

∆ Log (доход на душу
населения)

–0,011

[0,00]

0,266

[6,96]***

0,436

[0,14]

1,23

[0,29]

∆ Региональное распространение демократии

0,406

[2,47]**

0,063

0,345

[0,01]

0,454

[3,78]***

∆ Глобальное распространение демократии

0,11

[1,94]*

0,498

[7,81]***

–0,725

[7,52]***

–0,188

[1,73]*

Фиксированные
эффекты по странам

Да

Да

Да

Да

Фиксированные
эффекты по годам

Да

Да

Да

Да

Наблюдения

2689

2825

3043

1740

Число групп

66

67

49

24

R^2

0,13

0,15

0,12

0,14

Примечания. Зависимая переменная: показатель Polity нормализован таким образом, что может принимать значения от 0 до 100. Робастная t-статистика приведена в скобках (стандартные ошибки Дрисколла—Краая оцениваются при помощи корректировки Ньюи—Уэста c одной величиной лага). Информация об использованных правилах кодирования при классификации подвыборок, использованных для разбивки стран по группам (приведена в интернет-приложении «Использованная литература и методология исследования»). Стандартные ошибки LRM оценены при помощи дельта-метода: –1(b (Total Oil Income t – 1) / b(Polity t – 1)). Отдельные страны и временны`е периоды оценены, но опущены в таблице. F-тест на совместную значимость фиктивных показателей страны и года всегда показывает высокую статистическую значимость.

* — статистически значимо при уровне значимости 10%; ** — при уровне 5%; *** — при уровне 1%.

Возможны возражения в связи с тем, что существование «проклятия ресурсов» зависит от уровня экономического развития в момент открытия нефтяных резервов: страны с высоким уровнем доходов на душу населения могут иметь «иммунитет» от опасных последствий добычи нефти, в то время как страны с низким уровнем доходов на душу населения пострадают от «проклятия ресурсов». Для проверки этой гипотезы мы разбиваем массив данных на три подвыборки: богатые страны (ВВП на душу населения превышает среднее значение для группы стран, не добывающих нефть, на момент начала добычи нефти), бедные страны (данный показатель ниже среднего значения) и очень бедные страны (данный показатель ниже среднего значения как минимум на величину одного стандартного отклонения). Следуя нашей обычной процедуре, мы начинаем с поиска доказательств существования долгосрочного соотношения равновесия между показателями Total Oil Income и Polity в этих трех подвыборках. Результаты тестов на коинтеграцию, представленные в панелях N, O и P табл. 3, не опровергают нулевую гипотезу: при включении контрольных переменных только один результат теста в одной панели является статистически значимым. Более того, это результат t-теста на среднюю группу значений (в панели N), для которого требуется только доказательство долгосрочного соотношения равновесия во временнóм ряде всего для одной страны. Таким образом, тесты на коинтеграцию сами по себе ставят под сомнение утверждение о том, что в бедных странах действует «проклятие ресурсов».

Скептически настроенный читатель мог бы снова предположить, что наши тесты на коинтеграцию дают ложноотрицательные результаты. Поэтому мы оцениваем регрессии ECM, с тем чтобы проверить, имеют ли LRM предопределенные теорией отрицательные знаки. Результаты, представленные в табл. 7, противоречат гипотезе условного «проклятия ресурсов»: LRM для подмножества бедных стран не только является положительным, но и имеет значительную величину (столбец 3). LRM для подвыборки очень бедных стран также является положительным и имеет еще большее значение (столбец 4). Иными словами, даже те читатели, которые не доверяют результатам тестов на коинтеграцию, должны будут признать, что показатели LRM свидетельствуют о положительном влиянии ресурсов на уровень демократии.

Тип государственного строя как двоичная переменная. Некоторые исследователи утверждают, что тип государственного строя по своей сути величина двоичная (Przeworski et al., 2000). Поэтому мы оцениваем серию логит-регрессий динамических, условных фиксированных эффектов с величиной Regime («государственный строй») в качестве зависимой переменной. Данная техника оценки позволяет рассчитать отдельные оценки для стран, рассматриваемых как демократические, и для стран, рассматриваемых как автократические, а затем проверить, меняется ли тип государственного строя в результате роста зависимости от природных ресурсов. Эта стратегия оценки также позволяет продолжать контролировать инвариантную во времени гетерогенность между странами. Мы приводим результаты этих регрессий в отдельном интернет-приложении (интернет-приложение 3: «Условные логит-регрессии», www.journals.cambridge.org/psr2011001), а также резюмируем их здесь. Вероятность того, что страна перестанет быть демократической при росте показателя Total Oil Income, мала; напротив, вероятность того, что автократическая страна станет демократической при росте этого показателя более высока. Иными словами, при использовании в качестве показателя Polity двоичной величины полученные результаты противоречат гипотезе о «проклятии ресурсов» и даже в некоторой степени подтверждают, что природные ресурсы способствуют становлению в стране демократии.

«Разность разностей». Исследуя дисперсию во времени в различных странах, мы решали проблему инвариантного во времени смещения пропущенной переменной. Иными словами, мы косвенно сравниваем Венесуэлу с ней же самой, чтобы определить, объясняет ли рост ее зависимости от ресурсов более низкие уровни показателя Polity, с учетом увеличения ВВП на душу населения и возможного эффекта «импорта» демократии из других стран. Можно возразить, что Венесуэла могла бы стать демократической страной еще быстрее или в большей степени, если бы ее экономика не всецело зависела от нефти. Эту проблему можно решить, представив еще более сложный гипотетический сценарий, чем сравнение страны до и после открытия в ней ресурсов, которое подразумевается в наших регрессиях ECM. Составление такого гипотетического сценария требует от нас ответа на вопрос следующего типа: каков бы был показатель Polity Венесуэлы сегодня, если бы она не получала нефтяную ренту с 1917 г.?

Разумеется, такой гипотетической Венесуэлы не существует. Однако мы можем наблюдать политический курс ряда стран, которые были в той или иной степени схожи с Венесуэлой с точки зрения их истории, географии, культуры, уровня экономического развития и уровня демократии до того, как Венесуэла начала все больше зависеть от нефти, но которые впоследствии не стали крупными нефтепроизводителями. Такими странами являются другие государства Латинской Америки, которые не стали зависимыми от ресурсов. Поэтому мы снова используем показатель Polity в качестве зависимой переменной, но теперь преобразуем его: мы определяем чистую разность между показателем Polity в странах—производителях нефти и этим показателем в некой сводной стране, не зависящей от ресурсов. Последний показатель равняется среднему значению Polity в странах, не зависящих от ресурсов и находящихся в том же культурно-географическом регионе, что и страна—производитель нефти (наша процедура определения стран, независимых от ресурсов, приведена в интернет-приложении 1: «Использованная литература и методология исследования»). Назовем эту величину Net Polity («чистый государственный строй»). Данное преобразование позволяет нам проверить, являются ли ежегодные разности в изменениях Polity между экспериментальными и контрольными группами функцией изменений в объеме добываемой нефти, при этом мы учтем то же множество ковариат, что и в предыдущих регрессиях. Поскольку в следующих моделях мы можем отвергнуть нулевую гипотезу нестационарности для показателя Net Polity, нам более не требуется учитывать приоритет коинтеграции (результаты могут быть предоставлены по запросу).

В связи с этим наш подход заключается в доработке типичной модели «разность разностей», позволяющей провести доработанное исследование с использованием фиктивной переменной. Мы используем модель метода наименьших квадратов (МНК) с функцией следующего вида:

∆Yit = ∆Xit β + ni ϕ + vt λ + uit , (2)

где Y – (n × 1) — вектор наблюдений зависимой переменной, ∆ — оператор разности первого порядка, X – (n × k) — матрица n наблюдений за k независимыми переменными, β – (k × 1) — вектор параметров, n — фиксированный эффект по странам, потенциально коррелирующий с переменными в X, v — фиксированный эффект по годам, потенциально коррелирующий с переменными в X, и u – (n × 1) — вектор остаточных членов, которые могут быть гетероскедастичными и коррелирующими внутри отдельных стран. Как n, так и v подразумевают, что в уравнение включена фиктивная переменная для каждой страны в массиве данных (кроме одной), а также фиктивная переменная для каждого года в панельном массиве данных (кроме одного). Гетерогенные отрезки оцениваются для каждой страны и каждого года (векторы φ и λ соответственно). Мы используем те же контрольные переменные, что и для наших предыдущих регрессий, и оцениваем стандартные ошибки Дрисколла—Краая при помощи корректировки Ньюи—Уэста с одной величиной лага^12.

Результаты исследований представлены в модели 1 табл. 8. Коэффициент показателя Total Oil Income отрицателен, однако отнюдь не является статистически значимым. Возможно возражение, что отсутствие статистической значимости обусловлено эндогенными причинами: например, страны, движущиеся по направлению к демократическому строю, могут добывать больше нефти, чем они добывали при автократическом режиме, поскольку при новом строе правительство должно удовлетворить потребности избирателей в общественных благах.

Поэтому, перед тем как продолжить изучение модели «разность разностей», мы избираем для проверки этой гипотезы метод инструментальных переменных. Мы строим практически для каждой страны—производителя нефти в мире массив данных о доказанных нефтяных резервах, имевшихся в каждый год за период с 1943 по 2006 г., и используем его, чтобы создать три инструментальные переменные по уровням: Reserves («резервы»), Reserves per Surface Area («резервы на единицу площади») и Total Reserves in the Region («общее количество резервов в регионе») (см. интернет-приложение 1: «Использованная литература и методология исследования»). Затем оцениваем при помощи обобщенного метода моментов (ОММ) двухшаговую регрессию инструментальных переменных с фиксированными эффектами по странам и по годам^13. Мы рассматриваем показатель Total Oil Income в разностях первого порядка как потенциально эндогенный показатель и поэтому добавляем к нему инструментальные переменные Reserves, Reserves per Surface Area и Total Reserves in the Region. Все три переменные рассматриваются на первом шаге регрессии как независимые и совместно значимые определители показателя Total Oil Income (в разностях первого порядка). На этом шаге также используются все контрольные переменные, введенные ранее (результаты здесь не приводятся ввиду ограниченности места). Искомой независимой переменной на втором шаге (модель 2 табл. 8) являются прогнозные значения показателя Total Oil Income (в разностях первого уровня), полученные на первом шаге регрессии. Зависимая переменная — Net Polity (в разностях первого уровня). Инструментальные переменные действительны согласно J-тесту Хансена на сверхидентифицирующие ограничения (см. нижнюю часть модели 2), что означает невозможность отвергнуть нулевую гипотезу о том, что данные инструментальные переменные экзогенные.

Модель 2 в табл. 8 позволяет предположить, что изменения показателя Total Oil Income не являются эндогенными по отношению к изменениям показателя Net Polity: разность в C-тесте Саргана явно указывает: мы не можем отвергнуть нулевую гипотезу о том, что показатель Total Oil Income является экзогенным (см. нижние ряды модели 2). Поэтому, хотя знак показателя Total Oil Income (в разностях) на втором шаге регрессии и отрицательный и статистически значимый при уровне значимости 10%, это не обоснование для использования инструментальных переменных. Действительно, если мы откажемся от метода инструментальных переменных и выполним обычную статическую МНК-регрессию для той же подвыборки, что и в модели 2, мы получим результат, который отнюдь не является статистически значимым (см. интернет-приложение 2: «Анализ данных)». Кроме того, если мы используем метод инструментальных переменных для ограниченных во времени подвыборок, мы опять же не сможем отвергнуть нулевую гипотезу о том, что показатель Total Oil Income экзогенный. Более того, в данных представлениях второй шаг регрессии теперь дает такие коэффициенты показателя Total Oil Income, которые либо не имеют никакой статистической значимости, либо имеют «неправильный» (положительный) знак (см. интернет-приложение 2).

Таблица 8

Оценка фиксированных панельных эффектов, использование моделей «разность разностей» для определения влияния
показателя Income на показатель

Окончание табл. 8

1

2

3

4

5

6

7

Представленные выборки

Статическая МНК-регрессия, полн. панель

ОММ ИП, статическая регрессия, 1943–2006 гг.

МНК, ARDL, полн. панель

МНК, ARDL, страны с равномерным распределением доходов

МНК, ARDL, страны с неравномерным распределением доходов

МНК, ARDL, бедные страны

МНК, ARDL, богатые страны

1

2

3

4

5

6

7

∆ Net Polity t – 1

0,015

0,092

–0,01

0,021

0,073

[0,75]

[2,77]***

[0,39]

[0,80]

[3,32]***

∆ Total Oil Income (немедленное влияние)

–0,086

–1,093

–0,059

–0,035

–0,068

–0,253

0,024

[1,23]

[1,72]*

[1,14]

[0,55]

[1,61]

[0,38]

[0,57]

∆ Total Oil Income t – 1

0,284

0,249

0,328

0,348

0,275

[3,78]***

[4,00]***

[3,27]***

[0,80]

[2,52]**

Total change made by

0,229

0,236

0,257

0,97

0,323

∆ Total Oil Income

[3,49]***

[2,79]***

[2,81]***

[0,12]

[3,16]***

Гражданская война t – 1

1,579

–0,35

1,064

–1,244

–0,229

–0,405

0,136

[0,88]

[0,62]

[0,63]

[1,13]

[0,24]

[0,13]

[0,05]

∆ Log (доход на душу населения)

–0,474

5,176

–0,529

0,868

1,931

–1,301

–1,775

[0,89]

[1,73]*

[1,18]

[0,37]

[0,40]

[1,41]

[1,19]

∆ Региональное
распределение демократии

–0,127

–0,15

–0,127

–0,11

–0,12

–0,19

–0,149

[3,12]***

[2,12]**

[2,74]***

[0,85]

[1,84]*

[2,53]**

[1,16]

∆ Глобальное распределение демократии

0,007

–0,619

0,018

–0,053

–0,505

–0,395

–0,018

[0,10]

[4,86]***

[0,24]

[0,54]

[6,68]***

[3,85]***

[0,06]

Фиксированные
эффекты по странам

Да

Да

Да

Да

Да

Да

Да

Фиксированные
эффекты по годам

Да

Да

Да

Да

Да

Да

Да

Наблюдения

9909

7087

9783

2562

2682

2854

3509

Число групп

163

159

163

66

67

49

45

R^2

0,02

0,001

0,02

0,06

0,02

0,05

0,05

F-тест по инструмент. пер. на первом шаге

8,53

p-значение

0

ОММ C статистический показатель χ^2

(разность в тесте Саргана на эндогенность)

0,667

0,414

J χ^2 Хансена для проверки инструмент. переменных

1,14

Тест на преодоление ограничений

0,565

Примечания. Показатель Polity нормализован таким образом, что может принимать значения от 0 до 100. Робастная t-статистика (рассчитанная при помощи методики стандартных ошибок Дрисколла—Краая) приведена в скобках. Информация о кодировании показателя Net Polity приведена в тексте настоящей работы и в интернет-приложении «Использованная литература и методология исследования»; используются статические модели с корректировкой Ньюи—Уэста AR(1) с одной величиной лага. Батарея тестов на гетероскедастичность опровергает гипотезу о том, что остаточный член гомоскедастичен. Тест на автокорреляцию Ареллано—Бонда не опровергает AR(1); таким образом, избран обобщенный метод моментов для инструментальных переменных (ОММ ИП) (показаны только результаты второго шага) при потенциально эндогенном показателе D. Total Oil Income с инструментальными переменными Proven Oil Reserves, Oil Reserves per Surface Area и Total Regional Oil Reserves (все указаны на уровнях). Матрица весов оценена при помощи робастной оценки ковариации Эйкера—Хубера—Уайта. Результаты робастны при введении показателя Total World Oil Reserves в качестве дополнительного инструмента; они также робастны при исключении любых других инструментальных переменных (каждая из них является статистически значимым определителем D. Total Oil Income на первом шаге регрессий). ARDL означает авторегрессионную модель с распределенным лагом, стандартные ошибки общих изменений, произошедших под влиянием показателя Total Oil Income, оценены при помощи дельта-метода: ((∆Total Oil Income t + ∆Total Oil Income t – 1) / (1 – (∆Polity t – 1)). Отдельные страны и временны`е периоды оценены, но опущены в таблице.

* — статистически значимо при уровне значимости 10%; ** — при уровне 5%; *** — при уровне 1%.

Возможно, приведенные выше результаты, противоречащие гипотезе о существовании «проклятия ресурсов», объясняются тем фактом, что наши модели отражают только моментальное воздействие изменений показателя Total Oil Income на изменения показателя Net Polity? Что, если изменения Net Polity, вызванные изменениями Total Oil Income, проявляются в течение периода в несколько лет? Поэтому мы, следуя примеру Wooldridge (2006, 638), рассматриваем модель с рациональным, распределенным на неопределенный период времени лагом как авторегрессионную модель с распределенным лагом (ARDL) в разностях первого порядка, чтобы рассчитать общее изменение показателя Net Polity, вызванное изменениями показателя Total Oil Income. Так, X в уравнении (3) теперь включает годовой лаг (дифференцированной) зависимой переменной и лаг (дифференцированного) показателя Total Oil Income, что позволяет рассчитать общую величину изменений показателя Net Polity, произошедших вследствие изменений показателя Total Oil Income. При этом стандартные ошибки данного коэффициента были рассчитаны с использованием дельта-метода.

В модели 3 табл. 8 представлены результаты полной панели, и они не дают доказательств, подтверждающих существование «проклятия ресурсов». Коэффициент немедленного эффекта показателя Total Oil Income остается отрицательным, но отнюдь не является статистически значимым. Однако общая величина изменений, распределенных по всем периодам, является положительной и статистически значимой при уровне значимости 1%. Затем мы ищем возможные условные эффекты, за счет которых изменения показателя Total Oil Income привели к изменениям показателя Net Polity. Для этого мы применяем ту же методику разбивки выборки, которую мы использовали в панельном методе ECM: мы оцениваем все регрессии в подвыборках массива данных, разбитого по временным периодам, предельным уровням доходов от добычи нефти, регионам, распределению доходов и уровням экономического развития.

Ни одна из этих регрессий не дает результатов, подтверждающих теорию «проклятия ресурсов», а именно — статистически значимого отрицательного коэффициента показателя Total Change Made by the Change in Total Oil Income («общие изменения в результате изменений общего дохода от добычи нефти»). В моделях 4–7 табл. 8 представлены только те результаты, в которых коэффициент показателя Total Change Made by Total Oil Income является статистически значимым при уровне значимости 5% или ниже (остальные результаты, а также результаты для статических моделей приведены в интернет-приложении 2). Из 15 регрессий с условными эффектами, оцениваемых нами, только одна (для Африки, южнее Сахары) дает предопределенный теорией отрицательный коэффициент — и этот результат отнюдь не является статистически значимым. 14 регрессий из 15 дают коэффициенты с «неправильным» (положительным) знаком, причем семь из них являются статистически значимыми при уровне значимости 1%, а еще две — при уровне 10%. Что же касается показателя Immediate Impact of Changes in Total Oil Income («немедленный эффект изменений общего дохода от добычи нефти») (Total Oil Income t), только две регрессии дают для него статистически значимый и отрицательный коэффициент — причем лишь при уровне значимости 10%. Более того, наряду с этими отрицательными коэффициентами наблюдаются и положительные коэффициенты еще большей величины для значения с лагом показателя Changes in Total Oil Income («изменения общего дохода от добычи нефти»), которые являются статистически значимыми при уровне значимости 1%. Иными словами, регрессии исключают действие «проклятия ресурсов» даже в течение короткого времени.

При таком количестве положительных и статистически значимых коэффициентов показателя Total Change Made by Total Oil Income можно поставить вопрос о том, не существует ли положительного влияния ресурсов на уровень демократии. Ответ зависит от того, какой вес мы присваиваем статистической значимости коэффициентов по сравнению с их величиной. При акценте на статистическую значимость коэффициентов можно действительно говорить о существовании такого положительного влияния. Однако малая величина положительных коэффициентов свидетельствует, что, даже если такое влияние и присутствует, его величина минимальна.

Тесты на робастность: показатели Total Fuel Income и Total Income from Fuel and Metals («общий доход от добычи углеводородов и металлов»). Может последовать возражение в связи с тем, что наш показатель зависимости от ресурсов — Total Oil Income — не учитывает ренту, получаемую от добычи других углеводородов и полезных ископаемых, и что если бы мы учли доход от этих дополнительных источников, то получили бы доказательства существования «проклятия ресурсов». Поэтому мы повторно оцениваем все представленные выше регрессии по методу «разность в разности», но заменяем показатель Total Oil Income на показатели Total Fuel Income («общий доход от добычи углеводородов» — нефти, природного газа и угля) и Total Resource Income («общий доход от добычи ресурсов» — нефти, природного газа, угля, драгоценных и промышленных металлов). Результаты не противоречат нашим регрессиям для показателя Total Oil Income, поэтому мы не приводим их здесь (они приведены в интернет-приложении 2). Знак искомых коэффициентов остается положительным. Единственное отличие, которое можно отметить, состоит в том, что искомые коэффициенты имеют несколько меньшую статистическую значимость, хотя их уровень значимости по-прежнему составляет 10% или ниже.

Заключение

Мы разработали показатели, позволяющие анализировать взаимосвязь между зависимостью стран от ресурсов и типом их государственного строя на протяжении длительного периода времени. Мы наблюдали страны до того, как они стали зависимыми от ресурсов, и оценили, повлиял ли рост природной ренты на ход их политического развития. При этом мы сравнивали эти страны как с ними самими, но до начала их зависимости от ресурсов, так и со схожими странами, которые, однако, не имели такой зависимости. Наши результаты показывают, что зависимость от нефти и полезных ископаемых не приводит в долгосрочном периоде к установлению диктатуры. Возможно, она даже препятствует ей. Данные результаты выдерживают проверку, даже когда мы рассматриваем множество различных условных эффектов, описанных в литературе. Это не означает, что не существует конкретных случаев, в которых ресурсная рента могла привести к становлению диктатуры. Но это означает, что существование таких случаев — еще не основание для выведения общих закономерностей.

Результаты нашего анализа затрагивают не только литературу, посвященную «проклятию ресурсов». Исследователи, занимающиеся сравнительной политологией, нередко стремятся дать объяснения различным процессам, происходящим в странах в течение определенного времени, — таким как индустриализация, становление государства всеобщего благоденствия, централизация налогообложения, переход к демократическому строю и гражданские конфликты. Однако при изучении этих процессов эксперты в области сравнительной политологии нередко опираются на массивы данных, охватывающих ограниченный период времени, и используют методы объединения регрессий, в результате чего страны рассматриваются как некие однородные единицы. Применение этих методов повышает риск того, что корреляция будет ошибочно принята за причинно-следственную связь. Метод анализа данных при помощи временны`х рядов позволяет устранить ошибки. В случаях, когда гипотеза имеет отношение не к статическим различиям между странами, а к сложным изменениям, происходящим в странах в течение определенного периода времени, массивы долгосрочных исторических данных позволяют более точно сопоставить теорию и факты. Такой подход позволяет исследователям не только моделировать динамические процессы, но и строить гипотетические сценарии. Обе эти возможности способствуют более точному установлению причинно-следственных связей.

Примечания

1 Исследование было проведено при поддержке Президентского фонда инноваций в сфере международных исследований Стэнфордского университета, Института исследований в сфере социальных наук и Гуверовского института, научным сотрудником которого г-н Меналдо состоял в 2009–2010 гг. Авторам также была оказана квалифицированная поддержка со стороны следующих ученых: Aaron Berg, Ishan Bhadkamkar, Nicole Bonoff, Roy Elis, Pamela Evers, Andrew Hall, Joanna Hansen, Meryl Holt, Sin Jae Kim, Gabriel Kohan, Ruth Levine, Jose´ Armando Perez-Gea, Aaron Polhamus, Diane Raub, Jennifer Romanek, Eric Showen, Daniel Slate, Anne Sweigart, Ardalan Tajalli, Hamilton Ulmer, Noemi Walzebuck, Scott Wilson и Aram Zinzalian. Особую благодарность авторы выражают Nikki Velasco, которая обеспечила отличную координацию работы исследовательской группы. Michael Herb и Thad Dunning щедро делились с нами своими соображениями об источниках данных и методах проведения исследования. Предварительные редакции настоящей статьи были представлены на Семинаре по политэкономии Йельского университета, Конференции Американской ассоциации экономистов, Конференции Гарвардского университета об экономической истории латиноамериканских стран, Стэнфордском семинаре по истории социальных наук, Стэнфордском семинаре по сравнительной политологии, Семинаре Калифорнийского технологического института по истории социальных наук, в Мексиканском колледже (Colegio de Me´xico), в Высшем институте администрирования (Instituto de Estudios Superiores de Administracio´n) и в Национальном бюро научных семинаров по политэкономии. Выражаем благодарность Ran Abramitzky, Thomas Brambor, Roy Elis, James Fearon, Jeff Frieden, Miriam Golden, Avner Greif, Tim Guinnane, Michael Herb, Scott Kieff, David Laitin, Pauline Jones-Luong, Naomi Lamoreaux, Ross Levine, Noel Maurer, Francisco Monaldi, Elias Papaioannou, Armando Razo, Michael Ross, Paul Sniderman, William Summerhill, Ragnar Torvik, Dan Treisman, Nikki Velasco, Romain Wacziarg и Gavin Wright, а также трем критикам, пожелавшим сохранить анонимность, за их полезные комментарии к предыдущим редакциям.

2 Это также справедливо и для численности населения — показателя, на который мы вместе с другими исследователями делим объем имеющихся природных ресурсов для расчета количества ресурсов на душу населения. Как показывают Cutler, Deaton и Lleras-Muney (2006) и Soares (2007), постоянные институты определяют численность и темпы роста населения.

3 Для выбора длины лага зависимой переменной мы используем стандартный t-тест. Однако полученные нами результаты подтверждаются и другими методами выбора лага, такими как Байесовский информационный критерий и включение временных трендов.

4 Там, где это уместно, мы выполняем корректировку Ньюи—Уэста c годовым лагом, чтобы учесть автокорреляцию. При выявлении гетероскедастичности ошибок модели мы также оцениваем робастные стандартные ошибки в форме Уайта.

5 Как для панельных тестов на наличие единичного корня, так и для остаточных тестов на коинтеграцию мы оцениваем ряд ADF-регрессий с фиксированными эффектами для страны и года. Лаги зависимой переменной избраны на основе стандартных тестов для проверки значимости; то же относится и к решению о включении тренда линейного времени.

6 Все модели включают первоначальные стандартные ошибки для преодоления проблемы пространственной корреляции; опережающий коэффициент показателя Fiscal Reliance в разностях первого порядка, что делает показатель Fiscal Reliance в некоторой степени экзогенным; лаг показателя Fiscal Reliance в разностях первого порядка; а также лаг (дифференцированной) зависимой переменной для устранения корреляции между рядами. Тот факт, что данные лаги и опережающие коэффициенты варьируются в зависимости от страны, не влияет существенным образом на результаты исследования. Поскольку панельные тесты на коинтеграцию не требуют промежутков во временных рядах, мы осуществляем линейную экстраполяцию недостающих значений для всех переменных.

7 Мы делаем это, чтобы устранить гетероскедастичность, корреляцию внутри ряда (при помощи корректировки Ньюи—Уэста на один лаг) и единовременную корреляцию.

8 Мы не описываем в докладе различные эксперименты с лагами, проведенные нами, в рамках которых мы добавляем от одного до пяти распределенных лагов показателя Fiscal Reliance в разностях. Эти операции не оказывают существенного влияния на основные результаты и приведены в интернет-приложении 2 («Анализ данных», www.journals.cambridge.org/psr2011001). Мы также провели эксперименты с последовательным введением от одного до пяти конечных лагов, и эти операции также не оказали существенного влияния на результаты исследования (результаты могут быть предоставлены по запросу).

9 Даже если БИК указывает на то, что лаги показателя Total Oil Income в разностях не являются необходимыми для подвыборок, мы выполнили панельные тесты на коинтеграцию ECM с одним лагом показателя Total Oil Income (в разностях) и лагом показателя Polity (в разностях) для контроля корреляции между рядами. Однако, для того чтобы отразить отсутствие лагов, выбранных БИК, мы также повторно выполнили панельные тесты на коинтеграцию ECM Westerlund без этих лагов, и это не оказало существенного влияния на результаты (см. интернет-приложение 2).

10 БИК указывает на отсутствие необходимости в лагах показателя Total Oil Income в разностях. Однако мы провели эксперименты, в которых мы ввели от одного до пяти конечных лагов для всех последующих панельных регрессий ECM. Эти представления не оказали существенного влияния на результаты (см. интернет-приложение 2).

11 Для проверки робастности нашего показателя мы применяем также второй показатель неравенства — коэффициент Джини, определяемый уровнем доходов в обрабатывающем секторе. Наши результаты не чувствительны к выбору показателя, поэтому мы представляем здесь только результаты, полученные при использовании первого показателя (описание этих показателей приведено в интернет-приложении 1: «Использованная литература и методология исследования»; тесты на робастность описаны в интернет-приложении 2: «Анализ данных»).

12 Контроль разностей первого порядка для ненаблюдаемой, инвариантной во времени гетерогенности стран; но мы также включаем фиктивные переменные для стран в целях преодоления гетерогенности в ежегодных изменениях показателя Polity (см. Kittel and Winner, 2005: 280).

13 В то время как результаты тестов на гетероскедастичность опровергают гипотезу о том, что остаточный член гомоскедастичен, тест на автокорреляцию Ареллано — Бонда подтверждает гипотезу об отсутствии корреляции AR1. Поэтому мы строим двухшаговую инструментальную регрессию на основе ОММ с использованием робастной оценки ковариации Эйкера—Хубера—Уайта (Eicker-Huber-White).

Литература

Acemoglu, Daron, Simon Johnson, James Robinson, and Pierre Yared. 2008. “Income and Democracy”. American Economic Review 98: 808–842.

Aslaksen, Silje. 2010. “Oil and Democracy: More than a Crosscountry Correlation?” Journal of Peace Research 47 (4): 421–431.

Bun, Maurice, and Frank Wendmeijer. 2010. “The Weak Instrument Problem of the System GMM Estimator in Dynamic Panel Data Models”. Econometrics Journal 13 (1): 95–126.

Cutler, David, Angus Deaton, and Adriana Lleras-Muney. 2006. “The Determinants of Mortality”. Journal of Economic Perspectives 20 (3): 97–120.

David, Paul, and Gavin Wright. 1997. “Increasing Returns and the Genesis of American Resource Abundance”. Industrial and Corporate Change 6 (2): 203–245.

DeBoef, Suzanna, and Luke Keele. 2008. “Taking Time Seriously”. American Journal of Political Science 52 (1): 184–200.

Dunning, Thad. 2008. Crude Democracy: Natural Resource Wealth and Political Regimes. New York: Cambridge University Press. Engle, Robert, and Clive Granger. 1987. “Cointegration and Error Correction: Representation, Estimation and Testing”. Econometrica 55 (2): 251–276.

Friedman, Thomas. 2006. “The First Law of Petropolitics”. Foreign Policy 154: 28–36.

Gasiorowski, Mark. 1995. “Economic Crisis and Political Regime Change: An Event History Analysis”. American Political Science Review 89 (December): 882–897.

Gleditsch, Kristian, and Michael D. Ward. 2006. “Diffusion and the International Context of Democratization”. International Organization 60 (4): 911–933.

Goldberg, Ellis, Eric Wibbels, and Eric Myukiyehe. 2008. “Lessons from Strange Cases: Democracy, Development, and the Resource Curse in the U.S. States”. Comparative Political Studies 41: 477–514.

Granger, Clive, and Phillip Newbold. 1974. “Spurious Regressions in Econometrics”. Journal of Econometrics 2: 111–120.

Haber, Stephen, Armando Razo, and Noel Maurer. 2003. The Politics of Property Rights: Political Instability, Credible Commitments, and Economic Growth in Mexico, 1876–1929. Cambridge: Cambridge University Press.

Hamilton, Kirk, and Michael Clemens. 1999. “Genuine Savings Rates in Developing Countries”. World Bank Economic Review 13: 333–356.

Herb, Michael. 2005. “No Representation without Taxation? Rents, Development, and Democracy”. Comparative Politics 37: 297–317.

Huntington, Samuel. 1991. The Third Wave: Democratization in the Late Twentieth Century. Norman: University of Oklahoma Press.

Jaggers, Keith, and Ted Gurr. 1995. “Tracking Democracy’s Third Wave with the Polity III Data”. Journal of Peace Research 32: 469–482.

Jensen, Nathan, and Leonard Wantchekon. 2004. “Resource Wealth and Political Regimes in Africa”. Comparative Political Studies 37: 816–841.

Kanioura, Athina, and Paul Turner. 2005. “Critical Values for an F-test for Cointegration in a Multivariate Model”. Applied Economics 37: 265–270.

Kittel, Bernhard, and Hannes Winner. 2005. “How Reliable Is Pooled Analysis in Political Economy?” European Journal of Political Research 44: 269–293.

Levin, Andrew, Chien-Fu Lin, and Chia-Shang James Chu. 2002. “Unit Root Tests in Panel Data: Asymptotic and Finite-sample Properties”. Journal of Econometrics 108: 1–24.

Lipset, Seymour Martin. 1959. “Some Social Requisites of Democracy: Economic Development and Political Legitimacy”. American Political Science Review 53: 69–105.

Luciani, Giacomo. 1987. “Allocation versus Production States: A Theoretical Framework”. In The Rentier State, ed. Hazem Beblawi and Giacomo Luciani. New York: Croom Helm.

Maddala, G. S., and Shaowen Wu. 1999. “A Comparative Study of Unit Root Tests with Panel Data and a New Simple Test”. Oxford Bulletin of Economics and Statistics Special Issue: 631–652.

Mahdavy, Hussein. 1970. “The Patterns and Problems of Economic Development in Rentier States: The Case of Iran”. In Studies in the Economic History of the Middle East, ed. M. A. Cook. London: Oxford University Press.

Manzano, Osmel, and Francisco Monaldi. 2008. “The Political Econ- omy of Oil Production in Latin America”. Economía 9 (1): 59–98.

Marshall, Monty, and Keith Jaggers. 2008. “Polity IV Project: Political Regime Characteristics and Transitions, 1800–2006”. University of Maryland. Unpublished manuscript.

Norman, Catherine. 2009. “Rule of Law and the Resource Curse: Abundance versus Intensity”. Environmental and Resource Economics 43: 183–207.

Papaioannou, Elias, and Gregorios Siourounis. 2008. “Economic and Social Factors Driving the Third Wave of Democratization”. Journal of Comparative Economics 36: 365–387.

Przeworski, Adam, Michael Alvarez, Jose´ Antonio Cheibub, and Fernando Limongi. 2000. Democracy and Development. New York: Cambridge University Press.

Ramsay, Kristopher. N.d. “Revisiting the Resource Curse: Natural Disasters, the Price of Oil, and Democracy”. International Organization. Forthcoming.

Ross, Michael. 2001. “Does Oil Hinder Democracy?” World Politics 53: 325–361.

Ross, Michael. 2009. “Oil and Democracy Revisited”. University of California—Los Angeles. Mimeo.

Smith, Benjamin. 2007. Hard Times in the Land of Plenty: Oil Politics in Iran and Indonesia. Ithaca, NY: Cornell University Press.

Soares, Rodrigo. 2007. “On the Determinants of Mortality Reductions in the Developing World”. Population and Development Review 33 (2): 247–287.

Wantchekon, Leonard. 2002. “Why Do Resource Dependent Countries Have Authoritarian Governments?” Journal of African Finance and Economic Development 2: 57–77.

Westerlund, Joakim. 2007. “Testing for Error Correction in Panel Data” Oxford Bulletin of Economics and Statistics 69 (6): 709–748. Wooldridge, Jeffrey. 2006. Introductory Econometrics: A Modern Approach. Mason, OH: Thompson South-Western.

Политэкономия глобализации

Джованни Арриги, Лу Чжан********

За рамками Вашингтонского консенсуса:
новый Бандунг?********

В данной статье анализируется явление, которое можно было бы назвать «странной смертью» Вашингтонского консенсуса, в первую очередь с точки зрения роста экономической мощи Китая и коренного изменения отношений между северными и южными странами^1. «Странное» в этой смерти то, что она наступила в эпоху безраздельного, казалось бы, влияния неолиберальных доктрин, которые пропагандировал консенсус. Именно поэтому его смерть прошла практически незамеченной, из-за чего до сих пор существует путаница относительно ее причин и последствий.

Отчасти путаница вызвана тем, что различные аспекты отжившего консенсуса по-прежнему оказывают влияние на мировую политику. Как отметил Уолден Белло, «неолиберализм [по-прежнему] является режимом, которого просто по инерции по умолчанию придерживаются многие экономисты и технократы… разочаровавшиеся в нем». Более того, появляются новые доктрины — в основном в северных странах, — имеющие целью возродить некоторые аспекты старого консенсуса в более приемлемой форме, соответствующей нынешней действительности^2. В нашем анализе не исключается ни остаточное инерционное влияние неолиберализма, ни возможность его возрождения в какой-либо новой форме. В нем просто отмечается, что неолиберальная контрреволюция начала 1980-х годов, неотъемлемой составляющей которой был Вашингтонский консенсус, привела к обратным последствиям, в результате чего создались условия для кардинального переворота в расстановке сил между Севером и Югом, который может привести к пересмотру всей мировой политики, а также теории и практики национального развития.

Вначале мы коротко излагаем историю происхождения и цели неолиберального переворота, или контрреволюции в политике и идеологии США в 1979–1982 гг. Описав непосредственное влияние неолиберального переворота на отношения Севера и Юга, мы переходим к анализу экономического подъема в Китае как важнейшего непредусмотренного следствия переворота, которое глубоко укоренено в традициях Китая, в том числе в революционной традиции маоизма. В заключение мы констатируем влияние китайского подъема на отношения Севера и Юга, особо отметичая возможность появления нового объединения южных стран на более стабильной основе, чем созданное в 1950-х годах в Бандунге, а также перечисляем трудности и возможности, которые возникают у Китая и других развивающихся стран в условиях нынешнего мирового экономического кризиса.

I. Вашингтонский консенсус и неолиберальная контрреволюция

Неолиберальный переворот начался в последний год президентского мандата Картера, когда серьезный кризис доверия к доллару США побудил Пола Волкера, занимавшего на тот момент должность председателя правления Федеральной резервной системы США, сменить чрезвычайно мягкую денежно-кредитную политику 1970-х годов и ввести жесткие ограничения. Однако своего расцвета неолиберализм достиг только при Рейгане, чья идеология была основана на лозунге Маргарет Тэтчер «Альтернативы нет!» Администрация Рейгана объявила все варианты социального кейнсианства устаревшими и приступила к их искоренению путем возврата к распространенным в начале ХХ в. убеждениям о «магических возможностях» якобы саморегулируемых рынков^3. Искоренение происходило путем резкого сокращения денежной массы в обращении с соответствующим резким повышением процентных ставок, значительного уменьшения налогового бремени юридических лиц, отказа от регулирования движения капитала и внезапного поворота политики США в отношении стран третьего мира от содействия реализации «проекта развития», инициированного в конце 1940-х — начале 1950-х годов, к продвижению неолиберальной политики, впоследствии получившей название Вашингтонский консенсус. Правительство США, напрямую, через МВФ или Всемирный банк, прекратило оказывать поддержку «этатистским» и «направленным внутрь» стратегиям (таким как индустриализация с целью замещения импорта), которые пропагандировались в 1950-х и 1960-х годах в рамках теорий национального развития, и стало действовать методом выгодной для капиталистов «шоковой терапии», направленной на передачу государственного имущества в частные руки по бросовым ценам и на либерализацию внешней торговли и движения капитала^4.

Эти перемены широко именовались «контрреволюцией» в экономическом мышлении и политической идеологии^5. Неолиберальный поворот был контрреволюционным по отношению как к трудящимся, так к странам третьего мира. Как впоследствии публично признал советник Тэтчер Алан Бадд, «с точки зрения марксизма этот план представлял собой кризис капитализма, в результате которого вновь сформировался большой запас трудовых ресурсов, а капиталисты с тех пор получили возможность извлекать сверхприбыли»6. Однако для правительства США такое ухудшение положения трудящихся было не столько самоцелью, сколько средством кардинального изменения тенденции к относительному сокращению власти и благосостояния США, наметившейся после поражения США в войне с Вьетнамом и проявившейся в полную силу в конце 1970-х годов после революции в Иране, ввода советских войск в Афганистан и вышеупомянутого падения доверия к доллару США.

Хотя Вашингтонский консенсус был в первую очередь стратегией, направленной на восстановление власти США, его представляли как новую стратегию развития. Принимая это заявление за чистую монету, эксперты обсуждали влияние неолиберального переворота в первую очередь с точки зрения тенденций, имевших место с 1980 г. в отношении неравномерности распределения мирового дохода, измеряемой с помощью синтетических показателей, таких как коэффициент Джини или индекс Тейла. По итогам этих обсуждений практически все согласились с тем, что внутри стран неравномерность усугубилась, хотя вопрос тенденций в сфере распределения доходов между странами вызвал разногласия. Однако даже в этом отношении общее мнение сводится к тому, что независимо от наметившихся тенденций

«повышение равномерности распределения мирового дохода и сокращение бедности [с 1980 года] произошло не за счет общего улучшения ситуации, но, так же как и увеличение мирового дохода в целом, было во многом обусловлено впечатляющими темпами роста в Китае и существенным ростом в Индии. При исключении из расчетов Китая становится очевидно, что по большинству показателей неравномерность усилилась. При исключении из расчетов и Китая, и Индии заметно не только ухудшение ситуации с распределением мирового дохода, но и практически неизменный уровень бедности»7.

Коротко говоря, как подытожил Альберт Берри, Китай и Индия «на протяжении [последних] двух десятилетий, можно сказать, спасали мир от неудовлетворительных общих показателей»8. Данные, которые приводит Берри, также свидетельствуют о том, что небольшое уменьшение коэффициента Джини, отмеченное им в период 1980–2000 гг., не оказало никакого отрицательного влияния на богатейшие 10% мирового населения (более того, их относительное благосостояние даже увеличилось), но явилось исключительно следствием перераспределения доходов из стран со средним уровнем доходов в страны с высоким и низким уровнем доходов^9.

В табл. 1 приведены более подробные сведения об указанном перераспределении. Как показано в таблице, на общее распределение доходов между севером и югом неолиберальная контрреволюция почти никак не повлияла: доход на душу населения в странах третьего мира относительно стран первого мира сначала немного уменьшился, а затем немного увеличился. Однако влияние на отдельные регионы как на Севере, так и на Юге было существенным. Для целей настоящей работы достаточно рассмотреть три основные тенденции. Во-первых, в 1990-х годах США удалось переломить тенденцию к относительному спаду, наметившуюся в 1960-х и 1970-х годах, однако это достижение было полностью сведено на нет вследствие ухудшения положения Западной и Южной Европы по сравнению с Японией. Во-вторых, в 1980-е годы в Африке к югу от Сахары и в Латинской Америке наблюдался значительный относительный спад, от которого эти регионы так и не оправились и за которым в 1990-е годы последовал столь же значительный спад в странах бывшего СССР. В-третьих, вплоть до 1990-х годов в самом выигрышном положении находились Восточная Азия и Япония, а в 1980-е и 1990-е годы — Индия и Китай, притом что в Китае подъем был гораздо более впечатляющим, чем в Индии^10.

Указанные тенденции широко трактовались как результат более активной интеграции Китая, Индии и стран бывшего СССР в мировую экономику. К примеру, Ричард Фриман заявлял, что в результате такой активной интеграции, по сути, удвоилась емкость рынка труда без увеличения объема капитала. Поскольку за тот же самый капитал стало конкурировать вдвое больше работников, произошло не только смещение влияния от трудящихся к капиталистам, но и сокращение возможностей для экономического роста стран со средним уровнем доходов, которые уже были интегрированы в мировую экономику.

Страны, которые надеялись добиться роста за счет экспорта товаров, произведенных с более низкими затратами на оплату труда, вынуждены искать новые сегменты для развития, чтобы добиться успеха в мировой экономике… Мексика, Колумбия или ЮАР не могут конкурировать с Китаем в сфере производства, учитывая, что средний уровень зарплат в Китае вчетверо меньше, чем в этих странах, притом что производительность труда примерно такая же^11.

Таблица 1

ВНП на душу населения как процент ВНП на душу населения стран первого мира

Регион

1960

1970

1980

1985

1990

1995

2000

2005

Страны Африки к югу от Сахары (включая ЮАР)

5,6

4,7

3,9

3,1

2,7

2,5

2,0

2,3

Латинская Америка

19,7

16,4

17,6

14,4

12,3

12,9

13,4

11,2

Западная Азия и Северная Африка

8,7

7,8

8,7

7,9

7,4

7,2

7,7

8,4

Южная Азия (исключая Индию)

1,9

1,7

1,3

1,4

1,4

1,5

1,6

1,6

Восточная Азия (исключая Китай и Японию)

6,0

6,1

8,0

8,6

11,0

13,8

11,5

11,8

Китай

0,9

0,7

0,8

1,2

1,3

2,1

3,2

4,6

Индия

1,5

1,3

1,1

1,2

1,2

1,4

1,6

1,9

Страны третьего мира*

4,5

4,0

4,3

4,1

4,1

4,7

4,9

5,2

Страны третьего мира (исключая Китай)*

6,5

5,7

6,1

5,5

5,3

5,9

5,6

5,5

Страны третьего мира
(исключая Китай и Индию)*

9,3

8,1

8,8

7,7

7,5

8,2

7,7

7,3

Северная Америка

123,7

105,0

100,7

101,6

98,2

98,9

116,4

112,5

Западная Европа

111,1

104,6

104,6

101,5

100,5

98,5

92,0

99,7

Южная Европа

51,9

58,2

60,0

57,6

58,6

59,2

61,5

70,2

Австралия и Новая Зеландия

94,8

83,5

74,7

73,3

66,4

70,6

68,6

84,5

Япония

78,7

126,4

134,4

140,8

149,8

151,9

121,0

103,1

Страны первого мира**

100

100

100

100

100

100

100

100,0

Восточная Европа

—

—

—

—

11,1

10,6

13,4

18,6

Бывший СССР, включая Российскую Федерацию

—

—

—

—

10,7

5,9

4,6

8,2

Российская Федерация

—

—

—

—

14,1

8,2

6,0

11,8

Бывший СССР, исключая Российскую Федерацию

—

—

—

—

7,1

3,6

3,1

4,6

Восточная Европа и бывший СССР***

—

—

—

—

10,8

7,1

6,9

11,0

Источник: Подсчеты основаны на данных Всемирного банка (МПР — 2001, 2006).

Для периода 1960–1995 гг. ВНП подсчитывался в долларах США по курсу 1995 г.; для 2000 и 2005 гг.

ВНП рассчитывался по методу Атласа Всемирного Банка на основе текущего курса доллара США для каждого периода.

* — страны третьего мира:

Страны Африки к югу от Сахары: Бенин, Ботсвана, Буркина-Фасо, Бурунди, Камерун, Центрально-Африканская Республика, Чад, Республика Конго, Демократическая Республика Конго, Кот-д’Ивуар, Габон, Гана, Кения, Лесото, Мадагаскар, Малави, Мавритания, Маврикий, Нигер, Нигерия, Руанда, Сенегал, Южная Африка, Танзания, Того, Уганда, Замбия, Зимбабве;

Латинская Америка: Аргентина, Боливия, Колумбия, Коста-Рика, Доминиканская Республика, Эквадор, Сальвадор, Гватемала, Гаити, Гондурас, Ямайка, Мексика, Никарагуа, Панама, Парагвай, Перу, Тринидад и Тобаго, Уругвай, Венесуэла;

Западная Азия и Северная Африка: Алжир, Египет, Марокко, Саудовская Аравия (для 1970 г. — 1971 г.), Судан, Сирия, Тунис (для 1960 г. — 1961 г.), Турция;

Южная Азия: Бангладеш, Индия, Непал, Пакистан, Шри-Ланка;

Восточная Азия: Китай, Гонконг, Индонезия, Южная Корея, Малайзия, Филиппины, Сингапур, Тайвань (Национальное статистическое агентство Тайваня);

** — страны первого мира:

Северная Америка: Канада, США;

Западная Европа: Австрия, Бельгия, Дания, Финляндия, Франция, Германия, Люксембург, Нидерланды, Норвегия, Швеция, Швейцария, Великобритания;

Южная Европа: Греция, Ирландия, Израиль, Италия, Португалия, Испания;

Австралия и Новая Зеландия; Япония;

*** — страны, относящиеся к Восточной Европе и бывшему СССР:

Восточная Европа: Албания, Болгария, Хорватия, Чешская Республика, Венгрия, Польша, Румыния, Словакия, Словения;

Бывший СССР: Армения, Азербайджан, Белоруссия, Эстония, Грузия, Казахстан, Киргизия, Латвия, Литва, Молдавия, Российская Федерация, Таджикистан, Туркменистан, Украина, Узбекистан.

Даже если это действительно так, то рост конкуренции — это крайне узкое объяснение причин двойного перераспределения доходов, о котором говорилось выше: внутри стран — от групп с низким доходом в группы с высоким доходом и на международном уровне — от стран со средним уровнем доходов в страны с низкими и высокими доходами. Однако такое предположение не выдерживает эмпирической проверки, преимущественно в связи с тем, что до и после принятия в США доктрины «Альтернативы нет!» преобладающей чертой мировой экономики было наличие и возрастание излишков капитала в той же (если не в большей) степени, что и наличие неограниченного количества излишков рабочей силы. И если в 1970-е годы возрастающие излишки капитала перераспределялись в основном от стран с высоким уровнем дохода в страны с низким и особенно средним уровнем дохода, что вело к сокращению прибыли, но не заработной платы, то результатом неолиберального переворота стало снижение зарплат за счет увеличения прибыли, и прежде всего масштабное перенаправление движения капитала в Соединенные Штаты. В результате этого перенаправления название доктрины стало говорить само за себя: если до 1980 г. и существовали какие-то альтернативы жесткой конкуренции за все более мобильный капитал, то после того как крупнейшая и богатейшая экономика мира направила дальнейшее экономическое развитие планеты по пути новых непомерных уступок капиталистам, все иные возможности отошли в область теории. Особенно это было заметно в странах третьего и второго мира (преимущественно со средним уровнем доходов), где в результате изменения политики США произошло резкое сокращение спроса на имеющиеся природные ресурсы и возможностей кредитования и инвестирования на выгодных условиях.

Рис 1. Текущий платежный баланс (1980–2005 гг.)

Источник: Международный валютный фонд, база данных «Перспективы развития мировой экономики», сентябрь 2006 г.

О масштабе перенаправленного капитала можно судить по изменению в платежном балансе США. Как показано на рис. 1, в США предполагаемое увеличение предложения дешевой рабочей силы на мировом рынке сопровождалось практически неограниченным притоком капитала из остальных стран мира. Более того, как показано на рис. 2, в 1980-е годы и особенно после кризиса 1997–1998 гг. в Восточной Азии этот неограниченный объем капитала поступал из бывших стран третьего и второго мира. В чем бы ни состояла причина смещения расстановки сил от трудящихся к капиталистам в США, где это смещение началось раньше и было более заметным, чем в других богатых странах, его нельзя отнести на счет увеличения предложения дешевой рабочей силы на мировом рынке, не сопровождавшегося соответствующим увеличением предложения капитала, как утверждают Фриман и другие ученые.

В странах с низким и средним уровнем дохода сложилась совершенно иная ситуация. Там перенаправление движения мирового капитала в сторону США привело к тому, что наплыв капитала, наблюдавшийся в 1970-е годы, в 1980-е неожиданно сменился его нехваткой. Эта нехватка, первым сигналом которой стал дефолт Мексики в 1982 г., оказалась самым важным фактором, способствовавшим одновременно ужесточению конкуренции между странами и сильному расхождению между южными регионами, как показано в табл. 1. Некоторым регионам (особенно Восточной Азии) удалось воспользоваться ростом спроса на дешевые промышленные товары со стороны США, возникшим в результате либерализации торговли и увеличения дефицита торгового баланса этой страны. Этим регионам перенаправление капитала в США пошло на пользу, поскольку улучшение структуры платежного баланса привело к уменьшению необходимости конкурировать со Штатами на мировых финансовых рынках — более того, некоторые из этих регионов стали крупнейшими кредиторами США. Другие регионы (особенно Латинская Америка и Африка к югу от Сахары), напротив, не смогли успешно конкурировать за долю североамериканского рынка сбыта. В этих регионах, как правило, возникал дефицит платежного баланса, в результате чего они оказывались в безнадежном положении, будучи вынужденными конкурировать напрямую с США на мировых финансовых рынках. Американские бизнесмены и государственные ведомства смогли извлечь выгоду из обоих сценариев, реализовавшихся в южных регионах: «победители» с готовностью предоставляли им дешевые товары и кредиты, а «проигравшим» приходилось волей-неволей уступать им активы по бросовым ценам. Как показано в табл. 1, в итоге США удалось переломить тенденцию к экономическому спаду, а выгоды и потери южных регионов по сравнению с Севером уравновесили друг друга.

Коротко говоря, основным двигателем ужесточения конкуренции на рынке труда и в южных странах стала не интеграция якобы неограниченных трудовых ресурсов Китая и Индии в мировую экономику, а организованная США неолиберальная контрреволюция. Акцент, который Фриман делал на неограниченный объем предложения дешевой рабочей силы, действительно подчеркивает тот факт, что победителями из конкуренции, спровоцированной контрреволюцией, вышли южные регионы, обладавшие обширными низкопроизводительными трудовыми ресурсами в сельскохозяйственной сфере, которые можно было перенаправить в более высокопроизводительную сферу промышленности и обслуживания. Так, Джеффри Сакс и Вин Тай Ву утверждали, что наличие масштабного сельскохозяйственного сектора и было тем фактором, который обусловил больший успех экономических реформ в Китае по сравнению с Россией^12.

Однако подобные аргументы не выдерживают критики по двум причинам. Во-первых, Томас Равски в связи с трактовкой «китайского чуда», предложенной Саксом и Ву, задавался следующим вопросом: «Если миллионы плохо образованных страдающих от безработицы крестьян в зарегулированной стране — это “преимущества отсталости”, то почему мы не наблюдаем признаков высокого роста в Египте, Индии, Бангладеш, Пакистане, Нигерии и других странах, давно обладающих такими “преимуществами”?»13. Во-вторых, наличие большого количества низкопроизводительных сельскохозяйственных рабочих — это не только источник трудовых ресурсов, которые можно эксплуатировать. К примеру, марксисты давно говорят о том, что развитие капитализма приводит к увеличению емкости рынка труда, из-за чего реальная заработная плата не может расти столь же быстро, сколь и производительность труда, и наличие большого количества сельскохозяйственных рабочих, не имеющих возможности добывать средства к существованию — это не преимущество, а фактор, сдерживающий экономическое развитие^14. Вследствие этого возникает вопрос о том, является ли наличие большого количества крестьян, лишь частично лишенных возможности добывать средства к существованию, как в Китае, более серьезным конкурентным преимуществом для привлечения капитала и содействия экономическому росту, чем наличие безработных и полубезработных жителей городов и пригородов, которых в Африке к югу от Сахары и в Латинской Америке больше, чем в Китае. Если это так, возможно, нам стоит пересмотреть или полностью отвергнуть марксистские теории о запасах трудовых ресурсов и накоплении путем лишения собственности? А если нет, какие еще обстоятельства могли обусловить успех Китая по сравнению с Африкой к югу от Сахары и Латинской Америкой и выгоду, извлеченную им из мировой экономической конъюнктуры, создавшейся в результате неолиберальной контрреволюции?

II. Реформы в Китае и Вашингтонский консенсус

Главные пропагандисты Вашингтонского консенсуса — Всемирный банк, МВФ, министерства финансов США и Великобритании, а также газеты The Financial Times и The Economist — с гордостью замечали, что сокращение мирового неравенства доходов и бедности, которые сопровождали экономический рост Китая начиная с 1980 г., могут быть результатом соблюдения Китаем рекомендаций по развитию его экономики^15. Как отмечал Джеймс Гэлбрейт (James Galbraith), данному заявлению противоречит как длинный список экономических бедствий, которые стали результатом слепого следования подобным рекомендациям в странах Африки к югу от Сахары, в Латинской Америке и республиках бывшего СССР, так и тот факт, что, во-первых, и Китай, и Индия, «в 1970-х годах старались не иметь дела с западными банками и избежали долгового кризиса»; во-вторых, «и по сей день продолжают контролировать капитал, поэтому «cпекулятивный денежный капитал не может свободно перемещаться из одного финансового центра в другой»; и, в-третьих, «обеспечивают значительное присутствие государства в секторе тяжелой промышленности». Но в целом Китай и Индия проделали отличную работу. «Случилось ли это благодаря реформам или нормам, которые они продолжали применять? Правильный ответ, без сомнения, таков: частично благодаря и тому, и другому»16.

Что касается Китая, мнение Гэлбрейта совпадает с точкой зрения Джозефа Стиглица (Joseph Stiglitz), который считает, что причины успеха реформ в Китае по сравнению с их провалом в странах бывшего СССР могут заключаться в следующем: 1) страна продолжала придерживаться принципа постепенности вместо шоковой терапии, предлагаемой Вашингтонским консенсусом; 2) власти Китая понимали, что социальную стабильность можно сохранить, если только создание новых рабочих мест происходит параллельно со структурными преобразованиями; 3) прилагались усилия для эффективного перераспределения трудовых ресурсов, перемещение которых началось в связи с активизацией конкуренции^17. Безусловно, реформы в Китае действительно вынудили государственные предприятия конкурировать друг с другом, с иностранными корпорациями, и в особенности с множеством недавно созданных частных, получастных и коллективных предприятий. Тем не менее, несмотря на то что ужесточение конкуренции привело к резкому снижению доли государственных предприятий в сферах занятости и производства по сравнению с периодом 1949–1979 гг., роль китайского правительства в стимулировании развития не снизилась. Напротив, власти страны инвестировали значительные средства в развитие новых отраслей, создание новых зон экспортного производства (ЗЭП), в расширение и модернизацию системы высшего образования, а также в основные проекты развития инфраструктуры. Ни в одной стране с сопоставимым уровнем дохода на душу населения никогда не проводилось инвестиций подобного масштаба.

Благодаря огромному размеру территории и населения страны эта политика позволила правительству Китая успешно сочетать преимущества экспортно ориентированной индустриализации, главным стимулом которой стали иностранные инвестиции, и достоинства эгоцентричной национальной экономики, которая защищена от внешнего воздействия при помощи неофициальных языковых, таможенных и институциональных барьеров, преодоление которых невозможно без местных посредников. Хорошим примером такого сочетания служат огромные зоны экспортного производства, которые когда-то были созданы китайским правительством с нуля, а сегодня обеспечивают занятость двум третям работников зон экспортного производства во всем мире. Благодаря огромному размеру территории и объему трудовых ресурсов Китай смог создать три основных производственных кластера, каждый из которых имеет собственную специализацию: район дельты реки Чжуцзян отведен под трудоемкое производство и сборку запчастей; в районе дельты реки Янцзы находятся капиталоемкая отрасль и заводы по производству автомобилей, полупроводников, мобильных телефонов и компьютеров, а Чжунгуаньцунь в Пекине — это Силиконовая долина Китая, где университеты, предприятия и государственные банки при непосредственной поддержке правительства страны сотрудничают в области развития информационных технологий^18.

Разделение труда между ЗЭП иллюстрирует стратегию китайского правительства, которая нацелена на стимулирование развития наукоемких отраслей с сохранением поддержки трудоемких секторов экономики. В рамках данной стратегии китайское правительство сосредоточилось на модернизации и расширении системы образования: масштаб и темпы этих реформ являются беспрецедентными даже для Восточной Азии. Благодаря исключительным усилиям по развитию системы начального образования, предпринятым во время правления Мао Цзэдуна, ежегодное количество выпускников вузов в стране в период с 2001-го по 2005 г. возросло в три раза и составило почти 3 млн человек. В результате по абсолютному количеству выпускников государственных вузов Китай может соперничать со странами, которые отличаются значительно более высоким уровнем жизни. Несмотря на то что рост числа выпускников, несомненно, сопровождался снижением качества образования, внедрение программы девятилетнего обязательного образования (NYCE) к концу 2002 г. в районах, где проживает 90% населения страны, является впечатляющим достижением. Кроме того, студенты из Китая представляют собой самую многочисленную группу иностранных студентов в США, и их количество быстро увеличивается в Европе, Австралии, Японии и других странах мира. Правительство Китая прилагает все усилия для того, чтобы убедить китайских студентов вернуться домой из-за рубежа по завершении программ обучения и получении дипломов, и многие из них, в том числе практикующие ученые и руководители предприятий, принимают решение вернуться на родину из-за возможностей, которые открываются перед ними благодаря стремительному росту китайской экономики^19.

Иными словами, принцип постепенности, в соответствии с которым осуществлялись экономические реформы, и компенсационные действия, с помощью которых правительство стремилось обеспечить тесное взаимодействие между расширяющимся национальным рынком и новым социальным разделением труда, резко контрастируют с утопической верой неолиберализма в преимущества шоковой терапии, минимизации роли государства и саморегулирования рынка. Стимулируя экспорт и импорт технологического ноу-хау, китайское правительство искало поддержки со стороны иностранного капитала и китайской диаспоры и их интересов. В этих отношениях, однако, китайское правительство сохранило свое преимущество, став одним из главных кредиторов ведущей капиталистической державы (США) и принимая помощь на тех условиях, которые соответствуют национальным интересам Китая. Даже при большом желании никто не сможет утверждать, что Китай служит иностранным капиталистическим интересам^20. Даже широко распространенное представление о том, что все отрасли высоких технологий в Китае контролируются иностранным капиталом, не учитывает тот факт, что в производстве высокотехнологичных товаров, таких как мобильные телефоны, персональные компьютеры, бытовая техника и электроника, основное место занимают местные китайские компании и совместные предприятия^21.

Ужесточение конкуренции между государственными и частными предприятиями, несомненно, привело к значительным нарушениям принципов гарантированной занятости, действовавших в городах в период правления Мао Цзэдуна, а также к резкому росту случаев чрезмерной эксплуатации, в первую очередь работников-мигрантов^22. Тем не менее эти трудности необходимо рассматривать в контексте государственной политики, которая не допускала применения одной из ключевых неолиберальных рекомендаций о том, что благосостоянием работников необходимо пожертвовать во имя прибыли. Дэвид Швейкарт (David Schweickart) отметил, что:

«Китай вошел в полосу реформ при отсутствии капиталистического класса как такового. Это чрезвычайно важный факт. Не было не только имущего класса, способного заблокировать любое серьезное структурное изменение, но и капиталистического класса. Последнему было разрешено появиться (и его появление всячески поощрялось), и он отличался гораздо большей предприимчивостью, чем давно доминирующие капиталистические классы, а следовательно, приносил большую пользу обществу в целом».

Кроме того, история Китая в двадцатом веке показала своим правящим группам, что масштабное недовольство рабочих или крестьян может подвергнуть серьезной опасности все достижения революции и последующих реформ и что только одни репрессии не помогут. «Такое обстоятельство — реальная угроза массового недовольства и возможного хаоса — отсутствует на Западе. В определенной степени оно присутствует во многих странах Юга, но там структура и баланс классовых сил очень отличаются от существующих в Китае»23.

В результате такого баланса классовых сил в официальном секторе труда Китая работникам совместных предприятий гарантировалось более щедрое обязательное медицинское обслуживание, пенсионное обеспечение и ряд других льгот, чем в странах с сопоставимым или более высоким уровнем дохода на душу населения, и при этом процедура увольнения работников была более сложной. Более того, распространение высшего образования, быстрый рост возможностей альтернативной занятости в новых отраслях экономики, а также налоговые льготы в сфере сельского хозяйства и другие реформы, убеждающие сельских жителей более активно участвовать в развитии сельского хозяйства, привели к нехватке рабочей силы, что подорвало практику чрезмерной эксплуатации труда мигрантов. «Мы стали свидетелями окончания золотого периода сверхдешевого труда в Китае, — заявил недавно один из экономистов банка Goldman Sachs. — Рабочих рук много, но поток необразованных работников снижается... Китайские работники... поднимаются вверх по цепочке создания ценности быстрее, чем мы ожидали»24.

Принцип постепенности реформ и действия государства, направленные на расширение и обновление социального разделения труда, масштабное распространение образования, подчинение капиталистических интересов стимулированию национального развития, а также активная поддержка межкапиталистической конкуренции способствовали появлению нехватки рабочей силы. Но наиболее решающим фактором, вероятно, было расширение внутреннего рынка и улучшение условий жизни в сельских районах благодаря реформам. Введение системы экономической ответственности (Household Responsibility System) стало ключевой реформой 1978–1983 гг. В результате данной реформы полномочия по принятию решений и осуществлению контроля над излишками сельскохозяйственной продукции перешли обратно от общин к сельским домохозяйствам. В сочетании с существенным повышением закупочных цен на сельскохозяйственную продукцию в 1979 и 1983 гг. данная система привела к развитию фермерства, закрепившему более раннюю тенденцию предприятий общин и бригад переходить к производству несельскохозяйственной продукции. Хотя государство и призывало сельских работников «покинуть землю, не покидая деревню» и принимало различные меры для ограничения территориальной мобильности, в 1983 г. сельским жителям было разрешено организовывать транспортировку на большие расстояния и заниматься маркетингом в целях сбыта своей продукции, а в 1984 г. произошло новое ослабление ограничений, которое позволило фермерам работать в соседних городах на создаваемых коллективных поселковых и деревенских предприятиях (TVE)25.

Появлению TVE способствовали также две другие реформы: налоговая децентрализация, в соответствии с которой местные органы власти получили право принимать самостоятельные решения по содействию экономическому росту и использованию финансового профицита в качестве поощрений; и переход к оценке кадров на основании экономических показателей их территорий, что стало для местных органов власти мощным стимулом поддержания экономического роста. Таким образом, TVE стали площадками по развитию предпринимательского потенциала партийных кадров и государственных чиновников и ориентации их энергии на развитие регионов. Будучи финансово независимыми, такие предприятия также стали главными агентами по перераспределению избыточной рабочей силы сельского хозяйственного сектора в пользу трудоемкой промышленности, способной успешно использовать излишки кадров сельского хозяйства^26. Результатом стал стремительный рост сельской рабочей силы, занятой несельскохозяйственными операциями, — с 28 млн в 1978 г. до 176 млн в 2003 г. Существенная часть прироста пришлась на TVE, которые между 1980 и 2004 гг. создали почти в четыре раза больше рабочих мест, чем было сокращено в государственном секторе и коллективных городских объединениях, а к концу указанного периода на таких предприятиях трудилось в два раза больше работников, чем в иностранных, частных и совместных городских предприятиях вместе взятых^27.

Как признал Дэн Сяопин в 1993 г., бурный рост TVE застал китайских лидеров врасплох. Только в 1990 г. государство вмешалось, чтобы легализовать и урегулировать их деятельность путем предоставления всем жителям городов и деревень коллективного права собственности, и наделило местные органы власти полномочиями по назначению и увольнению руководителей таких предприятий, а также делегированию этих полномочий государственным ведомствам. Распределение прибыли TVE также было регламентировано: так, владельцам предписывалось реинвестирование более половины прибыли предприятия для модернизации и расширения производства и увеличения премиальных фондов и фондов социального обеспечения. Оставшиеся средства полагалось направить на развитие аграрной инфраструктуры, создание технологических услуг, повышение общественного благосостояния и инвестирование в новые предприятия. В конце 1990-х были предприняты попытки по преобразованию расплывчато сформулированных прав собственности в некоторую форму долевого владения или полную частную собственность. Но обеспечить исполнение всех требований затруднительно, а TVE отличаются таким разнообразием форм владения на местном уровне, что классифицировать их весьма сложно^28.

И все же, несмотря на разнообразие организационных структур или, возможно, благодаря ему, TVE внесли ключевой вклад в успех реформ. Во-первых, их трудоемкость позволила поглотить излишки сельской рабочей силы и поднять доходы сельского населения без существенного увеличения миграции в городские районы. В действительности большую часть мобильной рабочей силы в 1980-х представляли фермеры, которые покидали сельские хозяйства, чтобы работать на сельских коллективных предприятиях. Во-вторых, деятельность TVE мало регулировалась, и потому их выход на многочисленные рынки усилил конкуренцию и вынудил повысить эффективность своей работы не только государственные, но и все городские предприятия^29. В-третьих, став основным источником сельскохозяйственных налоговых поступлений, TVE снизили фискальную нагрузку на крестьян и, таким образом, поспособствовали укреплению социальной стабильности^30. В-четвертых и в-главных, благодаря реинвестированию прибыли и аренды на местном уровне государственные TVE увеличили размер внутреннего рынка и создали условия для привлечения новых инвестиций, возникновения новых рабочих мест и разделения труда. Как показала Лили Тсай (Lily Tsai) на примере масштабного исследования в сельских районах Китая, принадлежность к определенной семье или религиозной общине представляет собой эффективную замену формальных демократических и бюрократических механизмов контроля и учета, так как позволяет подчинять местных чиновников неофициальным правилам и нормам, вынуждая их тем самым обеспечивать надлежащий уровень необходимых общественных благ и поддерживать социальную стабильность^31. Уникальная роль TVE как государственных предприятий стала характерной особенностью «Золотого века» Китая (1978–1996 гг.) в эпоху реформ после правления Мао Цзэдуна. «Ни в одной другой переходной экономике, — отмечает Барри Нотон (Barry Naughton), — государственные предприятия не играли в развитии экономики такую значимую роль, которая была отведена поселковым и деревенским предприятиям в Китае»32.

Безусловно, с середины 1990-х весь сектор TVE подвергся радикальным преобразованиям. Ужесточение конъюнктуры (включая смещение национальной государственной политики в сторону развития регулятивных механизмов, интеграции рынков и усиления конкуренции) привело к значительному замедлению общих темпов роста TVE. Многие TVE были реорганизованы и преобразованы в частные компании. А некоторые государственные TVE были реорганизованы в акционерные общества, находящиеся в собственности работников. В 2003 г. в акционерных кооперативах было занято 3,7 млн работников^33. Во многих районах правительство сохранило долю в фирме и попыталось наладить управление совместным предприятием вместе с частными руководителями. В действительности сейчас достаточно сложно определить, какое предприятие среди TVE в Китае является частной фирмой, так как доля местных органов власти в предприятиях может составлять от 20 до 50%34.

После 1996 г. TVE продолжали расти, хотя их темпы роста стали ближе к общему росту ВВП, чем ранее. Доля TVE в ВВП страны увеличилась с 26% в 1996 г. до 30% в 1999 г. и оставалась на этом уровне вплоть до 2004 г. Что более важно, даже после реорганизации TVE сохраняли тесные связи с членами сельских общин и продолжали вкладывать средства в развитие местных территорий^35. Об этом свидетельствуют и наши собственные наблюдения в провинции Шаньдун, сделанные в 2005 г. Когда один из авторов данного доклада спросил руководителя и владельца приватизированного TVE по производству кабелей, которое с середины 1990-х являлось одним из крупнейших предприятий–производителей кабелей по всей стране, о том, что заставляет его компанию продолжать реинвестировать прибыль в местном масштабе даже после приватизации его компании, он ответил: «Несмотря на то что правительство призывает тебя сначала разбогатеть самому, мы, деревенские, привыкли заботиться друг о друге. Между нами существуют настолько тесные связи, что человек, которого обвинят в том, что он разбогател и забыл о своих деревенских друзьях и близких, просто здесь не уживется». Помимо социальных стимулов существуют также политические преимущества, такие как членство в Коммунистической партии, представительство в Народном собрании или назначение на административную должность в сельском регионе, ради получения которых руководители TVE и предприниматели готовы реинвестировать прибыль в развитие собственных сельских общин^36.

Сравнивая особенности развития Китая и ЮАР, где местное крестьянство на протяжении длительного периода было лишено средств производства и не могло найти работу по найму в связи с отсутствием соответствующего спроса, Джиллиан Харт (Gillian Hart) также отметила тот вклад, который TVE внесли в становление местных территорий благодаря реинвестированию и перераспределению прибыли на местном уровне и использованию этих средств для развития школ, клиник и других форм общественного потребления. Кроме того, относительно равноправное распределение земли между местными семьями позволило жителям многих TVE зарабатывать на жизнь за счет интенсивного возделывания собственных крошечных участков земли и одновременной работы в промышленных или иных несельскохозяйственных предприятиях. В действительности «ключевой силой, которая стимулировала рост [TVE], являлось то, что в отличие от городских компаний они не должны были предоставлять работникам жилье, а также медицинское, пенсионное и прочее обеспечение. В результате предприятия избежали большей части затрат на воспроизводство рабочей силы». Далее Харт заключила, что данная модель существует не только в Китае, но и на Тайване.

«В Китае и на Тайване были проведены — и в этом заключается их существенное отличие от ЮАР — реформы перераспределения земли, начавшиеся в конце 1940-х годов и разрушившие власть лендлордов. Политические силы, которые привели в действие аграрные реформы в Китае и на Тайване, были одновременно тесно связаны и кардинально отличались. Тем не менее в Китае социалистического периода и в Китае постсоциалистического периода, а также на «капиталистическом» Тайване перераспределительные реформы, которые определили аграрные трансформации, были отмечены быстрым децентрализованным накоплением промышленного потенциала без лишения права собственности на землю... То, что некоторые наиболее впечатляющие примеры развития промышленного производства во второй половине двадцатого века стали возможны без лишения крестьян-работников права собственности на землю, не только проливает свет на отчетливо «незападные» формы накопления, которые являются основой глобальной конкуренции... [Это также должно заставить нас] пересмотреть телеологические предположения о “первоначальном накоплении”, которое считает лишение права собственности естественным сопутствующим обстоятельством капиталистического развития»37.

Предположение Харт о том, что экономический успех Китая может основываться на модели накопления без лишения права собственности, возвращает нас к вопросу о том, является ли большое количество крестьян, которые были лишь частично ограничены в доступе к средствам существования, как китайцы, большим конкурентным преимуществом с точки зрения стимулирования экономического роста, чем значительная доля городских и полугородских безработных и частично занятых работников, которые в избытке имеются в странах Африки к югу от Сахары и Латинской Америке. Ответ, очевидно, положительный, но при условии, что государству удается успешно использовать крестьянство не только как источник обширной дешевой рабочей силы, но и как обладателей предпринимательской энергии и управленческих навыков, которые позволяют им эффективно распределять эти ресурсы, расширяя тем самым национальный рынок и создавая возможности для новых форм разделения труда. Несмотря на огромный успех реформ Дэн Сяопина, их эффективность во многом зависела от двух традиций, которые предшествовали реформам и создали для них необходимые предпосылки: традиции китайской промышленной революции восемнадцатого века и более современной традиции социалистической революции. Теперь давайте рассмотрим эти традиции.

III. Наследие китайской промышленной
и социалистической революций

Как утверждает Каору Сугихара (Kaoru Sugihara), в Китае в XVIII — начале XIX вв. происходила «индустриальная революция», которая положила начало особой восточноазиатской технологической и институциональной модели развития и предопределила ответ Восточной Азии на возможности и вызовы индустриальной революции Запада. Особую важность в этом отношении представляет формирование институциональных рамок трудоемкого производства на базе домашних хозяйств или, в меньшей степени, сельских общин. В противоположность общепринятому мнению о том, что мелкосерийное производство не в состоянии служить источником экономического развития, эти институциональные рамки имели важное преимущество перед массовым производством, основанным на классовом расслоении, которое доминировало в Англии приблизительно в это же время. В то время как английские рабочие были лишены возможности участвовать в управлении и развивать навыки межличностных отношений, необходимых для гибкой специализации, в Восточной Азии

«отдавалось предпочтение развитию умения многозадачности перед узкой специализацией и в противовес индивидуализму поощрялось взаимодействие с другими членами семьи. Кроме того, для каждого члена семьи было важным найти свое место в производственно-организационной модели фермы, уметь гибко реагировать на возникающие вызовы, принимать активное участие в решении проблем, касающихся управления производством, предугадывать и предотвращать появление потенциальных проблем. Управленческие навыки, которые сформировались на базе технических, — это те умения, в которых существовала острая необходимость на этом уровне»38.

Более того, для такой модели были характерны низкие транзакционные издержки торговли и относительно невысокий риск, связанный с техническими инновациями. Несмотря на то что существующие в Восточной Азии институциональные рамки практически не оставляли места для масштабных инноваций, инвестиций в основной капитал или торговли на большие расстояния, они создали великолепную возможность для развития технологий, основанных на интенсификации труда, которые увеличивали среднедушевой ежегодный доход, даже если дневная или часовая производительность труда не росла. Различия между развитием такого рода и развитием по западному образцу и предопределило смещение в сторону преимущественного использования трудовых ресурсов перед иными ресурсами^39.

Точка зрения Сугихары о наследии китайской индустриальной революции находит свое подтверждение в исследованиях Харта (Hart), в которых отмечается, что интенсивная культивация небольших участков земли на муниципальных предприятиях (TVE) сопровождалась промышленными и другими видами несельскохозяйственных работ, а также инвестициями в улучшение качества труда. Не менее важным в этом отношении представляется стремление максимально продуктивно использовать человеческие ресурсы, а также обеспечить применение соответствующих управленческих и общих технических навыков на уровне семьи. В сочетании с реформами образования, которые были проведены во времена китайской революции, о чем уже упоминалось выше, данное стремление прослеживается даже на городских предприятиях, главное конкурентное преимущество которых проявляется в использовании дешевой образованной рабочей силы вместо дорогого оборудования и высокооплачиваемых менеджеров. В качестве примера можно привести автомобильный завод Wanfeng возле Шанхая, на котором вы не увидите ни одного робота. Там, как и на многих других китайских заводах, у сборочного конвейера стоят шеренги молодых людей — выпускников технических школ, все оборудование которых практически ограничивается большими электродрелями, гаечными ключами и резиновыми молотками. Моторы и панели кузовов, для перемещения которых с места на места на Западе используются автоматические конвейеры, здесь переносятся вручную или при помощи тележки. Отказываясь от использования оборудования, которое стоит много миллионов долларов США, компания Wanfeng может позволить себе установить цену на свои роскошные, ручной сборки автомобили Jeep Tributes на Ближнем Востоке в пределах 8000–10 000 долл. США^40. Более того, в полном соответствии с выводами Сугихары в китайском бизнесе дешевая образованная рабочая сила используется не только вместо дорогостоящего оборудования, но и вместо высокооплачиваемых менеджеров. «Несмотря на огромное количество рабочих на фабриках Китая, число управляющих ими менеджеров по западным стандартам удивительно невелико … великолепный пример невероятной самоорганизации [труда]»41.

Наследие китайской индустриальной революции могло бы и не уцелеть, и тем более не получить своего дальнейшего развития, если бы не китайская социалистическая революция, которая трансформировала заложенные ранее традиции.

«При всех ошибках, хаосе и человеческих страданиях, которые наблюдались в годы правления Мао Цзэдуна, эти три десятилетия в Китае отмечены серьезными трансформационными процессами. В 1949 г. Китай был гораздо более бедной и менее индустриализированной страной, чем Россия к моменту прихода к власти в ней большевиков тридцатью двумя годами ранее. К 1979 г. в промышленности Китая было занято около 50 млн рабочих, и на нее приходилось более половины ВВП страны. Валовой выпуск в промышленности вырос в 38 раз, а в тяжелой промышленности — в 90 раз. В Китае выпускались реактивные самолеты, современные морские суда, ядерное оружие и баллистические ракеты. В сельской местности были построены гигантские ирригационные сооружения и системы контроля за водными ресурсами. Огромная прослойка необразованного населения получила образование. С нуля была создана система общественного здравоохранения. Средняя продолжительность жизни увеличилась с 35 до 65 лет. И все это было достигнуто практически без получения внешней помощи, что означает, что Китай вступил в эпоху реформ с нулевым внешним долгом»42.

И в самом деле, как показано на рис. 3 и 4, в то время как доходы на душу населения наиболее существенно начали расти начиная с 1980 г. (смещение по вертикали), рост средней продолжительности жизни взрослого населения, а также, в меньшей степени, уровня его образования как основы благосостояния начался задолго до 1980 г. (смещение по горизонтали). Эти данные убедительно свидетельствуют в пользу точки зрения о том, что «без достижений режима Мао результаты рыночных реформ 1979 г. и последующих лет не были бы столь значительны, какими они являются на сегодняшний день»43.

Рис 3. Доход на душу населения и средняя продолжительность жизни, 1960–2000 гг.

Источник: Подсчет на основе данных Всемирного банка о ВНП, средней продолжительности жизни и численности населения — данные мировых показателей развития Мирового банка за 2004 и 2001 гг.

Рис 4. Доход на душу населения и грамотность среди взрослого населения, 1970–2000 гг.

Источник: Подсчет на основе данных Всемирного банка о ВНП, средней продолжительности жизни и численности населения — данные мировых показателей развития Мирового банка 2004, 2001 гг. и данные об уровне грамотности среди взрослых Отдела народонаселения ООН, 2005 г.

В этой связи следует особо отметить, что успешные, в отличие от бывшего Советского Союза, рыночные реформы в Китае нельзя полностью соотносить с наличием огромного сельскохозяйственного сектора, как это делают Сакс и Ву, или постепенностью и направленностью реформ на улучшение благосостояния, как это происходит в исследованиях Стиглица и др. Важно также прежде всего принять во внимание фундаментальные различия в революционных традициях Китая и России. Эти различия возникли из-за отличительных особенностей идеологии марксизма-ленинизма в Китае, впервые проявились при формировании Красной Армии в конце 1920-х годов и полностью сформировались в конце 1930-х годов, когда Япония захватила прибрежные регионы Китая. Как справедливо указывает Мехнад Дасаи (Meghnad Desai), в отличие от партии большевиков в России коммунистическая партия Китая, прежде чем прийти к власти в 1949 г., в течение полутора десятков лет вынуждена была бороться за поддержку крестьянства. И в процессе этой борьбы они «сформировали новый подход в идеологии, при котором научились реагировать на потребности населения в пределах единой партии»44.

Данная инновация в идеологии включает в себя два компонента. Первый из них — это замещение революционного аспекта теории Ленина о партии как ведущей части класса концепцией теории Мао о «линии масс», в рамках которой партия выступает не только как учитель, но и как ученик масс. По словам Джона Фэйрбэнка (John Fairbank), «эта концепция «из масс в массы» была своего рода демократией, которая соответствовала традициям Китая, в которых управление наиболее эффективно осуществляется тогда, когда руководитель выражает интересы местного населения»45. Второй инновационной составляющей коммунизма в Китае стала ориентация на крестьянство как на революционный класс, а не на городской пролетариат, как у Маркса и Ленина. В конце 1930-х годов вдалеке от территорий, на которых происходила экспансия капитализма посредством хорошо обученных и вооруженных Западом армий Гоминьдана, в отдаленных и беднейших областях, в среде крестьянства пустила корни Коммунистическая партия и Красная Армия Китая. Итогом этого явился, по меткому определению Марка Селдена (Mark Selden), «двунаправленный процесс социализации», в результате которого партия и армия преобразовали подчиненную страту китайского сельского общества в мощную революционную силу и были в свою очередь преобразованы идеями и ценностями этой страты^46.

Комбинация двух вышеперечисленных факторов и основных положений марксизма-ленинизма составляет фундамент революционной традиции Китая, объясняет ключевые аспекты его экономического развития до и после реформ. И в первую очередь помогает понять, почему, в отличие от СССР Сталина, в Китае эпохи Мао модернизация сопровождалась не притеснением крестьянства, а его экономическим подъемом и повышением уровня образования. Во-вторых, это объясняет, почему китайская модернизация до и после реформ базировалась не только на интернационализации западной индустриальной революции, но и на возрождении особенностей, заложенных еще местной индустриальной революцией сельскохозяйственного типа. В-третьих, это проливает свет на концепцию Мао Цзэдуна, согласно которой «переобучение» партийных чиновников и интеллигенции на селе помогает бороться с тенденцией возникновения городской буржуазии в их среде. И наконец, это объясняет, почему реформы Дэн Сяопина начались с сельского хозяйства в 1980-х годах, а именно это десятилетие было отмечено наиболее интенсивными реформами в Китае, в то время как переосмысление политики Цзян Цзэминем (Jiang Zemin) в 1990-х годах и несбалансированное развитие сельских и городских районов в пользу последних привели к острому имущественному расслоению населения^47, а также почему последние изменения в политике Ху Цзиньтао (Hu Jintao) под лозунгом «нового социалистического общества в сельской местности» направлены на повышение уровня здравоохранения, образования и благосостояния в сельских регионах.

Краеугольным камнем такой комплексной традиции является ключевая задача по управлению и развитию страной, в которой сельское население превышает все население Африки, Латинской Америки или Европы. Никакая другая страна, за исключением Индии, никогда даже отдаленно не сталкивалась с такой проблемой. Рассматривая вопрос в этом ключе, следует признать, что, как бы болезненно это ни было для прослойки городских служащих и интеллигенции, культурная революция вернула страну к сельским истокам китайской революции и заложила основы для успеха экономических реформ. Достаточно упомянуть, что в ее ходе крах городских предприятий привел к резкому росту спроса на продукцию сельских компаний, значительно увеличив число предприятий коммун и бригад, на базе которых впоследствии развились многие TVE^48. В то же время культурная революция поставила под угрозу не только власть партийных чиновников и политические достижения китайской революции, но и модернизацию как компоненту революционной традиции. И отказ от культурной революции в пользу экономических реформ стал необходимым звеном возрождения этой компоненты. К середине и концу 1990-х годов, однако, сам успех такого возрождения стал подрывать идеалы революции. О развитии этого процесса в особенности явственно сигнализируют две тенденции: ускорение имущественного расслоения населения и рост недовольства течением и результатами реформ.

Огромный разрыв в доходах сельского и городского населения, который стал результатом рыночных реформ, является установленным фактом. Коэффициент Джини, к примеру, вырос в Китае с 0,28 (очень низкий) в 1983 г. до 0,45 (достаточно высокий) в 2001 г. и до 0,47 в 2007 г.49. До начала 1990-х годов такая тенденция была полностью ожидаемой как результат стратегии несбалансированного развития, ориентированной на наиболее активную часть общества. Кроме того, данные Всемирного банка свидетельствуют о постоянном снижении уровня бедности в этот период. Так, удельный вес населения, живущего на менее чем 1 долл. США в день, снизился с более 60% в 1980 г. до менее 20% в 1997 г. Увеличение уровня относительной депривации, вызванное ростом неравенства, сопровождалось, таким образом, абсолютным снижением бедности^50. Более того, рост неравенства, измеряемый синтетическими показателями, такими как коэффициент Джини, отражает скорее улучшение (а не ухудшение) позиций среднего класса. Не менее важным является тот факт, что рост неравенства сопровождался увеличением как интергенерационной (занятость родителей/ занятость детей), так и интрагенерационной (первое место работы/ текущее место работы) мобильности трудовых ресурсов. Таким образом, лица, занятые низкооплачиваемым трудом, имели гораздо большие, чем до проведения реформ, шансы сменить работу на более высокооплачиваемую, и тем самым извлечь выгоду из разницы в оплате труда^51.

В этих обстоятельствах возможности сопротивления растущему неравенству были в значительной степени ограничены, и подавить такое сопротивление не стоило большого труда. Однако со временем наложение этого растущего неравенства на революционную традицию составило серьезную угрозу общественной стабильности. И хотя традиции «массовости» и «двустороннего процесса социализации», безусловно, играли определенную роль в ходе самих реформ^52, чем шире местные и региональные партийные активисты и функционеры использовали свой предпринимательский потенциал в сфере экономики, чем активнее они участвовали в процессах «аккумулирования посредством отчуждения», тем большей фикцией становилась традиция «массовости», а «двусторонний процесс социализации» между верхушкой партии-государства и подчиненными слоями китайского общества уступал место аналогичному процессу между верхушкой партии-государства и нарождающейся буржуазией. И все же по уверенности в себе и боевому задору с представителями подчиненных слоев китайского общества, закаленными в горниле революционной традиции, едва ли могут сравниться еще какие-то народы глобального Юга. При этом лояльное отношение верхушки партии-государства к этой традиции придает упомянутым качествам — уверенности в себе и боевому задору — своего рода легитимность^53.

Последним по времени проявлением этой уверенности в себе и боевого задора была эскалация общественной борьбы как в городах, так и в сельских районах. Число официально зафиксированных случаев «нарушения общественного порядка», т.е. разного рода протестов, волнений и других проявлений социальной нестабильности, возросло с 10 тыс. (1993 г.) до 50 тыс. (2002 г.), 58 тыс. (2003 г.), 74 тыс. (2004 г.) и 87 тыс. (2005 г.). В сельских районах вплоть до 2000 года основными причинами массовых выступлений были высокие налоги, сборы, тарифы и прочие «обременения». Со временем катализаторы народных волнений поменялись: теперь протестная активность все чаще бывает обусловлена захватом значительной части фермерских земель бурно развивающейся промышленностью, а также сектором недвижимости, развитием инфраструктуры, ухудшением экологической обстановки, ростом коррупции среди местных партийно-государственных лидеров. Эпизоды, подобные волнениям 2005 г. в Дунъяне, где прошли протесты против загрязнения окружающей среды местной фабрикой по производству пестицидов (в результате которых работа фабрики была приостановлена), стали в Китае классическим примером, демонстрирующим, что согласованные массовые действия могут вынудить власти пойти навстречу требованиям народа и принять необходимые меры^54.

В городах представители «старого» рабочего класса — рабочие государственных предприятий — с конца 1990-х годов стали реагировать на массовые увольнения организованными протестами, зачастую апеллируя к юридическим стандартам, унаследованным от социалистической традиции, а также к социальному контракту между рабочими и государством под условным названием «железная чаша риса», который действовал в течение первых сорока лет существования КНР. Поначалу политика кнута и пряника, т.е. сочетания репрессий и уступок, позволяла до определенной степени сдерживать протестную энергию. Однако позднее беспрецедентная серия массовых акций ознаменовала вступление в протестную волну «нового» рабочего класса, состоящего главным образом из молодых мигрантов — основной рабочей силы китайской экспортной индустрии. Эта волна в сочетании с растущей активностью городских работников сферы обслуживания дезавуирует западный стереотип об «отсутствии рабочего движения в Китае»: «Приезжайте практически в любой город страны, — пишет Роберт Манро (Robert Munro), — и там почти наверняка будет одновременно проходить несколько крупных акций протеста рабочих». Конечно, пока речь идет о спонтанном и малооформленном рабочем движении, однако как раз таким было рабочее движение в Соединенных Штатах на самом пике своего расцвета — в 1930-е годы^55.

Этот всплеск волнений среди сельского и городского населения стал для руководства КПК сигналом о необходимости поиска более устойчивого баланса — между развитием сельских и городских территорий, между развитием различных регионов и между интересами экономики и общества — а также побудило к принятию новых законов, расширяющих права трудящихся^56. Нынешнее руководство страны (тандем Ху—Вэнь) прикладывает значительные усилия для решения проблем села и возвращения приоритетного статуса программам развития сельской местности. В частности, были отменены сельскохозяйственные налоги; производится сокращение, а иногда и отмена платы за образование для жителей сельских районов; в порядке эксперимента запущена базовая программа медицинского страхования, которая к 2010 году должна охватить все сельское население КНР^57.

В ответ на рост недовольства и волнений среди ущемленных групп населения, отмечавшийся за последние десять лет реформы, КПК призвала чиновников вернуться к революционной традиции «массовой линии», прислушиваться к просьбам и жалобам обычных людей и помогать им в решении насущных проблем. В результате высокопоставленные представители городских, уездных и окружных властей стали регулярно проводить личные встречи с простыми гражданами, выслушивая их жалобы и просьбы. Кроме того, они стали чаще проводить встречи с представителями местных администраций с целью устранения противоречий, угрожающих социальной стабильности^58. Уже более чем в 660 тыс. китайских деревень чиновники низшего уровня получают свою должность посредством выборов, хотя честный конкурс на таких выборах наблюдается далеко не всегда. Некоторые признаки изменений уже отмечаются и в крупных городах, таких как Нанкин и Гуанчжоу, где все больше важных постов становится предметом всенародных выборов. Недавно Чжоу Тяньюн, заместитель директора по научной работе Центральной партийной школы, заявил, что к 2020 г. Китай завершит серию политических и институциональных реформ, выполнив 12-летний план, направленный на реализацию «демократического участия народа в государственном управлении на всех уровнях»59.

Смогут ли эти изменения обеспечить возрождение социалистической традиции, расширение прав и возможностей граждан и направить развитие страны в более равноправное и устойчивое русло — покажет время. Однако они по меньшей мере свидетельствуют о переходе от доктрины «роста ради роста» к целенаправленному повышению уровня жизни, личной безопасности и потребления. Кроме того, растущее влияние Китая уже создает значительные сложности для Вашингтонского консенсуса, который все больше дискредитирует себя. Теперь мы перейдем к рассмотрению характера этих сложностей и связанных с ними перспектив^60.

IV. Перспективы нового Бандунга

Джошуа Купер Реймо (Joshua Cooper Ramo), член Совета по международным отношениям США и Центра внешней политики в Великобритании, охарактеризовал стратегию Китая как замещение Вашингтонского консенсуса — «Пекинским консенсусом». Пекинский консенсус — это прокладываемый Китаем «путь для других стран мира», дающий им не только способ развития, но и возможность «встроиться в международный порядок таким образом, чтобы в полной мере сохранить свою независимость, свой образ жизни и свободу политического выбора».

«Вашингтонский консенсус… оставил после себя множество разрушенных экономик и чувство негодования по всему земному шару. Новый китайский подход к развитию… настолько гибок, что его едва ли можно назвать доктриной. Он не доверяет универсальным решениям. Его определяющие черты… это активная защита национальных границ и интересов, а также накопление инструментов асимметричной проекции силы, сопровождаемое все более вдумчивым анализом… Пока США проводит одностороннюю политику, направленную на защиту американских интересов, Китай собирает ресурсы, которые позволят ему обогнать США во многих существенных областях международной конкуренции и создать среду, которая резко затруднит дальнейшую реализацию гегемонистского курса США… Разумеется, повторить тот путь развития и обретения силы, который проходит Китай, не сможет ни одна другая страна, и этот путь все так же связан с рядом противоречий, острых вопросов и ловушек. Однако в возвышении Китая есть много аспектов, которые подают пример всему развивающемуся миру»61.

В числе таких аспектов Реймо называет модель развития, в рамках которой «глубокие противоречия, проявленные в процессе развития Китая» делают «вопросом первостепенной важности… обеспечение устойчивости и равенства», а также «теорию самоопределения… предусматривающую использование рычагов влияния для контроля поведения крупных, гегемонистских государств, чьи действия могут нарушать интересы страны»62. Выдвинутая Реймо концепция «Пекинского консенсуса» подвергалась критике за то, что предполагает существование некого консенсуса там, где его в действительности нет, а также за его противопоставление Вашингтонскому консенсусу, которое некоторым показалось надуманным^63. Нам не представляется оправданным ни одно из этих возражений, поскольку сам Реймо подчеркивает разнообразие путей развития, которое создает Пекинский консенсус в отличие от Вашингтонского консенсуса с его универсалистской доктриной. Вместе с тем Реймо не уточняет, приведет ли подъем Китая к усилению глобального Юга в целом, а не только росту влияния отдельных его национальных компонентов. В этой связи следует задать вопрос, в каких обстоятельствах Пекинский консенсус может привести к образованию нового и более эффективного «Бандунга» — нового союза, сравнимого с объединением стран третьего мира в 1950–1960-х годах, но лучше приспособленного для противостояния экономическому и политическому доминированию северных стран над южными в эпоху беспрецедентной глобальной экономической интеграции^64.

Нельзя недооценивать существующий у Китая соблазн удовлетвориться вторым местом в мире, ситуацию в котором будут определять США или северные страны в целом, а также существующий у других южных государств соблазн заручиться поддержкой глобального Севера в своей междоусобной борьбе. Но точно так же нельзя переоценивать способность Соединенных Штатов (даже действующих сообща с Европой) вновь отбросить страны Юга назад, как это делалось на протяжении почти 20 лет в рамках неолиберальной контрреволюции. Во-первых, крах иракской кампании подтвердил ограниченную эффективность инструментов принуждения в подавлении сопротивления южных стран и навязывании им северной воли. Во-вторых, что более важно в капиталистическом мире, финансовая основа первенства США и северных стран становится все более зыбкой. Важнейшим поворотным пунктом в этом отношении стал азиатский финансовый кризис 1997–1998 гг. По мнению Роберта Уэйда (Robert Wade) и Фрэнка Венеросо (Frank Veneroso), этот кризис подтвердил верность высказывания о том, что «во время депрессии активы возвращаются к своим законным владельцам».

«Сочетание мер по резкой девальвации, финансовой либерализации, осуществляемой по указанию МВФ, а также мер по восстановлению, проводимых под руководством МВФ, возможно, обусловило крупнейший переход активов от национальных к зарубежным владельцам, происходивший в мирное время за последние пятьдесят лет. По сравнению с этим переход активов к американским владельцам, имевший место в Латинской Америке в 1980-е годы или в Мексике после 1994 г., кажется незначительным»65.

Вместе с тем, сосредоточившись на непосредственных последствиях кризиса, авторы данного диагноза упустили из виду его более долгосрочное влияние на отношения Севера и Юга. Как показано на рис. 2, после кризиса 1997–1998 гг. началось огромное расхождение между дефицитом счетов текущих операций стран Севера и избытком на счетах стран остального мира. Значительная часть этого избытка все так же льется на финансовую мельницу США — направляется на покрытие растущего дефицита Соединенных Штатов и повторно инвестируется в интересах США в различных регионах мира, включая глобальный Юг. Однако в основе этого расхождения лежит тот простой факт, что Север, особенно Соединенные Штаты, все меньше способен производить товары и услуги по более низким ценам, чем остальной мир. Что еще более важно, значительная часть этого избытка (все более крупная) не попадает в финансовую машину США, направляясь на пополнение валютных резервов, а также непосредственно в другие точки Юга, вследствие чего Юг постепенно выходит из-под контроля МВФ и других управляемых Севером финансовых институтов^66. Имея на руках избыток наличности и стремясь восстановить контроль над своей экономической политикой, южные страны «„проголосовали ногами“ и выплатили долг МВФ, отказавшись от его рекомендаций»67. Ежегодные заседания МВФ стали «тоскливым зрелищем. Финансовые издания в редакционных колонках задавались вопросом, осталась ли у Фонда какая-либо миссия». И по мере того как рыночно ориентированные руководители центральных банков начали фактически национализировать банки, «Западная приверженность идее свободного рынка стала поводом для насмешек со стороны государств, которые сопротивлялись энтузиазму сторонников глобализации, пророчивших конец национальных правительств. Глобализация не похоронила государство — напротив, она теперь нуждалась в его помощи»68.

Несмотря на широкомасштабное приобретение государственных облигаций США, Китаю принадлежит ведущая роль как в перенаправлении избытка платежного баланса южных стран в другие южные страны, так и в создании для соседних и отдаленных государств Юга привлекательных альтернатив возможностям торговли, инвестиций и поддержки, предлагаемым северными странами и финансовыми институтами. «Появился крупнейший новый участник, который может изменить ситуацию в сфере международной помощи развивающимся странам», — заметил в 2006 г. директор по Филиппинам Азиатского банка развития (АБР) после того, как Китай объявил о выдаче Филиппинам чрезвычайного пакета займов в размере 200 млн долл. США ежегодно в течение трех лет, на фоне которого предложение Мирового банка и АБР о предоставлении 200 млн долл. США выглядело жалким; он без труда предложил Японии более выгодную сделку, когда шли переговоры о предоставлении ей 1 млрд долл. США; а также защитил Филиппины от недовольства Вашингтона после того, как президент Арройо вывел войска страны из Ирака. Это лишь одна из множества подобных сделок, в которых Китай превосходил северных игроков, предлагая более выгодные условия доступа к природным ресурсам, более объемные кредиты с меньшим грузом политических требований и без дорогостоящих услуг консультантов, а также масштабные и сложные проекты развития инфраструктуры в отдаленных регионах, запрашивая всего половину цены, которую требовали конкуренты с Севера^69.

Выступая с предложениями, соответствующими инициативам Китая и дополняющими их, нефтяные державы также перенаправляют избыток средств на Юг. Огромное политическое и символическое значение имело решение Венесуэлы, получившей внеплановую прибыль от высоких цен на нефть, стать новым «кредитором последней инстанции» для стран Латинской Америки, сократив тем самым традиционное влияние Вашингтона на экономическую политику в регионе^70. Равно значимым и, возможно, более опасным для финансового лидерства Севера является недавно возникший интерес западноазиатских стран к перенаправлению избытка платежного баланса, по крайней мере его части, не в США и Европу, а в Восточную и Южную Азию. Причины отчасти кроются в непопулярности иракской войны, а также в таких инцидентах, как негативная политическая реакция в США, из-за которой портовая компания Дубая была вынуждена продать американские активы после приобретения британского портового оператора P&O. Однако наиболее убедительная причина находится в экономической плоскости. Китай и все быстрорастущие экономики Азии желают получить доступ к западноазиатской нефти, в то время как капитал и ликвидность, создаваемые в Западной Азии за счет этой нефти, стремятся найти более прибыльные варианты инвестиций, чем казначейские облигации США^71.

Когда в мае 2006 г. на ежегодном заседании АБР премьер-министр Индии Манмохан Сингх призвал страны Азии перенаправить избыток текущих средств на финансирование азиатских проектов развития, один из наблюдателей ООН отметил, что эта речь была «потрясающей» и «возвестила конец доллара и гегемонии США»72. Однако в действительности вопрос о том, продолжат ли страны Азии и другие страны Юга использовать американские доллары, является далеко не самым важным. Фунт стерлингов продолжает использоваться в качестве международной валюты через три-четыре десятилетия после прекращения британской гегемонии; не исключено, что и доллар ждет та же судьба. Важнее для отношений между Севером и Югом то, продолжат ли южные страны предоставлять избыток платежного баланса учреждениям, контролируемым США, превращаясь в инструменты влияния Севера, или, напротив, используют эти средства для укрепления самостоятельности Юга. С этой точки зрения в заявлении Сингха нет ничего потрясающего: оно лишь подтверждает существующую практику. Потрясающе иное: отсутствие понимания — как на Севере, так и на Юге — истинного масштаба провала неолиберальной контрреволюции, невольно создавшей крайне благоприятные условия для возникновения нового, более мощного единства южных стран.

Основы старого Бандунга были строго политико-идеологическими, и потому их легко уничтожила неолиберальная контрреволюция. Основы того Бандунга, который, возможно, зарождается сейчас, обладают политико-идеологическим компонентом, однако коренятся в экономике, а потому гораздо более устойчивы. Как выразился бывший министр иностранных дел Индии Яшвант Синха в своей речи в 2003 г.: «Раньше участие Индии в жизни Азиатского региона зачастую… основывалось на идеалистической концепции азиатского братства — единства, обусловленного наличием общего опыта колониализма и культурных связей. Сегодня же динамика взаимоотношений стран Азии, напротив, определяется… торгово-инвестиционной деятельностью и производством в той же мере, что и культурой и историей»73. Утверждение Синхи применимо не только к Азии, но и к глобальному Югу в целом. В рамках старого Бандунга идеологическая и политическая солидарность третьего мира была лишена экономического фундамента. Кроме того, ей приходилось противостоять течению глобальных рыночных процессов, над которыми страны третьего мира почти не имели или совершенно не имели контроля. Сегодня же быстрый рост торговли, инвестиций и сотрудничества между странами Юга в целом ряде сфер — включая региональную экономическую интеграцию, национальную безопасность, здравоохранение и защиту окружающей среды — обусловлен главным образом ростом конкурентоспособности южных стран в мировом производстве. Идеалистические концепции солидарности третьего мира все еще играют свою роль, однако редко становятся единственным или даже основным двигателем сотрудничества между странами Юга^74.

Особенно явно движутся в этом направлении четыре страны: Китай, Индия, Бразилия и ЮАР (CIBS). Помимо того, что на них приходится 40% населения Земли, эти страны все больше проявляют себя как крупные источники капитала, технологий и эффективного спроса на продукцию окружающих регионов и глобального Юга в целом^75. Несмотря на ведущую роль стран CIBS в изменении баланса экономических и политических сил в пользу глобального Юга, их критикуют за установление отношений с другими южными странами, по мотивации и результату соответствующих традиционной модели отношений Север—Юг. В частности, Китай обвиняют в том, что он выстраивает с коммерческими партнерами отношения, стимулирующие развитие их сырьевой специализации в ущерб обрабатывающей промышленности и другим отраслям с высокой добавленной стоимостью^76.

Критики большей частью верно отмечают, что национальные интересы — более прочная основа для сотрудничества стран Юга, чем идеалистические идеи солидарности третьего мира; однако они упускают из виду преимущества нового Бандунга по сравнению со старым. В первую очередь они уделяют недостаточное внимание подрыву структурных основ глобальной иерархии богатства и власти, который происходит вследствие утверждения стран CIBS, в частности Китая, в качестве конкурентов Севера в сфере мирового производства, торговли и финансов. Эти новые игроки не только предоставляют другим южным странам более выгодные условия торговли, международной помощи и инвестиций, чем северные партнеры — включая списание значительных сумм долга^77, — но и усиливают этим конкурентное давление на северных игроков, вынуждающее их выступать с более выгодными предложениями. С вышеописанными аспектами тесно связан другой аспект: критики, указывающие на развитие сырьевой специализации торговых партнеров Китая и Индии, не принимают в расчет происходящий переворот в условиях торговли между сырьевым и обрабатывающим секторами, обусловленный промышленным взаимодействием Севера и Юга. Так же как индустриализация перестала быть синонимом развития, специализация на производстве сырья как таковая может уже не быть признаком «недоразвитости»78.

Указывая на элементы социальной эксплуатации, которые страны CIBS применяют в собственной экономике или развитию которых способствуют в других странах за счет торговли и инвестиций, критики не принимают во внимание тот факт, что причиной «недоразвитости» южных стран чаще становится именно исключенность из системы торговли и производства, а не эксплуатация как таковая. Они также не учитывают решающую роль, которую отношения силы играют в установлении стандартов морали в рамках глобальной политической экономии. Сегодня эти стандарты устанавливаются главным образом правительствами и институтами стран, находящихся в верхушке иерархии мирового богатства. Появление на международной арене стран CIBS, однако, может привести к тому, что определенное влияние получат также правительства и институты стран, находящихся в середине этой иерархии. Все зависит от того, какой курс выберут Индия и Китай, на которые приходится более трети населения Земли. Если они выберут путь сотрудничества — как предположил Говард Френч (Howard French) в своей статье в International Herald Tribune, посвященной масштабной программе взаимных инвестиций Китая и Индии, — «время, когда закрытый клуб богатых — США, сильнейшие экономики Западной Европы и Япония, — задает ритм для всего мира, отдавая распоряжения и выставляя оценки, быстро закончится»79.

Крах на Уолл-стрит 2008 г. ускорил коллапс Вашингтонского консенсуса. По мере того как неолиберальный капитализм американского типа — включая ограничение полномочий государства, минимальное регулирование и реализацию в кредитной сфере принципов свободного рынка — дискредитировал себя, многие комментаторы задавались вопросом, станет ли альтернативой китайская модель государственного капитализма. Как отметил Хуан:

«В поисках альтернативы несостоятельной американской модели некоторые обращались к примеру Китая, где рынок строго регулируется, а финансовые институты контролируются государством. После краха на Уолл-стрит Фрэнсис Фукуяма писал в Newsweek, что китайский капитализм с государственным участием “выглядит все привлекательнее”. Колумнист Washington Post Дэвид Игнатиус приветствовал глобальное наступление “нового интервенционизма”, вдохновленного конфуцианской традицией, и заявил, перефразируя Никсона, прокомментировавшего когда-то свое примирение с кейнсианством: “все мы теперь китайцы”»80.

В то же время признаки того, что экономика Китая не застрахована от последствий глобального экономического кризиса, центром которого является США — особенно падения объемов экспорта и замедления экономического роста, — побудили произвести переоценку модели роста, основанную на экспорте, которую Китай принял в 1990-е годы^81. Китайские власти знают о том, что низкий уровень внутреннего потребления ограничивает рост. Вполне возможно, что текущий экономический кризис — именно тот стимул, который требовался, чтобы инициировать переход к более сбалансированному пути развития, основанному на внутреннем потреблении. Такой сдвиг неизбежно приведет к рецессии, что, впрочем, может быть необходимым этапом в обеспечении устойчивого развития в долгосрочном периоде. Как в 2006 г. предполагал Нотон, «обанкротятся сотни компаний, напряжение в сфере торговли будет расти, по мере того как компании, находящиеся в плачевном состоянии, будут отчаянно пытаться сбыть свою продукцию на мировом рынке, и отношение к Китаю резко изменится с положительного на отрицательное»82. Однако, как показано в настоящей статье, существуют также достаточные основания ожидать, что экономический кризис 2008 г. приведет к возобновлению роста Китая на более устойчивой долгосрочной основе и возникновению оптимистичных перспектив нового Бандунга.

Примечания

1 Выражение «странная смерть» заимствовано нами из ставшего классикой доклада Джорджа Дэнджерфилда (George Dangerfield), опубликованного впервые в 1935 г. и посвященного резким переменам в политическом курсе либеральной Англии в условиях отсутствия явных претензий на экономическую и политическую власть. См. Dangerfield (1980).

2 Bello (2007).

3 О взлете и падении популярности таких убеждений в конце XIX и начале ХХ вв. см. классическую работу Polanyi (1957). Сравнение неолиберального переворота конца ХХ в. с аналогичным периодом конца XIX в. приведено в Silver and Arrighi (2003).

4 McMichael (2000) и Arrighi (2002). Как отмечается в Hans Singer (1997), представление о национальном развитии в послевоенную эпоху как об «этатистском» и «направленном внутрь» соответствует истине, но ни одно из этих определений не носило тогда того уничижительного характера, который они приобрели в 1980-е годы.

5 См. в том числе Toye (1993); Gilpin (2000: 83–84, 227–230); Glyn (2006: 24–26).

6 Цит. по Harvey (2000: 7).

7 Альберт Берри (Albert Berry) и Джон Серьё (John Serieux), цит. по Berry (2005: 17). О влиянии методики измерения на оценку тенденций в сфере неравномерного распределения мирового дохода см. Wade (2004) и Korzeniewicz and Moran (2006).

8 Berry (2005:18).

9 Таким образом, хотя доля групп, чей уровень дохода можно охарактеризовать как средний или выше среднего (децили 7–9), в общем объеме мирового дохода уменьшилась с 42,1 до 36,7%, доля групп с низким доходом (децили 1–6) увеличилась с 11,3 до 14%, а доля групп с высоким уровнем дохода (дециль 10) увеличилась с 46,6 до 49,3%. Расчет произведен на основе данных, приведенных в Berry (2005: 18).

10 Данные Всемирного банка часто и необоснованно подвергаются пересмотру, вследствие чего их нельзя считать надежным способом измерения колебаний показателей между определенными странами в краткосрочном периоде. Однако на долгосрочные тенденции в межрегиональных показателях, представленные в табл. 1, такие пересмотры практически не влияют.

11 Freeman (2005).

12 Sachs and Woo (1996: 3).

13 Rawski (1999: 141).

14 См., например, Brenner (1981: 1, 4–6; 1977: 35–36).

15 Критический обзор данных заявлений представлен в Wade (2004). Идея того, что Китай следовал неолиберальным рекомендациям Вашингтонского консенсуса, получила распространение как среди левых интеллектуалов, так и среди пропагандистов консенсуса. Дэн Сяопин, например, занимает видное место наряду с Рейганом, Пиночетом и Тэтчер на обложке книги Дэвида Харви «Краткая история неолиберализма». В книге целая глава посвящена «Неолиберализму с учетом китайской специфики». К тому же Питер Квонг (Peter Kwong) (2006: 1–2) провел параллели между выражением Дэна Сяопина: «Позвольте сначала разбогатеть некоторым, чтобы потом могли разбогатеть другие», и теорией «просачивающегося богатства» Рейгана. Если эти два выражения кажутся похожими, как нам говорят, то это только потому, что и Рейган, и Дэн Сяопин «были большими поклонниками неолиберального гуру Милтона Фридмана (Milton Friedman)». Наш критический анализ заявлений пропагандистов Вашингтонского консенсуса касается также утверждений Дэвида Харви и Питера Квонга.

16 Дж. Гэлбрейт (2004).

17 Дж. Стиглиц (2002: 125–126). К подобному заключению пришел Попов (2007) на основании анализа статистических данных.

18 Au (2005: 10–13).

19 Guo (2005: 154-5); Au (2005); Shenkar (2006: 4–5); П.Айар (P. Aiyar), «Передовой опыт в образовании: Путь Китая» The Hindu, 17 февраля 2006 г.; Г. У. Френч (H. W. French), «Китай завлекает стипендиатов, чтобы повысить престиж университетов» The New York Times, 24 октября 2005 г.; С. Бакли (C. Buckley), «Расцвет тысячи идей: Китай — новое место для исследовательской работы» The New York Times, 13 сентября 2004 г.

20 Различные аспекты отношений правительства Китая с иностранным капиталом рассматриваются Дж. Арриги (2007: гл. 12).

21 Попов (2007: 35) цитирует доказательства, представленные Дэни Родриком (Dani Rodrik). К этому необходимо добавить, что последние изменения в Налоговом кодексе Китая демонстрируют, что на данный момент Пекин менее заинтересован в приобретении технологических ноу-хау у иностранных компаний. На протяжении почти 30 лет осуществлялась программа привлечения прямых иностранных инвестиций: иностранные компании облагались налогом в размере всего 15%, в то время как местные предприятия платили налог в размере до 33%. На данный момент, с некоторыми исключениями для высокотехнологических компаний и «предприятий с низкой рентабельностью», в течение пяти лет все фирмы должны платить налог по единой ставке в 25%. «Практическая ценность такой политики незначительна, а вот символическая ценность огромна. Такие действия знаменуют окончание периода, когда иностранному менеджменту и технологиям отдавалось предпочтение перед внутренними предложениями Китая». А. Вольф (A. Wolfe), «Приоритеты Китая, озвученные на Всекитайском собрании народных представителей». The Power and Interest News Report (PINR) 21 марта 2007 г.

22 См. Chan (2000); Tang (2003–2004); Lee and Selden (2007).

23 Д. Швеикарт (2005).

24 Д. Барбоза (D. Barboza), «Нехватка рабочей силы в Китае может привести к сдвигу в торговле» New York Times, 3 апреля 2006; Т. Фуллер (T. Fuller), «Нехватка рабочей силы в Китае: ждет ли нас повышение цен?» Herald Tribune, 20 апреля 2005; С. Монтлейк (S. Montlake), «Заводы в Китае испытывают нехватку рабочей силы» Christian Science Monitor, 1 мая 2006; «Проблема китайского народа» The Economist, 14 апреля 2005. [Добавьте последние статьи на тему повышения зарплат].

25 Cai, Park, and Zhao (2004); Unger (2002).

26 Oi (1999); Lin (1995); Walder (1995); Whiting (2001); Wang (2005: 179); Tsai (2004); Lin and Yao (без даты).

27 Статистический ежегодник Китая 2005 (Zhongguo tongji nianjian 2005) Пекин: China Statistics Press и Сельскохозяйственный ежегодник Китая 2005 (Zhongguo nongye tongji nianjian 2005) Пекин: China Agricultural Press.

28 Woo (1999: 129–137); Bouckaert (2005); Hart-Landsberg and Burkett (2004: 35); Lin and Yao (без даты).

29 Cai, Park, and Zhao (2004).

30 Wang (2005: 177–178); Bernstein and Lu (2003).

31 Lin and Yao (без даты); Tsai (2007).

32 Б. Нотон (2007: 287).

33 Ежегодник поселковых и деревенских предприятий, 2004, как упоминается Б. Нотоном (2007: 291).

34 Более подробно изменения во внешней среде и процесс реорганизации TVE с середины 1990-х рассматривает Б. Нотон (2007: 285–293).

35 Б. Нотон (2007: 286).

36 Многие исследования показали, что Китайская коммунистическая партия и китайское государство способны контролировать растущее число частных предпринимателей посредством включения их в формальные институты. Это привело к распространению утверждения о том, что китайские капиталисты зависимы от государства. Среди прочих источников также см. Tsai (2007), Dickson (2003), Pearson (2002), Solinger (1992), Wank (1999).

37 Дж. Харт (2002: 199–201).

38 Sugihara (2003: 79–82, 87–90, 94, 117 fn 2).

39 Sugihara (2003: 87).

40 Fishman (2005: 205–206). Примеры замещения дорогостоящего оборудования дешевой рабочей силой рассматриваются в исследованиях G. Stalk и D. Young, “Globalization Cost Advantage”, Washington Times, August 24, 2004, а также в A. Taylor, “A Tale of Two Factories”, Fortune Magazine, September 14, 2006. Как отмечается в статье The Wall Street Journal, статистика, свидетельствующая о в несколько раз большей производительности рабочих США на капиталоемких производствах в сравнении с китайскими рабочими, игнорирует тот факт, что более высокая производительность американских рабочих происходит вследствие замещения труда сложными автоматизированными системами, которые снижают стоимость труда, но увеличивают стоимость оборудования и систем обеспечения. Благодаря экономии на капитальных затратах и более высокой роли труда в производственном процессе на китайских фабриках наблюдается обратный процесс. В частности, производство, обработка и сборка деталей ручным способом на треть снижает общие капитальные затраты. Более подробно об этом в исследовании T. Hout and J. Lebretton, “The Real Contest Between America and China”, The Wall Street Journal, September 16, 2003.

41 Fishman (2004).

42 Schweickart (2005) цитирует данные, представленные в исследовании Meisner (1999: 415–419). В исследовании Bramall (2000: 95–96, 137–138, 153, 248) более подробно рассказывается об ирригационных проектах, строительстве дорог и железнодорожных путей, выращивании гибридного риса в эпоху Мао, которые заложили основу экономического роста в период реформ.

43 Popov (2007: 26–30).

44 Дебаты Meghnad Desai и Will Hutton на тему “Does the future really belong to China?” Prospect Magazine, Issue 130, January 2007. Доступ в Интернете (http://www.prospect-magazine.co.uk/pdfarticle.php?id=8174).

45 Fairbank (1992: 319).

46 Selden (1995: 37–8).

47 Huang (2008a).

48 Lin and Yao (n.d.); Putterman (1997).

49 Более подробно в исследованиях Wei (2000); Riskin, Zhao and Li (2001); Walder (2002); Wang (2003); Wu and Perloff (2004); Li (2005), CIA, The World Fact Book https://www.cia.gov/library/publications/the-world-factbook/fields/2172.html.

50 B. Davis, S. Lyons and A. Batson, “Globalization’s Gains Come with a Price”, Wall Street Journal, May 24, 2007.

51 Более подробно в исследованиях Wu and Perloff (2004: figures 2 and 3) и Research Group for Social Structure in Contemporary China (2005: chapter 4).

52 К примеру, общаясь с влиятельными партийно-государственными деятелями КНР в качестве высокопоставленного должностного лица Всемирного банка, Рамгопал Агарвала [Ramgopal Agarwala] «заметил, что руководители высшего звена демонстрируют куда больший интерес к взаимодействию с представителями разных слоев общества, нежели высокие чины других стран, считающихся более демократическими, — таких, скажем, как Индия». (2002: 90). См. также Rawski (1999: 142).

53 Schweickart (2005); Amin (2005: 268, 274–275); Wang (2006: 44–45).

54 H. W. Frech, “Protesters in China Get Angrier and Bolder”. International Herald Tribune, July 20, 2005; T. Friedman, “How to Look at China”. International Herald Tribune, November 10, 2005; H. W. French, “20 Reported Killed as Chinese Unrest Escalates”. The New York Times, December 9, 2005; J. Muldavin, “In Rural China, a Time Bomb Is Ticking”. International Herald Tribune, January 1, 2006; C. Ni, “Wave of Social Unrest Continues Across China”. Los Angeles Times, August 10, 2006; M. Magnier, “As China’s Spews Pollution, Villagers Rise Up”. Los Angeles Times, September 3, 2006; M Magnier, “China Says It’s Calmed Down”. Los Angeles Times, November 8, 2006; Lee and Selden (2007).

55 B. Smith, J. Brecher and T. Costello, “China’s Emerging Labor Movement”. ZNet http://www.zmag.org, October 9, 2006. О более ранних этапах рабочего движения см.: Lee and Selden (2007). О сравнении двух волн рабочего движения см.: Silver (2005: 445–447; 2003: 64–66).

56 E. Cody, “China Confronts Contradictions Between Marxism and Markets”. The Washington Post, December 5, 2005; J. Yardley, “China Unveils Plan to Aid Farmers, but Avoids Land Issue”. The New York Times, February 23, 2006; J. Kahn, “A Sharp Debate Erupts in China Over Ideologies”. The New York Times, March 12, 2006; Mu Muying, “Dissenting Voices Within Communist Party Before 17th National Congress”. Cheng Ming Magazine, August 16, 2007.

57 Huang (2008a: 293–294).

58 Xinhua News, “China seeks smooth communication with citizens”, Access on line: http://news.xinhuanet.com/english/2008-10/14/content_10195062.htm.

59 M. Moore, “China will be a democracy by 2020, says senior party figure”, The Daily Telegraph, 15 Oct 2008 Access on line: http://www.telegraph.co.uk/news/worldnews/asia/china/3195370/China-will-be-a-democracy-by-2020-says-senior-partyfigure.html

60 Углубление кризиса гегемонии США после катастрофической иракской авантюры сыграло важнейшую роль как в ускорении роста влияния Китая, так и в подрыве авторитета Вашингтонского консенсуса. Рассмотрение двоякой роли этого кризиса выходит за рамки настоящей работы, однако см. Arrighi (2007: части I и II).

61 Ramo (2004: 3–5).

62 Ramo (2004: 11–12).

63 Kennedy (2008).

64 Ср. Dirlik (n.d.: 5–6).

65 Wade и Veneroso (1998).

66 Для большинства этих стран «резервы — лишь страховка от финансовой катастрофы… Лишь только улеглась пыль на руинах многих „развивающихся“ экономик, умы политиков развивающегося мира охватила новая идея: накопить иностранной валюты как можно больше». См.: E. Porter, “Are Poor Nations Wasting Their Money on Dollars?” The New York Times, April 30, 2006; F. Kempe, “Why Economists Worry About Who Holds Foreign Currency Reserves”. The Wall Street Journal, May 9, 2006.

67 В результате объем кредитного портфеля Фонда снизился с 150 млрд долл. США в 2003 г. до 17 млрд долл. США в 2007 г. — низший уровень с 1980-х годов. См.: M. Weisbrot, “IMF Misses Epoch-Making Changes in the Global Economy”. International Herald Tribune, 19 October, 2007. Сокращение кредитного портфеля приводит не только к снижению влияния МВФ на государства Юга, но и к снижению его процентных доходов и резервов денежных средств. «По иронии судьбы, которой улыбались многие министры финансов [южных стран], институт, давно пропагандировавший меры экономии, теперь сам был вынужден прибегнуть к ней». (M. Moffett and B. Davis, “Booming Economy Leaves the IMF Groping for Mission”. The Wall Street Journal, April 21, 2006).

68 S. Malcomson, “The Higher Globalization”, The New York Times, December 12, 2008.

69 J. Perlez, “China Competes With West in Aid to Its Neighbors”. The New York Times, September 18, 2006; V. Mallet, “Hunt for Resources in the Developing World”. Financial Times, December 12, 2006; R. Carew, J. Leow and J.T. Areddy, “China Makes Splash, Again”. The Wall Street Journal, October 26, 2007.

70 См.: M. Weisbrot, “The Failure of Hugo-bashing”. The Los Angeles Times, March 9, 2006. См. также: N. Chomsky, “Latin America and Asia are Breaking Free of Washington’s Grip”. Japan Focus, March 15, 2006.

71 H. Timmons, “Asia Finding Rich Partner in Mideast”. The New York Times, December 1, 2006.

72 A. Giridharadas, “Singh Urges Asian Self-reliance”. International Herald Tribune, May 5, 2006.

73 Цит. по: A. Giridharadas, “India Starts Flexing Economic Muscle”. International Herald Tribune, May 12, 2005.

74 T. Deen, “U.N. Backs South-South Cooperation”. Inter Press Service News Agency, June 5, 2007.

75 L. Atarah, “China, India, Brazil, South Africa Tilt Global Power Balance”. Inter Press Service News Agency, September 13, 2007; A. Aslam, “U.S., Investors’ Favourite, Faces Test from South”. Inter Press Service News Agency, October 16, 2007.

76 Пример критики ЮАР как «субимпериальной» державы по отношению к остальным странам Африки см. Bond (2007).

77 О списании международного долга (главным образом африканских стран) Китаем, Бразилией и Индией см.: T. Deen, “South-South Trade Boom Reshapes Global Order”. Inter Press Service News Agency, December 21, 2006.

78 См.: Arrighi, Silver and Brewer (2003).

79 H. W. French, “The Cross-pollination of India and China”. International Herald Tribune, November 10, 2005.

80 Huang (2008b).

81 Согласно Xinhua News (December 18th, 2008), в ноябре 2008 г. объем экспорта Китая снизился впервые за семь лет. В провинции Гуандун, где начался рост производства, ориентированного на экспорт, в первые девять месяцев 2008 г. закрылись или переместились в другой район более 7000 компаний.

82 B. Naughton, “Arguing Against the Motion: Without significantly accelerated reforms and major new policy actions, China’s rapid growth will unravel before its economy overtakes the U.S”., at Reframing China Policy: The Carnegie Debates Series 2: China’s Economy, December 1, 2006. U.S. Capitol, Washington, DC.

Литература

Agarwala, Ramgopal. 2002. The Rise of China: Threat or Opportunity? New Delhi: Bookwell.

Amin, Samir. 2005. “China, Market Socialism, and U.S. Hegemony”. Review (Fernand Braudel Center) 28 (3): 259–279.

Arrighi, Giovanni. 2002. “The African Crisis: World Systemic and Regional Aspects”. New Left Review, II/15: 5–36.

Arrighi, Giovanni. 2007. Adam Smith in Beijing. Lineages of the Twenty-First Century. London: Verso.

Arrighi, Giovanni, Beverly J. Silver and Benjamin D. Brewer. 2003a. “Industrial Convergence and the Persistence of the North-South Divide”. Studies in Comparative International Development 38(1): 3–31.

Au, Loong-Yu. 2005. “The Post MFA Era and the Rise of China”. Asian Labour Update, 56, Fall. Available at http://www.globalmon.org.hk/eng/Post-MFA-era.pdf.

Bello, Walden. 2007. “The Post-Washington Dissensus”. Focus on Trade, 132 (September) http://www.focusweb.org/focus-on-trade.html?Itemid=1.

Bernstein, Thomas P. and Xiaobo Lu. 2003. Taxation without Representation in Contemporary Rural China. New York: Cambridge University Press.

Berry, Albert. 2005. “Methodological and Data Challenges to Identifying the Impacts of Globalization and Liberalization on Inequality”. United Nations Research Institute for Social Development Overarching Concerns Programme, Paper # 5.

Bond, Patrick. 2007. “South African Subimperial Accumulation”. In: P. Bond, H. Chitonge and A. Hopfmann, eds, The Accumulation of Capital in Southern Africa, pp. 90–106. Berlin, Rosa Luxemburg Stiftung and Durban, Centre for Civil Society.

Bouckaert, Boudewijn R.A. 2005.“Bureaupreneurs in China: We Did It Our Way — A comparative study of the explanation of the economic successes of town-village-enterprises in China”. Paper presented at the EALE Conference. Ljubljana, September.

Bramall, Chris. 2000. Sources of Chinese Economic Growth, 1978-1996. New York: Oxford University Press.

Brenner, Robert. 1977. “The Origins of Capitalist Development: A Critique of Neo-Smithian Marxism”. New Left Review I/104: 25–92.

Brenner, Robert. 1981. “World System Theory and the Transition to Capitalism: Historical and Theoretical Perspectives”. Unpublished English version of a paper published in Jochen Blaschke, ed., Perspectiven des Weltsystems. Frankfurt: Campus Verlag, 1983.

Cai, Fang, Albert Park and Yaohui Zhao. 2004. “The Chinese Labor Market”. Paper presented at the Second Conference on China’s Economic Transition: Origins, Mechanisms, and Consequences. University of Pittsburgh, Pittsburgh, November 5–7.

Chan, Anita. 2000. “Globalization, China’s Free (Read Bounded) Labor Market, and the Trade Union”. Asia Pacific Business Review 6 (3–4): 260–279.

Dangerfield, George. 1980. The Strange Death of Liberal England. New York: Putnam Dickson, Bruce. 2003. Red Capitalists in China: The Party, Private Entrepreneurs, and the Prospects for Political Change. New York: Cambridge University Press.

Dirlik, Arif. n.d. “Beijing Consensus: Beijing ‘Gongshi.’ Who Recognizes Whom and to What End?” Globalization and Autonomy Online Compendium. Available at http://www.globalautonomy.ca/global1/position.jsp?index=PP_Dirlik_BeijingConsensus.xml.

Fairbank, John K. 1992. China. A New History. Cambridge, MA: The Belknap Press.

Fishman, Ted C. 2005. China, INC. How the Rise of the Next Superpower Challenges America and the World. New York: Scribner.

Freeman, Richard. 2005. “What Really Ails Europe (and America): The Doubling of the Global Workforce” www.theglobalist.com. June 3.

Galbraith, James K. 2004. “Debunking The Economist Again”. Available at http://www.salon.com/opinion/feature/2004/03/22/economist/print.html.

Gilpin, Robert. 2000. The Challenge of Global Capitalism. The World Economy in the 21st Century. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Glyn, Andrew. 2006. Capitalism Unleashed: Finance, Globalization, and Welfare. Oxford: Oxford University Press.

Guo, Yugui. 2005. Asia’s Educational Edge: Current Achievements in Japan, Korea, Taiwan, China, and India. Oxford: Lexington.

Hart, Gillian. 2002. Disabling Globalization: Places of Power in Post-Apartheid South Africa. Berkeley: University of California Press.

Hart-Landsberg, Martin and Paul Burkett. 2004. “China and Socialism: Market Reform and Class Struggle”. Monthly Review 56 (3): 7–123.

Harvey, David. 2000. Spaces of Hope. Berkeley: University of California Press.

Harvey, David. 2005. A Brief History of Neoliberalism. New York: Oxford University Press.

Huang, Yasheng, 2008a. Capitalism with Chinese Characteristics. Cambridge, MA: MIT Press. Huang, Yasheng. 2008b. “Private ownership: The real source of China’s economic miracle”, McKinsey Quarterly, December 2008.

Kennedy, Scott. 2008. “The Myth of the Beijing Consensus”, paper presented at the conference, ‘Washington Consensus’ Versus ‘Beijing Consensus’: Sustainability of China’s Development Model, University of Denver Center for China-US Cooperation, Denver, CO, May 30–31.

Kwong, Peter. 2006. “China and the US are Joined at the Hip. The Chinese Face of Neoliberalism”. Counterpunch, Weekend Edition, October 7/8.

Lee, Ching Kwan and Mark Selden. 2007. “Durable Inequality: The Legacies of China’s Revolutions and the Pitfalls of Reforms”. In J. Foran, D. Lane and A. Zivkovic, eds., Revolution in the Making of the Modern World: Social Identities, Globalization, and Modernity. London: Routledge.

Li, Yi. 2005. The Structure and Evolution of Chinese Social Stratification. Lanham, MD: University Press of America.

Lin, Justin Yifu and Yang Yao. n.d. “Chinese Rural Industrialization in the Context of the East Asian Miracle”. China Center for Economic Research, Beijing University. Accessed at http://www.esocialsciences.com/articles/displayArticles.asp?Article_ID=647.

Lin, Nan. 1995. “Local Market Socialism: Local Corporatism in Action in Rural China”. Theory and Society 24: 301–354.

Korzeniewicz, Roberto Patricio and Timothy P. Moran. 2005. “Theorizing the relationship between Inequality and Economic Growth”. Theory and Society 34: 277–316.

McMichael, Philip. 2000. Development and Social Change: A Global Perspective, second edition. Thousand Oaks, CA: Sage.

Meisner, Maurice. 1999. Mao’s China and After: A History of the People’s Republic. New York, NY: The Free Press. pp. 415–419.

Naughton, Barry. 2007. The Chinese Economy: Transitions and Growth. Cambridge, MA: The MIT Press.

Oi, Jean. 1999. Rural China Takes Off: Institutional Foundations of Economic Reform. Berkeley: University of California Press.

Pearson, Margret M. 2002. “Entrepreneurs and Democratization in China’s Foreign Sector”. in Victoria E. Bonnell and Thomas B. Gold, eds., The New Entrepreneurs of Europe and Asia: Patterns of Business Development in Russia, Eastern Europe, and China. Armonk, N.Y.: M. E. Sharp.

Polanyi, Karl. 1957. The Great Transformation: The Political and Economic Origins of Our Time. Boston: Beacon Press.

Popov, Vladimir. 2007. “China’s Rise in the Medium Term Perspective: An Interpretation of Differences in Economic Performance of China and Russia since 1949”. Historia e Economia 3(1): 13–38

Putterman, Louis. 1997. “On the Past and Future of China’s Township and Village-Owned Enterprises”. World Development 25 (10): 1639–1655.

Ramo, Joshua Cooper. 2004. The Beijing Consensus: Notes on the New Physics of Chinese Power. London: Foreign Affairs Policy Centre. Access online: http://fpc.org.uk/fsblob/244.pdf.

Rawski, Thomas G. 1999. “Reforming China’s Economy: What Have We Learned?” The China Journal 41: 139–156.

Research Group for Social Structure in Contemporary China, Chinese Academy of Social Sciences. 2005. Social Mobility in Contemporary China. Montreal: America Quantum Media.

Riskin, Carl, Zhao Renwei and Li Shih, eds. (2001). Retreat from Equality. Essays on the Changing Distribution of Income in China, 1988 to 1995. Armonk, NY: M. E. Sharpe.

Sachs, Jeffrey D. And Wing Thye Woo. 1996. “China’s Transition Experience, Reexamined”.

Schweickart, David. 2005. “You Can’t Get There from Here: Reflections on the ‘Beijing Consensus’”. Paper for the International Symposium on China Model or Beijing Consensus for Development. Tianjin Normal University, Tianjin, China, August 8. Access online: http://homepages.luc.edu/~dschwei/beijingconsensus.htm#3.

Selden, Mark. 1995. “Yan’an Communism Reconsidered”. Modern China 21 (1): 8–44.

Shenkar, Oded. 2006. The Chinese Century. Upper Saddle River, NJ: Wharton School Publishing.

Silver, Beverly J. 2003. Forces of Labor: Workers’ Movements and Globalization Since 1870. Cambridge: Cambridge University Press.

Silver, Beverly. 2005. “Labor Upsurges: From Detroit to Ulsan and Beyond”. Critical Sociology 31 (3): 439–451.

Silver, Beverly J. and Giovanni Arrighi. 2003. “Polanyi’s ‘Double Movement’: The Belles Epoques of British and US Hegemony Compared”. Politics and Society 31:

Singer, Hans. 1997. “The Golden Age of the Keynesian Consensus–The Pendulum Swings Back”, World Development 25:

Solinger, Dorothy J. 1992. “Urban Entrepreneurs and the State: The Merger of State and Society”. in Arthur Lewis Rosenbaum, ed., State and Society in China: The Consequences of Reform. Boulder: Westview.

Stiglitz, Joseph. 2002. Globalization and Its Discontents. New York: Norton. Sugihara, Kaoru. 2003. “The East Asian Path of Economic Development: A Long-term Perspective”. In G. Arrighi, T. Hamashita and M. Selden, eds. 2003. The Resurgence of East Asia. 500, 150 and 50 Year Perspectives, pp. 78–123. London and New York: Routledge.

Tang, Jun. 2003–2004. “Selection from Report on Poverty and Anti-Poverty in Urban China”. Chinese Sociology and Anthropology 36 (2–3).

Toye, John. 1993. Dilemmas of Development. Reflections on the Counter-Revolution in Development Economics, second edition. Oxford: Blackwell.

Tsai, Kellee S. 2004. “Off Balance: The Unintended Consequences of Fiscal Federalism in China”. Journal of Chinese Political Science 9 (2): 7–26.

Tsai, Lily. 2007. Accountability Without Democracy: Solidary Groups and Public Goods Provision in Rural China. New York, NY: Cambridge University Press.

Tull, Denis. 2006. “China’s Engagement in Africa: Scope, Significance and Consequences”. Journal of Modern African Studies, 44 (3): 459–479.

Unger, Jonathan. 2002. The Transformation of Rural China. Armonk NY: M. E. Sharpe. Wade, Robert. 2004. “Is Globalization Reducing Poverty and Inequality?” World Development, 32 (4): 567–589.

Wade, Robert and Frank Veneroso. 1998. “The Asian Crisis: The High Debt Model Versus the Wall Street-Treasury-IMF Complex”. New Left Review I/228: 3–22.

Walder, Andrew. 1995. “Local Governments as Industrial Firms: An Organizational Analysis of China’s Transitional Economy”. American Journal of Sociology 101 (2): 263–301.

Walder, Andrew. 2002. “Markets and Income Inequality in Rural China: Political Advantage in an Expanding Economy”. American Sociological Review 67 (2): 231–253.

Wang, Hui. 2003. China’s New Order: Society, Politics and Economy in Transition. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Wang, Hui. 2006. “Depoliticized Politics, From East to West”. New Left Review II/41: 29–45.

Wang, Juan. 2005. “Going Beyond Township and Village Enterprises in Rural China”. Journal of Contemporary China. 14 (42):177–187.

Wank, David. 1999. Commodifying Communism: Business, Trust, and Politics in a Chinese City. New York: Cambridge University Press.

Wei, Yehua D. 2000. Regional Development in China. States, Globalization and Inequality. New York: Routledge.

Whiting, Susan H. 2001. Power and Wealth in Rural China: the Political Economy of Institutional Change. Cambridge: Cambridge University Press.

Woo, Wing Thye. 1999. “The Real Reasons for China’s Growth”. The China Journal 41:115–137.

Wu, Ximing and Perloff, Jeffrey M. 2004. “China’s Income Distribution Over Time: Reasons for Rising Inequality”. KUDARE Working Paper 977, University of California at Berkeley. Available at SSRN: http://ssrn.com/abstract=506462.

Джагдиш Бхагвати

Запрещенная помощь.
Почему международное содействие не снижает бедность********

Введение

Если вы живете на процветающем Западе, никакая другая социально значимая тема, кроме оказания международной помощи нуждающимся, не породит в вашем сознании конфликт. Человеческий порыв, подпитываемый тревожными телевизионными кадрами о голоде или эпидемиях в развивающихся странах, побуждает оказывать им больше помощи. Однако противоречащие этому порыву факты оказывают противоположное действие. Император Центральноафриканской империи Жан-Бедель Бокасса использовал западную помощь для покупки позолоченной кровати, заирский диктатор Мобуту Сесе Секо тратил ее на увеселительные поездки на сверхзвуковом «Конкорде». Подобные скандалы заставляют многих считать, что бóльшая часть такой помощи расхищается или, что еще хуже, порождает коррупцию.

Дебаты на эту тему в основном занимали западных интеллектуалов и экономистов, тогда как африканцы из развивающихся стран оставались пассивными объектами этих интеллектуальных упражнений. Так происходило в 1980-х годах, когда американцы были зациклены на Японии, а Япония отбивалась от этого внимания, в то время как сами японцы на эту тему помалкивали. Теперь молчание африканцев прервано Дамбизой Мойо, молодым экономистом, родившейся в Зимбабве, имеющей безупречную репутацию. Она получила образование в Гарварде и Оксфорде, работала в банках Goldman Sachs и World Bank, а теперь выступила со страстной критикой такой помощи, за что получила высокую оценку со стороны столь разных людей, как бывший генеральный секретарь ООН Кофи Аннан и президент Руанды Поль Кагаме.

Возмущение Мойо частично порождено недоумением, почему рок-звезды, такие как Боно, в последние годы доминируют в общественной дискуссии на тему помощи и развития, а те, кто реально обладает опытом работы в Африке, исключены из этого разговора. «Редко можно увидеть, как избранное африканское должностное лицо или африканский политик, ответственный за развитие своей страны, высказывает мнение о том, что следует делать или что может остановить спад на континенте, — пишет Дамбиза Мойо. — Одним из катастрофических последствий такого положения стало то, что честный, критический и серьезный диалог, дискуссия о достоинствах и недостатках помощи прекратились». Она также дистанцируется от ученых разработчиков программ помощи, видимо, виртуально отрекаясь тем самым от своего бывшего гарвардского профессора Джеффри Сакса. Его технократическая защита программ помощи и морализаторское осуждение тех, кто на них смотрел скептически, далека от позиций автора. Напротив, она посвятила книгу известному, наделенному даром предвидения, давнему критику помощи, экономисту Питеру Бауэру, эксперту по проблемам развития.

Исследование Мойо начинается с вызывающего разочарование факта: с экономической точки зрения в настоящее время Африка находится несколько десятилетий назад в стадии регресса по сравнению с тем временем, наступившим, когда она скинула колониальное бремя. Автор обращает внимание на то, что особые факторы, на которые обычно ссылаются для объяснения такого трагического положения, — география, история, социальный раскол, гражданские войны — не столь непреодолимы, как кажется. Вместе с тем Мойо менее убедительна, когда пытается доказать, что сама по себе помощь была главной причиной, которая обрекла Африку на отсталость. Автор переходит к намеренной провокации, предлагая в течение пяти лет прекратить все программы помощи: такая инициатива и неосуществима при наличии принятых уже долгосрочных обязательств, и бесполезна, поскольку резкая приостановка программ приведет к хаосу.

Однако обвинения Мойо в адрес помощи серьезны, поскольку выходят за рамки Африки. Они рисуют картину, охватывающую разные сферы деятельности, и учитывают международный опыт по всей планете. Но прежде чем согласиться с ее обвинениями, надо посмотреть, почему надежды доноров так часто бывают несбыточными.

Ловушка милосердия

Зарубежная помощь основана на двух принципах: она должна оказываться как исполнение морального долга и приводить к благоприятным результатам. Долг можно считать не зависящим от последствий предпринятых действий, но на практике немногие будут продолжать приносить пожертвования, если они дают незначительный позитивный результат. После Второй мировой войны те, кто хотел, чтобы богатые страны оказывали помощь в развитии бедных стран, должны были заручиться у себя дома поддержкой, а также получить гарантии, что помощь пойдет на благие дела. Постоянные усилия по обеспечению роста потоков помощи привели к тому, что сторонники этой идеи стали прибегать к тактике, которая парадоксальным образом подорвала эффективность помощи и, по сути, сделала неизбежными провалы, вызвавшие понятное негодование Майо.

Поначалу помощь оказывали под воздействием общего чувства гуманизма, которое выходило за пределы национальных границ. Это можно было назвать космополитическим альтруизмом. Те, кто предлагали помощь в 1940-х и 1950-х годах, например Гуннар Мюрдаль или Пол Розенштейн-Родан, были из числа либералов, считавших, что принципы прогрессивного налогообложения — перераспределение доходов внутри страны — следует распространить по всему миру. Это привело к появлению предложений об установлении уровня отчислений на помощь в размере одного процента ВВП каждой страны-донора. По сути, речь шла об использовании христианской десятины (отчисления десятой части доходов в пользу церкви) или мусульманского «закята» согласно которому следует отдавать нуждающимся 2,5% заработанных средств.

Как пришли к этому 1%? Если верить сэру Артуру Льюису, первому нобелевскому лауреату за работы в области экономического развития, лидер британских лейбористов Хью Гейтскелл в начале 1950-х годов спросил его, какую цифру следует установить для ежегодного выделения помощи со стороны Великобритании. Льюис определил цель в 1% от ВВП. Это связано с тем, что в студенческие времена тематикой его работ были французские колонии в Африке. Тогда расходы Франции на те колонии составляли около 1% от ВВП страны. Разумеется, такая цель означала, что обязательства будут меняться по пропорциональным, а не количественным параметрам, зато создавалось наглядное обрамление идеи.

Проблема в том, что 1%-ный показатель остался желанной целью, не перейдя в практическую плоскость. За исключением Скандинавии, нигде никогда не было широкой народной поддержки идеи отдавать иностранцам такие объемы денег, какой бы стоящей ни была эта цель. Поэтому сторонники программ помощи стали искать другие аргументы для продвижения своей идеи. Они сделали ставку на просвещенной личной выгоде. Если удастся убедить западных законодателей и избирателей, что такая помощь выгодна и им самим, рассуждали эти люди, то они развяжут кошельки.

Как рассказывал мне Розенштейн-Родан в 1956 г., Джон Ф. Кеннеди, тогда еще сенатор, согласившись с альтруистической аргументацией, уверял, что не сможет заручиться поддержкой конгресса США. Для этого необходимо привести аргументы в пользу защиты национальных интересов и сдерживания коммунизма. Так был придуман аргумент о том, что если США не будут оказывать помощь, то ее будет оказывать Советский Союз, а в результате третий мир перейдет на сторону Москвы. В самом деле, Советы уже начали строительство Асуанской плотины в Египте, от чего отказались США. Единственная загвоздка была в том, что если холодная война становилась причиной, по которой Соединенные Штаты собирались оказывать помощь, то неизбежным становилось попадание значительной ее части в руки сомнительных режимов, объявлявших себя антикоммунистическими, режимов, испытывающих склонность к позолоченным постелям, «Конкордам», большим счетам в Швейцарии и пыткам. Увязывая денежную помощь с холодной войной, идеологи помощи пилили сук, на котором сидели. Объемы помощи возрастали, но она редко достигала тех, кому предположительно была призвана помочь.

От альтруизма к личной выгоде

Когда холодная война стала терять значение, начались поиски других аргументов для поддержки идеи оказания помощи. Всемирный банк назначил поочередно две авторитетные группы для обсуждения путей увеличения потоков помощи — Комиссию Пирсона (1968 г.) и Комиссию Брандта (1977 г.). Группа, возглавлявшаяся бывшим германским канцлером Вилли Брандтом, подчеркивала, что есть моральное обязательство оказывать помощь, но вернулась к аргументации о личной выгоде. Она исходила из кейнсианского утверждения, которое вообще не имело смысла: рост глобального спроса на товары и услуги путем оказания помощи бедным странам сократит безработицу в богатых странах. Такой аргумент игнорировал тот факт, что расходование этих денег в самих богатых странах сократит там безработицу в еще большей степени.

Другой слабый аргумент связан с иммиграцией. Предполагалось, что, предоставляя помощь разумно и используя ее эффективно, можно сократить нелегальную иммиграцию путем снижения разницы в заработных платах между странами, которые оказывают помощь и которые ее получают. Однако главным фактором, который сейчас сдерживает нелегальную иммиграцию, является неспособность многих желающих эмигрировать заплатить тем, кто готов их перевезти через границы. Если бы те, кто хочет перебраться в Северную Америку или Европу, получали более высокие зарплаты, то им было бы легче платить «койотам»-перевозчикам и число нелегалов только бы возросло.

Льюис, который входил в Комиссию Пирсона, испытывал отчаяние, выслушивая аргументы, взывающие как к альтруизму, так и к личной выгоде. Я напоминал, как сказал ему в 1970 г., наполовину шутя, что экономисты, занимающиеся вопросами развития, должны просто передать свою работу по сбору помощи людям с Мэдисон-авеню. Он не знал, что это произойдет через 20 лет в ходе кампании «Оставь бедность в прошлом», которая получила поддержку концертов из серии «Помощь жизни» и такого избыточного числа знаменитостей, презираемых многими африканцами. Конечно, это означало возврат к альтруистической аргументации.

Вместе с тем на передний план вернулась тема объема помощи, хотя поставленные цели редко достигались. В 2008 г. объем помощи недосчитался 35 млрд долл. в по сравнению с целью, поставленной на встрече «Большой восьмерки» в Глиниглзе в 2005 г., при этом недостача в объемах помощи Африке составила 20 млрд долл.

Одной из главных причин такого разрыва стали не только скаредность, но и отсутствие убежденности в том, что помощь приносит пользу. Теперь сторонники оказания помощи стараются преодолеть эти сомнения, связывая поток помощи с глобальными целями по обеспечению базового образования и здравоохранения, которые являются благородными целями, установленными в 2000 г. ООН в «Целях развития тысячелетия», и пугающим образом перекликаются с предложениями Комиссии Брандта. Но вопрос, который задают Мойо и другие мыслящие критики, состоит в том, является ли помощь надлежащим инструментом для достижения таких целей?

Так мы возвращаемся к старому вопросу, который Розенштейн-Родан формулировал как «способность к усвоению». Какой объем помощи могут усвоить ее потенциальные получатели и перевести ее в полезные программы? Утверждения, что помощь можно и следует использовать для нужд развития, кажутся дальными, но они упираются в одну проблему. Дело не только в том, что коррумпированные диктаторы перенаправляют помощь на мерзкие или корыстные цели. Дело в том, что даже в достаточно демократических странах поступление помощи порождает извращенные побуждения и непредвиденные последствия.

Разрыв между тем, что, по мнению экономистов, занимающихся проблемами развития, можно было достичь через международную поддержку, и тем, что фактически сделано, лучше всего виден, если рассмотреть начальные модели планов развития и оценки объемов помощи, которые для этого требовались. Модель связана с именами двух экономистов с мировыми именами — Роя Харрода из Оксфорда и Евсея Домара из Массачусетского технологического института. По сути, в модели Харрода—Домара использовались два параметра для определения развития: темпы роста считались функцией того, сколько страна сэкономила и инвестировала (норма сбережения) и сколько извлекла из инвестиций (норма отдачи на капитал). Предлагающие помощь, таким образом, могут установить желаемые темпы роста (например, 5% в год), установить норму отдачи капитала (например, 3:1) и вывести из этого желаемые нормы сбережения (в данном случае — 15% ВВП). Если нормы сбережения в стране падают ниже этого уровня, считали эти экономисты, разницу можно и нужно финансировать из-за границы.

Экономисты также полагали, что получатели помощи будут использовать налоговую политику, чтобы с течением времени неуклонно увеличивать собственные нормы сбережения, что в долгосрочной перспективе сделало бы ненужной внешнюю помощь. Подобные усилия обеих сторон, в том числе стремление получателей увеличивать норму сбережения, должны были, логически рассуждая, привести к тому, чтобы помощь обеспечила в конечном счете развитие и опору на собственные силы.

Такой подход, который широко использовался в 1970-х годах, привел к тому, что помощь строилась будто бы для увеличения нормы сбережений в странах-получателях, но на деле привела к ее снижению. Многие получатели сообразили: раз богатые страны обязались их поддерживать, значит, провалы усилий внутри развивающихся стран обернутся ростом, а не снижением потока помощи. Кроме того, отмечает Мойо, Всемирный банк, обеспечивавший значительный приток многосторонней помощи, столкнулся с моральным риском. В отличие от Международного валютного фонда, который кредитует на временной основе, а в «хорошие годы» вообще не кредитует, Всемирный банк тогда оценивали по тому, как много денег он предоставил, а не по тому, как хорошо эти деньги были потрачены. Получатели помощи это знали.

Вымощено добрыми намерениями

Схожие осложнения, относящиеся к расхождению между намерениями и реальностью, проявляются в сегодняшних спорах вокруг проблемы помощи. Сегодня, как и раньше, истинный вопрос состоит не в том, кто поддерживает помощь бедным или способствует развитию (несмотря на путаность сторонников помощи, все серьезные стороны, участвующие в дискуссии, не возражают против таких целей), а в том, как этого добиться.

Многие из нынешних активистов полагают, что экономисты, занимавшиеся задачами развития, в прошлом не обращали внимания на проблему бедности и были сосредоточены на темпах экономического роста. Но эти люди не понимают, что экономический рост считался лучшим инструментом для борьбы с бедностью. Уровень бедности в развивающихся странах действительно вырос за послевоенные десятилетия, но это случилось из-за того, что рост был спорадическим и не повсеместным. Когда такие страны, как Китай и Индия, изменили курс и за последние десятилетия минувшего столетия провели либеральные реформы (или, если вам больше нравится, «неолиберальные»), темпы их роста резко возросли, полмиллиарда человек смогли перебраться через черту бедности. Это, несомненно, стало самым крупным и быстрым в истории успехом в борьбе с бедностью.

Мойо подчеркивает, что ни Китай, ни Индия совсем не обязаны своим успехом внешней помощи. Да, Индия пользовалась помощью, но десятилетиями рост страны тормозился неправильной политикой. Только когда помощь стала незначительной, а собственная экономическая политика в начале 1990-х годов улучшилась, индийская экономика начала быстро развиваться. То же относится и к Китаю.

Если история может чему-то научить, так это тому, что главным оружием в «войне против бедности» должна быть не помощь, а политика либеральных реформ. Помощь может поддерживать бедные страны, только если она тесно связана с принятием мер по обеспечению развития и тщательно направлена в те страны, которые готовы правильно ее использовать, как недавно призывал делать президент Джордж У. Буш в программе «Вызов тысячелетия». Политические реформы также важны, признали просвещенные африканские лидеры, которые соединили усилия в рамках Нового партнерства для развития Африки, призванного искоренить вопиющие политические злоупотребления на континенте.

К сожалению, при самых добрых намерениях помощь больше навредит, чем поможет беднейшим странам мира, если не будут обеспечены условия для ее правильного использования. Так было в прошлом, так остается и сейчас. Будет так и дальше, особенно если некоторые активисты добьются своего и новые потоки помощи потекут в развивающиеся страны просто потому, что западные доноры будут себя от этого чувствовать спокойно.

Мойо права, возвышая свой голос и критикуя. К ней следует прислушаться, если африканские и другие бедные страны мира хотят идти в правильном направлении. Частично это зависит от того, будут ли составлены планы международного развития голливудскими актрисами и концертирующими по миру исполнителями или же политиками и учеными, накопившими полувековой, тяжелый опыт. В конечном итоге граждане и политики из развивающихся стран возьмут дело в свои руки, определятся в выборе своего будущего и, будем надеяться, скоро добьются успеха в деле развития, о котором они так давно мечтали.

Раздел 9

Вопросы экологии и климата в международных отношениях

открывая раздел

Н. А. Пискулова

Тенденции изучения проблем экологии в современной зарубежной науке о международных отношениях

Изучение экологических проблем — явление не новое. История человечества всегда была связана с окружающей средой. С началом индустриализации стали расти и масштабы наносимого ей ущерба, что со временем нашло отражение в научных исследованиях. Во второй половине XX в. беспрецедентные темпы мирового экономического роста привели к качественным изменениям баланса взаимоотношений человека и природы в глобальном масштабе. В результате наука стала уделять более пристальное внимание проблемам экологии и пытаться выработать иную модель развития, подразумевающую изменение его приоритетов. Речь идет о концепции устойчивого развития, которая была разработана в рамках ООН в 1980-х годах и подразумевала согласованное решение экономических, экологических и социальных проблем. Эта концепция была представлена на конференции в Рио-де-Жанейро в 1992 г., однако ее внедрению препятствовали многочисленные проблемы, связанные с преобразованиями мирового хозяйства и международных отношений.

Мировой финансово-экономический кризис 2008–2009 гг. привлек дополнительное внимание ученых к вопросам экологии. Этот период характеризуется нарастанием экономических, политических, культурных и социальных проблем. Среди факторов форсированного развития мировой науки стоит отметить необходимость решения глобальных проблем и выхода из множественного кризиса — экологического, ресурсного, продовольственного, экономического. К другим факторам относится обеспечение энергетической безопасности и повышение конкурентоспособности экономик, активизация деятельности гражданского общества, обеспокоенного вопросами здоровья и качества жизни, равно как и жизни будущих поколений, а также необходимость решения задач развития в условиях роста населения планеты.

По всей вероятности, кризисные явления последнего времени и низкие темпы экономического роста свидетельствуют о завершении долгого периода развития мировой экономики и наступлении нового технологического уклада, который постепенно формируется в рамках существующего. Запрос на новые исследования есть и со стороны бизнеса, получающего растущие дивиденды от расширения новых экологических рынков.

Глобальные экологические проблемы приобретают стратегический характер, перемещаясь в центр глобальной политики, что также стимулирует интерес к изучению вопросов окружающей среды.

Все вышеуказанные факторы способствовали усилению внимания к окружающей среде и перестройке глобальной экономики на основе экологически ориентированной модели развития. Это потребовало обновленного теоретического обоснования, импульса со стороны науки к концентрации усилий всего мира для реализации новой стратегии с привлечением новейшего практического опыта. Учитывая тот факт, что кардинальная трансформация мирового хозяйства и фактически образа жизни людей представляет собой беспрецедентную задачу, которую необходимо решить в исторически сжатые сроки, в последние годы экологические проблемы заняли одно из основных мест в научных работах.

Отмечается увеличение числа исследований по данной проблематике, расширяется круг специализированных научных журналов и организаций. Повышенное внимание экологии уделяют выдающиеся ученые, например нобелевский лауреат Пол Кругман (Paul Krugman), профессор Гарвардской школы бизнеса Майкл Портер (Michael Porter), который является признанным специалистом в области изучения международной конкурентоспособности, и многие другие. Так, Пол Кругман в своих статьях (с 2000 г. ведет аналитическую колонку в газете New York Times, публикует статьи в журнале Economist) неоднократно выступал в защиту неотложных действий в сфере борьбы с глобальным изменением климата, а также расширения использования солнечной энергии^1. Майкл Портер акцентировал внимание на возможностях использования странами экологического фактора для повышения международных конкурентных преимуществ^2.

Аналитические работы носят комплексный характер, охватывая экологические проблемы в увязке с решением экономических, а также социальных и культурных задач, что отражено в работах таких известных ученых, как Дж. Беддингтон, У. Белл, А. Косби, П. Нювелл, Р. Ставинс, Дж. Стиглиц, Н. Штерн и др.3

Важной тенденцией является растущее взаимодействие между различными организациями в области изучения возможностей экологически ориентированного развития. Так, ЮНЕП в сотрудничестве с ОЭСР, Всемирным банком и Институтом устойчивого развития образовали специальную сеть ученых и экспертов для изучения теории и практики концепции зеленого роста — Green Growth Knowledge Platform^4.

Новый этап исследований в сфере экологии связан с инициативами ООН и других международных организаций по разработке концепции зеленой экономики. Главный орган ООН в области экологии — Программа ООН по окружающей среде (ЮНЕП) — в 2008 г. выдвинула «Зеленую экономическую инициативу»5 для анализа возможностей инвестирования в экологически чистые производства с целью вывода мировой экономики из кризиса. По заказу ЮНЕП был подготовлен доклад «Новое глобальное зеленое соглашение»6, содержащий, в частности, рекомендации по стимулированию экономического роста при повышении экологической устойчивости мировой экономики. Эта проблематика стала одной из ключевых для научного анализа.

В настоящее время многие исследования по природоохранным вопросам рассматриваются именно в контексте развития зеленой экономики. Среди наиболее важных работ стоит выделить доклад ЮНЕП 2011 г. «Навстречу зеленой экономике»7, который был подготовлен в сотрудничестве с другими организациями и компаниями. В этом документе представлен комплексный анализ недостатков существующей парадигмы развития, а также обоснование необходимости ее изменения путем инвестирования в «озеленение» основных отраслей. К достижениям доклада следует отнести вывод о том, что такие инвестиции в размере 2% глобального ВВП ускорят переход к низкоуглеродной экономике; для этого требуется соответствующая государственная политика с применением налоговых и бюджетных мер.

Впоследствии концепцию зеленой экономики исследовали и другие международные организации (Департамент по экономическим и социальным вопросам ООН, ЮНКТАД, ПРООН, ФАО, МОТ, региональные комиссии ООН, Всемирный банк, ОЭСР, Институт глобального зеленого роста, Коалиция зеленой экономики и др.)8. Идеи зеленой экономики и управление этим процессом стали важнейшими темами на Конференции ООН по устойчивому развитию в 2012 г. (Рио+20).

Проработкой вопросов зеленой экономики занимается и Всемирный банк, который в 2012 г. выпустил доклад «Всеобъемлющий зеленый рост. Путь к устойчивому развитию». В этой работе акцентируется внимание на выборе пути, сочетающего «неотложную необходимость быстрого развития и борьбы с бедностью в развивающихся странах с предотвращением необратимого и дорогостоящего ущерба окружающей среде»9.

Среди главных направлений развития зеленой экономики выделяется решение проблемы климатических изменений, которой посвящено значительное число работ. Не случайно одним из близких терминов, используемых для обозначения зеленой экономики, является низкоуглеродный рост. Международное сообщество считает климатическую проблему главной угрозой развитию человечества в перспективе. Возможности и препятствия для ее разрешения исследуют многие международные организации, институты и отдельные ученые. Например, Межправительственная группа экспертов по изменению климата, учрежденная Всемирной метеорологической организацией и ЮНЕП, изучает научные основы изменения климата и связанные с ним риски, регулярно публикуя доклады^10.

Другие учреждения ООН в контексте их специализации анализируют отдельные природоохранные проблемы. Так, ФАО исследует воздействие сельского хозяйства на мировые ресурсы и здоровье населения. Международный валютный фонд изучает вопросы финансирования перехода к низкоуглеродному развитию, которое требует значительных финансовых затрат (до 100 млрд долл. в год) в ближайшие годы. Кроме того, рассматривается возможность создания «Зеленого фонда», который предоставит эти средства странам, неспособным самостоятельно изыскать ресурсы для решения климатических проблем. МОТ и другие организации анализируют социальные вопросы, делая акцент не на предоставлении помощи, а на возможностях увеличения «зеленой» занятости^11.

ПРООН финансирует изучение особенностей и потенциала перехода к зеленой экономике в первую очередь в странах Восточной Европы, Кавказа и Центральной Азии^12. Исследуются возможности повышения их конкурентных преимуществ в результате более эффективного использования природного капитала путем реализации программ финансовой и технической помощи. В частности, были опубликованы доклады по России (анализ ситуации в энергетике и перспективы ее развития) и Грузии^13.

Экология становится одной из приоритетных тем и для ОЭСР. Эта организация вошла в число инициаторов разработки стратегии зеленого роста, которая была представлена в мае 2011 г.14 В стратегических ориентирах деятельности на период после 2012 г. данная тема стала одной из ключевых^15.

Анализ прогресса и планирование перехода к зеленой экономике требуют использования индикаторов, адекватно оценивающих экологический фактор: потребляемые ресурсы, загрязнение окружающей среды и экосистемные услуги. В настоящее время ведется исследовательская работа по определению индикаторов зеленой экономики. Среди наиболее значимых стоит выделить исследования ЮНЕП в сотрудничестве с другими международными организациями и государствами, а также других учреждений ООН^16. Так, Статистическая комиссия ООН приняла в 2012 г. в качестве международного стандарта Систему эколого-экономической отчетности^17, которая учитывает изменение состояния природного капитала (водных, рыбных и земельных ресурсов, экосистем и пр.). Всемирный банк выработал индекс скорректированных чистых накоплений^18. Подобную работу ведут и другие организации, региональные соглашения и отдельные страны, например ЕС («За пределами ВВП»)19 и ОЭСР («Измерение прогресса в развитии обществ»)20. Практически все предлагаемые варианты охватывают продуктивность использования основных видов ресурсов, состояние экосистем, инвестиции в инновации и «зеленые» рынки, а также благосостояние людей.

Существует также большое число негосударственных учреждений, изучающих различные аспекты зеленой экономики: некоммерческие структуры, экспертные центры, торгово-промышленные ассоциации, исследовательские организации. Их интересуют как отдельные вопросы, так и широкий диапазон экологической проблематики.

Примером некоммерческих организаций служит Всемирный фонд дикой природы, который занимается вопросами сохранения биоразнообразия (публикует доклады «Живая планета») в контексте таких экологических проблем, как изменение климата, негативное воздействие нефтегазового сектора и пр.

Действуют экспертные центры, например Институт мировых ресурсов, который занимается широким кругом исследований, включая проблемы изменения климата, защиту экосистем, экологическое управление и пр. В частности, институт разработал показатели состояния климата^21.

Активную роль в изучении отдельных областей играют национальные, региональные и международные торгово-промышленные ассоциации, которые, как правило, отражают интересы определенных компаний или отраслей. Примером может служить доклад о роли сталелитейной отрасли в сокращении потребления энергии и выбросов парниковых газов, который подготовила Всемирная ассоциация производителей стали^22.

Научно-исследовательские институты и университеты занимаются изучением широкого спектра проблем окружающей среды. Например, Институт исследований экологической экономики в Германии интересуют вопросы устойчивого управления компаниями, создание «климатически дружественных» энергосистем, устойчивое потребление и пр.

В последние годы расширяется сотрудничество различных организаций, в том числе бизнеса, с экологическими учреждениями в подготовке аналитических материалов. Например, глобальная страховая индустрия совместно с ЮНЕП выпустила доклад о возможной роли этой отрасли в будущей зеленой экономике^23.

Ученые разных стран анализируют перспективы развития отдельных отраслей зеленой экономики: промышленности, строительства, транспорта, сельского, водного и лесного хозяйства, рыболовства, а также туризма, структура которых в настоящее время переживает кардинальные изменения из-за ускоренного формирования в них зеленых сегментов^24. Особое внимание уделяется энергетике, перестройка которой может сыграть ключевую роль в ослаблении климатических изменений.

Растет число работ, увязывающих вопросы окружающей среды и развития. Изучается вклад зеленой экономики в устранение бедности в развивающихся государствах, в первую очередь в наименее развитых. Большую роль играет международная технологическая и финансовая помощь для развития этих стран^25.

Серьезным препятствием для экологической перестройки мировой экономики является ограниченный допуск на рынки развитых стран продукции развивающихся государств, поскольку она не соответствует новым требованиям. Особое внимание сейчас уделяется вкладу торговой политики в развитие зеленой экономики, различию позиций стран и роли международного сообщества в урегулировании этих проблем. Вместе с тем в исследованиях подчеркиваются благоприятные условия в развивающихся странах для «озеленения». Ведь сочетание богатого природного капитала с отсутствием «грязных» предприятий предоставляет хорошие возможности для производства и экспорта экологически чистой продукции и услуг. Это могут быть товары органического земледелия, экологически чистая энергетика, отрасли управления отходами, сельское хозяйство, устойчивое лесопользование, развитие экологического туризма в условиях растущих предпочтений потребителей^26.

В научных исследованиях участвуют и представители бизнеса, что связано с проникновением экологии в деятельность ТНК, рассматривающих ее как один из важнейших факторов в конкурентной борьбе. Повышенный интерес проявляется к исследованиям социальных и экологических инноваций, экологических рынков товаров и услуг^27. В этой области у компаний открываются значительные возможности благодаря быстрым темпам роста этих рынков, которые, по многим оценкам, станут лидирующими в XXI в. В первую очередь речь идет о рынках энергоэффективных и других ресурсосберегающих технологий, а также о переработке отходов, подаче чистой воды и др.

Доклады последних лет уделяют особое внимание расширению государственной и частной инвестиционной деятельности в области экологии. Центральным звеном является экологически чистая энергетика. Именно инвестиции в энергетику, где проходит значительное время с момента вложений в проекты до их реализации, по-видимому, будут способствовать созданию нового уклада мирового хозяйства и определять его облик в 2020 г. Важное место занимает изучение инвестиций в экологические инновации, которые рассматриваются как центральное звено в достижении зеленого переворота^28.

Во многих исследованиях подчеркивается, что переход на экологический путь развития требует усиленного внимания к сфере образования, которое считается необходимым звеном для форсирования этого процесса, а также борьбы с бедностью и неравенством. Другими важными звеньями трансформации общества являются культура и информационная составляющая^29.

Экология приобретает все большее значение в международной политике, что выражается в росте числа научных работ по этой тематике. Рассматриваются вопросы интеграции экологии в теории международных отношений, взаимосвязи геополитики и загрязнения окружающей среды, а также геополитические аспекты доступа к сокращающимся природным ресурсам^30. Особо стоит отметить влияние климатических изменений на национальную и международную безопасность^31.

Переход на новый путь развития требует повышения роли управления этими процессами на всех уровнях, что отразилось в увеличении числа научных работ, рассматривающих его различные аспекты, включая политические, экономические и правовые^32. Значение таких исследований растет в условиях постоянного увеличения числа институтов и международных договоренностей. Внимание ученых привлекают переговоры о новом соглашении по ограничению эмиссии парниковых газов в атмосферу, которое может прийти на смену Киотскому протоколу.

Развиваются традиционные и появляются новые области исследований: состояние экосистем, вопросы сохранения биоразнообразия, проблемы накопления, утилизации и международной торговли опасными химическими веществами. К новым сферам относятся экологические аспекты развития Арктики и др.

Внимание международных организаций и форумов к стратегии зеленой экономики и изучению экологических проблем стимулировало исследования на региональном и национальном уровнях. В ряде развитых и развивающихся стран проводится научный анализ по экологической проблематике. Многие европейские институты публикуют аналитические доклады. К ним можно отнести отчеты о реализации стратегии устойчивого развития ЕС, Дорожную карту по повышению эффективности использования ресурсов (составная часть стратегии «Европа 2020»)33, которая рассматривает ее в качестве главного фактора повышения конкурентоспособности и обеспечения экономического роста в ЕС.

Исследования в области экологически ориентированного роста охватывают и вопросы разработки соответствующих государственных стратегий, а также мер общеэкономической и экологической политики, включая практическое применение ее различных инструментов. Национальные стратегии зеленой экономики разрабатывают развитые и развивающиеся страны, включая государства Африки, Латинской Америки, Азиатско-Тихоокеанского региона. Расширяется сотрудничество государств и бизнеса, что позволяет снизить риски перехода к экологически ориентированному развитию^34. Анализ в отдельных странах помогает определять национальные приоритеты, проблемы и инструментарий совокупности экономической, экологической и социальной политики. Например, в США аналитические доклады ориентированы в первую очередь на вклад зеленого роста в посткризисное восстановление, в особенности в связи с принятым в 2009 г. законом «О восстановлении и реинвестировании американской экономики»35. В Канаде в центре дискуссий, посвященных зеленой экономике, стоят вопросы экономического роста и занятости^36. Важное место занимают вопросы поддержания экологической устойчивости ресурсной базы в условиях высокой значимости добывающих отраслей для национальной экономики. В Японии разработка новой стратегии роста (2010 г.) включала среди приоритетов развитие возобновляемых источников энергии и сохранение окружающей среды, что связано с ограниченными энергетическими ресурсами страны, тем более после событий Фукусимы. В странах Латинской Америки и Карибского региона вопросы зеленой экономики рассматриваются главным образом в контексте преодоления бедности и неравенства, а также обеспечения растущего населения базовой инфраструктурой и услугами. Эти регионы сейчас находятся на переднем крае практического применения принципов зеленой экономики в некоторых отраслях^37. Обращает на себя внимание увеличение публикаций по экологическим проблемам и зеленой экономике в Китае, что обусловлено катастрофической ситуацией в окружающей среде из-за стремительного экономического роста.

Стоит отметить значительный прогресс в науке в области экологии в целом и зеленой экономики в частности, несмотря на то что исследования в этой сфере ведутся всего несколько лет. Достаточно глубоко проработаны вопросы взаимосвязи энергетики и экологии, включая развитие возобновляемых источников (доклады по этой тематике публикуют многие организации и страны), промышленности и экологии, эффективности использования ресурсов. Вместе с тем наука пока недостаточно продвинулась в изучении вопросов, анализирующих жизненный цикл товаров, экологический учет, устойчивое потребление и др.

Можно предположить, что в перспективе область экологических исследований будет развиваться быстрее других, учитывая рост спроса на такие работы со стороны государств, международных организаций, бизнеса и общества в целом.

Примечания

1 См., например, статьи в New York Times: Building a Green Economy. April 7, 2010; Here Comes the Sun. November 6, 2011; Letters: Green Economics. April 22, 2010; Gambling with Civilization. The New York Review of Books. Volume 60, Number 17. November 7, 2013. Или, например, статья в журнале Economist: Can trade restrictions be justified on environmental grounds? Feb 23rd 2013 — о необходимости введения пограничного налога на углерод.

2 См., например: Porter, M., Claasvander Linde. «Toward a New Conception of the Environment-Competitiveness Relationship». In A Reader on Environmental Law, edited by Bridget Hutter. Oxford Readings in Socio-Legal Studies. Oxford: Oxford University Press, 1997.

3 См., например: Stavins R., Jaffe J., Schatzki T. 2007. Too good to be true? An examination of three economic assessments of California climate change policy. NBER Working Paper No. 13587. Stern N. Stern Review on the Economics of Climate Change. Report to Her Majesty’s Treasury. 30 October. Cambridge, U.K.: Cambridge University Press, 2006; Stiglitz J. Making Globalization Work. New York: W.W. Norton and Company, 2006.

4 http://www.greengrowthknowledge.org/

5 http://www.unep.org/greeneconomy/aboutgei/whatisgei/tabid/29784/default.aspx

6 Global Green New Deal: Policy brief. UNEP. March 2009.

7 Доклад «Навстречу зеленой экономике: пути к устойчивому развитию и искоренению бедности — обобщающий доклад для представителей властных структур». ЮНЕП, 2011. http://www.unep.org/greeneconomy/Portals/88/documents/ger/GER_synthesis_ru.pdf

8 См., например: A guidebook to the Green Economy. UN Division for Sustainable Development. August 2012; Зеленая экономика. Системы признаков и показателей. ЮНЕП, 2012.

9 Inclusive green growth. The Pathway to Sustainable Development. The World Bank, 2012.

10 Например: Изменения климата 2007. Последствия, адаптация и уязвимость. МГЭИК, 2007; Helm D., Hepburn C., Ruta G. Trade, climate change, and the political game theory of border carbon adjustments. Oxford Review of Economic Policy. Vol. 28, No 2, 2012.

11 См., например: A fresh look at the green economy. Washington DC. Oxfam America. 2010; Green Jobs: Towards Decent Work in a Sustainable, Low-Carbon World. UNEP, ILO. 2011.

12 Resource constraints and economic performance in Eastern Europe and Central Asia. UNDP, 2011.

13 National Human Development Report 2009 for the Russian Federation. Energy Sector and Sustainable Development. M., 2010; Recovery, Conservation and Sustainable Use of Georgia’s Agrobiodiversity. UNDP Georgia, GEF, 2010.

14 Towards Green Growth. OECD Publishing. OECD. 2011.

15 Strategic Orientations by the Secretary-General. Meeting of the OECD Council at the Ministerial Level. OECD, Paris, 23–24 May 2012.

16 См., например: Measuring Progress Towards a Green Economy — draft working paper, UNEP. 2012.

17 System of Environmental-Economic Accounting 2012- Central Framework. United Nations. New York, 2014.

18 Calculating Adjusted Net Saving. http://web.worldbank.org

19 См., например: Communication from the Commission to the Council and the European Parliament — GDP and beyond: measuring progress in a changing world. COM/2009/0433 final

20 Например: The OECD Better Life Initiative: Measuring well-being and progress. OECD, 2011.

21 Например: сайт World Resources Institute — http://cait2.wri.org; Climate Analysis Indicators Database. World Resources Institute.http://www.wri.org/our-work/project/cait-climate-data-explorer; Herzog T., Pershing J., Baumert K. Greenhouse Gas Data and International Climate Policy. World Resources Institute. December 2005.

22 Europe’s environment. An assessment of assessments. European Environment Agency, 2011.

23 Ibid.

24 См., например: Green Economy in a Blue World — Synthesis Report. UNEP, FAO, IMO, UNDP, UNDESA, IUCN, World Fish Center, GRID‐Arendal. 2012.

25 См., например: Aid in Support of Environment. OECD 2012; Development Cooperation Report 2012. DAC OECD 2012; The Architecture of Aid for the Environment: A ten-year statistical perspective. October, 2009. CFP Working Paper Series No. 3.

26 См., например: What a Green Economy Matters for Least Developed Countries. UNEP, UNCTAD, UN-OHRLLS. 2011; Green Growth and Developing Countries — A Summary for Policy Makers. OECD Publishing. 2012; Greening Development: Enhancing Capacity for Environmental Management and Governance. OECD Publishing. OECD. 2012; Green Economy and Trade Opportunities — Draft for Discussion (18 June 2012). UNEP, International Trade Centre, ICTSD. 2012; The Transition to a Green Economy: Benefits, Challenges and Risks from a Sustainable Development Perspective. UNDESA, UNEP, UNCTAD. 2011; The Green Economy: Trade and Sustainable Development Implications. United Nations Conference on Trade and Development, 2011.

27 См., например: Green Economy Roadmap. International Chamber of Commerce. 2012; Ten conditions for a transition toward a “Green Economy”. International Chamber of Commerce. 2011.

28 См., например: Fostering Innovation for Green Growth. OECD Publishing. OECD. 2011.

29 См., например: From Green Economies to Green Societies. UNESCO. 2011.

30 См., например: Mulligan S. Reassessing the Crisis: Ecology and Liberal International Relations. Alternatives: Global, Local, Political. Sage publications. April 2010 35: 137–162.

31 Например: Huebert R., Exner-Pirot H., Lajeunesse A., Gulledge J. Climate Change & International Security: The Arctic as a Bellwether. May 2012; Scheffran J., Brzoska M., Afes-Press H. G., Link P. M., Schilling J. (Eds.). Climate Change, Human Security and Violent Conflict. Challenges for Societal Stability. Hexagon Series on Human and Environmental Security and Peace. Vol. 8. Springer, 2012.

32 См., например: Beyond Rio+20: Governance for a Green Economy, Boston University. Pardee Centre. 2011.

33 Communication from the Commission to the European Parliament, the Council, the European Economic and Social Committee and the Committee of the Regions. Energy Roadmap 2050. Brussels, XXX COM(2011) 885/2; Sustainable development in the European Union 2013 monitoring report of the EU sustainable development strategy European Commission. Eurostat, 2013.

34 См., например: Enabling the Transition to a Green Economy: Government and business working together. London, UK. HM Government.2011; Green Economy Accord (Vol. 1). Economic Development Department. Pretoria, Republic of South Africa.2011; National Sustainable Development Strategy: Towards a Green & Fair Economy. Republic Francaise. 2010; A Green Economy for Canada. Canadian Institute for Environmental Law and Policy.2011; Road to Our Future: Green Growth. Seoul. Republic of Korea.2009.

35 American Recovery and Reinvestment Tax Act of 2009.

36 См., например: Canada and the green economy. The Association of Chartered Certified Accountants, October 2012; The Greening of the Canadian Economy. Special Report. TD Economics. October 2, 2013; The Green Jobs Map: Tracking Employment through Canada’s Green Economy. Environmental Carriers Organization. 2012.

37 См., например: Europe’s environment. An assessment of assessments. European Environment Agency, 2011.

Литература

Доклад «Навстречу зеленой экономике: пути к устойчивому развитию и искоренению бедности — обобщающий доклад для представителей властных структур». ЮНЕП, 2011. http://www.unep.org/greeneconomy/Portals/88/documents/ger/GER_synthesis_ru.pdf.

A fresh look at the green economy. Washington DC. Oxfam America. 2010.

A Green Economy for Canada. Canadian Institute for Environmental Law and Policy. 2011.

A guidebook to the green economy. Issue 1: Green Economy, Green Growth, and the Low-Carbon Development — history, definitions and a guide to recent publications. UNDESA, 2012.

Beyond Rio+20: Governance for a Green Economy, Boston University. Pardee Centre. 2011.

Enabling the Transition to a Green Economy: Government and business working together. London, UK. HM Government. 2011.

Europe’s environment. An assessment of assessments. European Environment Agency, 2011.

Fostering Innovation for Green Growth. OECD Publishing. OECD. 2011.

From Green Economies to Green Societies. UNESCO. 2011.

Green Economy Accord (Vol. 1). Economic Development Department. Pretoria, Republic of South Africa. 2011.

Green Economy and Trade Opportunities — Draft for Discussion (18 June 2012). UNEP, International Trade Centre, ICTSD. 2012.

Green Economy in a Blue World — Synthesis Report. UNEP, FAO, IMO, UNDP, UNDESA, IUCN, WorldFish Center, GRID-Arendal. 2012.

Green Economy Roadmap. International Chamber of Commerce. 2012; Ten conditions for a transition toward a “Green Economy”. International Chamber of Commerce. 2011.

Green Growth and Developing Countries — A Summary for Policy Makers. OECD Publishing. 2012.

Green Jobs: Towards Decent Work in a Sustainable, Low‐Carbon World. UNEP, ILO. 2011.

Greening Development: Enhancing Capacity for Environmental Management and Governance. OECD Publishing. OECD. 2012.

Inclusive green growth. The Pathway to Sustainable Development. The World Bank, 2012.

Measuring Progress Towards a Green Economy — draft working paper, UNEP. 2012.

Mulligan S. Reassessing the Crisis: Ecology and Liberal International Relations. Alternatives: Global, Local, Political. Sage publications. April 2010 35: 137-162.

National Sustainable Development Strategy: Towards a Green & Fair Economy. Republic Francaise. 2010.

Road to Our Future: Green Growth. Seoul. Republic of Korea. 2009.

Strategic Orientations by the Secretary-General. Meeting of the OECD Council at the Ministerial Level. OECD, Paris, 23-24 May 2012.

The Green Economy: Trade and Sustainable Development Implications. United Nations Conference on Trade and Development, 2011.

The Transition to a Green Economy: Benefits, Challenges and Risks from a Sustainable Development Perspective. UNDESA, UNEP, UNCTAD. 2011.

Towards Green Growth. OECD Publishing. OECD. 2011.

What a Green Economy Matters for Least Developed Countries. UNEP, UNCTAD, UN-OHRLLS. 2011.

Международная практика охраны
природы и предотвращения климатических изменений

Роберт Кеохейн, Дэвид Виктор

Системный комплекс по вопросам изменения климата********

Интегрированная система, контролирующая усилия по ограничению последствий изменений климата, отсутствует. Вместо нее существует системный комплекс ряда взаимосвязанных между собой специфических систем. Мы описываем системный комплекс, относящийся к проблемам климатических изменений, и пытаемся объяснить его на основе интересов сторон, используя аргументы функционального и организационного характера. Эта исходная форма будет, вероятно, выдержана; усилия по формированию всеобъемлющей системы вряд ли приведут к успеху, но существует множество экспериментов по созданию структур, осуществляющих более узкие задачи и занимающихся отдельными аспектами изменения климата. Основываясь на этом анализе, мы утверждаем, что системный комплекс, относящийся к решению проблем изменения климата, если он будет соответствовать точно определенным критериям, имеет преимущества по сравнению с любым комплексом, пригодным с политической точки зрения. Способность к приспособлению и гибкость особенно важны при наборе шагов для проведения политики по вопросам изменения климата, в соответствии с которыми наиболее жесткие и ответственные международные обязательства существуют на взаимосвязанной основе, но в то же время правительства широко регулируют собственные действия в зависимости от своих интересов и способности осуществлять их. Но с учетом серьезных политических ограничений как внутри страны, так и в международном плане существует мало поводов для оптимизма насчет того, что возникающий системный комплекс, относящийся к проблемам изменения климата, приведет к сокращению выбросов достаточно быстрыми темпами, чтобы добиться прекращения глобального потепления на уровне, не превышающем двух градусов по сравнению с доиндустриальным периодом.

В течение двух десятилетий правительства боролись за создание сильной, интегрированной и всеобъемлющей системы, которая могла бы контролировать изменение климата и управлять им. Вместо этого их усилия порождали ряд разнообразных узконаправленных управляющих систем, которые мы называем «системным комплексом по вопросам изменения климата». Элементы этого системного комплекса более или менее связаны, иногда противоречат друг другу, но чаще являются взаимно дополняющими^1.

В статье исследуется совокупность взаимосвязанных между собой международных регулирующих структур, деятельность которых обыкновенно основывается на единственном комплексном юридическом документе, с одной стороны, и на чрезвычайно фрагментированных организационных действиях — с другой. Между этими двумя крайностями находятся комплексы и системные комплексы, которые являются слабо связанными совокупностями отдельных комплексов^2. Мы очерчиваем рамки анализа, с тем чтобы объяснить, почему попытки регулирования в различных проблемных зонах приносят результаты, которые варьируются по данному спектру. Мы оспариваем тот взгляд, что в случае изменения климата структурные различия и различия по интересам, присущие современной мировой политике, будут иметь тенденцию порождать формирование системного комплекса, нежели всеобъемлющей интегрированной системы. Для политиков, стремящихся сделать международное урегулирование более эффективным, стратегия, сосредоточенная на укреплении интегрированной системы, может способствовать более эффективному управлению изменением климата, чем политические и дипломатические усилия в попытке создать всеобъемлющий комплекс. Недавние годы были свидетелями представительных встреч на высшем уровне, в которых принимали участие практически все государства мира, — таких как саммит в Копенгагене, организованный с целью достижения единого универсального соглашения. Но наш анализ наводит на мысль, что более целенаправленные и децентрализованные действия будут оказывать большее воздействие. В окружающей обстановке высокой степени неопределенности и постоянного политического изменения системные комплексы не только более реалистичны с практической точки зрения, но они также предполагают некоторые значительные преимущества, такие как гибкость и приспособляемость.

Мы сначала описываем системный комплекс по вопросам изменения климата, который не был продуман во всех деталях, но возник скорее как результат выбора из многих вариантов, в основном сделанных государствами и их дипломатическими представителями в различное время и по различным специфическим проблемам. Эти организационные мероприятия являются иллюстрацией к руководству по системному комплексу и тем самым также с пользой могут служить иллюстрацией при построении более общей теории.

Затем мы стремимся объяснить, почему усилия по регулированию изменения климата привели к системному комплексу. Мы приводим доводы, что изменение климата представляет собой на самом деле многочисленные проблемы взаимодействия, заключающие в себе различные задачи и структуры. Три силовых фактора — сфера реализации интересов, извлечение выгоды от связей и управление неопределенностью — помогают объяснить колебание институциональных итогов от интеграции до фрагментации. Эти силовые факторы создают стимулы для правительств и негосударственных игроков, побуждающие их инвестировать в обширный набор институтов, нежели в единую иерархическую систему. Этот набор включает некоторые тесные стыковки, особенно там, где связи между элементами системы помогают канализировать ресурсы — деньги, технологии и идеи. Тем не менее большинство элементов системы в этом наборе децентрализованы и характеризуются слабыми стыковками и отсутствием иерархии.

Затем мы исследуем пути по продвижению более эффективной линии поведения в отношении неотложных современных вызовов, связанных с изменением климата. Несмотря на некоторый успех в Канкуне (в декабре 2010 г.), попытки институционализировать соглашения, достигнутые в Копенгагене годом ранее, создать всеобъемлющую интегрированную систему вряд ли будут удачными. Они ведут дело к тому, чтобы переместить политические и экономические ресурсы от более узких управляющих структур, занимающихся конкретными проблемами изменения климата. Большое число узконаправленных, частично связанных усилий укрепит системный комплекс, который уже возникает. Такая политическая стратегия может привести к большей отдаче со стороны структур, являющихся более гибкими и приспособленными, — точка зрения, которую мы иллюстрируем на примерах из международной торговли квотами на выбросы, инновациями в области стратегий управления лесным хозяйством, аккомодацией более широкой корректировки налогов и кооперацией в сфере технологической политики. Несмотря на то что фокусирующаяся на слабо связанных элементах стратегия многообещающа, она не является априори более совершенной. Чтобы системный комплекс мог отойти от ускользающих поисков всеобъемлющей системы, он должен отвечать критериям когерентности, индентифицируемости, детерминируемости, устойчивости, эпистемической качественности и справедливости.

Неудача усилий по развитию всеобъемлющей системы по климату отражает сопротивление дорогостоящим политическим проектам в богатых государствах, таких как Соединенные Штаты, а также в развивающихся странах. Она также отражает выборы политического характера, которые непродуманно концентрируют дипломатические усилия на создании интегрированных систем, основанных на международном праве. Источники этих неудач имеют глубокие корни, и большинство авторов настроены не оптимистично^3. Несмотря на согласие с этим пессимистическим взглядом, мы придерживаемся мнения, что отсутствие целесообразности в создании всеобщей интегрированной системы не является причиной для отчаяния; акции могут быть предприняты с тем, чтобы смягчить проблему и улучшить глобальную кооперацию по проблемам изменения климата.

Международное сотрудничество и системный комплекс по вопросам изменения климата

Мы думаем о системном комплексе по вопросам изменения климата в аналитических рамках, которые один из нас помог определить в 1970-х годах и которые он с этого времени стремился более детально разработать^4. Международные системы с правилами, базирующимися на законе, формально конструируются элитами, которые представляют интересы государств так, как они их понимают. Элиты сталкиваются с широким спектром политического давления как внутри страны, так и на международной арене. Это воздействует на их оценку интересов и на принятие решений от имени страны. И в то время как за государством остается центральная роль в процессе принятия и осуществления международного права, многие другие негосударственные игроки исполняют важные роли, в частности неправительственные организации (НПО), бизнес-структуры и СМИ. Время от времени эти группы действуют независимо; они также составляют электорат, который оказывает влияние на должностные лица и на решения элит, следовательно — на определение формата государственных интересов. Интересы этих электоральных групп разнообразны и часто противоположны, так как выгоды от акций и расходы на них имеют место в различных вариантах и со временем изменяются. Оценка государственных интересов в определении таких результатов на международной арене, как форма и содержание международных соглашений, зависит от значимых для проблемной зоны силовых ресурсов, которыми располагают вовлеченные государства. Сила является функцией как воздействия своих собственных решений на других (что зависит главным образом от формата и от экономической отдачи), так и благоприятствующих асимметрий во взаимозависимости, ведущей к более выгодному положению для государства в случае невыполнения обязательств (или недостижения соглашений).

То, как эти группы избирателей организуются и определяют свои интересы, время от времени разнится, так как воспринимаемые интересы также являются функцией меняющейся информации и убеждений. То есть часто имеют значение идеи^5.

Для продвижения своих интересов государства создают международные структуры — «системы», с тем чтобы помочь реализовать преимущества от сотрудничества. Такие структуры помогают государствам достигнуть своих целей путем сокращения возникающих в результате договоренностей расходов, обеспечения узловых моментов, улучшения информации и, таким образом, повышения достоверности, адекватности мониторинга и содействия в наложении санкций при отклонении от норм поведения^6.

Когда государства вкладывают свои ресурсы в создание регулирующих структур, результаты могут варьироваться в зависимости от приобретенного места в континууме. В этом континууме на одном краю находятся полностью интегрированные структуры, которые осуществляют регулирование посредством всеобъемлющих иерархических норм. На другом краю — сильно фрагментированные совокупности структур с неясным ядром и слабыми непоследовательными системами структур. Где-то посередине существует длинная цепь, которая включает в себя вложенные (полуиерархические) системы с опознаваемыми основами и неиерархические, но слабо соприкасающиеся системы структур^7. Что мы называем «системным комплексом»? Это компоновка слабо соприкасающегося множества, располагающегося где-то в середине континуума. Системные комплексы отличаются связями между специфическими и относительно узконаправленными системами, но отсутствием общей архитектуры, или иерархии, которая структурирует всю серию. В то время как термин «системный комплекс» не нов, теоретическое объяснение, почему эта институциональная форма в одних областях превалирует, а в других — нет, отсутствует.

Три силовых фактора могли бы помочь объяснить, в каком месте континуума располагается система. Один — это дистрибуция интересов, измеряющаяся мощью. Мы думаем, всеобъемлющие системы, когда интересы всех ведущих игроков (государств и не государств) в значительной степени совпадают касательно комплексной проблемы, будут «требовать» создания единого международного учреждения как наилучшего инструмента для достижения положительного результата от сотрудничества. Информация и мнения о том, какие институциональные формы отвечают их интересам, могут содействовать выработке общего мнения относительно единой регулирующей системы. Насущная необходимость для всех ключевых игроков в достижении общей цели ведет к тому, что интегрированное учреждение не имеет реальных соперников. Договоренности по озоновому слою были достигнуты именно таким путем, а именно посредством доминирующего набора идей, которые высказывались за всеобщий договор под эгидой ООН по озоновому слою и за жесткие требования к наиболее мощным государствам, компаниям и НПО вкладывать средства исключительно в рамках этого договора^8.

Конечно, международные режимы часто возникают не путем взвешенного принятия решений на одной из международных конференций, скорее они появляются как результат «зашифрованных неформальных прав и правил, которые со временем оформляются в процессе взаимных ожиданий и молчаливого согласия»9. То есть они возникают путем последовательности и исторической обусловленности^10. В этой статье мы не касаемся всей важности последовательности, но последовательность может объяснить, почему государства и негосударственные игроки поощряют (или терпят) большое количество управляющих структур, особенно когда их интересы не совпадают и не возникает никаких узловых моментов. Многообразие управляющих систем создает возможности для выбора наилучших площадок для отстаивания своих интересов^11. Поскольку многие различные учреждения уже укоренились и преимущества от возможности выбрать лучшее из них для решения конкретного вопроса очевидны, по крайней мере для некоторых крупных государств, наверное, трудно избавиться от некоторой степени фрагментарности.

Второй силовой фактор — это неопределенность. Когда государства стремятся сотрудничать в решении очень сложных вопросов с большим количеством других игроков, они могут быть не уверены, извлекут ли выгоды, а также не подвергнутся ли рискам из-за принятых постановлений. По мере того как углубляется сотрудничество, правительства все в большей степени не способны давать твердые обещания по поводу того, что именно они намереваются и могут осуществить, так как значительные подвижки во внутренней политике непременно требуют обладать системами, способными обеспечить государственное управление и оказывать воздействие на значимые группы, влияющие на национальные интересы, что часто невозможно. При таких установочных параметрах более мелкие группы государств часто создают «клубы», которыми легче управлять, потому что они мельче. «Клубы» также позволяют своим членам не допускать, чтобы государства, которые не разделяют их интересов или стремятся действовать по своему усмотрению, получали выгоды^12. В результате даже когда структура, созданная для решения какой-либо проблемы, кажется, требует значительной регулирующей системы, неопределенность может привести к более мелким регулирующим структурам с различным числом участников.

Третий силовой фактор — взаимосвязь. Многие проблемные зоны приспосабливаются к различным видам взаимосвязи, с тем чтобы увеличить рамки переговоров, которые содействуют интеграции в систему^13. На самом деле многие учреждения созданы для поддержки взаимосвязей, которые повышают отдачу от сотрудничества и усиливают стимулы к соблюдению норм. Например, эволюция Генерального соглашения по тарифам и торговле (ГАТТ) и Всемирной торговой организации (ВТО) поддерживала (примерно до прошлого десятилетия) ориентацию на единую интегрированную систему, потому что частные выгоды для государств и для крупнейших международных игроков, таких как транснациональные компании, были благодаря этой системе значительными и весьма предсказуемыми для всех государств-участников вследствие взаимности и норм режима наибольшего благоприятствования в торговле. Эти нормы позволяли связывать различные вопросы в области торговли, и обоюдная природа торговли также поддерживала такие взаимосвязи. В других ситуациях институциональная схема может предпочитать непрерывную фрагментацию, например когда с административной точки зрения трудно связать различные регулирующие мероприятия.

Взаимосвязи помогают определить границы вокруг проблемных зон. Там, где взаимосвязи ведут к углубленной кооперации, проблемная зона может увеличиваться в размере, как это произошло при существовании системы ГАТТ/ВТО, которая вначале сосредотачивала свое внимание на пограничных тарифах, а сейчас включает в себя более широкий набор мер, связанных с торговлей, таких как субсидии, госзакупки, нормы безопасности продуктов. В торговле взаимосвязь возникает не только во время переговоров по новым соглашениям, но также через систему ВТО, которая требует выполнения торговых обязательств. Там, где сотрудничество фокусируется на какой-нибудь проблемной зоне, которая не ведет непосредственно к интегрирующим связям, результатом может стать широкая/узкая система или множество отдельных систем, сфокусированных на отдельных зонах, где возможна кооперация. Проблемная зона «биологического разнообразия» возникла таким путем, а именно с помощью достижения договора с широкими рамками, который имеет минимальное влияние. Например, Конвенция о биологическом разнообразии и многие более узкие соглашения (многие из которых предшествовали широким договоренностям) фокусируются на отдельных элементах, таких как регулирование торговли редкими животными, сотрудничество в защите зон дикой природы и повышение защищенности прав интеллектуальной собственности и прав на инновации, связанные с вопросами биологического разнообразия^14. Слабые связи делают неясными границы вокруг проблемных зон, приводя к другой крайности — юридическим соглашениям, таким как Конвенция о биологическом разнообразии. Они затрагивают так много различных областей возможного международного сотрудничества, что не в состоянии сосредоточить усилия более практического плана ни на одной теме.

Мы определили три фактора интеграции или фрагментации: многообразие интересов, неопределенность и взаимосвязь. Эти факторы могут быть представлены в равной степени в любой проблемной зоне. Далее мы изучаем то, как эти факторы взаимодействуют на примере изменения климата. Системный комплекс по вопросам изменения климата — слабо связанная система структур; у нее нет четкой иерархии или ярко выраженной сердцевины, но все же многие из ее элементов слабо связаны друг с другом между полюсами интеграции и фрагментации.

Системный комплекс вопросов по изменению климата

Наиболее заметные усилия по созданию структур, занимающихся проблемами климата, группируются вокруг Рамочной конвенции ООН об изменении климата (РКИК). Ее участниками являются практически все государства. Она положена в основу Киотского протокола с целью создания сильной и всеобъемлющей структуры, смоделированной на основе того же процесса институциональной эволюции, которая имела место в соглашении по озоновому слою, где под эгидой ООН возникла единая договорная система в качестве единственной интегрированной регулирующей системы^15. На практике, поскольку Киотский протокол не налагал обязательств на развивающиеся страны и поскольку Соединенные Штаты никогда не ратифицировали этот документ, его влияние оказалось незначительным и в большинстве регионов мира в конечном счете символическим^16. В настоящее время делаются попытки пересмотреть Киотский протокол под эгидой РКИК. В дополнение к этому приобретают очертание некоторые другие попытки создания международных институтов, однако они пока не трансформируются в иерархические структуры. Рис. 1 иллюстрирует эти усилия.

Видя, что всеобщие переговоры в рамках ООН зашли в тупик, несколько правительств попытались создать небольшие «клубы» ключевых государств, которые могли бы сотрудничать по вопросам изменения климата. Некоторые из этих усилий являются de novo (лат. — заново, новое дело, новинка. — Прим. пер.), что требует от лидеров этих «клубов» принятия на себя организационных расходов. Другие действуют в рамках существующих структур, которые выгодны тем, что требуют меньших расходов, но слабым моментом представляется то, что членство в них и ожидания от их деятельности уже не несут ничего нового. Мы определили четыре попытки создания подобных «клубов». Мы не считаем, что проблема изменения климата будет оставаться главной во всех этих «клубах», но каждый из них по-прежнему проявляет интерес к совместным инициативам регулирующего характера, которые привлекают денежные средства и могли бы канализировать усилия в будущем зависящие от пути интегрирования усилия.

Во-первых, это Азиатско-тихоокеанское партнерство (АТП), созданное в Соединенных Штатах во время президентства Джорджа Буша после волны критики по поводу решения США выйти из Киотского протокола. Шесть государств Азиатского региона пришли в 2005 г. к соглашению о сотрудничестве по изучению и внедрению технологий чистой энергетики. (Седьмое государство, Канада, присоединилось в 2007 г.) АТП был предназначен для выработки альтернативного пути Киотским соглашениям (только один из членов организации, Япония, оставалась твердым сторонником киотского понимания вопроса регулирования выбросов в атмосферу), а также для создания особых отношений, которые могли бы привести к целесообразному в коммерческом плане внедрению низкоуглеродных технологий — если не через само АТП, то через другие структуры. Перед АТП также стояла задача создать модель, которая позволила бы заинтересовать крупные развивающиеся страны, включая Китай и Индию, являющиеся членами этой организации. США никогда полностью не использовали потенциал этого «клуба», отчасти потому, что администрация Буша не желала раскошеливаться на инвестирование каких-либо значительных средств в проблемы изменения климата.

Рис. 1. Системный комплекс по управлению изменением климата

Примечание. в рамках указаны основные институциональные элементы и инициативы, которые составляют системный комплекс по вопросам изменения климата (для подробного описания многих элементов системного комплекса см. Мехонского (Michonski) и Леви (Levi, 2010). Прямоугольники внутри овала указывают на форумы, где предпринимались значительные усилия по выработке общих правил, относящихся к одной или более задачам, необходимым для управления всем разнообразием проблем сотрудничества, которые возникают в связи с изменением климата; прямоугольники вне овала указывают на области, где выработка правил по проблеме изменения климата требует дополнительных вспомогательных мер.

В 2007 г. администрация Буша, видя, что созданный ею «клуб» слишком мал и не приносит практических результатов, создала Совещание ведущих экономических держав по энергетической безопасности и изменению климата (СЭБИК). Этот «клуб», состоящий из 16 государств, плюс Европейский союз, впервые собрался перед конференцией на Бали и имел целью установить собственные правила для более гибкой стратегии по вопросам сокращения выбросов в атмосферу. СЭБИК существует до сих пор, его задачи частично изменены, и он переименован в Форум ведущих экономик по энергетике и климату (ФВЭЭК)17. Параллельно «Большая восьмерка» (G8), представляющая собой «клуб», также занималась проблемой климата, что было относительно легко сделать, поскольку G8 уже существовала и постоянно искала темы для своих встреч. Каждая встреча G8 в течение последних шести лет завершалась в том числе обращающей на себя внимание декларацией по вопросам изменения климата. Начиная с 2005 г. несколько саммитов G8 также включали побочную встречу с лидерами пяти ключевых развивающихся государств (так называемый G8+5), вопросы изменения климата всегда были в повестке дня. Среди межправительственных институтов G8 и Европейский союз предложили самую раннюю и ясную формулировку глобальной цели — ограничение потепления на уровне 2 °C выше доиндустриального периода.

Наконец, крушение надежд из-за малого количества членов G8 (и неуместности G8+5) создало необходимость организации регулярных встреч лидеров наиболее значительных индустриальных и развивающихся стран, «Группы двадцати» (G20). Первоначальная G20, группа двадцати министров финансов и управляющих центральными банками, была создана Канадой и Соединенными Штатами для помощи министрам финансов в координации их действий после азиатского финансового кризиса. С конца 2008 г. лидеры «Большой двадцатки» также встречаются на регулярной основе и публикуют коммюнике. Так как G20 охотнее задействует официальных лиц, связанных с финансами и промышленностью, чем другие клубы, вроде ФВЭЭК и АТП, она стала местом, где был достигнут некоторый прогресс в принятии малозатратных мер, которые способствовали бы сокращению выбросов в атмосферу. Например, в сентябре 2009 г. саммит G20 в Питтсбурге столкнулся с трудностями по такой крупной проблеме, как регулирование выбросов газов, повышающих температуру атмосферы; энергетика была лишь одним пунктом в повестке дня, которая содержала более животрепещущие нерешенные проблемы, такие как регулирование финансового рынка. Но саммит все же с трудом достиг соглашения по сокращению субсидий на ископаемые виды топлива^18. С сокращением субсидий пользователи этого вида топлива будут вынуждены потреблять его более бережно, таким образом, это приведет к уменьшению выбросов в атмосферу. В дополнение к этим «клубам» почти все крупные индустриальные державы, которые выражают наибольшую обеспокоенность по поводу изменения климата, заключили двусторонние соглашения разного типа. Великобритания заключила двустороннее соглашение с Китаем по испытанию передовых технологий сжигания угля. Другие государства, в том числе Австралия, Франция и США, а также несколько частных фирм также работают над заключением с китайским правительством и китайскими структурами, такими как крупные китайские организации по энергоснабжению, двусторонних соглашений, касающихся угля и ядерной энергетики. США также договорились с Индией предоставить ей доступ к расщепляющимся веществам и технологиям, которые ранее были недоступны, поскольку Индия не является участницей Договора по нераспространению ядерного оружия. Эта договоренность, которая могла бы привести к крупным сокращениям выбросов в атмосферу со стороны Индии, соотносимым с ожидаемым уровнем, требует в свою очередь новых многосторонних решений в рамках Группы ядерных поставщиков, насчитывающей 45 членов, а также сложных консультаций, как внутри Индии, так и в Соединенных Штатах^19. Примерно с 2007 г. ООН предпринимала активные дипломатические меры по улучшению управления лесным хозяйством, так называемое «Сокращение выбросов в атмосферу, возникающих из-за уничтожения лесов и их вырождения» (REDD). Эти усилия привели к новым соглашениям, но в практическом плане не принесли большой пользы самим лесам, пока несколько правительств крупных держав, богатых лесом (особенно Бразилия и Индонезия), а также желающих инвестировать ради защиты лесов (Норвегия и Соединенные Штаты среди других), не сфокусировались на практических делах по защите лесов. Двусторонние соглашения между Норвегией и Индонезией в 2010 г. сигнализировали о первом крупном инвестировании в рамках REDD. Также начинают оформляться многие аналогичные двусторонние «клубные» соглашения по охране лесов, некоторые из них по модели, которую предложила Норвегия в соглашении с Индонезией.

В то время как усилия по постановке задач ради сокращения повышающих температуру выбросов в атмосферу сосредоточились в пределах Рамочной конвенции ООН об изменении климата (РКИК), другие регулирующие соглашения оказывают большее влияние на проблему выбросов этих газов. В самом деле, некоторые исследователи считают, что Монреальский протокол по веществам, разрушающим озоновый слой, на самом деле оказал гораздо большее воздействие, чем Киотский протокол по потеплению, потому что газы, которые являются основной причиной сокращения озонового слоя, также представляют собой сильный утепляющий фактор^20. Не удовлетворенные отсутствием прогресса в рамках РКИК, некоторые правительства изучили более тщательно возможности Монреальского протокола, с тем чтобы сократить выбросы некоторых видов технических газов, которые были созданы для замены веществ, разрушающих озоновый слой, но сами оказались источником тепла. Несколько региональных учреждений, занимающихся проблемами загрязнения воздуха, могут также в конечном счете сыграть важную роль в изменении климата. Некоторые из загрязняющих агентов, которые они регламентируют, замаскировывают потепление — а именно оксиды серы. Они вызывают кислотные дожди и вследствие этого подпадают под регулирование, но они также приводят к образованию сульфатных частиц, под воздействием которых облака становятся более светящимися и, следовательно, ослабляют тепловой эффект. Международные правила, допускающие серосодержащие вещества в топливе, используемом в океанических судах, вероятно, увеличивают потепление, уменьшая маскирующий сульфатный эффект. Все большее внимание сейчас привлекает проблема загрязнения грубодисперсными примесями, которая в настоящее время находится под контролем, поскольку этот вид загрязнений воздуха носит местный характер; имеется все более явное свидетельство того, что загрязнение, вызванное частицами сажи (так называемый «черный углерод»), является одной из важных причин изменения климата^21. Региональные организации, например в Африке и в Арктике, в настоящее время работают над координацией правил в отношении «черного углерода», так как эти частицы не только вызывают потепление, но и приводят к воздействиям регионального масштаба, таким как таяние ледового покрытия и ледников (сажа темного цвета, поэтому поглощает тепло, когда выпадает на блестящий снег или лед).

Существующие международные организации, например Всемирный банк, также являются звеньями режима в области изменения климата. Всемирный банк в конце 90-х годов спонсировал Экспериментальный углеродный фонд (ЭУФ) для инвестирования на начальной стадии Механизма чистого развития (МЧР) в рамках Киотского протокола — механизм, который поощряет инвестиции в технологии и практическую деятельность развивающихся стран, способствующие сокращение выбросов в атмосферу. Опыт с проектом ЭУФ в свою очередь помог ускорить процесс создания правил для МЧР и, вероятно, повысил качество более поздних проектов МЧР. Всемирный банк работал совместно с другими международными институтами, а также через Глобальный экологический фонд (ГЭФ); он также управляет официальными финансовыми механизмами, которые производят выплаты развивающимся странам за участие в РКИК и Киотском протоколе. (Всемирный банк играет такую же роль в других международных учреждениях, занимающихся проблемами окружающей среды.) В дополнение к этим проектам, формально подчиненным структурам РКИК, Всемирный банк управляет несколькими другими резервными источниками. Он создает крупный фонд для инвестирования в проекты, которые способствуют замедлению сокращения площади, занимаемой лесами, а также организовал специальный фонд для помощи государствам с целью адаптации к эффектам климатического изменения. Возможно, что самое важное, Всемирный банк взял на вооружение всеохватывающий метод, позволяющий учитывать проблемы изменения климата во всех его крупных операциях по кредитованию и выделению займов, создавая таким образом более значительный рычаг, который позволяет деньгам идти на инвестирование программ в сельском хозяйстве, энергетике, инфраструктуре и других областях, где они воздействуют на процесс изменения климата или сами подвергаются его воздействию^22.

Кроме этих усилий на уровне формального международного сотрудничества, имеется ряд односторонних инициатив, цель которых — изменение деятельности других юрисдикций. Например, разочарование в связи с медленными темпами прогресса в федеральном законодательстве США подтолкнуло по крайней мере два субблока на территории Соединенных Штатов (Калифорния — Акт АВ32 и другие законодательные акты и северо-восточные штаты — Региональная инициатива по парниковым газам — RGGI) к принятию решений по своим собственным лимитам выбросов в атмосферу. Обе эти субнациональные системы включают схемы торговли эмиссионными квотами, учитывающие «вычеты» при международной торговле, которые позволили бы этим штатам установить правила, разрешающие формировать кредиты по выбросам, которые компании могли бы получить, функционируя в других странах^23. В дополнение к этим односторонним шагам со стороны правительственных структур наблюдаются постоянные усилия, предпринимаемые различными общественными организациями. НПО более настойчиво и организованно сосредоточились на решении практических вопросов по контролю за выбросами в атмосферу. Многие компании приняли свои собственные программы по регулированию климата, а также объединились, чтобы более эффективно проводить работу по этому вопросу. В качестве примера можно привести Американскую партнерскую климатическую акцию (USCAP) — альянс компаний и НПО.

Итак, мы сосредоточились на усилиях скоординировать правила, касающиеся борьбы с выбросами в атмосферу. При этом растет понимание необходимости приспособиться к изменяющемуся климату. Финансирование данных мер осуществлялось частично путем небольшого налога на сделки в рамках МЧР, а в основном посредством государственных кредитов; усилия создать более крупные адаптационные фонды провалились частично из-за неспособности связать это с большим, надежным источником получения средств. Правительства обещали в Копенгагене в декабре 2009 г. — годом позднее в Канкуне значительно увеличить финансирование шагов по адаптации. Очень бедные, подверженные опасностям страны хорошо организовались в требовании помощи на адаптацию, так как они смотрят на изменение климата как на неизбежное зло.

Существует незначительное инвестирование в технологии, известные как «биоинженерия», которые могли, как полагают некоторые, резко противостоять потеплению в случае, если климат начнет меняться катастрофическими темпами. Многочисленные международные учреждения в настоящее время решают, стоит ли использовать геоинженерию и каким образом. В сфере, где такая технология касается воздействия на океаны, уже действует Лондонская конвенция по предотвращению загрязнения моря сбросами отходов и других материалов. Там, где эти технологии касаются биологического разнообразия, Конвенция о биологическом разнообразии рассматривает вопросы контроля их применения (включая принятое в ноябре 2010 г. решение, не поддерживающее исследования в области геоинженерии). Где эти технологии влияют на озоновый слой, Монреальский протокол по озоновому слою может сыграть некоторую роль. В целом новые международные соглашения вряд ли возникнут в этой области в будущем.

Международное сотрудничество также сосредотачивается на таких проблемах, как увеличение обмена научной информацией об изменении климата. Наиболее заметная деятельность в этой области осуществляется в рамках Межправительственной группы экспертов по изменению климата (МГЭИК), которая спонсирует научную деятельность в этой области. МГЭИК также принимает запросы, которые приходят из других структур, таких как РКИК, с тем чтобы обеспечить их специальной информацией, такой как методики отчетов по описанию характеристик выбросов в атмосферу. Наряду с участием в работе в рамках МГЭИК некоторые правительства осуществляют собственные оценки не только для своей территории, но и в глобальном масштабе.

Международное сотрудничество по вопросам изменения климата идет уже десятилетия, но централизованное ядро, которое могло бы корректировать возникающие планы по управлению этим процессом, отсутствует. Вместо этого то, что мы видим, является набором элементов управления, который только частично организован иерархически. Некоторые из них относятся к узким, углубленным системам, например, таким, которые облегчают для Индии получение делящихся материалов, или поддерживающим систему предоставления займов и грантов, существующую в надежном Всемирном банке, позволяющую направлять усилия на решение вопросов изменения климата. Другие относятся только к зарождающимся институтам, таким как появляющиеся рынки, торгующие эмиссионными квотами и возмещающие затраты от использования других видов топлива, которые в некоторых случаях не идут далее первоначальных скромных усилий (например, рынок в рамках RGGI), в то время как другие быстро развиваются (например, Схема торговли выбросами Европейского союза). Эти усилия напоминают Кембрийский взрыв — появляется большое количество разнообразных базовых форм, и путем отбора, а также случайно только немногие из них становятся избранными. Итог этих усилий не является ни интегрированным, ни фрагментированным. Слабо взаимодействующие мероприятия этих структур так или иначе связаны. При этом деятельность РКИК особенно важна, но не является непревзойденной, — и все вместе формирует системный комплекс. В следующем разделе мы намереваемся объяснить это.

К объяснению системного комплекса по вопросам изменения климата

Три исходных фактора, о которых говорилось выше, помогают объяснить различие в интеграции или фрагментации международных структур. Разнообразие интересов препятствует возникновению единой структуры. Вначале различиями между ЕС и США в большинстве случаев объясняли отсутствие согласия по Киотской системе. Сегодня основные развивающиеся страны имеют свои собственные идеи об управляющих структурах, которые привели к еще большему разнообразию предпочтений в этом вопросе. Неопределенность заставила большинство правительств стать осторожными при даче дорогостоящих обязательств структурам мирового уровня, когда они не уверены насчет выгод или сомневаются, будут ли другие страны принимать на себя и выполнять обязательства такого же порядка. И при решении большинства проблем кооперации, связанных с изменением климата, правительства по-прежнему находятся в бедственном положении с поиском продуктивной взаимосвязи, хотя в некоторых областях эти взаимосвязи крепки и глубоки — например, между системой торговли эмиссионными квотами и компенсацией.

Эти три исходных фактора взаимодействуют с двумя специфическими отличительными чертами проблемы изменения климата. Во-первых, итоговый результат, выражающийся в рассредоточенной ведомственной организации, является следствием проблемного разнообразия: специфические проблемы сотрудничества в вопросе изменения климата чрезвычайно разнообразны. Изменение климата — это конгломерат многих проблем, каждая из которых имеет собственные атрибуты, административные вызовы и политические группы сторонников^24. Разнообразие проблем в свою очередь связано с параллельными несходными моделями интересов, с расстановкой сил, информацией и убеждениями. Мы видим по крайней мере четыре явно различающиеся проблемы сотрудничества под широко растянутым плакатом «изменение климата».

1. Самая сложная и центральная проблема — координация правил по выбросам в атмосферу.

2. Другая проблема — компенсации, такие как финансовые трансферты для стран, которые не имеют желания или не в состоянии согласиться на контроль за выбросами. Например, по существу все развивающиеся страны не желали соглашаться с мерами, ограничивающими выбросы в атмосферу, в отсутствие платежей путем использования таких механизмов, как Механизм чистого развития (МЧР).

3. Третья проблема — координация усилий по приспособлению к изменяющемуся климату, главным образом путем адаптации, но, возможно, через геоинженерию. Что касается геоинженерии, действия одного или нескольких игроков могут оказаться слишком соблазнительными, и поэтому их необходимо предотвращать, так как такой вид кооперации угрожает и противоречит коллективным акциям по контролю за выбросами. То есть вызов в геоинженерии заключается в том, чтобы создать ситуацию, когда этому направлению станет труднее, нежели более легко осуществляемому^25.

4. Последняя проблема сотрудничества — координация общих научных оценок, с тем чтобы возросло общественное благо от общего знания причин и последствий изменения климата. (Международное сотрудничество требует также увеличить и скоординировать инвестиции в новые технологии, которые положительно оцениваются с точки зрения общественного блага. Большинство связанных с углеродом технологий можно приобрести на мировом рынке, и, таким образом, хорошо известные трудности рынка, ведущие к недофинансированию исследовательских работ и развития, приобретают все более глобальный характер.) Иначе говоря, не существует единичной проблемы «изменение климата», есть клубок кооперативных игр, каждая из которых может развиваться в своем направлении в зависимости от собственных стимулов. Каждая из этих отдельных кооперативных проблем связана в различной степени с другими.

Вторая причина, связанная с рассредоточенностью усилий, коренится в политических трудностях, с которыми сталкивается любая серьезная программа контроля за выбросами в атмосферу, являющаяся первейшей и важнейшей областью международного сотрудничества. Значительные сокращения выбросов в конечном случае требуют глобального сотрудничества, потому что основные загрязняющие агенты, увеличивающие температуру, дорого регулировать, что отражается на экономической конкурентоспособности. Значительные сокращения выбросов требуют от правительств согласиться с правилами, которые будут влиять на образ действий миллионов компаний и на еще большее число семей; особую опасность это представляет для стран, которые имеют слабую, фрагментированную или коррумпированную систему общественного управления. И выгоды от этих усилий имеют неопределенный характер, к тому же станут ощутимыми лишь в далеком будущем, в то время как затраты надо осуществлять немедленно.

Мы сейчас можем высказать предварительное мнение, почему проблема изменения климата скорее всего никогда не приведет к созданию всеобъемлющей комплексной системы и в то же время никогда не будет полностью фрагментирована.

С функциональной точки зрения специфические проблемы международного сотрудничества по вопросам управления процессами изменения климата настолько различны, что единое институциональное реагирование на этот вызов исключительно трудно организовать и поддерживать. В самом деле, различие проблем обыкновенно сопровождается различием интересов, сил, информации и убеждений. Где выработка соглашений по этим отдельным проблемам кооперации совмещается с другими институциональными мероприятиями, там практически невозможно из-за запутанности вопросов организовать все стыковки ex ante (лат. — ожидаемый. — Прим. пер.) для создания единой всеобъемлющей системы. Ни одно государство не имеет достаточно сил, чтобы навязать какое-либо решение всем другим странам. Климатические проблемы не только отличаются друг от друга; они характеризуются высокой степенью неопределенности. Интересы, сила, информация и убеждения быстро меняются. Это видно на примере быстрого превращения Китая и Индии в игроков, ответственных за крупные выбросы в атмосферу, а также подтверждается корректировкой мнений об опасности изменения климата в дискуссиях, распространенных среди широкой публики и в научных кругах. Такие быстрые подвижки ведут к изменению институциональных форм, которые крупные державы готовы принять. И, как было сказано, такая неопределенность ведет к нежеланию государств принимать на себя всеобъемлющие обязательства в договорной форме, влекущие за собой выполнение значительных политических требований.

Стратегические соображения, приводящие к решениям о взаимной связи, также ведут к результату, который фрагментирован, но включает в себя многие слабые связи. С одной стороны, разнообразие интересов усиливает тенденции к фрагментации. Специфические системы часто базируются на частных благах, предоставленных малому числу игроков, где интересы схожи, но отличаются от интересов других игроков. Эти интересы также взаимозависимы, потому что, например, управленческие решения оказывают воздействие на экономическую конкуренцию. Члены этого «клуба» ради своих интересов будут стремиться поддерживать эти структурные отношения. Интересы всеобъемлющей структуры могут казаться недостаточными для оправдания усилий по достижению договоренностей и уступок, которые могут быть востребованы. С другой стороны, полная фрагментация вряд ли удовлетворит интересы ведущих государств, которые делают крупные инвестиции в создание этих институтов и ожидают преимуществ первопроходцев. Они будут стремиться к иерархии, а не добившись этого, станут уделять особое внимание стыковке между проблемами, которые создают политически устойчивые договоренности, соответствующие их интересам. Таким образом, общий результат по проблемам изменения климата — это сеть «клубов», которые связаны между собой различными путями. Некоторые примеры помогут проиллюстрировать, как возникают взаимосвязи между различными элементами управления, ведущие скорее к системному комплексу, нежели к полностью фрагментированному набору учреждений. Государства, которые стремятся к значительным сокращениям выбросов в атмосферу, должны найти пути компенсации странам, с большой неохотой делающим это, но тоже являющимся значительными экономическими конкурентами. Масштаб требуемых денежных средств намного превышает то, что готовы предоставить страны-доноры. Например, Копенгагенское соглашение, указывающее на основные пункты, по которым было достигнуто согласие на конференции в Копенгагене, призывает индустриальные страны к 2020 г. предоставлять ежегодно 100 млрд долл. развивающимся странам — сумма, сравнимая со всей официальной помощью, предоставляемой иностранным государствам^26. Сталкиваясь с невыполнимостью организации всех этих огромных новых потоков денежных средств в виде прямых трансфертов от правительства к правительству, государства, наиболее заинтересованные в эффективной системе регулирования изменения климата, вместо этого связывают систему компенсации с системой правил контроля за выбросами в атмосферу, которую порождают углеродные рынки. Механизмы, используемые в этих целях, уже включают МЧР и скорее всего создадут различные другие компенсационные схемы, включая и компенсационные системы по охране лесов и земельных угодий. Усилия по внедрению прорывных инноваций в технологии, предусматривающие уменьшение выбросов в атмосферу, также выигрывают от связей с углеродными рынками, поскольку такая связь формирует цену на выбросы и является источником финансирования. Таким же образом возникли важные связи между системой по обеспечению информацией об опасностях климатического характера и усилиями по контролю над выбросами в атмосферу.

Эти три фактора — дисперсная дистрибуция интересов игроков различной весовой категории, неопределенность и их взаимосвязи — помогают объяснить слабо связанную природу системного комплекса по вопросам изменения климата. В других областях международных отношений несхожесть подхода к проблемам сотрудничества не всегда приводила к фрагментированным институтам или системному комплексу. Например, проблемная зона торговли создала весьма нестройную шеренгу различных типов международной кооперации в основном в рамках единых правовых отношений под эгидами ГАТ/ВТО. На такой результат в торговле влияли две реальности: рамки торговых переговоров вначале были сфокусированы на более узких вопросах (в основном на тарифах), и сама природа торговли быстро вела к установлению тесных связей. Расширение этой проблемной зоны, сегодня называемой «торговлей», от тарифов до широкого спектра торговых барьеров заняло почти полстолетия. В отличие от этого дипломатические усилия по вопросам изменения климата сразу же охватывали длинный список проблем, и эти усилия по-прежнему находятся на ранней стадии эволюции — первые официальные переговоры по вопросам изменения климата состоялись только два десятилетия назад. Проблемное разнообразие в вопросе об изменении климата повышает роль трех факторов, идентифицированных ранее как причины фрагментации; фрагментация вызывает более запутанные и подвижные проблемы дистрибуции интересов, увеличивает неопределенность, а также делает трудным создание надежных связей.

Эффект колеи и организационная практика также укрепляют эту модель. Различные страны и регионы заинтересованы в серьезных шагах, регулирующих изменение климата в различное время. Когда намеченное время действий различается, лидеры формируют парциальные институты, которые соответствуют их целям и интересам. Как только они сделали это, начинаются возражения против каких-либо крупных изменений в этих структурах, поскольку изменять организационные структуры — дорогое удовольствие, и лидеры государств, вероятно, заплатят за то, чтобы эти структуры функционировали в русле поведения на основе принципа разумной достаточности, пока системный комплекс осуществляет свои основные функции более или менее удовлетворительно^27.

Например, Европа была намного сильнее привержена Киотскому протоколу, чем большинство других индустриальных стран, особенно Соединенные Штаты. ЕС вложил много сил в создание международных управленческих систем, занимающихся проблемами изменения климата, которые основаны на подкрепленных соглашениями совместных целях и программах, таких как международная торговля эмиссионными квотами. В свою очередь ЕС скорректировал свою политику внутри сообщества так, чтобы она соответствовала международному подходу. Теперь для ЕС очень трудно представить и осуществить иные подходы даже тогда, когда другие страны считают, что следует одобрить схемы управления, не привязанные к совместным целям и временным программам. Поэтому, может быть, легче создать параллельные системы, ориентированные на «клубное» функционирование как часть системного комплекса, чем пытаться возобновить переговоры с целью достижения всеобъемлющей интегрированной системы. В самом деле, окончательный компромисс, достигнутый на встрече в Копенгагене, эксплицитно создает правовую гибкость, так что некоторые государства могут продолжать действовать в рамках формальных правовых механизмов, таких как определенные виды расширения Киотского протокола, в то время как другие (а именно Соединенные Штаты и, возможно, Китай совместно с некоторыми другими крупными развивающимися странами) возьмут на вооружение иные подходы. Такая дисперсная система, судя по всему, будет продолжать существовать, так как все больше стран с различными интересами и возможностями — развивающиеся страны — различными путями и в разное время будут серьезным образом вовлечены в процесс регулирования.

Выводы для экономической политики

Возникновение системного комплекса, занимающегося вопросами изменения климата, а не интегрированной всеобъемлющей системы, имеющей дело с теми же проблемами, не обязательно является поводом для отчаяния. Наоборот, политики, которые стремятся добиться более эффективного сдерживания изменения климата, могут использовать системные комплексы с выгодой для себя. Высокая вероятность слабо связанных между собой результатов предполагает, что странам, наиболее активно участвующим в борьбе с глобальным потеплением, следует переосмыслить стратегию, которая доминировала до сего времени в большинстве их усилий: регулярное вложение денег в массивные, интегрированные, узаконенные инструменты и всемирные саммиты, наподобие того, который состоялся в Копенгагене.

Одно потенциальное преимущество системных комплексов заключается в способности находить и избегать дефектов интегрированных управленческих систем, которые уже ясно видны в РКИК и Киотском протоколе. Сложно создать эффективное управление системой в контексте многообразия проблем сотрудничества, широкой и меняющейся дистрибуции интересов, крайней неопределенности по поводу того, какие меры намерены и способны осуществить правительства, и неясности в отношении формирования жизнеспособных связей. Когда дипломаты предпринимают попытки выработать интегрированные соглашения, охватывающие все эти многочисленные проблемы, результатом, вероятно, будет неуклюжее, неповоротливое, громоздкое творение. А после утверждения возникают трудности по организации новых переговоров с многими четкими проблемами сотрудничества, интересами, неопределенностями и связями, вынуждающими участников придерживаться сложившихся институтов, которые приобретают монопольный характер. Героические усилия тогда сосредотачиваются на монополии, усилия конкурирующих групп, даже когда они могли бы быть полезны, выставляются на осмеяние, как неимоверные глупости. Например, несмотря на все более очевидные свидетельства того, что общие переговоры продвигаются медленно, широкая коалиция развивающихся стран, так называемая группа 77 (G77) и Китай, раскритиковывала попытки работать малыми группами и вне рамок РКИК во время подготовки к встрече в Копенгагене^28.

Нарушение функций монополии РКИК особенно очевидно в двух областях. Во-первых, возможно, самым важным аспектом Киотского протокола является появление системы, поощряющей инвестиции для снижения уровня выбросов в атмосферу в развивающихся странах — Механизм чистого развития (МЧР). В долгосрочном плане сотрудничество с развивающимися странами необходимо, так как математически обоснованно, что в мире невозможно добиться значительных сокращений выбросов газов, повышающих температуру, без участия этих стран^29. Основным компенсационным механизмом, привлекающим развивающиеся страны к сотрудничеству, была увязка с рынками, торгующими эмиссионными квотами через МЧР. Однако исследования наводят на мысль о том, что большая доля, возможно половина или даже больше, кредитов, предоставляемая через МЧР, не может быть bona fide (лат. — добросовестно. — Прим. пер.) рассмотрена как идущая на сокращение выбросов из-за плохого контроля^30. Несмотря на это, оказывается, очень сложно наладить деятельность МЧР из-за запутанного и очень политизированного характера принятия решения внутри административной системы ООН и Киотского протокола. Более того, правительства, которые имеют наибольшие возможности осуществить изменения в управлении МЧР, также подвергаются сильному давлению в результате того, что имеется еще примерно такой же ресурс кредитов, который позволяет с большей легкостью соблюдать цели Киотского протокола, нежели кредиты более высокого качества^31. Монополия МЧР практически исключила компенсации в некоторых областях (например, в хранении углеродов и в атомной энергетике), одновременно выступая за компенсации в менее рентабельных областях, таких как небольшие сельские проекты с использованием альтернативных источников энергии. Пока эти правила создают эффект колеи, такие правила компенсации, наверное, будут перемещены в новую всеобъемлющую систему и станут в результате углеродным эквивалентом закона Грешема. Если бы правительства вместо монополий создали другие виды систем компенсации, они могли бы узнать больше о том, какие виды систем функционируют лучше. Конкуренция между системами компенсаций, если она хорошо осуществляется, могла бы дать красный свет налоговым инициативам, которые захлестнули МЧР.

Во-вторых, соглашения в рамках РКИК/КИОТО по сопряжению национальных торговых систем столкнулись с трудностями. Творцы Киотского протокола представляли себе, что национальные системы слежения за выбросами в атмосферу могут быть объединены для образования международной системы торговли эмиссионными квотами. На практике правила по «вычетам» оказались негибкими и не побуждают правительства принимать дополнительные усилия в этой области. Более гибкие правила по «вычетам» позволили бы большему количеству стран торговать скидками на учрежденных рынках углеродов с условиями размещения конвертируемых привилегированных акций с плавающей ставкой, котирующихся во всей стране или в отдельных регионах, что, таким образом, создало бы возможности для расширения сферы функционирования систем по торговле эмиссионными квотами^32. Но для стран оказалось сложно менять свой статус в системе РКИК/КИОТО таким образом, что это могло бы привести к расширению рамок эффективного контроля над выбросами. Казахстан более десятилетия стремился присоединиться к приложению I Киотского протокола, с тем чтобы более активно участвовать в работе на рынках углеродов; но ему не было позволено сделать это^33. В этой ситуации инициативные акции, которые внесли бы вклад в достижение цели Киотского протокола, запрещаются с помощью процедурных барьеров ветирующих пунктов, записанных в этом соглашении.

В то время как институциональные монополии подвержены дисфункциям, системный комплекс также может быть сильно фрагментированным. Компоненты могут конфликтовать друг с другом таким образом, что это скорее приведет к тупику, чем к новаторским решениям; отсутствие иерархии между специфическими системами может создать критические запрещающие точки; при осуществлении поисков наиболее удачного варианта в принципе может произойти «гонка к кнопке». Наши доводы не свидетельствуют о том, что системные комплексы обязательно лучше других институциональных форм. Мы скорее приводим аргументы в пользу того, что реальное международное сотрудничество вряд ли может быть интегрированным и всеобъемлющим. Комплексная система могла бы быть привлекательной как институциональная форма, обладающая наибольшей легитимностью, но усилия по созданию такой системы наталкиваются на огромные политические и организационные барьеры. Попытки критиковать такую систему, как и причины изменения климата, напрасны и только ослабляют стремление принять реальные обязательства по этим проблемам. Образование системы с ослабленными связями неизбежно.

Если правительства и неправительственные игроки, которые стремятся к более эффективному контролю за изменением климата, будут вести себя с учетом стратегии, они могут использовать фрагментированные институты с пользой для себя. Специфические системные комплексы предлагают два четко различимых преимущества: гибкость в отношении различных проблем и приспособляемость с течением времени.

Гибкость в отношении различных проблем. Если все правила не обязательно должны быть связаны с одной общей структурой, их можно адаптировать к четко различимым условиям в разных вопросах или к различным комбинациям игроков. Различные государства могут подписывать различные группы соглашений, увеличивая тем самым гарантии того, что они будут придерживаться некоторых ограничений на выбросы парниковых газов. Один вариант такого гибкого подхода предполагает, что государства составляют «расписание» планируемых действий по проблемам изменения климата, а не соглашаются с общим набором целей и временем их осуществления. Такая тактика была популярна у австралийского правительства, в американской администрации, у некоторых других правительств (включая ключевые развивающиеся страны) в ходе консультаций при подготовке к Копенгагенской конференции^34. Такой подход по своей гибкости напоминает процесс, когда крупные государства вовлечены в сложные переговоры по вступлению в ВТО; условия вступления каждой страны в эту организацию изменяются в зависимости от обстоятельств^35. Такой подход пытались применять в начале процесса борьбы с изменением климата, обозначив как «залог и пересмотр», но к этой идее охладели, когда ни одно правительство не предприняло попытки конкретизировать, как эта концепция будет работать на практике; и правительства, и заинтересованные группы, с энтузиазмом относящиеся к проблеме контроля за выбросами в атмосферу, особенно правительства ЕС и НПО, выступили за более простые цели и графики их осуществления, связанные с этой проблемой^36. В Копенгагене, когда правительства не смогли договориться о всеобъемлющей системе контроля, институциональная форма, с которой согласились все, представляла собой более гибкую систему регламентов^37. На их страницах почти 60 государств представили свое видение программ: в настоящее время ведутся переговоры с целью выяснения позиций, по которым политические обещания могут вылиться в более эффективное международное сотрудничество. Серьезное международное сотрудничество «всплывает днищем вверх», потому что интегрированные институты «с днищем внизу» слишком сложно «смастерить».

Приспособляемость с течением времени. Системные комплексы могут также иметь большую приспособляемость с течением времени. Изменения в различных проблемных зонах или во внутренней политике различных государств скорее всего происходят с различной интенсивностью. Правительства могут в ходе международных переговоров давать обещания по политическому сотрудничеству, которые будет неожиданно трудно или невозможно выполнить из-за внутренних причин; если одна страна корректирует свои национальные усилия, то другие правительства тоже вынуждены предпринять некоторые изменения. В отличие от интегрированных монопольных организаций, имеющих крепкие взаимосвязи, системные комплексы обладают способностью к более быстрой адаптации, особенно когда адаптация требует сложных изменений стандартов и обратной связи. Слабая взаимосвязь также может иметь преимущества, когда лучшая стратегия для институциональной адаптации неясна, и, таким образом, многие разнообразные усилия должны быть проверены и более эффективно отобраны опытным путем. Применительно к изменению климата это преимущество, возможно, особенно важно для подключения к этому процессу развивающихся стран, настороженно относящихся к обязательствам, которые могли бы быстро стать слишком обременительными, но каждая страна отличается от другой и действует в зависимости от сложившихся обстоятельств.

Эти преимущества большей гибкости и приспособляемости отчасти исходят от принимающих решение структур. В глобальных институтах, таких как ООН, которые созданы для осуществления легитимности, решения принимаются на основании общепринятых правил голосования, что тоже часто приводит к бездействию. РКИК никогда не принимала надлежаще оформленные процедуры по голосованию, потому что решение по приему этих процедур требует единогласного одобрения, а нефтеэкспортирующие страны (группа государств, которые в целом питают неприязнь к политике, которая могла бы привести к сокращению потребления топлива) отказываются соглашаться на это. (Сегодня, через 15 лет после того, как РКИК вступила в силу, этот институт по-прежнему функционирует в соответствии с временным регламентом и принимает все важные решения консенсусом.) Лидеры должны брать на себя расходы по организации эффективного реагирования на проблемы по управлению денежными средствами, находящимися в общем фонде этой структуры, но те немногие лидеры, которые желают и имеют возможность направить адекватные ресурсы, могут отказаться сделать это, пока не добьются получения для себя значительной доли привилегий. «Клубы» с ограниченным членством и приватным принятием решений помогают лидерам избежать зависимости результатов от организационных вопросов, которые превращают их в скудные и неамбициозные, поскольку они должны завоевывать согласие слишком многих других стран, имеющих различные интересы.

Вариации в системных комплексах: критерии оценки

Перейдем теперь от нашего позитивного анализа к краткому нормативному комментарию. Как мы указывали выше, доводы по поводу системных комплексов не означают, что такой комплекс решит проблемы изменения климата своевременно и эффективным образом. Также не предполагается, что преимущества системного комплекса, которые мы определили, перевесят издержки. Наоборот, рассредоточенные структуры могут также быть ассоциированы с хаосом, распространением запрещающих точек, с тупиком, что лишает политиков и частных инвесторов желания вкладывать денежные средства в проблемы изменения климата. И даже если удастся избежать этих подводных камней, операционные расходы на системные комплексы могут быть выше, чем на интегрированные системы с едиными установленными правилами и набором административных предписаний^38. Предложения по формированию специфических элементов, которые привели бы к дальнейшему фрагментированию сотрудничества по проблеме изменения климата, должны быть, следовательно, тщательно проанализированы, для того чтобы определить, улучшат ли они повсеместно деятельность системного комплекса. Является ли расширение деятельности различных форумов, занимающихся вопросами климата, таких как G20, ФВЭЭК, различные двусторонние технологические и инвестиционные партнерства и инициативы частного сектора НПО, доходным или убыточным. Это зависит от их содержания и от того, как эти усилия взаимосвязаны.

Нормативные оценки или предложения по новым институциональным планам должны быть сделаны на основе тщательно продуманных оценочных критериев. Мы предлагаем шесть таких критериев, каждый из которых определяет величину варьирования, изменяющуюся от дисфункциональности до функциональности. Системные комплексы, которые тяготеют к позитивному краю каждой из этих шести величин, скорее являются более состоятельными в нормативном плане, чем комплексы, набирающие меньшие результаты по этим параметрам.

1. Когерентность. Различные специфические системы, относящиеся к системному комплексу по вопросам изменения климата, могут скорее всего быть сочетаемыми и взаимоукрепляемыми, они также могут быть несочетаемыми и взаимоослабляемыми или существовать где-то между этими двумя крайностями. Система, чьи компоненты сочетаемы и взаимоукрепляемы, является когерентной. Там, где существуют сочетаемости, они стимулируют взаимосвязи, что позволяет канализировать ресурсы от одного элемента системного комплекса к другому, например, от национальной программы по торговле эмиссионными квотами к международной программе по защите лесов или предоставлению компенсаций развивающимся странам.

2. Подотчетность. Элементы системного комплекса должны быть подотчетны соответствующим группам, включая не только государства, но и негосударственные организации и общественность. Подотчетность означает, что «некоторые игроки имеют право обязывать других игроков придерживаться набора стандартов, судить, выполнили ли они свои функции в свете этих стандартов, и накладывать санкции, если установлено, что эти функции не были осуществлены должным образом»39. Отчетность помогает создать легитимность (дефицит которой в большей степени испытывается в отсутствии единственной объединенной системы) и может также помочь добиться получения совместно используемой информации, что понижает уровень неопределенности.

3. Определенность. Системный комплекс по вопросам изменения климата должен быть детерминированным в том смысле, что у правил имеется «легко определяемый номинальный состав»40. Детерминированность важна как в увеличении гарантий по соблюдению норм, так и для уменьшения неопределенности в целом. Она может сформировать доверие, которое, несмотря на широкую и изменяющуюся дистрибуцию интересов, значимые игроки пытаются достигнуть для координации политики и управления в сфере климатических проблем. Где правила определены, там правительствам и компаниям будет легче инвестировать денежные средства для внедрения этих правил в практику, например, при создании низкоуглеродных энергетических систем. И как только эти правила на деле будут работать, это будет способствовать тому, чтобы другие тоже делали такие же капиталовложения.

4. Устойчивость. Устойчивые режимы имеют компоненты, которые усиливают друг друга и могут также создавать резервы с тем, чтобы противостоять потрясениям. Устойчивые режимы более совершенны, поскольку они уменьшают неопределенность; в этом случае — в отношении будущих правил. Многие стратегии и инвестирования в изменение климата имеют очень долгосрочный характер; правительства и особенно частные компании вряд ли будут осуществлять их, не будучи уверенными в том, что управляющая система долговечна.

5. Эпистемическое качество. Как и всеобъемлющие системы, системные комплексы могут изменять свое эпистемическое качество, особенно чтобы их правила не расходились с научными знаниями. Эпистемическое качество важно как для легитимности, так и для эффективности^41.

6. Справедливость. Поскольку многосторонние структуры всегда подразумевают неравенство сил и интересов, они никогда до конца не отражают абстрактные нормативные стандарты справедливости и не должны оцениваться на основе того, достигнут ли они этой утопической цели. Но они должны приносить заметную пользу и не дискриминировать те страны, которые желают сотрудничать.

В общем, конфликты интересов и ценностей, а также асимметрия сил, которые свойственны международной политике, означают, что нельзя оценивать деятельность международных учреждений справедливым образом на основе этих нормативных критериев. Тем не менее, даже принимая во внимание эту реальность, системный комплекс по вопросам изменения климата 1997–2010 гг., в котором доминируют структуры, созданные Киотским протоколом, не имеет высокого рейтинга по этим шести критериям. Разделение стран в соответствии с данным документом на индустриальные («Приложение I») и развивающиеся («вне Приложения I») подразумевало систему с низким уровнем связей и подотчетности, где отсутствие ограничивающих правил для некоторых государств представляло собой сомнительное устранение дискриминации, уменьшало стимулы принимать такие правила для других и делало невозможным обязывать многие страны отчитываться за свои действия. Киотский протокол и его родитель РКИК не содержит надежных механизмов согласования и (в отличие от ВТО) обязательных институтов по урегулированию спорных вопросов, что уменьшает их детерминированность. Неудовлетворенность Соединенных Штатов и других стран, являющихся крупными загрязнителями атмосферы (и поэтому влиятельных игроков), таких как Китай, угрожает его устойчивости. Трудность с изменением правил в результате получения новой информации или изменения приоритетов ограничивает эпистемическое качество этого системного комплекса. В свете этих дефектов неудивительно, что сама система, порожденная Киото, не оказала серьезного реального воздействия на проблему изменения климата. Развивающиеся страны присоединились, потому что членство не требовало больших усилий; многие богатые страны не желали давать и исполнять обязательства, за исключением тех случаев, когда эти обязательства в значительной степени совпадали с тем, что эти страны уже намеревались осуществлять.

Специфические выводы для политики

Наконец, мы делаем несколько выводов для политики. Фокусируемся на действиях, которые ведущие государства, НПО и компании могли бы предпринять с целью сделать системный комплекс более эффективным.

Во-первых, системный комплекс мог бы выступить за большее использование в стратегическом плане международной торговли эмиссионными квотами. Торговля стала инструментом политики, избранным почти всеми правительствами, которые предпринимают наиболее неотложные шаги политического плана. Хорошо составленные торговые схемы могли бы быть очень важными, потому что они подключают в виде рычага значительный капитал, некоторое количество которого могло бы направляться в развивающиеся страны через «вычеты» в таких структурах, как МЧР. МЧР, несмотря на все свои недостатки, уже сформировал кредиты по выбросам, размер которых превышает в десять раз стоимость классического финансирования от правительства к правительству.

Попытки создать интегрированную систему РКИК/КИОТО привели только к одному набору процедур по учету и правил по возмещению, для того чтобы устанавливать, какие виды международных торговых операций должны официально кредитоваться (т.е. МЧР). Более конкурентоспособная система со множеством правил была бы более эффективной.

Правительства индустриальных стран, наиболее заинтересованных в контроле за выбросами, могли бы установить свои собственные правила зачетов, более строгие, чем МЧР, и трейдинговые периоды для любой другой страны с такими же строгими (или более строгими) установками по компенсациям. Правила, требующие от покупателей нести ответственность за качество кредитов, которые они получают, создали бы дополнительные инициативы, рассматривающие вопросы качества, а также новый механизм образования цен, с тем чтобы рынки могли оценивать и поощрять высококлассные торговые операции и таким образом намного облегчать для инвесторов, участвующих в проектах, в результате которых идут реальные сокращения выбросов в атмосферу, получение надежной прибыли. Разнообразие правил компенсаций могло бы получить большее количество примеров реального опыта, которые способствовали бы сбору информации, необходимой для будущих усилий по созданию общих правил и стандартов, отвечающих общему «минимальному уровню». В рамках системного комплекса могло бы возникнуть много различных систем торговли с различными ценами, торговыми правилами и объемами операций^42. Международные зачеты могли бы стать теми арбитражными точками, которые связывали бы эти системы торговли. Рыночная цена, которая отражает качество, сделала бы системный комплекс по вопросам изменения климата более подотчетным; и возможность для взаимозаменяемости при помощи согласования механизмов ценообразования может быть сохранена, даже если многие другие различные организационные мероприятия еще находятся в стадии проработки.

Во-вторых, системы со слабой связью могли бы создавать особые возможности для инноваций по вопросам компенсаций, связанных с сохранением земельных угодий и лесов. Использование земельных угодий является крупным источником выбросов в атмосферу, ведущих к повышению температуры, но потенциально бороться с этим видом выбросов можно с очень незначительными затратами. Тем не менее в Киото эти вопросы вызывали такие дискуссии, что правительства не могли согласиться на выделение крупных средств на проекты, связанные с землей и лесами; страны, обладающие большими лесными территориями, особенно опасались вмешательства в их национальную стратегию по этому вопросу. В настоящее время, когда МЧР продемонстрировал, что система возмещений, через которую поступают денежные средства, заслуживает доверия, те же самые страны, а именно Бразилия и Индонезия, изменили свое отношение к этому вопросу и выступают за специальные правила компенсации в сфере землепользования и лесного хозяйства. Мы приветствуем эту подвижку в их позиции и формирование правил так называемого «REDD+», которые будут стимулировать усилия государств, обладающих большими лесными территориями, по сохранению лесов и их возрождению. Хотя мы чувствуем некоторые опасения в связи с тем, что в настоящее время по-прежнему отсутствуют твердые правила в этом вопросе, и выражаем мнение, что целесообразно достигнуть большего разнообразия в подходах (как и в вопросах о компенсациях в целом). Серьезный подход к использованию сельскохозяйственных угодий, вызывающему климатические изменения, улучшит эпистемическое качество сотрудничества по проблемам климата, поскольку имеют место значительные, в основном неконтролируемые источники выбросов. И так как источником большинства этих выбросов являются самые бедные страны, это также дает возможность укрепить элементы справедливости в системном комплексе для изменения климата.

В-третьих, системный комплекс, в отличие от единой интегрированной системы, которую стремятся создать, с большей готовностью оказывает помощь как в конфликтных ситуациях, так и подавая примеры успешной совместной деятельности, особенно на стыках между набором проблем по изменению климата и другими темами международного сотрудничества. Это могло бы привести к более согласованным и определенным мерам организационного порядка. Раустиала (Raustiala) и Виктор (Victor) высказали гипотезу о том, что многие институциональные инновации в системных комплексах скорее всего возникнут на стыках между системными элементами^43. В вопросах изменения климата одной из наиболее сложных проблем на стыках является согласование Пограничного налогового урегулирования (ПНУ). Многие аналитики с осторожностью относятся к таким схемам и другим мерам, связанным с вопросами торговли, опасаясь, что ПНУ может привести к дискриминации в торговле, которая в свою очередь подорвет успешное сотрудничество в других областях, а именно затронет ВТО и другие соглашения по либерализации торговли. Мы в некоторой степени разделяем эту озабоченность, но обращаем внимание на то, что пограничные тарифы позволяют создавать частные блага, тем самым увеличивая желание государств участвовать в системе продажи квот на выбросы вредных газов, чтобы избежать ПНУ. Более того, ПНУ могло бы быть важным шагом с политической точки зрения для тех стран, которые рассматривают вопросы присоединения и участия в системе продажи квот на выбросы вредных газов, поскольку давало бы гарантии того, что меры регулирующего характера внутри страны не приведут к сокращению инвестиций и рабочих мест. Таким образом, если исходить из политических перспектив — как международных, так и внутренних, — ПНУ является привлекательным инструментом. Но ПНУ осуществимо только внутри системного комплекса, так как сопротивление такой линии со стороны развивающихся стран убеждает в том, что на любую формальную попытку вести переговоры по ПНУ в рамках всеобъемлющей интегрированной системы по вопросам изменения климата скорее всего будет наложено вето. Надлежащим образом организованные пограничные налоговые урегулирования могли бы согласовываться с обязательствами других институтов, а именно ВТО^44. Для достижения этого ученые-правоведы предлагают, чтобы они отвечали трем условиям: 1) тесная связь между используемыми средствами и основными элементами стратегии по изменению климата; 2) неселективное применение, т.е. чтобы мера не являлась «скрытым ограничением на международную торговлю»; и 3) уважение к надлежащему административному процессу, как это предусмотрено Апелляционным органом ВТО в отношении других вопросов. Мы предлагаем, чтобы политики, принимающие участие в работе наиболее активных «клубов» по климату, разрабатывали правила по разным вариантам ПНУ, которые соответствовали бы этим рекомендациям с целью избежать конфликтных ситуаций с правилами ВТО. Мы предлагаем, чтобы ВТО сама помогала подготовить почву в этом направлении, а не ожидала, когда эта тема возникнет в ходе официальных дискуссий. Включение различных схем ПНУ представляет собой пример возникающей связи, которая могла бы существовать между усилиями по управлению процессом изменения климата и крупными интегрированными институтами, которые руководят торговлей.

Наконец, системный комплекс предлагает приспособляемость в сотрудничестве и в других сферах, таких как инвестирование в исследования и развитие, которые внесли бы свой вклад в центральную задачу снижения выбросов в атмосферу. В соответствии с системой РКИК/КИОТО наблюдались некоторые неуклюжие попытки содействовать технологическим инновациям, но они не имели никакого практического воздействия на технологическую политику отдельных стран. «Клубы» с меньшим числом участников, включающие лидирующие страны, могли бы согласиться координировать и направлять свои ресурсы, нацеленные на продвижение инноваций в технологиях, ведущих к сокращению выбросов в атмосферу. В то время как побудительные мотивы к созданию и координации стратегий по технологии внутри системы РКИК/КИОТО слабы, в рамках какого-нибудь «клуба» выгоды от этого были бы более заметны, как, например, потенциалы для улучшения производства товаров, предназначенных для личного потребления, таких как интеллектуальная собственность и выручки от эксклюзивных рынков технологий по понижению выбросов^45.

Успех создания инновационных «клубов» в конечном счете сделал бы многие аспекты проблемы изменения климата более решаемыми и жизнеспособными в политическом плане. Удачные инновации недорогих технологий, понижающих выбросы, снизят стоимость мер по контролю за этим процессом. В самом деле, основной причиной достижения успеха по вопросу об озоном слое стало появление новых очень дешевых (иногда по существу не требующих затрат) технологий. Со сложными проблемами по управлению ресурсами, находящимися в общем фонде, намного легче справиться, когда малозатратные технологии притупляют желание дезертировать и когда новые методы предлагают много выгод локального характера (например, повышенная энергетическая безопасность, меньшее загрязнение местности). Более того, возникновение системы доверия к перспективам революционных сдвигов в сфере «альтернативной энергетики» и рабочие места, которые способствуют сохранению и восстановлению качества окружающей среды, могли бы также помочь в мобилизации новых групп по интересам, поддерживающих эффективную климатическую политику. Но эта система доверия будет жизнеспособной и в конечном счете дающей результаты, только если она будет казаться реальным и надежным источником частных выгод^46.

Больший интерес к технологии, очевидно, потребует в практическом плане от ведущих игроков, занимающихся рационализаторской деятельностью, достижения договоренности с целью направления намного более значительного объема государственных инвестиций на инновацию. В то время как знание представляет собой глобальное общественное благо, системы инноваций организованы на национальном и региональном уровнях. Хорошей новостью является то, что инновационный «клуб» можно будет, судя по всему, относительно легко организовать, так как только шесть стран выделяют на эти цели 85% всех ассигнований в мире^47. Плохая новость — то, что затраты на энергетическую технологию не достигли даже уровня 80-х годов. Данные расходы в настоящее время растут, но часть этих вновь выделенных средств связана с программами по экономическому стимулированию, которые в настоящее время завершаются. Необходима новая стратегия по технологии, которая включала бы как координацию по уровню инвестирования отдельных стран, так и обмен опытом по вопросам лучшей организации в сфере инноваций и реализации^48.

Несмотря на то что хорошо взаимосвязанная, эффективная, узаконенная, всеобщая система недостижима с политической точки зрения, РКИК, вероятно, будет по-прежнему играть важную роль в системном комплексе по вопросам изменения климата. Но в системном комплексе РКИК является лишь одним из элементов, хотя и важным.

Рамочная конвенция могла бы быть использована в качестве «крыши», под которой осуществляются многие разнообразные усилия. Она могла бы выполнять функции, которые лучшим образом осуществляются на универсальной основе, — такие как выработка стандартов по отчетам о выбросах в атмосферу, организация форумов, которые занимаются выработкой решений по общим вопросам, и, возможно, инструктирование технических структур (например, Межправительственной группы экспертов по изменению климата, которые занимаются сбором и оценкой информации). Она могла бы стать элементом, который гарантировал бы взаимосвязь и взаимную поддержку различных компонентов системного комплекса, несмотря на то что пока очень мало политических полномочий передано в РКИК для мобилизации ее деятельности в этом качестве. Тем не менее существуют опасности, присущие любой монополии, и страны, наиболее заинтересованные в замедлении глобального потепления, могли бы дать ясно понять, что Рамочная конвенция не обеспечивает роль надежной «крыши» и что имеются другие институциональные варианты.

Со временем РКИК могла бы перерасти в более глубоко интегрированный институт и, возможно, стать сердцевиной комплексной управленческой системы. Все разнообразие «клубных» усилий, которые имеют место в настоящее время, могло бы скорее всего регулироваться общими правилами, близкими, возможно, режиму наибольшего благоприятствования, имеющими связь с системами ГАТТ/ВТО, которые могли бы добиться того, что отдельные соглашения по торговле, достигнутые «клубами», стали бы заимствоваться большим числом стран. Но мы предупреждали об опасности осуществления установочных усилий, которые вели бы к очень быстрому движению в этом направлении. Управление общими ресурсами отличается от более общей задачи сокращения барьеров в торговле товарами и услугами. Так как очень трудно интернационализировать доходы от деятельности на основе ресурсов из общего фонда, те эксклюзивные предложения, которые исходят от «клубов», являются особенно важной инициативой для осуществления первых шагов по инвестированию в создание организационных структур.

Заключение

Международные органы, которые занимаются проблемами, связанными с изменением климата, отличаются по своему составу и содержанию. Они были созданы в разное время различными группами стран, образованы в контексте различных интересов, высокой степени неопределенности и изменяющихся связей. Они не интегрированы, не всеобъемлющи и не организованы в четкие иерархические структуры, а образуют скорее слабо взаимосвязанный системный комплекс, нежели единую международную систему.

Нереализуемость сильной всеобъемлющей системы делает изменения климата очень сложной для управления международной проблемой. Несомненно, было бы лучше, если бы политические системы разных государств по всему миру порождали мощную потребность в деятельности таким образом, который потенциально дополнял бы усилия различных игроков. В самом деле, есть причины быть пессимистичными в отношении того, что выбросы в атмосферу по всему миру будут сокращены вовремя, что позволит предотвратить очень разрушительное изменение климата^49. Но мы все же утверждаем, что необходимо извлечь пользу из сложившейся ситуации, вместо того чтобы продолжать преследовать ускользающую цель по созданию всеобъемлющей комплексной системы, являющуюся как недостижимой, так и отвлекающей политиков от более эффективных стратегий. Мы предполагаем, что системные комплексы имеют некоторые явные преимущества над всеобъемлющими интегрированными системами. Они должны рассматриваться не как идеальные конструкции, а как порождение реально существующих в мире ограничений организационного и информационного характера. Системные комплексы могут быть намного более легко приспособляемыми и адаптирующимися, чем всеобъемлющие интегрированные системы. В самом деле, Механизм чистого развития и «привязывающие» правила Киотского протокола иллюстрируют контрпродуктивную жесткость, которая часто присутствует во всеобъемлющих системах. Смогут ли стать слабовзаимосвязанные системы более эффективными, чем усилия по формированию единой комплексной системы, зависит частично от того, насколько они будут соответствовать шести критериям, которые мы выдвинули: когерентность, подотчетность, определенность, устойчивость, эпистемическое качество, справедливость. В более общем понимании эффективный системный комплекс по вопросам изменения климата мог бы создавать обратную связь, то есть способствовать инициативам для «гонки к вершине». В хорошо функционирующем системном комплексе стремление одной части стран предпринять более активные действия скорее вызывало бы подражание других государств, нежели действия, предпринятые чтобы избежать выполнения обязательств^50. Несмотря на то что всеобщая глобальная система торговли маловероятна, значительное сокращение количества выбросов в атмосферу могло бы быть достигнуто посредством связанного набора национальных и региональных торговых систем, в которых компенсации могли бы подтолкнуть вялых потребителей поднять свои собственные стандарты, чтобы зарабатывать на этих финансовых потоках. Слабо взаимосвязанный системный комплекс, как и нынешние инициативы по борьбе с сокращением лесов, мог бы позволить осуществлять экспериментальную инновацию в отношении земельных угодий и лесных хозяйств путем компенсаций. Он мог бы также создать возможности по использованию пограничных налоговых урегулирований не в отдельных ситуациях и связывать их с более широкими преимуществами членов ВТО. Наконец, «клубы», занимающиеся технологическими инновациями, могли бы использовать частную инициативу, с тем чтобы подтолкнуть исследования и их финансирование, что сделало бы программы по ограничению выбросов в атмосферу более реальными и менее дорогими. В таком системном комплексе РКИК могла бы продолжать играть роль прикрытия и являться базой для ряда новых функций, включая выполнение задач правового регулирования, которое обеспечивает информационную поддержку и занимается организационными вопросами по проведению переговоров. Со временем, если могли бы появиться конвергенция в политических предпочтениях и большое число укрепляющих друг друга связей, РКИК могла бы перерасти во всеобъемлющую интегрированную политическую систему. Тем не менее в настоящее же время как политическая реальность, так и необходимость в гибкости и многообразии подсказывают, что предпочтительнее стремиться к слабо взаимосвязанному, но эффективному системному комплексу по вопросам изменения климата.

Примечания

1 Раустиала (Raustiala) и Виктор (Victor) 2004: 295. Наше исследование было уже написано, озаглавлено и направлено для публикации, когда мы увидели подобным же образом озаглавленный рабочий доклад Совета по международным отношениям [Мишонски (Michonski) и Леви (Levi), 2010]. Этот документ совсем не похож на наше исследование; он представляет собой обзор политического характера международных институтов, занимающихся проблемами изменения климата.

2 Альтер (Alter) и Мюнир (Meunier), 2009. Дополнительную информацию о причинах интеграции и фрагментации применительно к вопросам изменения климата см. у Биерманна (Biermann et al., 2009). Такой же подход, посвященный объяснению распределения и фрагментации управленческих решений, имеется в литературе по «многоуровневому управлению», особенно у Хуга (Hooghe) и Маркса (Marks), 2003. По иерархическим (гнездовым) режимам см. публикацию, например, у Аггарваля (Aggarwal, 1998).

3 Несмотря на то что это исследование фокусируется на международном системном комплексе, мы признаем, что международные усилия сталкиваются с серьезными внутриполитическими препятствиями.

4 Кеохейн (Keohane) и Най (Nye), 1977.

5 Гольдстайн (Goldstein) и Кеохейн ( Keohane), 1993; О’Нил (O’Neil), 1999.

6 Кеохейн (Keohane), 1984.

7 О различных видах системных комплексов см. Альтера (Alter) и Мюнира (Meunier, 2009), а также документы симпозиума, который они представляют.

8 Парсон (Parson), 2003.

9 Янг (Young) 1997: 10.

10 Пирсон (Pierson), 2000.

11 Брейтвейт (Braithwaite) и Драос (Drahos), 2000: 29. См. также Буша (Busch), 2007.

12 Кеохейн (Keohane) и Най (Nye), 2001; Калер (Kahler) и Лейк (Lake), 2003. О преимуществах «клубов» и неопределенности см. Корнеса (Cornes) и Сандлера (Sandler), 1996. Аргументация по поводу «клубов» может быть также распространена на отношения между подразделениями правительств, которые могут формировать управленческие сети. См. Слотер (Slaughter), 2004. При изучении проблем международного сотрудничества по вопросам окружающей среды содержится меньше информации о роли «клубов», но по этому вопросу см., например, исследование по арктическому режиму Янга (Young) и Ощеренко (Osherenko), 1993. Относительно изменения климата см. Виктора (Victor), находится в печати.

13 Альтер (Alter) и Мюнир (Meunier), 2009.

14 Раустиала (Raustiala) и Виктор (Victor), 2004.

15 Виктор (Victor), выходит из печати.

16 О более ранней дискуссии по этому вопросу см. Виктор (Victor), 2001.

17 Лесаж (Lesage), Ван де Грааф (Van de Graaf), Вестпфаль (Westphal), 2010, 140–143.

18 Питтсбургский саммит: основные результаты. (“The Pittsburgh Summit: Key Accomplishments,” http://www.pittsburghsummit.gov/resources/129665.htm (accessed 1 October 2010).

19 О деталях огромного числа индийских политических инициатив по возможному сокращению выбросов, в том числе этой, см. Рай (Rai) и Виктор (Victor), 2009.

20 Вельдерс (Velders et al.), 2007.

21 См. Раманатан (Ramanathan) и Кармихаэль (Carmichael), 2008, а также многие другие исследования Раманатана (Ramanathan) и его коллег.

22 См., например: World Bank, 2008 and World Bank Independent Evaluation Group, 2009.

23 Во время написания этого исследования Калифорнийская система (the California system) (см. раздел 96400 in California Air Resources Board, 2009) кажется более надежной. RGGI в настоящее время борется за то, чтобы остаться релевантной, поскольку она имеет кредиты в виде разрешенных выбросов загрязняющих веществ с завышенной оценочной стоимостью и ее аукционы приносят чрезвычайно низкие цены.

24 Мы сконцентрируем ваше внимание на многих различных проблемах международного сотрудничества. Тем не менее во многих других отношениях «изменение климата» не является единой проблемой, которую необходимо «решить», а представляет собой своего рода объектив, сквозь который проходят многие научные, культурные, политические расхождения во мнениях. Более подробно по этому вопросу см. Хулм (Hulme), 2009.

25 Мы употребляем термин «геоинженерия» здесь в широком смысле. Имеется много разновидностей этого направления, но самая существенная известна под названием «управление солнечным излучением», например проведение мероприятий для того, чтобы атмосфера отражала большее количество солнечных лучей и таким образом температура на планете быстро понижалась бы. Виктор и др. (Victor et al.), 2009.

26 РКИК, 2009.

27 Саймон (Simon), 1959.

28 Ибрахим (Ibrahim), 2009.

29 Кларк (Clarke et al.), 2009.

30 Шнейдер (Schneider), 2007; Вара (Wara) и Виктор (Victor), 2008; Вара (Wara), 2009.

31 Правительства, которые являются крупнейшими покупателями кредитов МЧР и, таким образом, обладают наибольшими возможностями реформировать эту систему, также несут самые крупные издержки соблюдения, например ЕС и Япония. Поэтому компании этих стран особенно заинтересованы поддерживать значительный приток кредитов МЧР, поскольку это является для них единственной возможностью быть уверенными в выполнении условий без взрыва цен.

32 Петсонк (Petsonk), 2009; Вагнер и др. (Wagner et al.), 2009; Грабб (Grubb et al.), 2010; Стейвинс (Stavins), Яффе (Jaffe) и Рэнсон (Ranson), 2009.

33 Петсонк (Petsonk), 2009.

34 Министр по вопросам изменения климата и водных ресурсов Австралии Пенни Вонг высказала этот довод во время своего выступления в Нью-Йоркском университете 21 сентября 2009 г.

35 Например, Михалопулос (Michalopoulos), 2002.

36 Виктор (Victor), 2009.

37 РКИК, 2009.

38 Мы в долгу перед Лилианой Андоновой (Liliana Andonova) за то, что она обратила наше внимание на этот момент.

39 Грант (Grant) и Кеохейн (Keohane), 2005: 29.

40 Франк (Franck), 1990: 52.

41 Буханан (Buchanan) и Кеохейн (Keohane), 2006: 424–433.

42 Виктор (Victor), Хаус (House) и Джой (Joy), 2005, а также Бирманн и др. (Biermann et al.), 2009, более скептически относятся к некомплексным системам из-за опасения того, что разнообразие учреждений создаст противоречащие правила. Правда, они не исследовали этот вопрос ни в отношении отдельных правил, ни применительно к торговле квотами на выбросы.

43 Раусталиа (Raustiala) и Виктор (Victor), 2004.

44 ВТО-ЮНЕП, 2009. См. также Хуфбауера (Hufbauer), Черновца (Charnovitz) и Кима (Kim), 2009.

45 Виктор (Victor), в печати, гл. 5.

46 Мы помним, что широко распространенное мнение, будто вложения в экологическую технологию приведут к увеличению рабочих мест и экономическому росту, по-прежнему предстоит доказать. О скептическом взгляде на этот вопрос см. Кан (Kahn), 2009. Более того, в то время как рабочие места, которые способствуют сохранению или восстановлению качества окружающей среды, конечно, будут появляться, многие из них возникнут в глобальной экономике, где сложно углубляться в законодательные системы, которые являются первоначальными действующими силами, первопроходцами.

47 Этот список включает Соединенные Штаты, Японию, Китай и небольшое количество европейских стран. Китай, который сегодня тоже в списке, быстро продвигается вперед в этом вопросе; десятилетие назад он был незначительным игроком в сфере инноваций.

48 Сложно определить, сколько тратится на исследовательскую работу и развитие; надежные данные об усилиях по лучшему и безопасному использованию источников энергии также отсутствуют. О затратах во всем мире на все виды исследований и развития см. ОЭСР, 2008, которая следующим образом выстраивает страны, которые больше всего расходуют на эти цели: США, Япония, Китай, Германия, Франция и Великобритания. (Если ЕС рассматривать как единое целое, то это объединение окажется на втором месте после США.) По вопросам научных изысканий и развития в области энергетики см. Дулей и др. (Dooley), 1998. О конструктивном предупреждении в отношении правительственных дотаций в крупных демонстрационных проектах по энергетике см. Коен (Cohen) и Нолл (Noll), 1991.

49 См. Национальный научно-исследовательский совет, 2010.

50 Мы благодарны Скотту Баррету (Scott Barrett) и Марку Леви (Marc Levy) за то, что они затрагивали этот вопрос в различных терминах на семинаре в Колумбийском университете 29 сентября 2010 г.

Литература

Aggarwal, V. K., ed. 1998. Institutional Designs for a Complex World: Bargaining, Linkages, and Nesting. Ithaca, NY: Cornell University Press.

Alter, Karen J., and Sophie Meunier. 2009. “The Politics of International Regime Complexity— Symposium”. Perspectives on Politics 7(1): 13–24.

Biermann, Frank, Philipp Pattberg, Harro van Asselt, and Fariborz Zelli. 2009. “The Fragmentation of Global Governance Architectures: A Framework for Analysis”. Global Environmental Politics 9(4): 14–40.

Braithwaite, John, and Peter Drahos. 2000. Global Business Regulation. Cambridge: Cambridge University Press.

Buchanan, Allen, and Robert O. Keohane. 2006. “The Legitimacy of Global Governance Institutions”. Ethics and International Affairs 20(4): 405–437.

Busch, Marc L. 2007. “Overlapping Institutions, Forum Shopping, and Dispute Settlement in International Trade”. International Organization 61(4): 735–761.

California Air Resources Board. 2009. Preliminary Draft Regulation for a California Cap-and-Trade Program,November 24. www.arb.ca.gov/cc/capandtrade/meetings/121409/pdr.pdf.

Clarke, Leon, Jae Edmonds, Volker Krey, Richard Richels, Steven Rose, and Massimo Tavoni. 2009. “International Climate Policy Architectures: Overview of the EMF 22 International Scenarios”. Energy Economics 31(2): S64–81.

Cohen, Linda R., and Roger Noll. 1991. The Technology Pork Barrel. Washington, DC: Brookings Institution. Cornes, Richard, and Todd Sandler. 1996. The Theory of Externalities, Public Goods, and Club Goods. 2d ed. New York: Cambridge University Press.

Dooley, James J. 1998. “Unintended Consequences: Energy R&D in a Deregulated Energy Market”. Energy Policy 26(7): 547–555.

Franck, Thomas. 1990. The Power of Legitimacy among Nations. New York: Oxford University Press. Goldstein, Judith and Robert O. Keohane, eds. 1993.

Ideas and Foreign Policy: Beliefs, Institutions, and Political Change. Ithaca: Cornell University Press.

Grant, Ruth W., and Robert O. Keohane. 2005. “Accountability and Abuses of Power in World Politics”.American Political Science Review 99(1): 29–43.

Grubb, Michael, Tim Laing, Thomas Counsell, and Catherine Willan. 2010. “Global Carbon Mechanisms: Lessons and Implications”. Climatic Change, January 16.

Hooghe, Liesbet, and Gary Marks. 2003. “Unraveling the Central State, but How? Types of Multi-level Governance”. American Political Science Review 97(2): 233–243.

Hufbauer, Gary C., Steve Charnovitz, and Jisun Kim, 2009. Global Warming and the World Trading System. Washington, DC: Peterson Institute for International Economics.

Hulme, Mike. 2009. Why We Disagree about Climate Change. New York: Cambridge University Press.

Ibrahim, Ibrahim Mirghani. 2009. “Statement on Behalf of the Group of 77 and China by H.E. Ambassador Ibrahim Mirghani Ibrahim, Head of Delegation to the Republic of Sudan, at the Closing Plenary of the Resumed Ninth Session of the Ad Hoc Working Group under the Kyoto Protocol (AWG-KP 9)”. November 6, Barcelona, Spain. www.g77.org/statement/2009.html.

Kahler, Miles, and David A. Lake. 2003. Governance in a Global Economy: Political Authority in Transition. Princeton: Princeton University Press.

Kahn, Matthew. 2009. “Think Again: The Green Economy”. Foreign Policy (May/June).

Keohane, Robert O. 1984. After Hegemony: Cooperation and Discord in the World Political Economy. Princeton: Princeton University Press.

Keohane, Robert O., and Joseph S. Nye, Jr. 2001 [1977] . Power and Interdependence. 3d ed. New York: Addison Wesley Longman.

Keohane, Robert O., and Joseph S. Nye, Jr. 2001. “The Club Model of Multilateral Cooperation and Problems of Democratic Legitimacy”. In Efficiency, Equity, Legitimacy: The Multilateral Trading System at the Millennium, ed. Roger Porter, Pierre Sauvé, Arvind Subramanian, and Americo Beviglia Zampetti. Washington, DC: Brookings Institution.

Lesage, Dries, Thijs Van de Graaf, and Kersten West- phal. 2010. Global Energ y Governance in a Multipolar World. Farnham, Surrey (UK): Ashgate Publishing.

Michalopoulos, Constantine. 2002. “WTO Accession”. In Development, Trade and the WTO: A Handbook, ed. Bernard M. Hoekman, Aaditya Mattoo, and Philip English. Washington, DC: The World Bank.

Michonski, Katherine E., and Michael A. Levi. 2010.The Regime Complex for Global Climate Change. NewYork: Council on Foreign Relations.

National Research Council. 2010. “America’s Climate Choices: Report”. In Advancing the Science of Climate Change and Limiting the Magnitude of Future Climate Change. Washington: The National Academies Press.

O’Neill, Barry. 1999. Honor, Symbols, and War. Ann Arbor: University of Michigan Press.

Organization for Economic Cooperation and Development (OECD). 2008. Main Science and Technology Indicators 2008/2. Paris: OECD.

Parson, Edward A. 2003. Protecting the Ozone Layer: Science and Strateg y. New York: Oxford University Press.

Petsonk, Annie. 2009. “Docking Stations: Designing a More Open Legal and Policy Architecture for a Post-2012 Framework to Combat Climate Change”. Duke Journal of Comparative and International Law 19(3): 433–466.

Pierson, Paul. 2000. “Increasing Returns, Path Depen- dence, and the Study of Politics”. American Political Science Review 94(2): 251–267.

Rai, Varun, and David G. Victor. 2009. “Climate Change and the Energy Challenge: A Pragmatic Approach for India”. Economic and Political Weekly 44(31): 78–85.

Ramanathan, V., and G. Carmichael. 2008. “Global and Regional Climate Changes due to Black Carbon”. Nature Geoscience 1: 221–227.

Raustiala, Kal, and David Victor. 2004. “The Regime Complex for Plant Genetic Resources”. International Organization 58(2): 277–310.

Schneider, Lambert. 2007. “Is the CDM Fulfilling its Environmental and Sustainable Development Objectives? An Evaluation of the CDM and Options for Improvement”. Öko-Institut report prepared for the WWF. Berlin: Öko-Institut. www3.oeko.de/oekodoc/622/2007-162-en.pdf

Simon, Herbert A. 1959. “Theories of Decision-Making in Economics and Behavioral Science”. American Economic Review 49(3): 253–283.

Slaughter, Anne-Marie. 2004. A New World Order. Princeton: Princeton University Press.Stavins, Robert, Judson Jaffe, and Matthew Ranson. 2009. “Linking Tradable Permit Systems: A Key Element of Emerging International Climate Policy Architecture”. Ecology Law Quarterly 36(4): 789–808.

United Nations Framework Convention on Climate Change (UNFCCC). 2009. “Decision 2/CP.15: Copenhagen Accord”. Report of the Conference of the Parties on its Fifteenth Session, Copenhagen, December 7–19. FCCC/CP/2009/11/Add.1. http:// unfccc.int/resource/docs/2009/cop15/eng/11a01. pdf.

Velders, Guus J. M., Stephen O. Andersen, John S.

Daniel, David W. Fahey, and Mack McFarland. 2007. “The Importance of the Montreal Protocol in Protecting Climate”. Proceedings of the National Academy of Sciences 104(12): 4814–19.

Victor, David G. 2001. Collapse of the Kyoto Protocol and the Struggle to Slow Global Warming. Princeton: Princeton University Press.

Victor, David G. 2009. “Plan B for Copenhagen”. Nature 461(7262): 342–4.

Victor, David G. 2009. in press. Global Warming Gridlock: Creating More Effective Strategies for Protecting the Planet. Cambridge: Cambridge University Press.

Victor, David G., Joshua C. House, and Sarah Joy.2005. “A Madisonian Approach to Climate Policy”. Science 309(5742): 1820–1.

Victor, David G., M. Granger Morgan, Jay Apt, John Steinbruner, and Katherine Ricke. 2009. “The Geoengineering Option: A Last Resort Against Global Warming?” Foreign Affairs 88(2): 64–76.

Wagner, Gernot, Nathaniel Keohane, Annie Petsonk, and James Wang. 2009. “Docking into a Global Carbon Market: Clean Investment Budgets to Finance Low-Carbon Economic Development”. In The Economics and Politics of Climate Change, ed. Dieter Helm and Cameron Hepburn. New York: Oxford University Press.

Wara, Michael. 2009. “Methods of Cost Containment in a Greenhouse Gas Emissions Trading Program”. Testimony to U.S. Senate Committee on Energy and Natural Resources, September 15. http://energy.senate. gov/public/_files/WaraTestimony091509.pdf.

Wara, Michael W., and David G. Victor. 2008. A Realistic Policy on International Carbon Offsets. Working Paper 74. Stanford: Program on Energy and Sustainable Development, Stanford University.

World Bank. 2008. Development and Climate Change: A Strategic Framework for the World Bank Group. Washington, DC: The World Bank.

World Bank Independent Evaluation Group. 2009.

Climate Change and the World Bank Group. Phase I: An Evaluation of World Bank Win-Win Energ y Policy Reforms. Washington, DC: The World Bank.

World Trade Organization and United Nations Environmental Program. 2009. Trade and Climate Change: WTO-UNEP Report. Geneva: WTO.

Young, Oran R. 1997. Global Governance: Drawing Insights from the Environmental Experience. Cambridge, MA: MIT Press.

Young, Oran R. and Gail Osherenko, eds. 1993. Polar Politics: Creating International Environmental Regimes. Ithaca, NY: Cornell University Press.

Эндрю Харрелл, Сандип Сенгупта********

Нарождающиеся сверхдержавы, отношения между Севером и Югом и глобальная политика в области изменения климата********

В мире все чаще ощущается, что в глобальной политике происходит смещение центров власти и набирающие силу державы начинают играть в ней все более заметную, активную и важную роль^1. Мировая система все больше характеризуется диффузией власти и ее перетеканием среди прочего в региональные и нарождающиеся центры влияния, а также диффузией приверженностей, когда, благодаря глобализации и демократизации число желающих быть услышанными как на международной арене, так и внутри страны постоянно растет. Распространение новых идей и ценностей вновь возвращает актуальность важнейшим вопросам социальной, экономической и политической организации, которые, как считалось, были решены с окончанием холодной войны и утверждением либерального господства. Имеются все основания утверждать, что мы являемся свидетелями беспрецедентного наступления на мировой порядок, который Соединенные Штаты стремились утвердить в рамках своего лагеря в годы холодной войны и распространить на весь мир после ее окончания. Все больше сомнений вызывает долгосрочное будущее англо-американского и европейского мирового порядка, господство которого утвердилось в середине XIX в. и легло в основу властно-политических концепций и практик, а также системы международного права и глобального экономического управления.

Политика в области изменения климата часто рассматривается в этой общей плоскости. Действительно, на Конференции ООН по изменению климата, проходившей в Копенгагене в декабре 2009 г., возникшему блоку BASIC из четырех государств (Бразилии, Южной Африки, Индии и Китая) удалось потеснить Европу в переговорах по изменению климата и заставить Соединенные Штаты вести их в совершенно ином институциональном контексте^2. По мнению многих, если нарождающиеся сверхдержавы становятся влиятельными и важными игроками, их подъем лишь усугубляет трудности в разрешении и без того исключительно сложных проблем. Размер и динамизм развития их экономик, увеличение доли выбросов парниковых газов (ПГ), а также их политический вес и активизация деятельности на международной арене становятся все более значимыми, однако они не признают ответственности, которую возлагает на них вновь приобретенная роль. Они представляют собой особый класс государств («продвинутых развивающихся стран», «основных источников выбросов», «ведущих экономик»), чей выбор развития оказывает определяющее воздействие на будущее изменение климата, но чьи правительства слишком часто занимают обструкционистскую и непродуктивную позицию. В глазах многих именно государства группы BASIC являлись настоящими enfants terribles на конференции в Копенгагене^3. Исключительно выжные проблемы, связанные с изменением климата, подверглись тщательному анализу. Они были заслуженно названы «поистине дьявольскими»4 и «настоящей моральной бурей»5. Вот почему наблюдаемые сдвиги в смещении власти в мире лишь усугубляют и без того запутанные проблемы. Подтвердить справедливость этого пессимистического утверждения можно в трех ракурсах.

Во-первых, набирающие силу державы являются проблемой из-за самой динамики борьбы за власть. Переходные периоды смещения власти всегда сопряжены с трудностями и опасностями. Растущие государства вполне естественно стремятся изменить статус-кво и пересмотреть нормы доминирующей системы для отражения своих собственных интересов и ценностей. Рост многополярности в сочетании со слабой институционализацией является очень взрывоопасной смесью: находящиеся на подъеме державы привносят в основные управленческие и властные структуры гораздо больше неоднородности интересов, проблем, ценностей и исторической памяти.

Изменение климата часто связывают с развитием экономики, социальных моделей и моделей потребления, но последние неизбежно взаимодействуют со сферой относительной власти и мирового неравенства^6. В конце концов, успешное развитие национальной экономики является важным компонентом большей национальной мощи и самостоятельности, и крупные страны не желают ставить себя в заведомо невыгодное положение принятием «несправедливых» экологических ограничений. Таким образом, окружающая среда является сердцевиной связки «развитие–мощь–независимость», обостряя конкуренцию за ресурсы и усиливая конфликты из-за их распределения, будь то между теряющими влияние США и набирающим его Китаем или на региональном уровне — между Китаем и Индией. Пессимизм усиливается еще и тем, что наращивающие силу державы стремятся не только добиться материальной мощи и экономического развития, но также обрести статус и признание.

Во-вторых, новые державы являются проблемой еще и потому, что подвергают сомнению общепринятое понимание законности, справедливости и ответственности. Переходы властных полномочий среди крупных государств никогда не ограничивались вопросами лишь материальной составляющей. Власть по своей природе является социальным феноменом: конфликты по поводу того, что считать справедливым, часто имеют исторические корни, а единообразное понимание традиционными великими державами международного порядка сводилось в случае успеха к нахождению консенсуса в вопросе о том, какое поведение на международной арене можно считать законным, кто входит в клуб великих держав и как следует распределить ответственность за решение глобальных проблем. Дебаты по поводу этих вопросов уже давно находятся в центре международной политики, а возвращение в последнее десятилетие к гоббсовской позиции «войны против всех» или вестфальской — «баланса сил» — лишь подчеркнуло актуальность полемики.

Эта тенденция стала особенно заметной на фоне обновленной значимости безопасности и ревалоризации национальной безопасности и продолжающемся или опять-таки обновленном оживлении национализма, характерном для крупных государств. Кроме того, этот фон характеризуют возрастающее значение ядерного оружия как главного аргумента в отношениях ведущих государств и в структуре региональных комплексов безопасности, а также незаметное возвращение баланса сил в качестве мотивации государственной политики (например, политики США в Азии), с одной стороны, и элемента внешней политики всех стран второго эшелона — с другой. И, наконец, последним фактором превалирующего фона является степень, в которой экономическая глобализация проявляет себя в структурах и динамике вестфальской системы, не пытаясь при этом утвердить ее превосходство.

Как мы увидим, в аргументации потенциальных сверхдержав, которые воспринимают себя неотъемлемой частью Юга, основной упор делается на справедливость, особенно в рамках исторической ответственности за изменение климата. Они утверждают, что эта проблема в значительной степени вызвана чрезмерным потреблением самой богатой частью населения планеты, однако связанные с ним тяготы предлагается переложить на плечи ее беднейшей части. При этом, по мнению многих промышленно развитых стран, особенно Соединенных Штатов, понятие справедливости и законности политики в области изменения климата проявляется в успешном развитии набирающих силу держав и существенном упрочении их политического статуса. «Заветным желанием стран третьего мира было добиться экономического и политического влияния. Они получили и то и другое»7. Вот почему все большая неоднородность развивающихся стран, и прежде всего влияние нарождающихся сверхдержав, делает остаточные представления о третьем мире, или Юге, совершенно беспочвенными. На этом фоне понятны призывы, обращенные к этим новым центрам силы, отказаться от требований специального отношения или особого статуса: в плане торговой системы они должны выйти из категории развивающихся стран и перейти на следующую ступень, а в плане изменения климата не должны прикрываться идеями хоть и «общей, но дифференцированной ответственности». Другими словами, они больше не могут уходить от ответственности, которую несут ведущие державы, под предлогом отсталости и нищеты^8.

В-третьих, потенциальные сверхдержавы являются проблемой не только из-за их высоких темпов роста и быстрого развития, но и потому, что играют все более важную роль в рамках мировой капиталистической системы. Вместе с тем чрезмерный акцент на появление новых национальных государств Юга только искажает картину и запутывает дело. В действительности мы являемся свидетелями преобразования глобального капитализма, который прежде зиждился на передовых западных промышленно развитых странах, в глобальный и транснационализированный капиталистический порядок. Системное изменение связано с развертыванием детерриториализированного глобального капитализма, состоящего из потоков, сетевых соединений и транснациональных производственных сетей, но несущего на себе печать неравенства, нестабильности и новых моделей стратификации. Если в стремлении к власти и преследовании собственных интересов набирающие силу державы становятся похожи на традиционные великие державы, то еще большее сходство с развитым миром им придает мотивация экономического развития. Своим успехом в развитии они обязаны встраиванию в гораздо более сложный и глобализированный капиталистический порядок, чей динамизм во многом обусловлен экологически неустойчивыми моделями, а эффективное управление затрудняется как запутанностью системы, так и структурами политических и экономических интересов.

Высказываются утверждения, что набирающие силу державы возвращаются к национальной и националистической моделям развития (как, например, Бразилия) или даже что они представляют иной вид капиталистического развития (как, например, Китай). Однако относиться к таким утверждениям следует с глубоким скептицизмом в силу двух обстоятельств. Во-первых, потому, что, пытаясь восстановить свои утраченные позиции, государство не смогло изменить глубоко укоренившиеся представления о примате рынка над государством и размывании государственных и частных властных полномочий^9. И, во-вторых, из-за удивительной схожести экономических и классовых интересов богатых и растущего среднего класса в потенциальных сверхдержавах со своими аналогами в странах Севера^10. Такое понимание современного капитализма коррелирует с экологическими подходами, которые уже давно считают государство неразрывно связанным с развитием капитализма и, следовательно, с продуктивизмом, экспансионизмом и упором на постоянный рост уровня материального потребления, что является главным объектом экологической критики.

В этой статье нам хотелось бы развеять эту общую картину и возразить по поводу некоторых рисующих ее основополагающих аргументов. Так, если вернуться к первоначальной Конференции ООН по окружающей среде и развитию (Рио-де-Жанейро, 1992 г.), мы увидим, что ее отличительной чертой была видная роль, которую играли такие страны, как Бразилия, Индия и Китай, а также полный успех Юга в формировании основной повестки дня в борьбе с изменением климата и институционального процесса, в который эти переговоры были облечены. Таким образом, видеть в набирающих силу державах лишь недавно «появившихся» участников политики в области изменения климата является глубоким заблуждением.

Во-вторых, при рассмотрении решений Конференции ООН в Рио-де-Жанейро в 1992 г. через призму последних событий, особенно в период с 2009 г., удивляет легкость, с которой Соединенным Штатам и другим промышленно развитым странам Запада удалось дезавуировать многие важные договоренности, достигнутые на том саммите и после него. Соединенные Штаты придерживались своей первоначальной позиции и не пошли ни на какие существенные уступки. В лагере Юга наблюдался рост фрагментации, и разногласия усилились даже среди стран группы BASIC. Конечно, различия в степени, в которой отдельные нарождающиеся сверхдержавы достигли своих целей, имеются. Однако неясно, выросло или ослабло влияние потенциальных сверхдержав на формирование доминирующих норм режима изменения климата.

И, в-третьих, за набирающими силу державами уже прочно закрепился образ «великих безответственных», игнорирующий значительные подвижки в их политике в сфере изменения климата. Эти подвижки включают обязательства уменьшить интенсивность выбросов (например, Индией и Китаем) или существенно сократить их объем (например, Бразилией и Южной Африкой), а также целый комплекс других мер, которые каждая из этих стран осуществила на национальном уровне для решения этой проблемы.

Эти аргументы будут подробно рассмотрены в соответствующих разделах данной статьи, в которой кратко излагается хронологическая эволюция экологической политики потенциальных сверхдержав, а затем анализируются некоторые из основных факторов, повлиявших на недавние изменения в этой политике. К этим факторам относятся внешнее давление, принятие идей об ответственности, пересмотр приоритетов в вопросах преследования своих интересов и озабоченности изменением климата и, наконец, важные изменения на национальном уровне. В заключение мы рассмотрим значение, которое политика в сфере изменения климата может иметь для ответа на один из важнейших вопросов, связанных с набирающими силу державами, а именно: как их возникновение и развитие может отразиться на концепции третьего мира и глобального Юга и самой идее выстраивания отношений Север—Юг в качестве структурирующей особенности системы международных отношений.

Оглядываясь на Рио-де-Жанейро

Если мы бросим взгляд на Конференцию 1992 г. в Рио-де-Жанейро, то заметим ряд интересных обстоятельств. Во-первых, некоторые из нынешних набирающих силу держав играли ведущую роль во всем, что происходило тогда на саммите, вокруг и после него. Они не появились вдруг из ниоткуда, как, например, это случилось на международных торговых переговорах в ВТО.

Во-вторых, саммит в Рио-де-Жанейро оказался для Юга настоящим успехом. В том далеком 1992 г., когда страны Юга были существенно слабее, им удалось добиться удивительно много. Как ни странно, но страны Севера не только поддержали программные заявления, но даже пошли на принятие юридических обязательств. Отчасти эти обязательства базировались на принципах справедливости и приверженности справедливому распределению благ. Север признал свою ответственность за нанесение в прошлом ущерба окружающей среде, согласился с идеей общей, но дифференцированной ответственности, а также с необходимостью делиться соответствующими технологиями (для режимов защиты озонового слоя, борьбы с изменением климата, поддержания биоразнообразия). Развитые страны Запада пошли также на уступки в отношении процесса принятия решений, которые позволяли обеспечить сбалансированное представительство Севера и Юга (как, например, в Глобальном экологическом фонде). Кроме того, они согласились на использование системы, принятой в ООН и на крупных международных форумах, для проведения переговоров и обсуждений по вопросам, связанным с изменением климата.

Эти достижения следует рассматривать на фоне общей картины выстраивания взаимоотношений Север–Юг в то время. К началу 1980-х годов очевидная сплоченность коалиции третьего мира была подорвана в силу целого ряда причин. К ним относятся: нарастающая дифференциация развивающихся стран (особенно в связи с появлением новых промышленно развитых стран Азии — NIC); трения внутри самой коалиции; потеря сторонников своих требований в лагере стран Севера; жесткое неприятие самой идеи диалога Север–Юг со стороны США и их основных союзников; ухудшение экономического и политического положения большей части развивающегося мира, связанного с долговыми кризисами 1980-х годов и последовавшим «потерянным десятилетием». Реформистская риторика нового международного экономического порядка обесценилась и потерпела крах. Анализы отношений Север–Юг, опиравшиеся на центры силы, подчеркивали существование «структурного конфликта», сводящегося к борьбе за власть и свои интересы под прикрытием пустых разговоров о справедливости^11. И мощная неолиберальная критика добивающихся ренты южных элит нанесла глубокие раны прогрессивному третьему миру 1970-х годов.

Как мы можем объяснить эту картину? В первую очередь, как представляется, значительной зависимостью институционального формата. Стокгольмская конференция 1972 г. помогла сформировать согласие на использование принятых в ООН и больших международных форумах рамок в качестве естественного форума для проведения глобальных переговоров по экологическим проблемам. Генеральная Ассамблея рассматривалась как учреждение, при котором будут выработаны мандаты по организации Межправительственного комитета по проведению переговоров. К концу 1980-х — началу 1990-х годов, особенно после успешных переговоров о защите озонового слоя, исчезли последние сомнения относительно необходимости всеобщего участия в обсуждении проблем изменения климата в рамках диалога Север–Юг. Примечательно, что это кардинально отличалось от обсуждения других вопросов: так, в тот же период мы имели возможность наблюдать отчуждение Конференции Организации Объединенных Наций по торговле и развитию от ГАТТ/ВТО и возрастающее влияние Совета Безопасности ООН на работу Генеральной Ассамблеи.

Во-вторых, проведение переговоров в рамках этой согласованной структуры укрепило коалиционную политику Юга. Коалиция «77 + Китай» оставалась в основном сплоченной, несмотря на имевшиеся разногласия (например, между нефтедобывающими странами и малыми островными государствами). При этом промышленно развитые страны были расколоты различным видением, как решать эту проблему. Особенно значительным был трансатлантический раскол между США и Европой: Америка настаивала на более свободной системе «обязательств и пересмотра», в то время как Европа — на более юридически обязывающем подходе «цели и расписания».

Государствам Юга также удалось заручиться поддержкой экологического движения на Севере, чей голос звучал все громче. Окружающая среда оказалась вопросом, объединившим гражданское общество стран Севера и затрагивавшим проблемы справедливости, что было обусловлено его заинтересованностью в устойчивом развитии, для которого сотрудничество с Югом имело жизненно важное значение. Экологические организации стран Юга, руководствуясь стремлением добиться равенства и справедливости, помогали выстроить аргументацию, поддерживавшую позицию их правительств^12. Со своей стороны сами правительства этих стран были полны решимости использовать любые коллективные рычаги, которые им предоставляла сфера окружающей среды, чтобы улучшить свое положение на глобальном игровом поле, установленные на котором правила они считали для себя крайне невыгодными.

В-третьих, в те годы изменение климата в значительной степени относилось к сфере специалистов, среди которых преобладали главным образом экологи, ученые и сравнительно небольшая группа правительственных экспертов и профессиональных переговорщиков. Если бы вопрос был более очевидным, то, возможно, Север проявил бы больше осмотрительности при обсуждении и принятии ряда формулировок Рамочной конвенции Организации Объединенных Наций об изменении климата (РКИК ООН) в Рио-де-Жанейро. Кроме того, он также недооценил возможное разночтение определенных положений конвенции и разницу их трактовок со своей стороны и со стороны Юга, причем с течением времени последняя только укрепила свои позиции.

И, наконец, сама слабость таких развивающихся стран, как Индия и Бразилия, в конце 1980-х годов (в результате долговых кризисов, дефицита платежного баланса и кризиса государства), возможно, способствовала их успеху в Рио-де-Жанейро, послужив причиной их недооценки со стороны Севера. Кажущаяся очевидность «однополярного момента» и «победы Запада» не позволила переговорщикам стран Севера предвидеть, что некоторые из представителей Юга могут в один прекрасный день превратиться во влиятельных глобальных акторов и экономических конкурентов. Уступки слабым государствам на этот счет легче сделать во времена господства. Хотя этот аргумент и имеет под собой основания, однако загадка все равно остается. В конце концов, слабость Юга в это время не помешала промышленно развитым странам оказать последовательное и жесткое давление на них для проведения в жизнь очень серьезных экономических реформ и неолиберальной реструктуризации, а также пересмотреть многие из основополагающих норм и правил глобальной экономики.

Дисбаланс между обязательствами развитых и развивающихся стран, возлагаемых РКИК ООН, следовательно, остается довольно значительным, особенно в отношении некоторых не связанных условиями мероприятий, которые Север обязался выполнить для финансирования смягчения последствий изменения климата и адаптации Юга^13.

Разрыв между достижениями на конференции в Рио-де-Жанейро и тем, что произошло впоследствии, является ключевым для понимания текущей ситуации. Для многих в развивающихся странах, особенно в потенциальных сверхдержавах, изменение климата является не просто вопросом традиционной одержимости Юга своим суверенитетом и уклонения их от ответственности в желании сохранить выгодные для себя условия. В отношении изменения климата именно Юг, как они считают, пытался защитить глобалистские обязательства решений Рио-де-Жанейро против ревизионизма США и ряда их союзников. Так, в частности, именно набирающие силу державы воспринимают себя в качестве защитников статус-кво и установленных международных норм, а не ревизионистскими государствами, стремящимися бросить вызов основам существующей системы.

Внешняя политика в области изменения климата нарождающихся сверхдержав

На протяжении большей части периода после саммита 1992 г. в Рио-де-Жанейро интерес к данному вопросу не иссякал. Потенциальные сверхдержавы в довольно прочном союзе с другими развивающимися странами противостояли требованиям промышленно развитых стран принять международные обязательства по ограничению роста (и разрешению мониторинга) своих национальных выбросов сверх количеств, согласованных в Рио-де-Жанейро. Они защищали согласованный режим международного климата, особенно его положений о «дифференцированной ответственности». Именно последние освобождали развивающиеся страны от необходимости предпринимать без всякой компенсации какие-либо действия по сокращению выбросов, а ряд принципов и положений не только открыто признавал, что их доля в глобальных выбросах будет в будущем расти для удовлетворения потребностей развития, но и соглашался с тем, что устойчивый экономический рост и искоренение нищеты являлись законными национальными приоритетами.

В качестве обоснования нежелания сделать большее для предотвращения изменения климата обычно приводились три аргумента. Первый заключался в исторической ответственности. Отмечая, что на развитых странах лежит вина за три четверти совокупных глобальных выбросов в атмосферу Земли с начала промышленной революции и их доля выбросов в пересчете на душу населения по-прежнему выше даже сегодня, набирающие силу державы настаивали, что главная ответственность за сокращение выбросов лежит именно на развитых странах, а не на них. Во-вторых, такие страны, как Индия, утверждали, что, несмотря на недавние экономические успехи, им предстоит проделать еще долгий путь, прежде чем они смогут достичь приемлемого уровня жизни для своих граждан и искоренить нищету, в которой живет большая часть их огромного населения. Следовательно, показатели объема выбросов — как совокупного, так и в пересчете на душу населения — будут расти. В-третьих, они подчеркивали, что вопросы международной ответственности и подотчетности по этому вопросу уже обсуждались и согласовывались в Рио-де-Жанейро, где нынешний режим климата был установлен и единогласно одобрен, в том числе и всеми западными государствами.

В соответствии с РКИК ООН развитые страны согласились «возглавить процесс» в деле борьбы с изменением климата, в то время как развивающиеся страны были освобождены от любых обязательств по сокращению выбросов в связи с их относительно низким уровнем выбросов на душу населения и будущими потребностями развития. Более того, развитые страны также согласились предоставить развивающимся странам новые и дополнительные финансовые и технологические ресурсы для покрытия «согласованных инкрементных издержек», связанных с их усилиями по адаптации и предотвращению изменения климата. В соответствии с Киотским протоколом 1997 г. развитые страны также приняли количественные обязательства по сокращению своих выбросов парниковых газов в течение «первого периода действия обязательств» (2008–2012 гг.). Тем не менее выбросы парниковых газов в большинстве стран ОЭСР продолжали расти^14. Указывая на последовательный отказ развитых стран мира выполнять свои собственные обязательства как по сокращению выбросов, так и по финансированию и технологиям, нарождающиеся сверхдержавы утверждали, что бремя решения проблемы изменения климата теперь не может быть возложено на них.

И все же, несмотря на живучесть этой традиционной позиции, в преддверии саммита 2009 г. в Копенгагене во внешней политике по вопросам изменения климата всех потенциальных сверхдержав (Бразилии, Южной Африки, Индии и Китая) стали заметны существенные сдвиги. На Форуме ведущих экономик мира по энергетике и климату, который состоялся в июле 2009 г. в итальянском городе Аквила, лидеры 17 крупнейших развитых и развивающихся стран, в том числе всех участников группы BASIC, согласились с «научной точкой зрения», что глобальная средняя температура не должна превысить доиндустриальный уровень более чем на 2°C, и договорились определить «глобальную цель значительного сокращения мировых выбросов к 2050 г.»15. Хотя это было лишь политической декларацией, юридически ни к чему не обязывающей, тем не менее решение руководителей потенциальных сверхдержав согласиться на это глобальное ограничение в 2°C указывало на определенные подвижки по сравнению с прошлым и демонстрировало потенциальную возможность установления ими на определенном этапе предела своих национальных выбросов. Однако, если принять во внимание обтекаемость формулировок, отсутствие фактической «глобальной цели» и необязательный характер декларации, сомнения тех, кто считает, что ни на какие уступки эти лидеры на самом деле не пошли, вполне обоснованны.

Гораздо более ощутимый сдвиг в их позициях был замечен перед самым началом саммита в Копенгагене в ноябре и декабре 2009 г. Тогда все члены группы BASIC один за другим объявили о конкретных количественных среднесрочных ограничениях, которые они в одностороннем порядке введут в своих странах для смягчения последствий выбросов парниковых газов. Бразилия, выступившая первой, заявила, что к 2020 г. она добровольно сократит свои выбросы на 36–39% от «обычного уровня деловой активности». Южная Африка тоже пообещала сократить к 2020 г. свои выбросы на 34% по сравнению с «обычным уровнем деловой активности». Китай заявил, что к 2020 г. снизит «интенсивность выбросов» своего ВВП на 40–45% от уровня 2005 г. Наконец, Индия также пообещала сократить к 2020 г. «интенсивность выбросов» своего ВВП на 20–25% от уровня 2005 г.

Хотя все эти заявления носили характер добровольных, а не юридически оформленных обязательств и оговаривали условием западное финансирование, тем не менее они представляют собой значительные подвижки по сравнению с первоначальными переговорными позициями этих государств. Впервые в истории переговоров по климату эти страны пошли на то, чтобы назвать конкретные цифры по своим ограничениям выбросов парниковых газов для смягчения последствий изменения климата. Во время переговоров по Киотскому протоколу в 1997 г. эти же страны с ходу отвергали любые предложения по взятию на себя «добровольных обязательств».

Более того, в самом Копенгагенском соглашении, в выработке которого страны BASIC играли ключевую роль, указывается, что развивающиеся страны в дополнение ко всем своим международным обязательствам по сокращению выбросов предоставят более строгую и прозрачную отчетность по усилиям претворить обещания в жизнь, включая подробные «национальные коммуникации» и новый процесс «международных консультаций и анализа». В ответ на это развитые страны предложили в Копенгагене внести сделанные «по всей экономике» обязательства в международный список (хотя и другой) и «мобилизовать» 100 млрд долл. США к 2000 г. из «различных источников» на ежегодное финансирование мероприятий развивающихся стран в области изменения климата^16.

Другими словами, Копенгагенское соглашение и последовавшие за ним Канкунские соглашения 2010 г. во многом изменили для нарождающихся сверхдержав международный режим по вопросам климата, сделав его гораздо более неоднозначным и неопределенным. По сути, существовавшая структура «дифференцированной ответственности», основанная на «целях и расписании», которая отличала РКИК ООН и Киотский протокол, была перевернута с ног на голову и заменена «недифференцированной» системой, основанной на «обязательствах и пересмотре» и рассматривающей развивающиеся страны и особенно набирающие силу державы, точно так же, как и развитые страны мира, в плане мер по борьбе с изменением климата и обязательств по представлению отчетности.

Демонтаж логики «дифференцированности» между Севером и Югом получил дальнейшее развитие на Конференции в Дурбане в 2011 г. Киотскому протоколу удалось выжить, поскольку, согласившись в принципе по настоянию Юга со «вторым периодом действия обязательств», развитые страны приняли на себя обязательство уменьшить свои выбросы в юридически обязывающей форме, потенциально до 2020 г. Однако желание немногих развитых государств придерживаться его свидетельствует, по образному выражению бывшего главного переговорщика от Боливии Пабло Солона, о «полуживом» состоянии^17.

С другой стороны, не исключено, что Запад в обмен на эту уступку получил нечто гораздо более важное. В Дурбане страны договорились о прекращении к концу 2012 г. переговорного трека, который был запущен в рамках Балийского плана действий от 2007 г., и заменить его совершенно новым переговорным процессом. В отличие от мандата Бали, представлявшего собой «брандмауэр», разделявший развитые и развивающиеся страны, «Дурбанская платформа для активизации действий» не делает существенных различий между развитыми и развивающимися странами. Призывая взамен к «широкому сотрудничеству всех стран», она запускает новый процесс выработки к 2015 г. протокола, иного правового документа или согласованного инструмента, имеющего юридическую силу, который должен быть «применим ко всем сторонам» и вступить в силу с 2020 г.18

Еще более примечательным это решение делает то, что в отличие от Копенгагенского соглашения и Канкунских соглашений, которые открыто подтверждали основные положения РКИК ООН о «справедливости» и «общей, но дифференцированной ответственности», текст Дурбанской платформы не делает никаких ссылок на эти основополагающие принципы режима. Хотя не следует забывать, что этот новый процесс был запущен «в соответствии с Конвенцией» и все ее принципы и положения автоматически имеют силу, их отсутствие в ключевом решении впервые за 20 лет международных переговоров по климату показательно само по себе и свидетельствует об уменьшении способности развивающихся стран, особенно наращивающих силу держав, отстаивать свой «особый статус» в деле изменения климата^19.

Дурбан также четко высветил хрупкость коалиций потенциальных сверхдержав перед лицом постоянного давления со стороны Запада и ряда сегментов блока развивающихся стран. В Дурбане группе BASIC пришлось столкнуться не только с единой позицией Севера, призвавшей ее членов к отказу от поддержания «дифференцированности» (Север настаивает, что этот принцип должен быть переосмыслен в свете «современной экономической реальности») и повышенной ответственности с их стороны (на этом настаивает не только Север, но и наименее развитые страны, а также развивающиеся малые островные государства), но и с внутренней напряженностью и разногласиями в своих собственных рядах. Поскольку Бразилия и Южная Африка способны и готовы пойти дальше, чем Китай и Индия, а Китай способен и готов пойти дальше, чем Индия (имеющая очень специфический глобальный экономический статус и профиль ПГ), неудивительно, что Индия, которая, по сути, имеет столько же общего с наименее развитыми странами, сколько и с потенциальными сверхдержавами, оказалась в изоляции и загнанной в угол.

Объяснения

По мнению бывшего советника главного переговорщика США, решения, принятые в Дурбане, представляют собой явную победу. «Нет никаких упоминаний об исторической ответственности или выбросах на душу населения. Нет никаких упоминаний об экономическом развитии как приоритете развивающихся стран. Нет никаких упоминаний о различии в действиях между развитыми и развивающимися странами»20. Как и почему такое могло произойти?

Власть и переговоры

Отчасти ответ заключается в изменении динамики переговоров и общего баланса сил. Несмотря на всю риторику о растущей мощи нарождающихся сверхдержав в установленном режиме климата, на самом деле традиционным державам Севера удалось удержать позиции и добиться своего в период до и после Копенгагена, если иметь в виду успешное продвижение ревизионистской стратегии. Другими словами, вместо того чтобы помочь растущим державам получить желаемое, так называемые «сдвиги власти» в их пользу, возможно, только осложнили им жизнь. С другой стороны, не исключено, что на самом деле мы имеем дело с запоздалым и трезвым осознанием (как странами Севера, так, возможно, и Юга), что перед лицом изменения климата развивающиеся страны (даже группы BASIC) гораздо более уязвимы, чем страны развитые. Вот почему первые находятся в заведомо невыгодном положении на переговорах с богатыми и менее уязвимыми последними. Иначе говоря, в конце 1980-х и начале 1990-х годов Север полагал, что нуждался в Юге, и поэтому пошел на уступки, ошибочно считая, что может себе это позволить. Однако если бы Север тогда рискнул и пошел на переговоры по изменению климата, стремясь сохранить свое экономическое превосходство и преимущество любой ценой, то Юг вполне мог бы осознать, что он нуждается в Севере гораздо больше, поскольку страны Юга в конечном счете пострадают от изменения климата намного сильнее. С этой точки зрения потенциальные сверхдержавы отнюдь не так сильны, как их представляют.

На переговорах также сказались растущая раздробленность и разногласия в стане Юга. С одной стороны, имелись различия между странами группы BASIC и остальными развивающимися странами. В Копенгагене очевидное вступление стран группы BASIC в закрытый клуб самых богатых вызвало гневное возмущение со стороны таких стран, как Боливия. В Дурбане представители малых островных развивающихся государств были настроены еще более критично по отношению к Индии, которая, как представлялось, препятствовала принятию окончательного решения. «Пока они развиваются, мы умираем. И почему мы должны мириться с этим?»21 С другой стороны, внутри самой группы BASIC имелись разногласия, связанные с разными интересами и национальными особенностями позиции в области изменения климата, что и проявилось в Дурбане.

Как отмечалось выше, в ходе переговоров по климату в 1990-х и даже в начале 2000-х годов основной раскол наблюдался между Европой и Америкой относительно того, какой режим климата они хотели бы ввести^22. Хотя в лагере Юга и существовали различные фракции, но чувство коалиционной общности стран, объединившихся вокруг Группы 77 и Китая, было тогда не в пример сильнее, чем сегодня. На переговорах по вопросам климата стороны как бы поменялись местами: теперь в стане Севера наблюдалось единство, основанное на стремлении заставить развивающиеся страны делать больше, а стан Юга раздирала раздробленность, которую еще больше усугубляло появление таких подгрупп, как BASIC, Боливарианский альянс для Америк (Bolivarian Alliance for the Americas), Коалиция стран тропических лесов (Coalition of Rainforest Nations), существовавших наряду с ОПЕК и Альянсом малых островных государств (AOSIS). Создание группы BASIC в преддверии Копенгагенского саммита отчасти явилось попыткой ее членов найти адекватный ответ на новый формат переговоров.

С появлением еще более недавних группировок и союзов (например, ЕС, НРС и AOSIS в Дурбане; поддерживаемый Австралией и Великобританией Картахенский диалог; инициированное США создание группы из шести таких на редкость непохожих стран, как Бангладеш, Гана, Мексика, Канада и Швеция, что невольно напоминает созданное в 2005 г. Азиатско-тихоокеанское партнерство) становится очевидно, что разобщенность характерна не только для множества коалиций, возникших (случайно или намеренно) в связи с обсуждением вопросов климата, но и для традиционных коалиций, так что набирающим силу державам все труднее заручиться поддержкой развивающихся стран.

Политика ответственности/уязвимости

Для понимания того, «Как и почему такое могло произойти?», необходимо выйти за рамки динамики переговоров и обратить внимание на постепенное признание со стороны нарождающихся сверхдержав, что их собственные международные и внутренние обязательства изменились. Во всяком случае, если они хотят, чтобы их рассматривали в качестве «ответственных держав», то определенные изменения политики являются неизбежными. С одной стороны, все потенциальные сверхдержавы — Китай, Индия, Южная Африка и Бразилия — продолжают придерживаться основополагающего положения «общей, но дифференцированной ответственности и соответствующих возможностей», согласованных в рамках РКИК ООН, особенно в части «дифференцированной ответственности» в отношении промышленно развитых стран. Однако, с другой стороны, как мы видели на примере добровольных обязательств снизить выбросы парниковых газов, они все больше осознают, что их «возникновение» в качестве ключевых акторов международной системы, увеличение выбросов и «соответствующих возможностей» возлагает на них и соразмерно большую ответственность в данном вопросе, особенно по сравнению с менее обеспеченными государствами Юга. Такая перемена отчасти объясняется и ростом научных знаний о рисках изменения климата, содержащихся в появившихся докладах Межправительственной группы экспертов по изменению климата, и осознанием ими своей собственной уязвимости. Именно это сочетание большей информированности и осознания большей уязвимости заставило их озвучить свою решимость играть полноправную роль в решении этого вопроса в качестве ответственных членов международного сообщества^23.

Индия является наглядным примером такого постепенного сдвига. Так, на заседании G8 +5 в Хайлигендамме в 2007 г. премьер-министр Индии Манмохан Сингх подчеркнул, что Индия «признает всем сердцем» свои «обязанности как развивающейся страны» и выражает готовность «внести свой вклад в усилия мира по сохранению и защите окружающей среды»24. Аналогичным образом в преддверии Копенгагенского саммита тогдашний министр Индии по охране окружающей среды, признавая глобальные амбиции своей страны, заявил, что «иметь глобальные устремления и возлагать на себя глобальную ответственность является двумя сторонами одной медали»25. Объясняя решение Индии подписать Кaнкунские соглашения на следующий год, он пояснил, что «для Индии было важно продемонстрировать, что она не закрывает глаза и не игнорирует взгляды и мнения значительной части мирового сообщества», а также напомнил об исторических традициях своей страны и особой уязвимости Индии перед лицом неблагоприятных последствий изменения климата^26.

Но вместе с изменением коалиционной политики ослабла и прочность институциональных рамок, в которых велись переговоры по вопросам изменения климата. Еще одной ключевой проблемой для нарождающихся сверхдержав стало недавнее количественное разрастание международных форумов, на которых обсуждается изменение климата: от G8 +5 до Форума ведущих экономик по энергетике и климату, Азиатско-тихоокеанского партнерства, G20 и т.д. Эти события важны не только сами по себе, но и потому, что открывают возможности для выработки согласованных концепций мирового порядка теми, кто действительно обладает властью. В глазах многих, особенно в Соединенных Штатах, Копенгагенская конференция лишь усилила сомнения в эффективности традиционного мультилатерализма. При всей своей законности многосторонность, с этой точки зрения, является самой неподходящей формой для достижения соглашения. Усилия по пересмотру и реформированию мирового порядка должны скорее опираться на подбор участников, обладающих властью и соответствующими интересами, а в отдельных случаях необходимо и увеличить состав приглашенных, как это было при расширении G7/8 до G20. Для этого, возможно, потребуется переставить стулья вокруг стола переговоров и, не исключено, поменять сам стол на больший. Там будет много «глобального а-ля картизма» — мозаики из различных группировок — и много «беспорядочного мультилатерализма»27.

Не вызывает сомнений, что во многом подобные рассуждения продиктованы необходимостью «улучшить» глобальное управление. В частности, новые группировки и союзы будут отличаться функциональностью и формироваться исходя из реальной проблемы, которая требует решения. Однако заинтересованность в решении специфического вопроса, функциональность решения и предоставление глобальных общественных благ показывают лишь одну сторону медали. По-настоящему важным в таких группированиях является то, что логика их деятельности будет зависеть от тех, кто обладает властью — как в плане выработки решения, отвечающего основным интересам крупных держав, так и в плане форумов, отличающихся закрытостью и иерархичностью.

Стремление к членству в новых группировках великих держав, а также новых или преобразованных неформальных объединениях, клубах и союзах, безусловно, является чрезвычайно важным аспектом общей внешней политики нарождающихся сверхдержав как в силу инструментальных причин, так и потому, что членство повышает статус и обеспечивает признание. Как уже отмечалось, осознание ответственности и членство, судя по всему, оказали влияние на изменение политики в сфере климата со стороны набирающих силу держав. Но что касается самого изменения климата, то потенциальные сверхдержавы в целом настроены довольно скептически в отношении предпринимаемых шагов, хотя и не могут никоим образом повлиять на этот процесс. Они часто рассматривают эти шаги как попытку Севера ослабить существующий режим ООН по изменению климата и добиться желаемого не мытьем, так катаньем (в том числе путем односторонних мер, таких как расширение торговли квотами на выбросы парниковых газов в рамках Европейского союза для покрытия выбросов при международном воздушном сообщении). Как часто отмечалось, «торговля форумами» укрепляет власть сильных^28. Расширение списка форумов уже обернулось серьезными внутренними проблемами для потенциальных сверхдержав, во всяком случае некоторых из них. Вот почему их стратегия заключалась в отстаивании РКИК ООН как единственного легитимного форума для официальных переговоров по этому вопросу, хотя они и участвовали в дискуссиях, проводившихся на других форумах.

Внутренние изменения

Третья группа объяснений лежит в сфере внутренней политики и взаимодействия между внутренним и глобальным. В отличие от прагматических представлений о набирающих силу державах, которые подчеркивают неизбежность повторения властолюбивой внешней политики и «повторения истории», либералы делают упор на влияние высоких уровней развития в сочетании со все большей вовлеченностью и интеграцией в мировую экономику, а также на внутреннюю политику и общество в самих этих странах. Развитие и интеграция, как минимум, ослабляют ведущую роль государства и стимулируют рост плюрализма в экологической политике в плане как акторов, так и идей. Как максимум, развитие и интеграция способны подорвать старые национальные проекты, сместить баланс сил в государстве и привести к формированию откровенно проэкологической коалиции с участием самого широкого круга акторов из гражданского общества и сферы экономики.

Масштаб и разнообразие событий, связанных с изменением климата, лежат за рамками настоящей статьи, однако подчеркнуть их просто необходимо. Если отвлечься от международных переговоров и посмотреть, что потенциальные сверхдержавы делали в сфере изменения климата в рамках своих национальных юрисдикций, то ряд важных сдвигов налицо и здесь. В последние годы в рамках государственной внутренней политики страны группы BASIC предприняли ряд последовательных шагов, направленных на борьбу с последствиями изменения климата. В 2007 г. Китай опубликовал Национальную программу по изменению климата, которая устанавливает на национальном уровне конкретные цели по снижению энергоемкости страны и повышению доли возобновляемых источников энергии в балансе первичной энергетической базы. Точно так же Индия опубликовала в 2008 г. Национальный план действий по изменению климата, в рамках которого запустила восемь национальных проектов по адаптации и смягчению последствий изменения климата. В течение двух последних десятилетий обе страны представили и реализовали широкий спектр внутренних законов и мер в области энергосбережения, энергоэффективности, облесения и пр., что привело к значительному снижению объема их выбросов.

Более того, эти усилия по смягчению последствий изменения климата не огранивались действиями одного только государства. Ряд других отечественных акторов, включая промышленников и НПО, также самостоятельно предприняли или поддержали инициативы, которые внесли свой вклад в сокращение выбросов на национальном уровне в обеих странах. Так, частные предприниматели в Индии сыграли ключевую роль в содействии развитию использования возобновляемых источников энергии, в результате чего Индия вошла в пятерку крупнейших мировых производителей ветровой энергии. Аналогичным образом Китай стал мировым лидером в зеленых энергетических технологиях и инвестициях в них. Действительно, можно утверждать, что именно успехи этих стран на национальном уровне по смягчению последствий изменений климата позволили им в конечном счете взять на себя обязательства в Копенгагене. Не менее важную роль сыграл и тот факт, что многие из этих экологически безопасных мер сочетались с другими национальными императивами, такими как повышение энергетической безопасности, снижение затрат и сбережение ценной иностранной валюты за счет более рационального и эффективного использования ресурсов. Кое-кто высказывает сомнения относительно уровня притязаний подобных мер и того, можно ли их действительно рассматривать как свидетельство серьезности намерений нарождающихся сверхдержав выступить лидерами в этом процессе^29. Но рассуждая подобным образом, совершенно упускается из виду то, что независимо от мотивов, которыми руководствовались эти страны, их совместные действия уже оказывают существенное воздействие на смягчение последствий изменения климата. Недаром в одном из недавних отчетов отмечалось, что, «согласно общему мнению, в абсолютном выражении обязательства развивающихся стран благотворнее сказываются на смягчении последствий изменения климата, чем усилия стран развитых»30.

После конференции в Рио-де-Жанейро одним из наиболее заметных новых явлений в сфере изменения климата набирающих силу держав, особенно Индии и Бразилии, стало появление электората и групп давления, выступающих в поддержку (или, по меньшей мере, не протестующих против) более активных шагов в этой сфере как внутри страны, так и на международной арене. Так, в отличие от предыдущих периодов, когда экологические группы гражданского общества и Севера, и Юга поддерживали в основном традиционную позицию Юга по этому вопросу, преддверие саммита в Копенгагене было отмечено в этих странах появлением новой национальной политики в сфере изменения климата.

Хотя многие традиционные экологические организации, занимающиеся проблемами изменения климата (например, Центр по науке и окружающей среде в Нью-Дели), продолжают активно отстаивать свои позиции в кругах, формирующих политику, и по-прежнему находятся на виду, жестко критикуя развитые страны за бездействие и двойные стандарты и поддерживая жесткую внешнюю политику своих правительств, их голос уже не является единственным, который раздается со стороны неправительственных организаций. Теперь там слышны голоса и других организаций гражданского общества, групп, представляющих интересы ключевых отраслей промышленности и бизнеса, отдельных политиков и авторитетов, предлагающих иные и даже противоположные аргументы в отношении того, почему сейчас необходимо, полезно или приемлемо для их правительств занять более гибкую позицию, взять на себя большую ответственность и активизировать работу в этом направлении.

Однако трудно сказать, в какой степени эти перемены во внутренней политике обусловили последнее смещение акцентов во внешнеполитической линии потенциальных сверхдержав, связанной с изменением климата. В некоторых случаях, как, например, Индии, можно утверждать, что внутренняя дискуссия была скорее следствием, а не причиной внешнеполитических решений перед Копенгагенской конференцией, которые были приняты ключевыми политиками в основном самостоятельно^31. Но даже в этом случае налицо изменение общей внутренней картины: уже имевшиеся, правда, главным образом латентные сторонники перемен сплотились с наступлением последних в их поддержку, действуя в качестве противовеса тем, кто выступает за сохранение статус-кво. Однако более поздние пересмотры внешней политики Индии по данному вопросу демонстрируют ограниченные возможности влияния таких отечественных акторов.

В других случаях влияние внутренних и транснациональных факторов было более непосредственным. С 2007 г. экологическая политика Бразилии претерпела серьезные изменения^32. Она внесла цели в сфере изменения климата во внутреннее законодательство как на национальном, так и — в отдельных случаях — на муниципальном уровне. Отчасти перемены в политике здесь просто отражают специфику интересов Бразилии в вопросе изменения климата, поскольку в ее энергетическом профиле преобладают гидроэлектростанции и биотопливо, а выбросы парниковых газов связаны с изменением землепользования и вырубкой лесов. Однако приоритетность этих интересов были озвучена и пролоббирована в результате значительных внутренних политических перемен. Среди последних можно выделить: рост экологического движения (92% населения считает глобальные экологические проблемы исключительно важными); формирование новой коалиции предпринимателей в поддержку изменения политики; роль партии зеленых и вопросов экологии в выработке электоральной и президентской политики; бóльшую готовность принимать внешние обязательства, обусловленную стремлением государства сократить вырубку амазонских лесов.

Против этих тенденций выступают два фактора: во-первых, продолжающийся или вновь набравший силу национальный девелопментализм; а во-вторых, сохранившееся значение, которое придается идеологии солидарности Юга, и конкретные интересы, обусловленные крупными инвестициями Бразилии в отношениях Юг–Юг.

В то время как политика изменения климата продолжает вызывать ожесточенные споры в развивающихся странах, особенно в потенциальных сверхдержавах, становится ясно, что появление целого комплекса внутренних факторов сегодня (одни поддерживают продолжение прежней линии, другие требуют выработки новой) одновременно и усложняет существующую переговорную платформу для правительств Юга, и создает новое пространство для переосмысления и перестройки устоявшихся взглядов по этому вопросу.

Некоторые из этих событий опровергают часть пессимистических замечаний, высказанных в начале статьи, и предоставляют аргументы тем, кто выступает за полный пересмотр подходов к проблеме климатических изменений и с оптимизмом относится к идее зеленого капитализма. Развитие транснациональных промышленных и коммерческих интересов оказывает влияние как на внутреннюю политику (и в набирающих силу державах, и в странах–членах ОЭСР), так и на формальные межгосударственные переговоры. Крупные развивающиеся страны начинают играть ключевую роль в ускорении процесса декарбонизации энергетического сектора экономики. Однако это отнюдь не означает легкости встраивания данных тенденций в международное соглашение по нормам, связанным с изменением климата. Энергичная диффузия власти в системе затрудняет правительствам больших, быстро развивающихся государств поддержание согласованной и последовательной внешней политики из-за появления все большего количества групп и обретения ими силы. Приоритетность и не всегда оправданное влияние внутренней политики неизменно всплывает на поверхность в случае с Соединенными Штатами. И дело не в том, что это ограничивает президенту Обаме возможности для маневра, а в вечной необходимости увязывать внешнеполитические сделки, заключенные в рамках постоянно ведущихся переговоров с целью утвердить гегемонию, со сложным и относительно закрытым характером внутренней политики США. Но — и это самое важное! — нечто подобное в полной мере относится и к большим, сложным, быстро развивающимся и набирающим силу державам. Давление, которое оказывается на индийские власти внутри страны по вопросу изменения климата, ничуть не меньше, чем в Америке^33.

Было бы некорректно характеризовать постоянно растущий плюрализм внутренней политики как простое распространение норм и идей из передового ядра развивающимся странам и набирающим силу державам. В сфере вопросов, связанных с изменением климата, можно утверждать, что западные дискурсы по охране окружающей среды постепенно просачивались на Юг, что облегчалось транснациональным распространением и внедрением лучших современных практик и технологий. Однако это принижает собственный и очень значительный вклад Юга в глобальную защиту окружающей среды в прошлом^34. Более того, комплексный характер мирового порядка означает, что мы должны быть особенно внимательны к рекомбинации старого и нового, причем не только на уровне мирового порядка, но и на уровне государства и государственно-общественных отношений внутри страны. И здесь нужно говорить не столько о группах БРИК или BASIC, сколько об интеллектуальности и политике bricolage, если пользоваться термином Мэри Дуглас, которые имеют место внутри каждой из нарождающихся сверхдержав. Именно благодаря им старые и новые идеи и политика сливаются вместе и защищают государство от простого поглощения некоей разновидностью либерального Большого Запада^35.

Изменение климата и будущее отношений Север—Юг

Одним из наиболее важных вопросов, связанных с набирающими силу державами, является потенциальное воздействие их появления на концепции третьего мира и глобального Юга, а также на саму идею отношений Север–Юг как структурообразующей основы системы международных отношений. Как мы имели возможность убедиться, на протяжении большей части последних 20 лет вопросы изменения климата рассматривались в основном через призму отношений Север–Юг с выводом на передний план проблемы глобального неравенства^36. Мы также имели возможность убедиться в том, что подобное видение стало вызывать все больше вопросов и к тому же совпало с нарастанием сомнений относительно адекватности осмысления политических группировок, пространственных категорий и привычной исторической географии через отношения Север–Юг, принятого в академических и политических кругах. Все чаще раздаются голоса, что появление потенциальных сверхдержав, огромный макроэкономический разрыв, который образовался между ними и другими развивающимися странами, их очень разные властно-политические, военные и геополитические возможности лишь подчеркивают устарелость и никчемность утративших актуальность понятий третьего мира или глобального Юга.

Своим успехом эти страны обязаны нахождению в объективно иной категории анализа, нежели другие развивающиеся страны. Этот успех обусловливает политические требования — прежде всего что они должны действовать как «ответственные участники» — и меняет наши представления о глобальной справедливости. Рассуждая об экономическом развитии, Поль Коллиер, в частности, пишет:

«Третий мир сжался в размерах. На протяжении сорока лет проблема развития сводилась к противостоянию богатого мира, в котором проживает один миллиард человек, и мира бедного с населением в пять миллиардов. Цели развития тысячелетия, установленные Организацией Объединенных Наций для отслеживания прогресса в области развития до 2015 г., инкапсулируют это мышление. К 2015 г., однако, станет ясно, что этот способ концептуализации развития устарел. Большинство из пяти миллиардов, около 80%, живут в странах, которые действительно развиваются, причем с невероятной скоростью. Реальная проблема развития заключается в том, что замыкающая список группа беднейших стран продолжает отставать и сами страны часто разваливаются»37.

Описывая ситуацию в целом, Роберт Зеллик также говорит о наступлении «конца третьего мира»:

«Если в 1989 г. кончина коммунизма положила конец “второму миру”, то в 2009 г. наступил конец того, что мы понимали под “третьим миром”. Сейчас мы являемся свидетелями новой, быстро развивающейся многополярной мировой экономики, в которой отдельные развивающиеся страны становятся экономическими державами, какие-то — дополнительными полюсами роста, а кто-то просто пытается выжить в рамках новой системы, где Север и Юг, Восток и Запад являются лишь точками на компасе, а не экономической судьбой»38.

Значит ли это или должно ли это означать конец рассмотрения глобальной политики в сфере изменения климата через призму отношений Север–Юг?

Не вызывает сомнений, что после саммита в Рио-де-Жанейро 1992 г. изменилось многое. Если в 1990-х годах в центре дискуссий о власти был ее переход от государства к фирмам и неправительственным акторам, то в последнее десятилетие они совершенно заслуженно фокусируются на возникновении потенциальных сверхдержав и несоответствии между существующими механизмами глобального экономического управления, а также на распределении власти, неадекватно отражающем фактическое обладание ею. Сам динамизм и успехи либеральной глобализации оказали существенное влияние на распределение межгосударственной политической власти, прежде всего ее смещение на Восток и в отдельные части Юга. Свою лепту в этот процесс внес и мировой финансовый кризис. Отчасти это связано с тем, что развивающиеся экономики пострадали от него относительно меньше. Но не менее важны и последствия, не связанные напрямую с оказанным им воздействием. Исторически представляется чрезвычайно важным то, что разразившийся финансовый кризис не только нанес серьезный ущерб экономикам, но и подорвал технический и моральный авторитет самой основы глобальной капиталистической системы. Кроме того, кризис укрепил позиции тех, кто подчеркивает преимущества крупных, континентального размера или регионально доминирующих государств, которые могут опираться на большой внутренний рынок, политизировать рыночные отношения на глобальном и региональном уровнях, а также участвовать в эффективном экономическом меркантилизме и конкуренции за ресурсы.

Следует отметить, что по целому ряду тематических областей, включая изменение климата, набирающие силу державы добились того, что Джордж Цебелис назвал статусом «игрока с правом вето». «Игрок с правом вето» — это индивидуальный или коллективного актор, чье согласие (по правилу большинства для коллективных акторов) требуется для изменения политики^39. Применительно к концепции международных режимов «игроки с правом вето» — это государства, обладающие правом блокировать решение. В случае их возражения никакое международное соглашение не может быть достигнуто, поскольку его реализуемость напрямую зависит от их участия.

И все же, отдавая должное важности широкого толкования тезиса «смещение власти», в данной статье мы хотели бы привлечь основное внимание к сложности и многообразию сдвигов власти, происходящих в экологической политике нарождающихся сверхдержав на уровне международных переговоров, а также на национальном и транснациональном уровнях. В этой связи важно как не переоценить изменения во власти, которые имели место, так и не преуменьшить сохраняющуюся актуальность отношений Север–Юг при выработке политики в сфере изменения климата. Безусловно, нарождающиеся сверхдержавы сохранят свое место за главным столом переговоров по изменению климата, однако их возможности активно формировать повестку дня уже далеко не те, что были прежде.

Во-первых, неравномерное развитие и неравенство остаются в центре проблемы глобальной экологической политики. С одной стороны, существует ряд экологических проблем, вызванных богатством промышленно развитых стран, высоким уровнем потребления энергии и истощением природных ресурсов для его создания, а также «экологической тенью», отбрасываемой богатыми странами на всю экономическую систему. С другой стороны, существует широкое признание взаимосвязи между бедностью, демографическим давлением и ухудшением окружающей среды. Устойчивое развитие является, по сути, глобальной проблемой как из-за высокого уровня экономической взаимозависимости, которая существует во многих частях мировой экономики, так и благодаря фундаментальным и неизбежным вопросам о справедливости распределения между богатыми и бедными власти, ресурсов и богатства.

Наверное, технически или технологически возможно представить борьбу с последствиями изменения климата без оглядки на неравенство и бедность в мире. Однако с моральной точки зрения нельзя допустить, чтобы эта борьба ухудшила положение и шансы на выживание тех, кто сейчас прозябает в бедности. Эта борьба не должна лишать бедных достаточного экологического и экономического пространства для удовлетворения своих прав на приемлемые условия существования и благополучие, как не должна подрывать, а то и вовсе уничтожать перспективы развития для будущих поколений бедных.

Это правда, что нарождающиеся сверхдержавы Юга нарушают привычное восприятие мира как разделенного на богатый и могущественный Север и неимущий и слабый Юг, если смотреть с точки зрения совокупного вклада, внесенного населяющими их народами в создание проблем с климатом, а также финансовых и технологических возможностей, которые страны могут предоставить для решения проблем. Следует также упомянуть и моральный аспект неравных моделей распределения богатства и использования ресурсов внутри этих стран. Очень богатым в нарождающихся сверхдержавах и тем, кого часто называют «растущим средним классом», не должно быть позволено прятаться за бедных. По всем космополитическим или индивидуалистическим параметрам справедливости в вопросе изменения климата ответственность в потенциальных сверхдержавах следует возложить на богатых, которые должны быть готовы нести львиную долю бремени^40. Не вызывает сомнений, что новые набирающие силу державы зачастую выдвигают требования морального толка в вопросах изменения климата, руководствуясь исключительно корыстными и очень приземленными причинами.

И все же мы не должны позволить подобным аргументам увести нас в сторону. Выбросы даже самых богатых 2–10% сегодняшнего населения Индии, во всяком случае по некоторым оценкам, по-прежнему ниже, чем беднейших 10% в Америке^41. Более того, некоторые из наиболее серьезных моральных проблем возникают не в связи с непосредственным распределением затрат и выгод, а скорее из-за отсутствия политических или институциональных условий для справедливых переговоров по изменению климата. Неравное в прошлом расходование глобального углеродного бюджета усиливает неравенство богатых и бедных в переговорном процессе и представляет собой угрозу дальнейшего наращивания несправедливости^42. Легитимность международных институтов по-прежнему будут значительно ослаблять межгосударственные неравенства, создающие асимметричность на переговорных процессах и утверждающие доминирование сильных над слабыми^43. В нормативном плане успех политики нарождающихся сверхдержав будет зависеть от того, как далеко им удастся продвинуться в деле перераспределения власти и постановки более широкого круга моральных вопросов глобальной повестки дня, в том числе в отношении важности представительства и «демократизации» международных институтов, значения дифференцированных потребностей в торговых переговорах и роли исторически сложившегося и текущего неравенства в распределении обязательств в установленном режиме изменения климата.

Во-вторых, несмотря на все свои экономические успехи, страны группы BASIC остаются развивающимися экономиками и развивающимися странами, для которых характерны и неполное развитие, и неполная интеграция в мировую экономику, функционирующую по правилам, исторически установленным промышленно развитым Севером. Преувеличить мощь нарождающихся сверхдержав и значение имевших место перемен в распределении власти довольно легко. Да, Китай, Индия и Бразилия действительно получили право вето в рамках ВТО. Да, в международных финансовых институтах меняются структура голосования и механизмы управления. Да, создание G20 действительно представляет собой важное изменение в характере и членстве этого эксклюзивного закрытого клуба. Но такие изменения, по крайней мере на сегодняшний день, вряд ли можно назвать революционными. Пространство политики развития по-прежнему регулируется существующими правилами глобальной игры. В результате остается немало областей, представляющих общий интерес и вызывающих общую озабоченность у широкого круга развивающихся стран, которым по-прежнему приходится играть по правилам, установленным другими^44.

И, наконец, хотя в данной статье говорилось о разногласиях в стане Юга, растущей дифференциации, обусловленной появлением нарождающихся сверхдержав и их ограниченных «властных» возможностях, мы не стали бы списывать со счетов значение сотрудничества Юг–Юг и отправлять его на свалку истории. Последние решения в политике изменения климата принимались в более широком контексте, который стал свидетелем роста торгово-экономических связей Юг–Юг, создания коалиций Юга, например, торговой G20 в рамках ВТО и таких группировок, как БРИКС (особенно после присоединения в апреле 2011 г. к Бразилии, России, Индии и Китаю Южной Африки) или Трехстороннего форума Индии, Бразилии и Южной Африки (IBSA), созданного в 2003 г.45 Новые формы мультилатерализма Юга во главе с нарождающимися и региональными державами вновь подтверждают прочные позиции глобального Юга на политической и интеллектуальной карте мира^46. В результате, особенно после финансового кризиса и создания G20, мы наблюдаем все более открытую и динамичную серию переговоров между Севером и Югом о природе и повестке дня глобального управления. Действительно, даже по вопросу изменения климата, в зависимости от того, как будут проходить будущие переговоры и насколько справедливым будет претворение в жизнь принятых решений, коалиция Юга может еще вернуться на политическую арену даже более сплоченной. В конце концов, Соединенные Штаты уже были вынуждены пойти на уступки в переговорах по изменению климата в Берлине в 1995 г. или на острове Бали в 2007 г., когда они оказались в полной изоляции.

Мы действительно можем многое понять о нарождающихся сверхдержавах в плане того, как они ищут возможности для своего продвижения и лучшего позиционирования себя в рамках существующего либерального капиталистического порядка, ориентированного на государство, и принимают большинство основных его ценностей и постулатов. Однако характер их действий формируется историческим прошлым этих государств в рамках этого же порядка, а также эволюционным, социальным и геополитическим контекстом, в котором произошло их развитие. С одной стороны, далеко не очевидно, что солидарность на основе идентичности канула в Лету: вопрос об унаследованном из прошлого восприятия Юга как чего-то второсортного, маргинального и подчиненного в неравной и эксплуататорской глобальной политической и экономической системе никто с повестки дня не снимает. С другой стороны, задачи в сфере изменения климата не могут быть решены за счет предотвращения или замедления развития развивающихся стран. Потребности развития как стран группы BASIC, так и Юга в целом должны быть надлежащим образом удовлетворены в будущем и не могут быть принесены в жертву во имя решения глобальных проблем, связанных с изменением климата. Если в долгосрочной перспективе мы хотим найти приемлемый выход, нужно отыскать иной путь развития, стимулировать следование ему и добиться претворения его в жизнь.

Примечания

1 Для подтверждения этого тезиса см. Parag Khanna, The Second World: how emerging powers are redefining global competition in the twenty-first century (New York: Random House, 2009 edn); Fareed Zakaria, The post-American world, rev. edn (New York: Norton, 2009); and Dilip Haro, After Empire: the birth of a multi-polar world (New York: Nation Books, 2010). Ярким примером противоположной точки зрения является Stephen G. Brooks and William C. Wohlforth, World out of balance: international relations and the challenge of American primacy (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2008).

2 См. Karl Hallding, Marie Olsson, Aaron Atteridge, Antto Vihma, Marcus Carson and Mikael Román, Together alone: BASIC countries and the climate change conundrum (Copenhagen: Tema Nord, 2011); Gideon Rachman, “America is losing the free world”, Financial Times, 4 Jan. 2010.

3 См. Mark Lynas, “How do I know China wrecked the Copenhagen deal? I was in the room”, Guardian, 22 Dec. 2009.

4 John S. Dryzeck, Richard B. Norgaard and David Schlosberg, “limate change and society: approaches and responses”, in John S. Dryzeck, Richard B. Norgaard and David Schlosberg, eds, The Oxford handbook of climate change and society (Oxford: Oxford University Press, 2011), p. 4.

5 Stephen M. Gardiner, A perfect moral storm: the ethical tragedy of climate change (Oxford: Oxford University Press, 2011).

6 См. Andrew Hurrell, On global order: power, values and the constitution of international society (Oxford: Oxford University Press, 2007), ch. 9. On the links between recent power shifts and climate change, see J. Timmons Roberts, “Multipolarity and the new world (dis) order: US hegemonic decline and the fragmentation of the global climate regime”, Global Environmental Change 21: 3, 2011, p. 776–84.

7 “Rethinking the “third world”: seeing the world differently”, The Economist, 12 June 2010, p. 65.

8 См., напр.: Gideon Rachman, “China can no longer plead poverty”, Financial Times, 25 Oct. 2010.

9 Colin Crouch, The strange non-death of neo-liberalism (Cambridge: Polity, 2011).

10 Вот что пишет Питер Эванс: «К сожалению, возвращение к “националистическим” проектам игнорирует тот факт, что преобладание частной власти над государственными учреждениями представляется такой же проблемой на национальном уровне, что и на уровне глобальном. Частные экономические элиты Юга не могут быть полностью интегрированы в “транснациональный капиталистический класс” Робинсона и Скляра, однако различия между их экономической повесткой дня и капитала в странах Севера постепенно стираются, становясь с течением времени все менее заметными». Peter Evans, “Is an alternative globalization possible?”, Politics and Society 36: 2, June 2008, p. 283. See also William I. Robinson, “Beyond the theory of imperialism: global capitalism and the transnational state”, Societies Without Borders 2, 2007, p. 5–26.

11 Stephen D. Krasner, Structural conflict: the Third World against global liberalism (Berkeley: University of California Press, 1985).

12 См., напр.: Anil Agarwal and Sunita Narain, Global warming in an unequal world: a case of environmental colonialism (New Delhi: Centre for Science and Environment, 1991).

13 Tony Brenton, The greening of Machiavelli: the evolution of international environmental politics (London: Royal Institute of International Affairs/Earthscan, 1994).

14 United Nations Development Programme, ‘Fighting climate change: human solidarity in a divided world’, Human Development Report 2007/2008 (Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2007), p. 54.

15 Major Economies Forum, “Declaration of the leaders of the Major Economies Forum on energy and climate”, L’Aquila, Italy, 9 July 2009, http://www.majoreconomiesforum.org/resources.html accessed 28 Feb. 2012.

16 UNFCCC, “Copenhagen Accord”, decision 2/CP.15, FCCC/CP/2009/11/Add.1, 30 March 2010.

17 Praful Bidwai, “Durban: road to nowhere”, Economic and Political Weekly 46: 53, 31 Dec. 2011, p. 10.

18 UNFCCC, “Establishment of an Ad Hoc Working Group on the Durban Platform for Enhanced Action”, 11 Dec. 2011, advance unedited version.

19 См. также Lavanya Rajamani, “Deconstructing Durban”, Indian Express, 15 Dec. 2011.

20 John M. Broder, “Signs of new life as UN searches for a climate accord”, New York Times, 24 Jan. 2012. We thank Henry Shue for this reference.

21 Приводится по работе Richard Black “Climate talks end with late deal”, BBC News, 11 Dec. 2011, http://www.bbc.co.uk/ news/science-environment-16124670, accessed 28 Feb. 2012. See also ‘Durban and everything that matters’, The Economist, 12 Dec, 2011, http://www.economist.com/blogs/democracyinamerica/2011/12/climate-change? page=7, accessed 28 Feb. 2012.

22 См., напр., John Vogler and Charlotte Bretherton, “The European Union as a protagonist to the United States on climate change”, International Studies Perspectives 7: 1, 2006, p. 1–22.

23 Это перекликается с рядом аргументов, изложенных в Detlef F. Sprinz and Tapani Vaahtoranta “The interest-based explanation of international environmental policy”, International Organization 48: 1, 1994, p. 77–105.

24 Manmohan Singh, ‘PM’s intervention on climate change at the Heiligendamm meeting of G8 plus 5’, 8 June 2007, http://www.indianconsulate.org.cn/site/?q=node/72, accessed 29 Feb. 2012.

25 Jairam Ramesh, “Discussion regarding impact of climate change”, Lok Sabha Debates, Parliament of India, New Delhi, 3 Dec. 2009, http://164.100.47.132/LssNew/psearch/Result15.aspx?dbsl=1436, accessed 29 Feb. 2012.

26 Jairam Ramesh, “Letter to Members of Parliament on the Cancun Agreements”, New Delhi, 17 Dec. 2010, http://www.sanctuaryasia.com/index.php?view=article&catid=122%3Aclimate-change&id=3929%3Aletterfrom-jairam-ramesh-on-the-cancun-agreement&option=com_content&Itemid=289, accessed 29 Feb. 2012.

27 Richard Haas, “The case for messy multilateralism”, Financial Times, 5 Jan. 2010.

28 См. Eyal Benvenisti and George W. Downs, “The empire’s new clothes: political economy and the fragmentation of international law”, Stanford Law Review 60: 2, 2007, pp 595–631; Daniel W. Drezner, “The power and peril of international regime complexity”, Perspectives on Politics 7: 1, March 2009, p. 65–9.

29 См., напр.: David I. Stern and Frank Jotzo, “How ambitious are China and India’s emissions intensity targets?”, Energy Policy 38: 1, 2010, p. 6776–83; Carlo Carraro and Massimo Tavoni, “Looking ahead from Copenhagen: how challenging is the Chinese carbon intensity target?”, Vox, 5 Jan. 2010, http://www.voxeu.org/index. php?q=node/4449, accessed 28 Feb. 2012.

30 Sivan Kartha and Peter Erickson, Comparison of Annex 1 and non-Annex 1 pledges under the Cancun Agreements (Stockholm: Stockholm Environment Institute, 2011), p. 3.

31 Sandeep Sengupta, “International climate negotiations and India’s role”, in Navroz K. Dubash, ed., Handbook of climate change and India: development, politics and governance (London: Routledge, 2011).

32 См. Kathryn Hochstetler and Eduardo Viola, “Brazil and the multiscalar politics of climate change”, paper presented at the 2011 Colorado Conference on Earth Systems Governance, 17–20 May 2011.

33 См., напр.: Navroz Dubash, “Toward a progressive Indian and global climate politics”, CPR working paper 2009/1 (New Delhi: Centre for Policy Research, Sept. 2009).

34 Ramachandra Guha and Juan Martнnez-Alier, Varieties of environmentalism: essays North and South (London: Earthscan, 1997).

35 Mary Douglas, How institutions think (Syracuse, NY: Syracuse University Press, 1986).

36 Для знакомства с одним из лучших изложений этой точки зрения см. J. Timmons Roberts and Bradley C. Parks, A climate of injustice: global inequality, North–South politics and climate policy (Cambridge, MA: MIT Press, 2007).

37 Paul Collier, The bottom billion (Oxford: Oxford University Press, 2008), p. 3.

38 Robert B. Zoellick, “The end of the Third World: modernizing multilateralism for a multipolar world”, Woodrow Wilson Center for International Scholars, 14 April 2010, http://web.worldbank.org/WBSITE/EXTERNAL/NEWS/0,,contentMDK:22541126~pagePK:34370~piPK:42770~theSitePK:4607,00.html, accessed 29 Feb. 2012.

39 George Tsebelis, “Decision making in political systems”, British Journal of Political Science 25: 3, 1995, p. 289–325.

40 Более подробно см. в Paul Baer, “International justice”, in Dryzek, Norgaard and Schlosberg, eds, The Oxford handbook of climate change and society, p. 328–331; Paul G. Harris, World ethics and climate change: from international to global justice (Edinburgh: Edinburgh University Press, 2010).

41 Свежий обзор последних утверждений на эту тему дается в Shoibal Chakravarty and M. V. Ramana, “The hiding behind the poor debate: a synthetic overview”, in Dubash, ed., Handbook of climate change and India.

42 Henry Shue, “The unavoidability of justice”, in Andrew Hurrell and Benedict Kingsbury, eds, The international politics of the environment (Oxford: Oxford University Press, 1992), p. 373–91.

43 Philip Pettit, “Legitimate international institutions: a neo-republican perspective”, Princeton Law and Public Affairs Paper series 08.012 (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2009).

44 См. Robert Wade, “Emerging world order? From multipolarity to multilateralism in the G20, the World Bank and the IMF”, Politics and Society 39: 3, 2011, p. 347–378.

45 Несмотря на присутствие России, БРИКС обычно характеризуется как самая влиятельная группировка развивающихся стран.

46 Связь между специфическим вопросом изменения климата и этим более широким контекстом очень хорошо показана в Hallding et al., Together alone. См. также Chris Alden and Marco Vieira, The South in global politics (Basingstoke: Palgrave, 2011).

Влияние экологической проблематики на международные отношения:
роль государств и негосударственных
структур

Чарльз Эбингер, Эви Замбетакис

Геополитические аспекты таяния арктических льдов********

Изменение глобального климата превратило Арктику в центральный вопрос геополитики, поскольку таяние арктических льдов вывело этот регион из области чистой науки в вихрь конкурирующих интересов в области коммерции, экологии и национальной безопасности, оказывающих глубокое воздействие на международную законодательную и политическую систему.

Не следует недооценивать значимость Арктики, которая стала более доступной после начала таяния льдов, вызванного ростом температуры на земном шаре. При увеличении активности в этом регионе, например за счет коммерческих морских перевозок, туризма, добычи нефти и газа, сажа, выделяемая корабельными двигателями и другими эксплуатационными механизмами, будет осаждаться на лед. Потемнение ледяной шапки, связанное с осаждением углерода из не полностью сгоревших углеводородов на снег и лед, приведет к тому, что эта некогда отражающая поверхность будет поглощать все больше солнечного света, таять и нагревать воду. Этот опасный порочный круг представляет собой лишь составную часть тревожного явления, которое заставляет проводить политику, направленную на снижение скорости изменения климата.

Повышающаяся температура воды изменяет распределение морских льдов и оказывает значительное воздействие на ту флору и фауну, которые зависят от их наличия. В сентябре 2009 г. почти 3500 моржей скопились на северо-западном побережье Чукотского моря на Аляске из-за сокращения площади морского льда, такая же ситуация сложилась и в 2007 г. с более чем 6 тыс. моржей^1. Белые медведи могут полностью исчезнуть уже через 70 лет из-за утраты традиционных мест воспроизводства и питания, вызванной таянием льдов^2. Рыжие лисицы продвигаются все дальше на север и замещают популяцию более мелких полярных лис^3. И этот список можно продолжать бесконечно.

Исчезновение вечной мерзлоты, животных и рыб может пагубно сказаться на тесно связанных с ними коренных жителях этого региона. Традиционная охота эскимосов зависит не только от географических изменений, но и от состава животной среды. Поселения, расположенные на побережьях Берингова пролива и Чукотского моря, переносятся в глубь континента из-за таяния вечной мерзлоты и последующей эрозии прибрежных районов. И хотя воздействие на морские организмы пока еще не изучено, признаки перерождения уже видны по изменениям в путях миграции отдельных видов на побережье Гренландии, а также по темпам роста и размерам рыб. Любые изменения в морской фауне и флоре неизбежно скажутся на добыче рыбы в этом регионе и потребуют проведения политики, направленной на обеспечение экологически рациональной добычи, а также решения потенциальных конфликтов, поскольку районы добычи и национальные границы будут пересекаться.

Скорость таяния арктических льдов уже не является фантасмагорией из фильмов о будущем, она достигла таких темпов, которые еще пару лет тому назад казались нереальными. Только в 2007 г. растаяло более 1 млн квадратных миль льда, осталась только половина того количества, которое было в 1950 г. В 2007 и 2008 гг., северо-западный морской путь был свободен ото льда в течение двух недель, а судя по прогнозам, эра арктического лета безо льдов начнется уже в 2013 г.4.

Эти явления относятся не только к Североамериканской Арктике. За последние несколько лет на Северном морском пути, пролегающем вдоль северного побережья России, отмечаются аналогичные изменения льда, что дает России более свободный доступ к обширным ресурсам в Сибири и приводит к возникновению бесцеремонных заявлений о праве владения огромными территориями в Ледовитом океане. На самом деле регион уже был открыт для всемирного использования в коммерческих целях 21 августа 2009 г., когда появилась информация о том, что два немецких торговых судна прошли по Северному морскому пути из Владивостока в Нидерланды без ледоколов^5.

В ответ на это в июле 2009 г. НАСА начало эксперимент по определению характеристик арктических вод, проводя с помощью беспилотных летательных аппаратов съемку льдов, проходящих по проливу Фрама между Гренландией и Шпицбергеном в Атлантический океан. Уже через два месяца после начала наблюдения стало очевидно, что объем многолетнего льда снизился на 74% с 1988 г. и что самый старый лед покрывает только 2% Ледовитого океана, в то время как совсем недавно, в 1980-х годах, этот показатель был равен 20%6.

Возможное удлинение периодов чистой воды имеет судьбоносное значение для коммерческого развития региона, которое потенциально может еще более ускорить таяние льда. В 2009 г. Геологическая служба США заявила о том, что в Арктике могут находиться более 90 млрд баррелей нефти, 1669 трлн кубических футов природного газа и 44 млрд баррелей природного газоконденсата (84% которых можно потенциально обнаружить в районе шельфа)7. При более длительных периодах чистой воды, во время которых можно проводить геолого-разведочные работы, возможно возникновение новой схватки за нефть и газ, особенно если цены опять превысят 100 долл. за баррель. Кроме того, новые технологические достижения в подводной и придонной логистике, а также в методах глубоководного бурения повысили значимость вопросов, относящихся к расширению соответствующих континентальных шельфов прибрежных государств в соответствии с Конвенцией ООН по морскому праву и Комиссией по границам континентального шельфа.

По мнению авторов, таяние Арктики ставит и в дальнейшем будет ставить экономические, военные и экологические вопросы перед региональным руководством, а технологические аспекты станут препятствием для их решения в краткосрочной перспективе и активизатором в отдаленном будущем. Меньший объем льда дает странам больше возможностей по созданию инфраструктуры для добычи углеводородов и минералов, торгового судоходства и рыбной ловли. Хотя военное присутствие в Артике имеет уже долгую историю, облегчение доступа в регион означает, что это присутствие должно будет адаптироваться к новым ролям и возможностям, как, например, более широкие поисково-спасательные операции и патрулирование границы. Подводники должны будут учитывать уменьшение защитного непрозрачного ледового покрова и потенциально более пристальный контроль над водами со стороны арктических государств. Работа в рамках существующих институтов с наращиванием мощностей является предпочтительным вариантом для продвижения новых институтов, хотя в настоящее время не совсем понятны структура и объем юридической и законодательной базы. Совершенно очевидно, что «джинна свободного доступа в Арктику» уже невозможно загнать обратно в пресловутую «бутылку».

Окружающая среда

Окружающая среда Арктики сложна и неоднородна (рис. 1). Несмотря на то что морские переходы могут быть объявленными «свободными ото льда» в определенное время года, это выражение двусмысленно. Снижается количество многолетнего льда, но свободно плавающий, молодой, не отмеченный на картах лед еще более опасен для навигации.

Кроме выброса опасных парниковых газов потепление в районах арктической тундры приведет к распространению быстро растущих крупных деревьев, которые, так же как и сажа, создают более темный фон и еще больше будут способствовать таянию ледяной шапки^8. Тающая тундра также создает постоянные проблемы со строительством наземной инфраструктуры для энергетических проектов, таких как система транспортировки природного газа на Аляске, которая должна доставлять газ с Аляски и из Канады в сорок восемь более южных штатов и на юг Канады, поскольку нестабильная почва может не выдержать вес наземных сооружений, необходимых для трубопровода.

При таянии льда и нагревании воды рыба уходит все дальше на север. Для рыбы нет национальных границ, т.е. управление рыбными промыслами становится еще более проблематичным. Более того, при перемещении некоторых видов рыб дальше на север такие животные, как, например, моржи, которые обитают на юге Полярного круга, могут столкнуться с исчезновением традиционных источников белка, и их существование подвергнется еще большому риску. Племена эскимосов сообщают о массовом снижении популяций моржей и котиков, которые являются двумя жизненно важными источниками существования самих эскимосов. Полярные медведи, которые уже испытали на себе негативное воздействие миграции рыбы и других водных обитателей, теперь столкнулись с исчезновением плавающего льда, который является их естественной средой обитания.

В августе 2009 г. администрация президента Обамы приняла «План управления рыбным промыслом в Арктике» для предотвращения расширения добычи рыбы в арктических водах, освобождающихся ото льдов на площади, примерно равной 150 тыс. квадратных морских миль^9. Влияние перемещения существующих видов рыб и появление новых видов, которые традиционно обитали южнее, требуют дополнительной всеобъемлющей оценки, но определение воздействия этих новых динамических факторов на неустойчивую экосистему составляет необходимое условие для эффективного управления какой-либо промысловой деятельностью в будущем. Общая эффективность этого плана частично зависит от того, насколько он будет воспринят другими арктическими государствами или они поддадутся порыву использовать появившиеся промысловые районы без четкого плана их последовательного развития, что может привести к исчезновению этих запасов рыбы гораздо быстрее, чем принято полагать.

Коренное население

Как уже было упомянуто выше, коренное население Арктики неразрывно связано с окружающей средой. Изменение климата в этом регионе воздействует на эти народности, как обоюдоострый клинок. С одной стороны, из-за географического расположения, особенностей местности и недостатка внимания центральных властей они лишены доступа к основным достижениям современной цивилизации. С другой — таяние льда оказывает негативное воздействие на их традиционный уклад, основанный на рыболовстве и охоте. Однако большая доступность Арктического региона для такой выгодной деятельности, как добыча углеводородов, рыбы и полезных ископаемых, обязательно привлечет большее внимание государственных органов, что может пойти на пользу жителям этого региона.

Даже если эти общины получили возможность ограниченного политического воздействия, они еще не полностью осознали, какой экономический потенциал находится в их руках. Нефтяные и горнорудные компании должны будут уделять все большее внимание интересам коренного населения при оценке своих арктических проектов. Народ саами, проживающий в Северной Норвегии, уже обладает законными правами на отдельные местные ресурсы и требует компенсаций от использующих их компаний^10. Иннуитский Приполярный совет, включающий представителей Дании, Канады, США и России, 28 апреля 2009 г. принял Декларацию об Арктике, в которой указано: «Мы правомочны свободно определять наш политический статус, свободно развиваться в экономической, социальной, культурной и языковой сферах, а также свободно распоряжаться нашим природным достоянием и ресурсами»11. Дания в настоящее время ограничивает объем субсидий эскимосам Гренландии в ответ на их стремление получить большую независимость и потенциальную выгоду от добычи углеводородов и природных ископаемых.

Около десяти лет назад правительство Канады создало территорию Нунавут, предоставив канадским эскимосам право на самоуправление. Премьер-министр Канады Стивен Харпер дополнительно к строительству 6–8 новых ледоколов призвал к созданию нового военного учебного центра в Арктике (залив Резолют) и модернизации глубоководного арктического порта в Нанисивике (город в Нунавуте). Хотя глобальный экономический кризис ставит под сомнение краткосрочную и среднесрочную эффективность таких устремлений, он одновременно выводит на повестку дня сопутствующие вопросы, затрагивающие интересы эскимосов Северного Квебека, которых правительство в 1953 г. побудило переехать в Резолют, для того чтобы жители Канады проживали на самых северных ее территориях и при необходимости защищали суверенитет этого государства при угрозе вторжения России во время холодной войны^12. Однако эти люди были брошены на произвол судьбы без доступа к инфраструктуре, образованию, медицинской помощи и работе. Среди населения широко распространились алкоголизм и самоубийства, большое количество молодежи не закончило обучение в школе.

Наличие людей в этих регионах расширяет национальные притязания таких стран, как Канада, США, Дания, Швеция, Норвегия и Россия, еще дальше на север, но эти народности заслуживают большего внимания, чем просто «флагштоки» на самых северных границах своих государств.

Ресурсы и морские пути

Потенциальный углеводородный «Клондайк» в Арктике может принести значительные экономические выгоды для коренного населения и для тех арктических государств, которые они считают своей родиной. Несмотря на ограниченность информации о запасах углеводородного сырья, из отчета Геологической службы США понятно, что соотношение природного газа и нефти в общем объеме углеводородных ресурсов данного региона составляет примерно три к одному^13. Хотя в отдаленном будущем Арктика может обладать огромным потенциалом, не следует переоценивать ее вклад в общий объем энергетических ресурсов в ближайшее время, пока есть другие месторождения, где добыча дешевле, не вызывает столько споров и не столь сложна технически.

В настоящее время нет готовых технологий для круглогодичной добычи ресурсов в Арктике, и в ближайшее время они не появятся. Кроме всех других проблем необходимо учитывать и сложность транспортировки. Для природного газа необходимы газопроводы или сложные и дорогостоящие установки сжижения. Строительство газопроводов является маловероятным вариантом, поскольку речь идет об очень больших расстояниях. Кроме того, за счет недавних технологических прорывов в разработке месторождений сланцевого газа в 48 «южных» штатах США оцениваемые запасы природного газа в этой стране увеличились почти в четыре раза.

Технологические вопросы являются основным препятствием для доступа в Арктику и с другой точки зрения. Для обеспечения постоянного присутствия и проецирования силы необходимы ледоколы, скорее всего атомные. В этом смысле арктические государства обладают различными возможностями. Например, у России имеется 20 ледоколов, у Канады — 12 и собираются средства на строительство еще 8, у США — только один работающий ледокол для каких бы то ни было целей. Строительство таких кораблей занимает от восьми до десяти лет и обходится примерно в 1 млрд долл. Поскольку глобальный экономический кризис ограничил бюджетные ассигнования, быстрое увеличение ледокольного флота в ближайшем будущем является маловероятным. Однако, даже если Соединенные Штаты приступят к строительству завтра, они еще долгое время будут отставать от России и Канады, и потребуются десятилетия и не менее 20 млрд долл. для преодоления этого разрыва.

С учетом прогнозируемого увеличения объема морских перевозок в арктических водах Арктический совет в 2009 г. провел оценку торгового судоходства в Арктике^14, призывая установить обязательные стандарты строительства судов, которые в настоящее время являются необязательными и значительно различаются между странами. Международная морская организация (ММО) в настоящее время обсуждает необходимость принятия этой рекомендации, и решение может быть принято в самое ближайшее время.

Большая часть геологических разрезов, на основании которых определяется наличие углеводородов в Арктике, уже находится в исключительных экономических зонах (ИЭЗ) литоральных арктических государств^15. То есть расширение границ континентального шельфа за пределы ИЭЗ не обязательно повлечет за собой увеличение добычи нефти и газа. Однако осознание наличия стратегических запасов уже само по себе может стать достаточной побудительной причиной для территориальных притязаний и использования таких гипербол, как «схватка за Арктику», которая в нормальных обстоятельствах является обычной процедурой, организованной в соответствии с международными нормами и правилами.

Кроме углеводородных ресурсов существует вопрос появления новых морских путей, которые открываются при таянии льда и существенно сокращают расстояние между Европой и Азией, а также предоставляют стратегические альтернативы для таких стран, как Япония, которая была бы очень заинтересована в арктических морских путях, поскольку в настоящее время большая часть энергоносителей поставляется в эту страну через Малаккский пролив.

Использование северо-западного прохода через Северную Америку могло бы сократить транспортные пути между Азией и Восточным побережьем США на 5 тыс. миль. Однако, несмотря на тесные союзнические связи между Канадой и США, между этими двумя странами существуют споры о водах Канадского архипелага, которые, по утверждению Канады, являются внутренними водами и не подпадают под условия «мирного прохода»16, а Соединенные Штаты рассматривают их как международный пролив, через который корабли могут проходить без получения разрешения от канадских ведомств. Поскольку ни одна из стран не желает выводить этот вопрос на передний план в своих двусторонних отношениях и обе предпочитают в настоящий момент соглашаться с несогласием, все корабли береговой охраны США обозначаются как исследовательские суда, которые должны получить разрешение на транзит от канадского правительства^17. Конечно, это не долгосрочное решение вопроса. Если данный морской путь действительно станет еще более свободным ото льда, Канада должна будет официально разрешить свой спор с Соединенными Штатами о статусе северо-западного прохода.

Северный морской путь по высоким широтам Евразии также является очень важным, поскольку он сокращает морские пути между Северной Европой и Северо-Восточной Азией на 40% по сравнению с существующими маршрутами через Суэцкий или Панамский канал^18 и тысячами миль вокруг Африки или Латинской Америки. Хотя мнения экспертов о том, какой маршрут станет более значимым, расходятся, все согласны, что Северный морской путь станет доступным раньше, чем северо-западный проход. И окончание этому спору было положено прохождением немецких кораблей по Северному морскому пути в этом году.

Кроме выигрыша от сокращения времени морских перевозок, свободные ото льда арктические воды предоставляют возможность избежать тесных проходов, осаждаемых пиратами, и снизить стоимость транспортировки. Однако, несмотря на оптимистичные картины, создаваемые ведущими средствами массовой информации, потенциальные риски могут перевесить и отсрочить ожидаемые выгоды. Эти маршруты могут быть не такими уж и выгодными. Суда «арктического класса», которые необходимы для плавания в ледовых условиях, дороже с точки зрения строительства и эксплуатации, они потребляют больше топлива, чем те корабли, которые в настоящее время используются на «длинных маршрутах». Кроме того, несмотря на ускорение таяния арктических льдов, один год может отличаться от другого, т.е. проход может быть свободным ото льда сегодня и покрыт льдом на следующий год. Неопределенность доступности морского пути увеличивает риски простоев коммерческих грузов, влекущие за собой соответствующие штрафы за позднее прибытие в пункты назначения, нивелируя таким образом все ценовые преимущества более коротких маршрутов. И, наконец, в потеплевших водах возможно возникновение неблагоприятных погодных условий, что в сочетании со сложностями навигации в разреженном льду при отсутствии надлежащей системы управления движением судов превращает судоходство в Арктике в коварную авантюру даже при самых благоприятных условиях.

Цены на углеводородные продукты и озабоченность энергетической безопасностью являются основными движущими силами, возбуждающими интерес к Арктике, поскольку увеличение цен на энергоносители приведет к появлению новых технологий, использование которых трудно обосновать даже при текущих ценах. Новые технологии, особенно те, которые обеспечивают глубоководное бурение, потенциально открывают новые арктические регионы для добычи нефти и газа. Те новые технологии, которые смогут выдержать потоки плавучего льда, будут особенно востребованы в России, поскольку большая часть Северного морского пути пролегает по относительному мелководью, где бассейны седиментации простираются на 200–300 миль от берега. Коммерческая деятельность в Арктике требует наличия специализированного «северного» оборудования, начиная от буровых и транспортных мощностей и заканчивая заправочными станциями. Пока высокие цены на энергоносители обеспечивают реализацию этих дорогостоящих проектов, они будут увеличивать коммерческий интерес к данному региону. Как внутренние, так и мировые экономические условия воздействуют на развитие, масштаб и целесообразность реализации крупных арктических проектов, а также объем работ. Канада, например, уже снизила объем предполагаемых ассигнований на Арктику.

Управление

Арктика является геологически сложным и малоизученным регионом, в отношении которого существуют пересекающиеся требования права суверенитета, что отрицательно повлияет на всю коммерческую деятельность, включая добычу углеводородов и рыбы, а также окажет судьбоносное воздействие на коренное население.

По общему определению, странами, чьи национальные границы находятся в Арктике, являются США, Канада, Россия, Дания (за счет Гренландии) и Норвегии (за счет архипелага Шпицберген), и все вместе они известны как «Арктическая пятерка». Несмотря на отсутствие непосредственных границ в Северном Ледовитом океане, Швеция, Финляндия и Исландия также обычно рассматриваются как арктические государства, хотя это зависит от того, что мы вкладываем в понятие «Арктика». Страны любого континента имеют долгосрочные интересы в Арктике, что подтверждается количеством государств, которые подписали Договоры о Шпицбергене/Свальбарде^19. Такие страны, как Южная Корея, Китай, Япония и Индия, спонсировали научные экспедиции в Арктику. Другие страны в рамках различных международных организаций требуют признать Арктику открытой для всех стран в соответствии с концепцией международного права «общее наследие человечества»20.

Расширение человеческой активности влечет за собой мириады проблем управления и суверенитета. С увеличением количества туристических круизов возникают вопросы о возможности каждой страны в регионе обеспечить поисково-спасательные операции, если какое-либо крупное судно окажется в опасности. Многие из этих кораблей не приспособлены к плаванию в ледовых условиях, и, несмотря на таяние арктического льда, один год может значительно отличаться от другого наличием не отмеченного на картах разреженного льда, а проходы с чистой водой могут замерзнуть в следующем году. Центры управления морскими перевозками также должны иметь возможности ликвидировать последствия аварий. Значимость этого вопроса многократно возрастет, если увеличится добыча нефти и газа. Нефтяные разливы сложнее ликвидировать в холодных и снежных условиях. Нефть разлагается очень медленно, наличие льда еще больше замедляет этот процесс, а технологий борьбы с разливами при таких температурах еще не существует. Разливы будут еще больше затемнять ледяную шапку, способствуя таким образом ускорению таяния.

Укрепление юридической и нормативно-правовой базы Арктики будет необходимо для привлечения международных инвестиций и развития. В настоящее время обсуждается будущее центров управления Арктикой, т.е. необходимость создания новых или использования существующих многонациональных структур. Несмотря на то что США используют Конвенцию ООН по морскому праву без ее ратификации, они отстают от других арктических стран с точки зрения реализации арктической политики и обеспечения своего присутствия в регионе. В последние дни правления администрации Буша без особого пафоса была выпущена десятистраничная Директива президента о политике в Арктике — впервые пересмотренная с 1994 г.21 Директива возникла в связи с происходящими в регионе событиями, вызванными изменением климата и расширением человеческой деятельности, а также возможной доступностью обширных запасов полезных ископаемых, углеводородов и рыбы. Кроме того, было признано, что у США есть «широкие и фундаментальные интересы национальной безопасности в Арктическом регионе»22. В директиве поднимаются вопросы международного управления, расширения континентального шельфа и национальных границ, продвижения международного научного сотрудничества, морских перевозок, экономические и энергетические аспекты, проблемы защиты окружающей среды и сохранения природных ресурсов и признается, что «наиболее эффективным способом получения международного признания и юридического статуса расширенного континентального шельфа является использование процедур, изложенных в Конвенции ООН по морскому праву»23.

Конвенция Организации Объединенных Наций по морскому праву

Конвенция Организации Объединенных Наций по морскому праву (Конвенция) была подписана в 1982 г. Любой из участников Конвенции, способный доказать наличие континентального шельфа протяженностью свыше 200 морских миль, автоматически получает законные права на разработку нефти, газа и минеральных ископаемых в этой зоне. Реализовать свои права можно только один раз: заявка на континентальный шельф должна быть подана в течение десяти лет с момента подписания Конвенции. При наличии основанных на результатах геологических исследований научных доказательств, подтверждающих тот факт, что подводная континентальная плита или горный хребет является продолжением территории данного государства, страна вправе подать заявку на расширение границ протяженности своего шельфа до 350 морских миль. Подтверждение прав на новые границы шельфа — задача очень сложная, дорогостоящая и требующая много времени. Неоднозначные положения статьи 76 Конвенции, содержащей определение континентального шельфа, не могут учесть всех обстоятельств, обусловленных сложностью и разнообразием геологии и топологии участков, на которые поданы встречные заявки^24.

Институциональный потенциал ООН не позволяет оптимизировать длительный процесс рассмотрения заявок. Ряд государств выступил с инициативой создания нового института для решения этой проблемы. С точки зрения авторов, странам-участницам следует принять решение о создании нового органа в рамках Конвенции и Комиссии о границах континентального шельфа (КГКШ), а не создавать еще один международный институт. Более того, полная передача полномочий от уже существующей организации какой-либо новой приведет к подрыву выработанных принципов и действующих программ, реализация которых идет различными путями и с разной скоростью. В качестве примера можно привести заявки, поданные в КГКШ. В зависимости от даты подачи заявки каждым государством они имеют различные сроки рассмотрения. Проблема усугубляется тем фактом, что США еще только предстоит подписать Конвенцию, хотя они и рассчитывают на значительное увеличение территории после ее ратификации. Так как США не подписали Конвенцию, их мнение мало учитывается при рассмотрении вопросов о границах арктического шельфа. Эта страна не может заявлять свои права на ресурсы побережья Аляски, находящиеся за пределами двухсотмильной исключительной экономической зоны (ИЭЗ).

Несмотря на соблюдение положений Конвенции со стороны США, ряд членов конгресса выражает озабоченность по поводу возможного провала ратификации Конвенции. Дело в том, что в сенате, который должен предварительно одобрить Конвенцию, имеется горстка людей, настроенных против ратификации. Они опасаются, что надгосударственной организации будет передано слишком много прав в ущерб суверенитету США, и готовы смириться с неблагоприятным для их страны распределением ресурсов. Эти сенаторы полагают, что основные положения Конвенции могут парализовать неконтролируемое движение судов ВМС США, самого мощного военно-морского флота в мире. Они считают, что норм международного обычного права вполне достаточно для решения так называемых «вопросов новой судоходной Арктики», так как до сих пор предпочтение отдавалось общим правилам международного сотрудничества.

Полемика по поводу подписания Конвенции интересна и с политической точки зрения — она свела в один лагерь представителей нефтедобывающей промышленности, военных кругов и защитников окружающей среды. Эти люди понимают, что без прочной правовой базы разведка месторождений нефти и газа станет невозможной, что приведет к пагубным последствиям для национальной и энергетической безопасности США^25. Руководство ВМФ подчеркнуло, что Конвенция содержит статьи, защищающие право ВМС США на патрулирование Арктики.

Защитники окружающей среды тоже заинтересованы в том, чтобы США присоединились к Конвенции. В этом случае страна станет равноправным участником обсуждения всех вопросов, касающихся защиты флоры и фауны в Арктике. Совершенно абсурдно возможность неподписания США Конвенции выглядит в том свете, что на фоне замешательства сената США другие страны стоят в очереди с заявками на расширение границ их континентального шельфа. В случае неподписания США фактически уступят свое право на более чем 200 тыс. квадратных миль подводной территории в Арктике, не говоря уже о другой территории в 100 тыс. квадратных миль в Мексиканском заливе и на Восточном побережье, что вместе равняется двум Калифорниям!26

В настоящее время США регулируют свою деятельность в Арктике исходя из норм международного обычного права. Международное обычное право вытекает из последовательного поведения государств, действующих с убеждением, что они поступают в соответствии с требованиями закона. Это положение закреплено Венской конвенцией о праве международных договоров. Нормы международного обычного права применимы во всех случаях, если они не противоречат обязательствам государства, обусловленным положениями Устава ООН^27. Под определением «открытое море» традиционно понимаются участки, находящиеся за пределами территориальных вод государств и, соответственно, не подпадающие под национальную юрисдикцию и не являющиеся собственностью какого-либо государства (в отличие от исключительных экономических зон, территориальных, внутренних вод и вод архипелага). «Международный район морского дна» является «общим наследием человечества за пределами юрисдикции государств»28. Подписав Конвенцию, Вашингтон сможет расширить свои возможности по противодействию морской контрабанде и пиратству, укрепит свою юрисдикцию над «арктическим задним двором» и имеющимися там потенциальными ресурсами, сможет создать более стабильную международную правовую базу с четкими границами суверенитета. При наличии соответствующих рыночных условий и технологических возможностей все это сделает разведку и добычу полезных ископаемых в данном регионе гораздо более привлекательными для энергетических и горнодобывающих компаний.

Насущная необходимость создания четкой и однозначной нормативно-правовой базы обусловлена высокими технологическими рисками работы в этом регионе и огромными капитальными и эксплуатационными затратами. Четкие нормы правового регулирования являются обязательной предпосылкой не только для реализации проектов энергетических и горнодобывающих компаний, но и для эффективного управления рыбным промыслом, организации торгового судоходства, ликвидации аварий, происходящих за пределами национальных границ, а также для любых иных возможных видов деятельности^29. Ратификация Конвенции США укрепит и защитит существующие нормы международного права, касающиеся движения военных и гражданских судов США, а также прав мирного и транзитного прохода, прохода по архипелагам и морским коридорам, а также свободы открытого моря.

Критики Конвенции указывают на недостаточную прозрачность статьи 76 как на один из основных ее изъянов. Согласно положениям статьи 76, документы, подаваемые арктическими государствами, не предоставляются для ознакомления остальным странам-участницам, в результате чего последние лишены возможности оспаривать их утверждения, особенно в части, касающейся протяженности внешнего континентального шельфа, так как зачастую они не знакомы со всей логикой, стоящей за аргументами того или иного государства. Отсутствие возможности ознакомиться с первичными документами иногда затрудняет правильную оценку обоснованности решений, выносимых КГКШ, со стороны остальных государств-участников. Кроме того, оппоненты Конвенции отмечают, что язык изложения статьи 76 во многих местах неоднозначен, из-за чего некоторые важнейшие термины не имеют четкого определения. Они также указывают на то, что КГКШ создавался как техническая организация, однако на практике его решения слишком часто носят политическую подоплеку. Критики Конвенции утверждают, что различия в графиках предоставления окончательной заявки на расширение протяженности территориального шельфа для различных государств усложняют им координацию и сотрудничество при разрешении их взаимных разногласий.

Немаловажную роль играют и вопросы защиты международного торгового транзитного прохода, особенно в части безопасной транспортировки нефти и газа, масштабы которой могут значительно возрасти, если коммерческие и технологические изменения сделают возможным широкомасштабное освоение ресурсов Арктики. Конвенция дает точное определение того, что входит в ИЭЗ государства (200 морских миль от береговой линии), прилежащую зону (24 морские мили, считая от исходных линий, по которым измеряется ширина территориального моря) и территориальное море (часть моря шириной в 12 морских миль, отсчитываемая от исходной линии)30. Отказ от присоединения к Конвенции будет означать потерю Соединенными Штатами их доминирующего положения и позволит таким морским государствам, как Малайзия и Индонезия, использовать отказ США от подписания Конвенции в качестве одного из главных доводов их неприсоединения к Инициативе по безопасности в борьбе с распространением оружия массового уничтожения (ИБОР), препятствующей перевозкам ракетно-ядерного оружия и технологий, которые могут быть использованы для его создания, в государства-изгои^31.

Россия, Норвегия, Канада и Дания уже заняли очередь в КГКШ на подачу заявок по расширению континентального шельфа. Россия стала первой страной, обратившейся с заявкой о расширении границ своего континентального шельфа в 2001 г., однако за недостатком доказательств она должна была вновь подать заявку в 2011 г. Норвегия подала заявку в 2006 г., Канада обратилась с заявкой в 2013 г., а Дания — в 2014 г.

Арктический совет

Арктический совет создан в 1996 г. Он не является международной организацией с юридически оформленным уставом. Скорее это международный форум, созданный для развития сотрудничества по вопросам, связанным с Арктикой^32. В ходе обсуждений, связанных с образованием этой организации, США твердо отстаивали свою точку зрения, заключавшуюся в том, что Арктический совет в рамках своих полномочий не должен заниматься вопросами национальной безопасности. Такая позиция удовлетворила государства-участники. В рамках четко обозначенных границ эта система служит в качестве хорошего форума для выражения точек зрения и обсуждения вопросов, вызывающих озабоченность. По ряду причин почти все члены Совета настроены против создания новой системы, расширения полномочий Совета или передачи суверенитета региона под начало международной организации. Тем не менее большинство членов Совета отдают себе отчет в том, что Арктика очень быстро изменяется и необходимо развивать и расширять сотрудничество по вопросам, представляющим трансграничный интерес. США подтвердили свою приверженность идеям Арктического совета как «форума высокого уровня» в 2009 г.; оставаясь открытыми к обсуждению вопросов реорганизации и усовершенствования структуры форума, США еще раз подтвердили свою непреклонную позицию относительно расширения полномочий Совета^33.

В «Декларации Илулиссат», подписанной 28 мая 2008 г., подчеркивается, что Конвенция ООН по морскому праву является правовой базой для выстраивания отношений в регионе и необходимость в новом правовом режиме отсутствует. Большинство органов государственной власти США поддерживают Декларацию, несмотря на то что США не присоединились к Конвенции.

«Оценка торгового судоходства в Арктике», разработанная Арктическим советом в 2009 г., рекомендует восьми арктическим государствам разработать гармонизированную поисково-спасательную систему, создание которой предусматривало бы объединение финансовых и технических ресурсов участников. «Оценка» также содержит рекомендации: по разработке совместно с ММО гармонизированных обязательных стандартов судостроения для судов, эксплуатируемых в арктических водах; по совершенствованию навигационной инфраструктуры, в том числе навигационных карт и систем связи; по созданию гармонизированной системы управления движением морских судов; по разработке директивных материалов осуществления геолого-разведочных работ, а также порядка передачи технологической информации для ликвидации аварий, создающих угрозу состоянию окружающей среды в условиях Арктики^34.

Вопросы двусторонних отношений

Арктика представляет собой полузамкнутое море, окруженное прибрежными государствами, поэтому расширение континентальных шельфов и определение морских границ неизбежно приведет к подаче заявок на признание суверенитета разных стран над одними и теми же участками региона. После открытия новых газовых месторождений в Арктике Норвегия стала важнейшим звеном европейской энергетической безопасности, особенно в свете недавних сокращений поставок газа в Европу Россией через Украину. Даже после ввода в эксплуатацию дополнительных газопроводов, которые Россия планирует проложить от своих собственных арктических и других газовых месторождений, норвежский газ не потеряет своего значения для европейской энергетики. Та роль, которую играет Норвегия в обеспечении европейской энергетической безопасности, означает, что эта страна должна вести геологическую разведку все дальше на север, что становится причиной возникновения разногласий с Россией по поводу спорных участков границ в Баренцевом море. Норвегия претендует на хребет Гаккеля, считая его продолжением своего континентального шельфа, проходящего через острова Шпицбергена^35. Военно-морские маневры России стали причиной перебоев в воздушном сообщении Норвегии в ее прибрежных районах, часто происходят стычки между российскими истребителями и истребителями Норвегии, пытающимися перехватить их на границе. Норвегия, государство–член НАТО, имеющее общие границы с Россией, перевела центр военного оперативного командования с юга, из Ятты, под Ставангером, на север, в Рейтан, под Будё^36, тем самым повысив стратегическую значимость Крайнего Севера во внешней политике Норвегии и НАТО.

Договор о Шпицбергене от 9 февраля 1920 г. устанавливает территориальный суверенитет Норвегии над территорией, известной как архипелаг Шпицберген (Свальбард). Во время переговоров по данному договору государства обладали исключительным законным правом на ресурсы, находящиеся в их территориальных водах на расстоянии до 3 миль от береговой линии. Согласно договору, за державами-участницами закрепляется равное право на эксплуатацию естественных ресурсов Шпицбергена^37. На этом основании Россия на протяжении многих лет содержала там угольную станцию. С учетом изменений в нормах международного права, произошедших в течение последних лет в результате подписания Конвенции и введения прочих правовых режимов, Россия заявляет, что как участник договора она имеет право производить разведку полезных ископаемых на большем удалении от береговой линии, при этом строго придерживаясь правового режима эксплуатации природных ресурсов, предусматривающего сохранение суверенных полномочий Норвегии над архипелагом. Нельзя недооценивать важность этих притязаний, особенно с учетом членства Норвегии в НАТО. Во времена холодной войны район между архипелагом Шпицберген и Северной Норвегией был ареной опасных игр в кошки-мышки между НАТО и Советским Союзом. В то время советская стратегическая доктрина исходила из необходимости переброски Северного флота из Мурманска в Северную Атлантику с прорывом между Шпицбергеном и Норвегией перед началом или в первые часы после начала военного конфликта с Западом. В этом отношении ничего не изменилось и в сегодняшней стратегической доктрине России. Эта операция считалась жизненно важной для обеспечения выдвижения российских сил в акваторию Атлантического океана или, в худшем случае, для нанесения стратегического ядерного удара по Восточному побережью США. Очевидно, Москва очень опасается того, что НАТО сможет запереть российский флот, сильно изменив расстановку сил в свою пользу в случае крупномасштабного конфликта.

Даже после окончания холодной войны с ее страхом перед ядерной катастрофой Россия все еще опасается, что на морских буровых платформах могут быть установлены станции прослушивания, обеспечивающие НАТО возможность слежения за экономической деятельностью и стратегической активностью России в этом регионе.

Наиболее деликатными проблемами, касающимися расширения протяженности континентального шельфа в рамках Конвенции, являются вопросы рассмотрения конфликтующих заявок, поданных Россией, Данией и Канадой на получение суверенных прав на хребты Ломоносова и Менделеева. Каждая из стран заявляет, что хребты являются естественным геологическим продолжением ее территории, и проводит геологические исследования в поддержку своей заявки. В августе 2007 г. российские исследователи установили на дне хребта Ломоносова титановый флаг. В основном это действие было продиктовано внутриполитическими целями, но в то же время это попытка демонстрации своих представлений о суверенитете другим арктическим странам. В марте 2009 г. Россия объявила о планах создания специальных подразделений вооруженных сил для защиты своих интересов в Арктике, полагая, что в течение следующих 10–15 лет этот регион станет важнейшим источником энергетических ресурсов^38.

Хотя отдельные действия России могут быть восприняты как агрессивные, страхи по поводу возможной милитаризации Арктики на данном этапе необоснованны. Несмотря на паническую риторику отдельных консервативных деятелей, отношения между арктическими странами до сих пор характеризовались духом сотрудничества, возникавшие разногласия всегда улаживались мирным путем. В мае 2009 г. российский министр иностранных дел Сергей Лавров и Государственный секретарь США Хиллари Клинтон призвали к сотрудничеству между их странами в этом регионе. США продолжают настаивать на ратификации Россией Соглашения между СССР и США о линии разграничения морских пространств, устанавливающего порядок прохождения морской границы между Россией и Аляской по Берингову проливу и Чукотскому морю до Северного Ледовитого океана^39. Россия в свою очередь на пресс-конференции 20 июля 2009 г. призвала расширить сотрудничество с Канадой в сфере управления Арктикой. Вскоре после этого премьер-министр Владимир Путин объявил 3,7 млн акров российской Арктики национальным парком, давая понять, что России гораздо выгоднее следовать нормам международного права и демонстрировать заботу о состоянии окружающей среды, чем агрессивно утверждать свой суверенитет.

Что касается остальных прибрежных арктических государств, Канада в попытке закрепить свои территориальные притязания на Крайнем Севере строит глубоководный стыковочный порт рядом с Нанисивиком на острове Банкс и открывает арктическую военную учебную базу в заливе Резолют. США и Канада подали перекрывающиеся заявки, касающиеся не только международной границы между двумя этими странами, проходящей по морю Бофорта, но и раздела морского дна. Решение по этим заявкам пока не вынесено. Разрешение этого вопроса тем более важно, что на побережье Аляски предполагается наличие богатейших запасов нефти, которые в нефтедобывающих компаниях часто называют «следующим Мексиканским заливом».

Далее на востоке присутствуют территориальные разногласия между Данией и Канадой относительно острова Ганса, расположенного в проливе Нареса, отделяющего Гренландию от острова Элсмир. Дания заявляет, что остров Ганса является частью Гренландии, которая входит в состав Дании с 1953 г. Граница континентального шельфа между Гренландией и Канадой была определена Канадой и Данией в совместном решении, ратифицированном ООН 17 декабря 1973 г.40 Согласно договору линия границы не проходит по острову Ганса, однако его статус до сих пор является спорным. С тех пор обе страны попеременно устанавливали на острове свои государственные флаги: датчане, спровоцированные присутствием на острове изыскателей из компании Dome Pentroleum, — в 1984 г., а канадцы — в 2005-м. Если бы речь шла о символе суверенитета, то масштаб споров, ведущихся вокруг острова, явно не соответствовал бы его размерам. Однако обладание островом обеспечит одной из двух стран доступ к району, потенциально богатому ресурсами.

Датский парламент предоставил Гренландии право на самоуправление в 1979 г. Впоследствии парламент в ноябре 2008 г. проголосовал за расширение автономии^41. Вопрос суверенитета над Гренландией, основанного на истории колонизации и создания поселений на острове, еще более усложнился 20 июня 2009 г., когда была провозглашена расширенная автономия Гренландии, согласно которой Гренландия признана международным сообществом автономной частью Дании, в ведении которой находится решение вопросов внутренней политики и заключение любых международных соглашений, касающихся исключительно Гренландии. В ведении Дании остаются вопросы внешней политики, обороны и финансов, однако она будет постепенно уменьшать размер своих ежегодных субсидий, который на данный момент составляет 60% совокупного дохода Гренландии^42, и передаст Гренландии право распоряжения ее природными ресурсами. Новый статус Гренландии является еще одним шагом на пути к ее полной независимости. С учетом возможного наличия крупных месторождений нефти, газа и алмазов в недрах как самой Гренландии, так и прилегающих территорий, подобный ход развития событий предсказывается многими аналитиками.

Учитывая последние устремления Гренландии к большей автономии, члены датского парламента одобрили план создания арктического командования и оперативно-тактической группы на период 2010–2014 гг. Основное внимание новой военной структуры будет сосредоточено на Гренландии и Фарерских островах. Роль датских вооруженных сил существенно усилится после того, как в результате таяния льдов возрастет геополитическое значение региона: планы Дании включают создание объединенного арктического командования и арктических сил реагирования, в состав которых может входить военная авиация, а также расширение действующей военной базы в Туле (Гренландия)43.

Ярким примером геополитических вызовов в этом регионе является обнаружение новых, ранее неизвестных участков суши. Например, в октябре 2007 г. недалеко от побережья Гренландии после подвижки пакового льда на северо-восток был открыт новый малый остров, названный руководителем научно-исследовательской экспедиции Деннисом Шмиттом Stray Dog West. Несмотря на то что остров образован главным образом наносной породой и эрозионными отложениями и вряд ли имеет тектоническое происхождение, его появление из-под тающего льда является наглядным примером того, насколько мало изучена сложная география этого региона. Если бы островок Stray Dog West соответствовал критериям, необходимым для получения им определения «остров», его бы нанесли на карты, а Дания получила бы дополнительные права на рыбный промысел и смогла претендовать на обладание морским дном. Другие образования, считавшиеся частями единого целого, например, остров Ворминг или Земля Франца-Иосифа, после таяния объединяющего их льда оказались разрозненными участками суши^44.

Как отмечалось выше, вопрос возможности доступа в Арктику волнует не только государства региона, но и страны, расположенные значительно южнее. Теоретически арктические судоходные маршруты могли бы стать очень привлекательными для Китая, Японии, Южной Кореи и Тайваня. Южная Корея является одним из основных производителей судов ледового класса. Китай организовал арктические исследовательские экспедиции в 1999 и 2003 гг., в 2004 г. эта страна построила в Нью-Олсоне на острове Шпицберген (Норвегия) центр спутникового исследования Арктики^45. Правительство Норвегии разрешило строительство подобных центров странам, участвовавшим в изначальном подписании Шпицбергенского договора. Наряду с другими государствами Китай, Япония, Германия, Италия, Франция и Южная Корея не преминули воспользоваться представившейся возможностью. С другой стороны, заявка Китая на предоставление ему статуса постоянного наблюдателя в Арктическом совете в 2009 г. была отклонена, а следующее расширенное заседание Совета по рассмотрению заявок на правительственном уровне намечено только на 2011 г. Также были отклонены заявки ЕС, Южной Кореи и Италии^46. Другой причиной разногласий является запрет китобойного промысла и промысла морских млекопитающих со стороны ЕС. Канада, Дания и Норвегия не согласны с этим запретом.

Проблемы правоприменения

В то время как страны–участницы Арктического совета и страны Арктической пятерки стремятся к более эффективному применению существующих правовых режимов, Евросоюз выступает за создание нового режима: международного соглашения по защите Арктики. Европейский парламент считает политику в Арктике жизненно важным аспектом обеспечения европейской безопасности. В марте 2008 г. Европарламент заявил о том, что следует пересмотреть существующие соглашения с учетом возможных изменений энергетического баланса в результате обнаружения месторождений полезных ископаемых в Арктике и ограничить территориальные притязания Норвегии в этом регионе. В то время как Евросоюз сохраняет приверженность Конвенции и признает работу Арктического совета, Европейский парламент призвал к проведению особой политики Евросоюза в отношении Арктики, направленной на усиление его роли в этом регионе в поддержке действующих многосторонних соглашений и устранение пробелов в том, что он считает разрозненной правовой базой^47.

Принимая во внимание известные результаты оценки потенциала запасов нефти и газа в этом регионе, в том числе — в пределах национальных ИЭЗ — обнародованные Геологической службой США, вполне возможно, что на определенном этапе между странами, имеющими границы в Арктике, может разгореться серьезный дипломатический конфликт, в который будут вовлечены государства, претендующие на расширение своей территории, государства, утверждающие, что отдельные районы Арктики не принадлежат никому и к ним должен быть обеспечен беспрепятственный доступ, а также те, кто считает, что, учитывая хрупкую и уникальную природу, регион или, по крайней мере, его значительная часть являются общечеловеческим наследием и должны находиться под международной юрисдикцией.

Заключение

Арктика управляется в рамках международного обычного морского права, нормы которого закреплены Конвенцией ООН по морскому праву. Сотрудничеству в Арктике наряду с двусторонними международными соглашениями и договоренностями в немалой степени способствует деятельность Арктического совета. Евросоюз, не имея официальной позиции по данному вопросу, также поддерживает многосторонний подход. Именно в этом контексте действовали и продолжают действовать арктические государства, и есть основания полагать, что дух сотрудничества сохранится и в будущем. Неопределенность в решении данного вопроса обусловлена продолжительными сроками, так как создание условий легкого доступа к Северному Ледовитому океану относится к далекому будущему. До того момента, когда климатические условия, разработка новых технологий добычи в ледовых условиях, высокие цены на энергоносители, установление морских границ и границ континентального шельфа, а также нормативно-правовая база морского судоходства сойдутся воедино и сделают регион привлекательным для реальных инвестиций и освоения, предстоит пройти еще долгий путь, поэтому какие бы то ни было разговоры о возможном «накале страстей» или «арктической драке» неуместны. С другой стороны, хотя термины, ассоциирующиеся с понятием «скорость», могут неточно характеризовать Арктический регион, это не означает, что не следует уже сейчас предпринимать действий для обеспечения готовности и создания всеобъемлющего экономического, экологического, правового и политического подхода к освоению Арктики.

Доступ к Арктике и ее освоение не являются вопросами завтрашнего дня. Время Арктики уже пришло; однако для увеличения ее геополитического значения необходимо сочетание ряда факторов, которое повысит внимание к этому региону:

1. Цены на нефть должны вырасти и оставаться достаточно высокими, чтобы оправдать расходы на дорогостоящие технологические и инфраструктурные проекты, амортизация которых займет многие годы.

2. Должны быть разработаны технологии добычи в ледовых условиях для обеспечения постоянного доступа в регион вне зависимости от возможных изменений состояния ледяного покрова.

3. Геополитическое сообщество должно быть уверено в том, что возможности промышленного освоения не приведут к увеличению выбросов парниковых газов, а ущерб, нанесенный природе Арктики, не достигнет неприемлемых масштабов.

4. Заинтересованность в новых морских путях, достаточно высокая и на сегодняшний день, будет увеличиваться прямо пропорционально росту геополитической напряженности в зоне традиционных загруженных морских проливов и каналов, в особенности в местах возможных военных конфликтов.

5. Повышенные коммерческие и иные интересы к Арктике возникнут после точного установления границ и создания нормативно-правовой базы, необходимой для обеспечения благоприятного инвестиционного климата. Вторым обязательным условием является наличие договоренности между всеми арктическими государствами о соблюдении признанных на международном уровне юридически обязывающих соглашений и кодексов поведения.

Будучи американцами, авторы не могут не отметить, что протяженность арктического побережья США составляет свыше 1000 миль. Если США хотят играть ведущую роль в создании эффективного правового режима для этого региона, а также отстаивать собственные национальные интересы, Вашингтону необходимо сосредоточить свои финансовые возможности и политическое внимание на Арктике. США должны предпринять следующие действия: подписать Конвенцию ООН по морскому праву; произвести модернизацию технологий добычи в ледовых условиях и военной подготовки; наладить сотрудничество с Канадой и другими арктическими государствами в области совершенствования управления движением морских судов, проведения исследований, участия в создании поисково-спасательной службы и службы по ликвидации последствий аварий; построить достаточно крупный торговый, исследовательский и военный флот ледового класса, в том числе предусмотреть ассигнования в размере не менее 10 млрд долл. на постройку десяти новых ледоколов, а также вложить еще 1 млрд долл. в содержание и ремонт имеющихся судов на время постройки новых. Время пришло. За дело!

Примечания

1 Dan Joling, ‘Walruses congregate on Alaska shore as ice melts’, Associated Press, 10 Sept. 2009,http://www.google.com/hostednews/ap/article/ALeqM5iveFYlXCjWegbjcLevGSl2HtDj7wD9AK36900, ссылка от 10 сентября 2009 г.

2 Eric Post, Mads C. Forchhammer, M. Syndonia Bret-Harte, Terry V. Callaghan et al., ‘Ecological dynamics across the Arctic associated with recent climate change’, Science 325: 5946, 11 Sept. 2009, p. 1355.

3 Post et al., ‘Ecological dynamics across the Arctic’.

4 Прогнозы указывают период с 2010 по 2030 г.

5 ‘First commercial ships taking Russia’s Northeast Passage’, E&E News, 25 Aug. 2009, http://www.eenews.net/ climatewire/2009/08/25/7, ссылка от 25 августа 2009 г.

6 ‘NASA flight studies Arctic ice’, 22 July 2009, http://arcticfocus.com/2009/07/22/nasa-flight-studies-arctic -ice/, ссылка от 22 июля 2009 г.

7 US Geological Survey, ‘Assessment of undiscovered oil and gas in the Arctic’, Science 324: 5931, 29 May 2009, pp. 1175—9; US Geological Survey Fact Sheet 2008, ‘Circum-Arctic resource appraisal: estimates of undiscovered oil and gas north of the Arctic Circle’, http://pubs.usgs.gov/fs/2008/3049/, ссылка от 29 мая 2009 г.

8 David Ljunggren, ‘Arctic tundra hotter, boosting global warming: B. C. expert’, Reuters, 31 July 2009.

9 Allison Winter, ‘U.S. bans commercial fishing in warming Arctic’, Greenwire, 21 Aug. 2009, http://www. eenews.net/Greenwire/2009/08/21/1, ссылка от 21 августа 2009 г.

10 ‘Not a barren country: the rights of Arctic peoples’, The Economist, 18 July 2009, p. 57.

11 ‘Circumpolar Inuit Declaration on Arctic Sovereignty’, 28 April 2009. See http://www.itk.ca/circumpolar-inuit-declaration-arctic-sovereignty, ссылка от 28 апреля 2009 г.

12 Douglas Belkin, ‘Dissenters in Canada’s Arctic’, Wall Street Journal (Eastern edition), 12 Oct. 2007, p. A9.

13 US Geological Survey, ‘Assessment of undiscovered oil and gas in the Arctic’; US Geological Survey Fact Sheet 2008, ‘Circum-Arctic resource appraisal’.

14 См. раздел «Арктический совет» в главе «Управление» ниже.

15 Tavis Potts and Clive Schofield, ‘Current legal developments: the Arctic’, International Journal of Marine and Coastal Law 23, 2008, p. I54.

16 Право «мирного прохода» не предполагает проведение научных исследований, добычу рыбы, добычу разведывательных сведений, незаконный ввоз/вывоз, загрязнение окружающей среды и проведение испытаний оружия.

17 ‘Canadian Arctic sovereignty’, Canadian Parliamentary Information and Research Service, 26 Jan. 2006, http://www.parl.gc.ca/information/library/PRBpubs/prb056l-e.htm#BRelations, ссылка от 28 апреляl 2009 г.

18 Potts and Schofield, ‘Current legal developments’, p. 156.

19 См. ссылку 36 ниже. Договор о Шпицбергене от 1920 г. признал суверенные права Норвегии на архипелаг Шпицберген с одновременным предоставлением прав другим странам на добычу полезных ископаемых. Россия и Норвегия по сегодняшний день продолжают добывать на архипелаге уголь и экспортировать его. Закон о Свальбарде от 1925 г. сделал его частью Королевства Норвегия. http://www.britannica.com/ EBchecked/topic/575921 /svalbard, accessed 22 July 2009.

20 Международная зона морского дна (т.е. морское дно, находящееся за границами национальных юрисдикций), части которого могут содержать богатые запасы полезных ископаемых, не подлежит национальному присвоению и Декларацией принципов, регулирующих режим дна морей и океанов и его недр за пределами действия национальной юрисдикции (1970), и Конвенцией по морскому праву признана «общим наследием человечества». Деятельность в международной зоне морского дна (также известной как «Район») должна проводиться в общих интересах всех государств со справедливым разделением финансовых и иных экономических выгод. ‘High seas and seabed’, Encyclopedia Britannica Online, http://www.britannica.com/EBchecked/topic/291011/international-law/233517/High-seas -and-seabed#ref=ref795083, ссылка от 22 июля 2009 г.

21 National Security Presidential Directive 66 (NSPD-66) / Homeland Security Presidential Directive 25 (HSPD-25), 9 Jan. 2009.

22 NSPD-66 / HSPD-25, section B, I: ‘National security and homeland security interests in the Arctic’.

23 NSPD-66 / HSPD-25, section D, I: ‘Extended continental shelf and boundary issues’. The United Nations Convention on the Law of the Sea.

24 UNCLOS, art. 76, http://www.un.org/Depts/los/convention_agreements/texts/unclos/part6.htm, ссылка от 28 апреля 2009 г.

25 Telis Demos, ‘Arctic Circle oil rush’, Fortune, 20 Aug. 2007, p. 11.

26 Neil King, Jr, ‘Sea treaty unites unlikely allies: environmentalists, oil interests and military urge Senate to back pact’, Wall Street Journal (Eastern edition), 22 Aug. 2007, p. A6.

27 Vienna Convention on the Law of Treaties, signed Vienna, 23 May 1969, entered into force 27 Jan. 1980, http://fletcher.tufts.edu/multi/texts/BH538.txt, ссылка от 22 июля 2009 г.; ‘International law: an overview’, Cornell University Legal Information Institute, http://topics.law.cornell.edu/wex/international_law, ссылка от 22 июля 2009 г.

28 ‘High seas and seabed’, Encyclopedia Britannica Online.

29 Scott G. Borgerson, ‘The national interest and the Law of the Sea’, Council on Foreign Relations special report no. 46, May 2009, p. 20.

30 Borgerson, ‘The national interest and the Law of the Sea’, pp. 22—3; ‘Contiguous zone’, Encyclopedia Britannica Online, http://www.britannica.com/EBchecked/topic/134801/contiguous-zone, ссылка от 2 февраля 2009 г.

31 King, ‘Sea treaty unites unlikely allies’; Charles Wolf, Jr, ‘Asia’s nonproliferation laggards: China, India, Pakistan, Indonesia and Malaysia’, Wall Street Journal Asia, 9 Feb. 2009. Президент Джордж В. Буш объявил об ИБОР 31 мая 2003 г.; пока непонятно, является ли эта инициатива законной с точки зрении КГКШ или противоречит ей и станет ли присоединение к КГКШ препятствием на пути реализации ИБОР.

32 Членами Арктического совета являются: Канада, Дания (включая Гренландию и Фарерские острова), Финляндия, Исландия, Норвегия. Швеция, Российская Федерация и США: http://arctic-council.org, ссылка от 2 февраля 2009 г.

33 NSPD-66 / HSPD-25, section C, 2: ‘International governance’.

34 Arctic Council, Arctic Marine Shipping Assessment Report 20og, http://arcticportal.org/en/pame/amsa-2009- report, ссылка от 1 сентября 2009 г.

35 Terrence W. Haverluk, ‘The age of cryopolitics’, Focus on Geography 50: 3, Winter 2007, p. 2.

36 ‘Norway moves military north’, Siku News, 5 Aug. 2009, http://www.sikunews.com/art.html?artid=6763 &catid=7, ссылка от 5 августа 2009 г.

37 Изначально Договор был подписан девятью странами: США, Данией, Францией, Италией, Японией, Нидерландами, Норвегией, Швецией и Великобританией. Сегодня общее количество подписавших стран — более 40.

38 Tom Parfitt, ‘Russia plans military force to patrol Arctic as «cold rush» intensifies’, Guardian, 28 March 2009, http://www.guardian.co.uk/world/2009/mar/28/russia-gas-oil-arctic-nato, ссылка от 6 августа 2009 г.

39 NSPD-66 / HSPD-25, section D, 4, c. ‘Extended continental self and houndary issues’.

40 UN, ‘Agreement between the Government of the Kingdom of Denmark and the Government of Canada relating to the Delimitation of the Continental Shelf between Greenland and Canada’, 17 Dec. 1973, http://www.un.org/Depts/los/LEGISLATIONANDTREATIES/PDFFILES/TREATIES/DNK-CAN1973CS.PDF, ссылка от 2 февраля 2009 г.

41 ‘Greenland’, CIA World Fact Book, https://www.cia.gov/library/publications/the-world-factbook/geos /gl.html, ссылка от 22 июля 2009 г.

42 ‘Greenland’, CIA World Fact Book.

43 ‘Denmark plans forces for Arctic’, BBC News, 16 July 2009, http://news.bbc.co.uk/go/pr/fr/-/2/hi/europe/8l54l8l.stm, ссылка от 22 июля 2009 г.

44 Astrid Wendlandt, ‘Northern pebbles new pawns in Arctic chess game’, Reuters, 31 Oct. 2007.

45 ‘China joins Arctic studies committee’, 20 April 2005, http://www.china.org.cn/english/scitech/126310.htm, ссылка от 2 февраля 2009 г.

46 ‘Arctic Council rejects EU’s observer application’, 30 April 2009, http://euobserver.com/885/28043, ссылка от 11 мая 2009 г. Неарктические страны со статусом постоянного наблюдателя — Франция, Германия, Польша, Испания, Нидерланды и Великобритания. Неарктические страны с особым статусом — Китай, Италия и Южная Корея.

47 ‘Climate change and international security’, paper from the High Representative and the European Commission to the European Council, S113/08, 14 March 2008, http://www.consilium.europa.eu/ueDocs/cms_Data/ docs/pressData/en/reports/99387.pdf, ссылка от 6 апреля 2009 г.; Communication from the Commission to the European Parliament and the Council, ‘The European Union and the Arctic region’, COM(2008)763(final), Brussels, 20Nov. 2008, http://eur-lex.europa.eu/LexUriServ/LexUriServ.do?uri=COM:2008 Ю763 :FIN:EN :PDF, ссылка от 6 апреля 2009 г.

Раздел 10

Проблемы народонаселения в международных отношениях

Открывая раздел

С. Ф. Иванов

Проблемы народонаселения в международных отношениях

Демографы и экономисты весьма широко исследовали международные и глобальные проблемы народонаселения. Есть и немногие публикации о месте этих проблем в международных отношениях, хотя они либо встречаются в изданиях, к которым политологи обращаются нечасто, либо отрывочны и поверхностны. Наука о международных отношениях уделяет этой проблематике намного меньше внимания как объекту анализа, а факты порой используются непоследовательно и в неверной, с точки зрения демографии, интерпретации.

Как правило, в науке о международных отношениях народонаселение учитывается лишь как фоновый фактор. Между тем крупные демографические процессы давно стали непосредственным объектом международных отношений — как на межнациональном, так и на глобальном уровне — или могут в будущем войти в сферу многосторонней дипломатии и международного регулирования. В целом можно утверждать, что проблемы народонаселения чаще являются объектом международных отношений, чем науки о международных отношениях.

Как любое обобщение, предложенная констатация верна лишь частично. Миграцию изучают все общественные науки. Сила демографического взрыва в странах глобального Юга такова, что наука о международных отношениях не могла его полностью игнорировать — хотя бы в той мере, в какой практикам нужен научный анализ изучаемых ими проблем. При этом противоположная ситуация на глобальном Севере и в ряде развивающихся стран сегодня остается без должного внимания, хотя много десятилетий назад этой проблематикой плодотворно занимались именно в политологическом ключе.

Из демографических процессов и соответственно объектов демографического анализа в науку о международных отношениях относительно хорошо интегрированы три пересекающиеся темы: результаты насилия (военные потери, масштабы репрессий и геноцида, потоки беженцев и перераспределение населения в результате захвата территорий), мирные международные миграции (временная трудовая, переселенческая, воссоединение семей) и демографический взрыв в развивающихся странах.

Особняком стоит проблематика смертности, которая распадается на две сферы. Одна из них охватывает вопросы улучшения здоровья населения и снижения смертности в бедных странах как самостоятельную цель международного сообщества и важнейший компонент человеческого развития. Здоровье и смертность являются объектами трех из восьми целей тысячелетия, принятых на саммите 2000 г. В другой сфере политологических интересов — уникальная сверхсмертность в России как результат политической истории страны в ХХ в.1, а также показатель ее социальной и институциональной слабости^2. Поскольку смертность является результатом состояния здоровья и катастрофических факторов, выходящих далеко за рамки демографии, мы ограничимся вышеприведенной краткой характеристикой.

Международным миграциям посвящены включенные в этот раздел статьи Лорена Макларена и Йосси Шайна, а также Аарона Барта. Столь высокая пропорция этой проблематики объясняется непосредственной актуальностью международных миграций и тем, что они издавна являются объектом международного регулирования. При этом отсутствие в разделе о проблемах народонаселения собственно демографических характеристик международной миграции неоправданно, поскольку западная литература, в том числе и политическая, по этой теме обильна^3.

При всей социально-культурной, экономической и политической важности международных миграций их роль в воспроизводстве населения абсолютного большинства стран невелика. Демография изучает в первую очередь естественное воспроизводство численности и структуры населения. Рождаемость и смертность не стабильны, но инерционны в том смысле, что интенсивность этих процессов в отсутствие катастроф изменяется плавно и медленнее, чем происходят сдвиги в большинстве внутренних социальных и экономических процессов, а также международных отношениях. Эта инерционность облегчает анализ и прогнозирование, но в то же время возникает соблазн вынести естественное воспроизводство населения за скобки другой проблематики — как часть «окружающей среды». Обычно так и делается, пока действительность в образе демографического упадка или, наоборот, взрыва не поднимает численность и динамику населения в круг злободневных проблем.

В истории этот процесс имеет волнообразный характер. В XVIII–XXI вв. интерес к воспроизводству населения обострялся трижды. В Европе XVIII — первой трети XX в. актуальной темой был «демографический упадок», во второй половине XX в. отмечен интерес к демографическому взрыву на глобальном Юге, а в настоящее время — к старению населения и начавшейся депопуляции глобального Севера. Причем вторая и третья фазы частично пересекаются, усугубляя дифференциацию демографических процессов в мире. У каждой из этих фаз есть выраженные международные аспекты, в которых больше особенного, чем общего. Николас Эберстадт вводит читателя в проблематику третьей фазы, которая объективно началась примерно четверть века назад, но стала осознаваться сравнительно недавно и пока лишь потенциально может стать объектом международных отношений. Ниже мы остановимся на первых двух фазах, причем наибольшее внимание уделим фазе демографического взрыва, поскольку он продолжается и является реальным предметом национальной политики и международных отношений.

Демографические процессы образуют в жизни обществ множество прямых и обратных связей, т.е. детерминант и последствий демографических тенденций. Подробно остановиться на всех таких связях в небольшой статье невозможно — даже структурированное их перечисление создало бы впечатление о чрезмерно амбициозных планах автора. Да это и не нужно. Связь воспроизводства населения отдельных стран и международных отношений опосредована цепочками разной длины. Таких цепочек немало, но они сливаются в три «потока»: концептуализация роли демографической динамики в долгосрочных экономических и экологических процессах, возможности адаптации и активного воздействия. Ниже мы попытаемся охарактеризовать первый и третий «потоки» в странах с низкой рождаемостью и соответственно медленным или отрицательным ростом населения. Речь пойдет о Европе и, в более общем ключе, о глобальном Севере. Нам показалось полезным сначала обратиться к истории столетней давности, потому что эта тема важна для понимания того, что происходит сейчас, но основательно забыта. Затем мы попытаемся дополнить интересный и актуальный анализ Эберстадта рассмотрением некоторых аспектов возможной адаптации этих стран к предопределенной на десятилетия демографической динамике.

Хенрик Урдаль задается вопросом о том, повышает ли быстрый рост населения давление на природные ресурсы, способствуя тем самым возникновению вооруженных конфликтов? Его анализ подробен и глубок, он полезен специалистам в области международных отношений, но последствия быстрого роста населения глобального Юга данной темой не исчерпываются. В таком контексте необходимо охарактеризовать демографическую политику в развивающихся странах. Это многогранный вопрос, в котором международные аспекты занимают ведущее место, а его развитие имело немало элементов интриги.

Демографическая стагнация и депопуляция

«Сила суверена в числе его подданных» — по очевидным причинам на протяжении веков это было общепринятой максимой. Однако еще в древности связь населения и государственной мощи не была ни линейной, ни постоянной. Так, эффективная политическая организация и военное искусство позволяли греческим городам-государствам систематически побеждать персидские армии. Для идеальной республики Платон предлагал демографический оптимум, а не демографический максимум. История становления Римской республики и расцвета империи также ярко демонстрирует приоритет социальных и институциональных факторов над демографическими. Но на более позднем этапе демографический фактор проявился: прекращение роста населения и притока рабов в условиях противостояния с многочисленными германскими племенами стало одной из причин упадка и крушения Рима^4.

Впоследствии христианская заповедь «расти и размножайся» на протяжении веков оставалась важной частью европейской традиции, но это вовсе не означало, что население всегда было главным фактором силы. Технологически и организационно развитые Нидерланды создали большую империю, а сравнительно малонаселенная Британия возглавила мир, над которым не заходило солнце. При этом демографический вопрос стал играть существенную, а подчас и очень большую роль во взаимоотношениях стран (особенно сопредельных), находившихся на близких уровнях экономического развития.

В той мере, в какой военная сила обусловлена численностью армии и действует всеобщая воинская повинность, призывные контингенты определяют границы геополитических претензий и выступают фактором военного планирования. В истории Европы случалось, что демографическая стагнация в своей стране на фоне демографического роста у недружественных соседей остро воспринималась общественным мнением и правительствами — и как проявление неблагополучия нации, и как негативный геополитический фактор.

Начиная с XVIII в. торможение роста населения Франции вызывало единодушное осуждение во всем спектре политических взглядов и экономических школ: от теоретиков абсолютизма до либералов и радикалов, от меркантилистов до физиократов. Не будет преуменьшением утверждение, что в период после Франко-прусской войны 1870–1871 гг. до Второй мировой войны эта тема была в центре политической жизни. Депопуляция (реальная, вымышленная или грозящая) воспринималась как симптом и причина упадка нации, которая была вынуждена ограничить размеры армии, стать уязвимой и давать повод для агрессии, превратиться в заложницу международных союзов, ограничить свое международное влияние и всемирное значение своей культуры^5.

Хотя немалая часть этих аргументов была лишена оснований, военные опасения были оправданны. В конце XVIII в. Франция была самой населенной страной Европы. К началу XX в. на первом месте оказалась Германия — как вследствие объединения, так и в результате внушительного естественного прироста населения. Перед Первой мировой войной соотношение числа мужчин призывного возраста во Франции и Германии составило один к трем, в результате чего Франция была вынуждена ставить под ружье две трети мужчин призывного возраста, включая негодных к строевой службе, для того чтобы сравняться с Германией, где призывалась лишь четверть^6. Демографический фактор побудил к организации воинского призыва в колониях и был одним из сильных аргументов в пользу широкомасштабной механизации армии^7. Есть основания считать, что он сыграл роль в принятии решения о строительстве линии Мажино^8.

Разгром Франции в 1940 г.9 многие приписывали именно «демографической слабости». Премьер-министр Клемансо утверждал, что, как бы ни были тверды условия Версальского договора, Франция обречена из-за своего демографического упадка^10, а премьер-министр Пуанкаре считал, что международная нестабильность и снижение рождаемости тесно взаимосвязаны^11. Содержащий сильные пронаталистские меры семейный кодекс был принят во Франции в 1939 г. и впоследствии стал чуть ли не единственным направлением социальной политики, над совершенствованием которого совместно работали все политические силы страны.

Франция надолго опередила другие страны в падении рождаемости, а также намного раньше пережила замедление роста населения и столкнулась с угрозой его сокращения. Она стала единственной крупной демократической страной, принявшей перед Второй мировой войной доктрину государственного пронатализма. А в тоталитарных режимах максимизация роста населения становилась государственной политикой сразу после прихода фашистов к власти^12. Немецкий нацизм инкорпорировал предложенный на рубеже веков принцип «жизненного пространства» (Lebenstraum), в соответствии с которым численность населения по отношению к территории дает достаточное основание и право на территориальную экспансию^13. Схожие идеи легли в основу программ итальянского фашизма^14 и испанского фалангизма^15.

После Второй мировой войны ситуация изменилась. В течение нескольких десятилетий демографическая динамика в странах Запада считалась приемлемой. Во-первых, депопуляции нигде не произошло. Более того, многие страны пережили беби-бум (1955–1966 гг.), временно взвинтивший рост населения и надолго омолодивший возрастные структуры стареющих западных обществ. Во-вторых, в мирной объединявшейся Европе угасли тревоги по поводу соотношения темпов роста населения бывших противников. В-третьих, быстрый технологический процесс и рост благосостояния с запасом перекрывали отрицательные последствия демографической стагнации. В-четвертых, возобладавший либерально-гуманистический подход плохо мирился с этатизмом в семейном строительстве, когда государство вмешивается в репродуктивное поведение индивидов, для того чтобы увеличить число своих подданных. На этом фоне государства всеобщего благоденствия развивали социальные механизмы помощи семье, но не увязывали это с демографическим целеполаганием.

Между тем в последние десятилетия XX в. динамика рождаемости в странах Севера стала развиваться не по тому сценарию, который был ей определен господствовавшей тогда научной парадигмой. Европейская динамика населения, определяющаяся главным образом сверхнизкой рождаемостью, в том числе в таких крупных странах, как Германия, Италия и Польша, характеризуется тем, что в 2015 г. численность трудоспособного населения достигнет пика и потом станет убывать, сократившись к концу века почти на четверть (рис. 1). Это будет иметь глубокие и разнообразные экономические последствия, потребует структурной перестройки экономики, технологических прорывов и институциональных инноваций, в том числе болезненных и радикальных.

Иногда говорят, что перемещение традиционных отраслей в развивающиеся страны с обилием рабочих рук позволит высвободить достаточные трудовые ресурсы современных высокопроизводительных и высокодоходных секторов. Абстрактно экстраполяция уже действующей тенденции и ее использование для восстановления равновесия на рынке труда может показаться привлекательной. Действительно, аутсорсинг может смягчить ситуацию в среднесрочной перспективе (до 2015–2020 гг.), т.е. на сравнительно раннем этапе депопуляции. Однако в последующие десятилетия демографический фактор проявит себя так сильно (причем предотвратить это вряд ли удастся), что даже самой радикальной отраслевой перестройки экономики будет недостаточно, чтобы сохранить ее объем.

Рассмотрим такую гипотетическую задачу применительно к Евросоюзу. Даны: численность трудоспособного населения в 2020 и 2050 гг. и численность занятых в 2012 г. в отраслях, объединенных в две группы — промышленность/сельское хозяйство и сфера услуг. Спрашивается, насколько надо уменьшить число занятых в промышленности и сельском хозяйстве по отношению к уровню 2012 г., чтобы компенсировать сокращение трудоспособного населения и таким образом предотвратить снижение числа занятых в сфере услуг? Ответ: для этого в промышленности и сельском хозяйстве Евросоюза в 2020 г. должно будет работать на 10% меньше людей, чем в 2012 г., а в 2050 г. — на 65% меньше. Поскольку в промышленность входят принципиально неперемещаемые отрасли, в том числе строительство, энергетика, утилизация отходов, обеспечение водой, то требуемое сокращение в перемещаемых отраслях должно быть еще больше. Учитывая, что демографическая ситуация в Евросоюзе неоднородна, параметры «приспособления» тоже будут разными. Положение Италии экстремально. Демографически обусловленное сокращение занятости в промышленности уже к 2020 г. должно составить 39%, а к 2050 г. придется пожертвовать не только всей промышленностью и сельским хозяйством, но и почти половиной (40%) сферы услуг. Этот пример показывает не столько страшные перспективы или заведомо нелепые решения, сколько значимость воспроизводства населения в фазе устойчивой депопуляции, причем в условиях, когда несколько десятилетий формировалось представление, что демографические силы действуют далеко от дома и только в виде демографического взрыва на глобальном Юге^16.

Есть ли другие способы макроэкономической компенсации значительного и длительного сокращения предложения труда? Теоретически они существуют, но их цена может быть очень высокой, а возможности не безграничны. Речь идет о повышении уровня экономической активности, снижении безработицы, увеличении числа рабочих дней и, конечно, производительности труда. Поскольку и демографическая ситуация, и указанные параметры рынка в странах Евросоюза неодинаковы, а изменение условий труда, несомненно, встретит мощное сопротивление трудящихся (чему будет способствовать сам дефицит труда), не ясно, пойдут ли реформы в сторону выравнивания европейского поля или, наоборот, возобладает тенденция к усилению различий и какова в этом случае будет судьба дальнейших интеграционных планов Содружества. Усиление различий может привести к потокам миграций внутри Содружества, которые обернутся нежелательной игрой с нулевым результатом. Расчеты показывают, что подтягивание стран Евросоюза к уже достигнутому максимальному уровню по отмеченным выше параметрам в сочетании со специфическими для них демографическими тенденциями приведет к очень разным результатам. Так, Франция увеличит свой трудовой потенциал, а в Германии и Италии все равно останется очень большой дефицит. Из этого следует, что для предотвращения устойчиво отрицательного макроэкономического роста придется многократно увеличить трудовую миграцию из стран за пределами Евросоюза (рис. 1).

На рисунке также показано, что в США относительно высокая рождаемость позволит поддерживать рост трудоспособного населения почти до конца столетия, не задумываясь об адаптациях. Конечно, может оказаться, что Европа извлечет пользу из своей проблематичной демографии: импульсы сжимающегося рынка труда могут привести к таким благотворным инновациям, какие не будут генерироваться ситуацией «business as usual». Однако на поверхности все же лежит то, что Европа будет постепенно терять относительное количественное преимущество своего рынка труда (сейчас численность трудоспособных граждан в Евросоюзе на 60% больше, чем в США) и потребительского рынка. Таким образом, демография будет сильным фактором меняющейся расстановки экономических сил на глобальном Севере. Надо сказать, что эта тема еще только входит во внешнеполитический дискурс, что объясняется, по-видимому, ее деликатностью, а также тем, что отмеченные выше тенденции относятся в большей степени к будущему, чем к настоящему.

Рис. 1. Численность населения в возрасте 20–69 лет
в Евросоюзе и США в 1950–2100 гг.

Источник: United Nations, Department of Economic and Social Affairs (2013). World Population Prospects: The 2012 Revision. http://esa.un.org/unpd/wpp/unpp/panel_population.htm.

В условиях глобализации, в особенности догоняющего развития, демографический вес глобального Юга приобретает беспрецедентное значение. Понятно, что численность населения развивающейся страны — какой бы большой она ни была, становится фактором ее экономической мощи не всегда, а только по достижении некоторого уровня экономического развития. Когда экономика демографических гигантов топталась на месте (в Китае — до 1980-х годов, в Индии — до 2000-х годов), их совокупное население составляло более трети глобального, но это мало отражалось на скромной роли в мировой экономике. Более того, быстрый демографический рост (в 1950–1980 гг. население Китая росло на 9–21 млн человек в год, а население Индии в течение второй половины XX в. ежегодно возрастало на 5–15 млн человек) считался и в действительности был тормозом экономического развития и социальных преобразований.

Достигнутые впоследствии двузначные темпы экономического роста перевернули ситуацию: население стало фактором производства, а пока скромный удельный вес среднего класса обернулся колоссальным внутренним рынком.

Огромное население Китая (1,4 млрд человек — такое же, как население всей планеты в середине XIX в.) стало крупнейшим геополитическим фактором (табл. 1). В условиях беспрецедентных темпов экономического роста оно сделает страну лидером в мировой экономике, причем в близкой перспективе и с большим отрывом. Уже сейчас Китай производит одну десятую всей мировой продукции, хотя по производительности труда КНР отстает не только от всех развитых стран, но от полутора десятков развивающихся. Это простое, «механическое» следствие демографического веса страны. Экстраполяция трендов роста ВВП на душу населения и демографического роста в 2000-х годах показывает, что уже через пять лет экономика Китая превзойдет по объему американскую, а к 2025 г. станет вдвое больше американской. Есть прогнозы, что ориентированный на экспорт экономический бум в Китае пойдет на спад. Однако, даже если внешнеторговые условия действительно ухудшатся, повышение благосостояния сотен миллионов людей сделает рост внутреннего рынка мощным локомотивом экономического роста.

Таблица 1

Население и валовой внутренний продукт в Китае и США, 2012 г.

Страна

ВВП на душу населения

Население

ВВП (объем)

Тыс. долл.

Ранг

Млн чел.

Ранг

Доля в населении мира, %

Млрд долл.

Ранг

Доля в мировом ВВП, %

Китай

6

83

1,351

1

19,4

8,227

2

10,6

США

52

9

314

3

4,5

16,245

1

20,9

Источник: Всемирный банк (2014). Http://databank.worldbank.org.

Демографический взрыв

В 1960-х годах XX в. вследствие быстрого снижения смертности при постоянной или медленно снижающейся рождаемости в абсолютном большинстве стран Азии, Африки и Латинской Америки увеличились и до того высокие темпы роста населения (рис. 2). Поскольку большинство мирового населения было сосредоточено в этих регионах, ускорение их демографического роста выразилось в глобальном демографическом взрыве. В период с 1950 по 1980 г. население мира возрастало как минимум на 20% каждые 10 лет, причем абсолютные приросты увеличивались с 500 млн человек в 1950-х годах до 658 млн в 1960-х и 757 млн в 1970-х^17.

На рубеже 1950-х и 1960-х годов демографический взрыв стал одной из самых идеологически окрашенных тем во взаимоотношениях Юга и Запада. Это сейчас ясно, что если страна бедна и ее экономика растет медленно или даже топчется на месте, то быстрый рост населения может сделать ее беднее; если же страна быстро развивается, то и большая численность населения, и его быстрый рост, и торможение этого роста могут стать позитивными факторами развития. А в 1970–1980-х годах по этому вопросу велись ожесточенные дискуссии. Лозунги об империалистическом вмешательстве во внутренние дела развивающихся стран, подмене задач борьбы с неоколониализмом программой подавления демографического взрыва были обусловлены как отсутствием твердых фактов, так и господствовавшим состоянием умов раннего постколониального периода, равно как и тем, что неомальтузианство озвучивалось американским правительством и американскими частными фондами.

С начала 1970-х годов Движение неприсоединения (а затем и Группа 77) объединило усилия с коммунистическими государствами в борьбе с мальтузианскими утверждениями о негативном характере последствий быстрого роста населения. Эти утверждения характеризовались как инструмент империализма, неоколониализма и гегемонии Запада, причем порой «мальтузианство» служило одним из главных обвинений Юга против Севера.

Даже Индия, проводившая с начала 1950-х годов политику сдерживания роста населения в стране, на международной арене проявляла солидарность с господствовавшей идеологией Движения неприсоединения и Группы 77. Европейские правительства избегали полемики, не желая антагонизировать развивающиеся страны по вопросу, который они считали одновременно противоречивым и не поддающимся решению.

На фоне и вопреки антимальтузианской риторике постепенно набирал силу консенсус, в соответствии с которым быстрый рост населения ограничивает накопления, усиливает аграрное перенаселение, увеличивает давление на государственный бюджет, имеет отрицательные экологические последствия.

Красной нитью популярной книги «Пределы роста»18 и последующих докладов Римскому клубу был полученный методом системной динамики вывод о разрушительном влиянии роста населения и промышленного производства на обеспеченность продовольствием и исчерпаемыми природными ресурсами, а также на равновесие глобальных экологических систем. «Пределы роста» стали настолько знамениты, что трудно найти сколько-нибудь авторитетное исследование глобальной проблематики — будь то в макроэкономическом, философском или политическом ключе, — которое не поддерживало бы это произведение или не полемизировало с ним. В отношении продовольствия и ресурсов логика системного подхода соответствует мальтузианству.

Логическая связь между ростом населения и антропогенным изменением климата была иной. Эта тема остается эзотерической как в демографии, так и в других дисциплинах, хотя приведенная ниже аргументация способствовала бы более продуктивному диалогу и более тесному сотрудничеству стран, разделенных по оси Север–Юг. Чем нас больше, тем больше мы производим (или потребляем, здесь первичность курицы или яйца неважна); чем больше производим, тем больший объем углекислого газа генерируем. При этом подходе эмиссия парниковых газов антропогенного происхождения прямо пропорциональна численности населения, где коэффициент пропорциональности задается душевым уровнем производства и технологией. То, что эффект демографического роста опосредуется производством, не должно отрицать его значения. Образ следа полезен для отображения трехсторонней взаимосвязи факторов, определяющих антропогенную эмиссию как углекислого, так и других парниковых газов. Экологический след индивида в виде промышленных и транспортных выбросов углекислого газа в богатых странах намного глубже, чем в бедных, в то время как численность населения бедных стран впятеро больше «золотого миллиарда» и растет намного быстрее. Рост душевого потребления (производства) ведет к углублению следа, что может быть компенсировано «зелеными» технологиями, в то время как замедление роста населения тормозит увеличение числа следов. Кроме того, более быстрый рост населения в регионах с меньшей удельной (в расчете на душу населения) эмиссией сокращает глобальную удельную эмиссию.

По-видимому, связь между антропогенной эмиссией парниковых газов не так прямолинейна, как это следует из приведенного выше рассуждения. Дело в том, что в той мере, в какой замедление роста населения способствует экономическому росту, экологический след среднего человека углубляется. Однако это соображение способно лишь изменить форму функции, не изменив ее градиента^19. Модель декомпозиции показывает, что в течение нашего столетия рост населения будет определять более трети роста эмиссии углекислого газа во всем мире и половину роста эмиссии в развивающихся регионах, причем замедление роста населения к концу столетия вдвое сократит его вклад в рост эмиссии^20. Это согласуется с наблюдением, что в течение 20 лет каждый процент роста населения в 93 странах был связан с 1,3% роста объема эмиссии углекислого газа^21. Несмотря на то что Межправительственная группа экспертов по изменению климата включает демографические процессы в число фундаментальных факторов изменения климата, на политический уровень рассмотрение этого вопроса не выходит. Вероятно, причиной является желание ограничиться обсуждением потребления, производства и технологий, оставив за скобками идеологически напряженную тему. Между тем такое привлечение могло бы способствовать включению развивающихся стран в обязательные соглашения типа Киотского протокола. Кроме того, опасение сорвать договорный процесс из-за демографии сильно преувеличено, поскольку основано на устаревших представлениях, ведь абсолютное большинство правительств развивающихся стран более не оспаривает западную парадигму и проводит активную демографическую политику.

Необходимость и возможность направленной на снижение рождаемости демографической политики определяется такой цепочкой аргументов [1]: 1) высокая рождаемость вызывает быстрый рост населения (демографический взрыв); 2) быстрый рост населения порождает много проблем на национальном и глобальном уровнях; 3) снижение рождаемости — универсальный процесс, вызываемый изменением потребностей в детях в результате модернизации; 4) для перестройки репродуктивного поведения не обязательно вмешательство извне, однако такое вмешательство может создать более благоприятные условия для реализации новых репродуктивных установок и поэтому 5) снижение рождаемости можно ускорить, причем 6) соответствующая демографическая политика, как правило, является культурно приемлемой, недорогой и эффективной, а 7) международная помощь может сыграть роль триггера национальных усилий и серьезно поддержать их на первом этапе.

В принципе эти аргументы хорошо доказаны, однако каждый из них на протяжении десятилетий вызывал яростную идеологическую борьбу. Если бы противникам этой парадигмы удалось блокировать практические решения, демографический взрыв на глобальном Юге растянулся бы надолго и цена этого была бы немалой. Однако им это не удалось: одна развивающаяся страна за другой принимали демографические программы, заимствуя готовые шаблоны, но нередко совершенствуя их с учетом чужого опыта, что облегчало диффузию. Большинство развивающихся стран втянулось в эту деятельность, которая почти повсеместно принесла желаемые результаты, т.е. подхлестнула спонтанное снижение рождаемости.

Соединенные Штаты Америки стали наиболее последовательным и влиятельным сторонником подхода, в соответствии с которым быстрый рост населения тормозит экономическое развитие и дестабилизирует развивающиеся страны. Oфициальные круги США аргументировали необходимость снижения рождаемости в развивающихся странах требованиями национальной безопасности и геополитическими интересами Вашингтона. Разработка американской правительственной концепции роста населения развивающихся стран прошла несколько этапов, причем соответствующие документы с самого начала разрабатывались на высоком уровне. Впервые этот вопрос рассматривал в 1959 г. Президентский комитет по военному сотрудничеству. Доклад комитета призывал к рассмотрению быстрого демографического роста через призму национальной безопасности США и рекомендовал разработать практические программы в этой области. Президент Д. Эйзенхауэр согласился с важностью проблемы сдерживания роста населения развивающихся стран, но отклонил рекомендации комитета. Президент Дж. Кеннеди также отверг аналогичные предложения (1963 г.) военного Комитета по усилению безопасности свободного мира под председательством генерала Л. Клея. По мнению Кеннеди, любая кампания американского правительства по ограничению численности населения государств третьего мира создала бы впечатление расового империализма. Подготовленный в 1970 г. для президента Р. Никсона меморандум вновь рекомендовал придать международной деятельности в области народонаселения приоритетный статус. Впоследствии проблематика демографического взрыва действительно оказалась в фокусе внимания ведомств, отвечающих за разработку внешней политики Соединенных Штатов. При этом первоначально наряду с отрицательными рассматривались и положительные последствия этого явления. Утверждалось, что быстрый демографический рост вызывает увеличение спроса на продовольствие, на рынке которого США занимали почти монопольное положение. В сочетании с предполагавшимся похолоданием климата в Северном полушарии это будет способствовать даже большему укреплению доминирующей роли Соединенных Штатов, чем факторы, действовавшие в первые годы после окончания Второй мировой войны^22.

Однако в тот период уже возобладало мнение, что быстрый рост населения в развивающихся странах в целом противоречит национальным интересам США. Наиболее значимым документом в этой области стал обширный (более 200 страниц) доклад «Последствия роста мирового населения для безопасности и зарубежных интересов Соединенных Штатов»23, представленный президенту Дж. Форду. Доклад подготовил Национальный совет безопасности под руководством Г. Киссинджера с участием ЦРУ, Госдепартамента, Агентства международного развития, министерств обороны и сельского хозяйства. Логика этого документа состояла в том, что быстрый рост населения, высокая доля молодежи, интенсивные внутренние миграции и растущее стремление эмигрировать тормозят экономический рост и подрывают политическую стабильность в странах, в развитии которых заинтересованы Соединенные Штаты. Рост демографического давления особенно опасен в крупных странах–производителях минерального сырья, а также в государствах–стратегических союзниках. В докладе перечисляются приоритетные страны: Бангладеш, Бразилия, Египет, Индия, Индонезия, Колумбия, Мексика, Нигерия, Пакистан, Таиланд, Турция, Эфиопия, Филиппины; в то время эти страны обеспечивали половину глобального прироста населения. По мнению авторов доклада, рост населения создает угрозу мировым экономическим, политическим и экологическим системам.

Последовательность американской позиции и ее материального воплощения была прервана почти на десятилетие. Р. Рейган выиграл президентские выборы 1982 г. во многом благодаря поддержке консервативного межпартийного движения защитников «права на жизнь» (right-to-lifers), главной целью которого был запрет абортов. Придя к власти, Рейган повел лобовую атаку в конгрессе с целью отмены решения Верховного суда 1973 г., легализовавшего аборты в стране. Это не удалось, и в 1984 г., наиболее вероятно в целях компенсации этого внутриполитического поражения изменением внешнеполитического курса, позиция администрации изменилась на 180о по двум направлениям одновременно. В противоположность прежней доктрине было заявлено, что рост населения нейтрален для экономического роста^24, причем, как это ни забавно, новый дискурс очень близко повторял позицию СССР и его сателлитов. Вторым направлением была жесткая критика программ демографической политики в развивающихся странах под ложным предлогом, что эти программы способствуют распространению абортов. Эта ошибка, дорого стоившая многим развивающимся странам, была исподволь исправлена администрацией Б. Клинтона.

Американская позиция стала главным мотором ширившейся в конце 1960-х—1970-х годах международной деятельности по распространению в развивающихся странах программ планирования семьи. Наряду с двусторонними проектами Агентства международного развития и долгосрочными программами частных фондов США на протяжении десятилетий были главным донором международных межправительственных организаций, оказывающих содействие развивающимся странам в разработке и реализации демографической политики.

В настоящее время только 7 из 136 развивающихся государств не оказывают прямой государственной поддержки программам планирования семьи^25. Примерно половина развивающихся стран, оказывающих такую поддержку, делают это из демографических соображений, а в публичных обоснованиях программ планирования семьи, осуществляемых другой половиной государств, превалируют соображения репродуктивного здоровья. Это различие несущественно для демографического результата. Когда государство прямо декларирует цель снижения рождаемости, масштабы этого снижения больше, чем в случае исключительно недемографического целеполагания программ планирования семьи. Так, в странах, декларировавших цель снижения рождаемости, коэффициент суммарной рождаемости снизился за 1976–2011 гг. в среднем на 3,2 ребенка на женщину, в то время как невмешательство было связано с сокращением рождаемости на 2,1 ребенка на женщину, а в 12 странах, заявлявших о своем стремлении повысить рождаемость, она сократилась на 1,6 ребенка на женщину. Хотя прямые данные по этому вопросу отсутствуют, можно предположить, что решимость снизить рождаемость проявляется в бóльших ассигнованиях на программы планирования семьи и их большей поддержке другими способами.

В глобализации конструктивного отношения к демографической политике в развивающихся странах большую роль сыграла Организация Объединенных Наций. Главным достижением серии всемирных конференций ООН по народонаселению (1974, 1984 и 1994 гг.)26 была легитимация самой проблематики народонаселения как объекта международного подхода и глобального консенсуса. Идеологическая ангажированность дискуссий об отношении к быстрому росту населения и необходимости его сдерживания всегда препятствовала признанию этими глобальными форумами принципиального положения о том, что быстрый рост населения является отрицательным фактором. Несмотря на скоординированные и неоднократные попытки ряда влиятельных государств включить в принятые всемирными конференциями планы действий положение о том, что программы планирования семьи являются фактором социально-экономического развития, добиться консенсуса по этому вопросу не удавалось. Программы планирования семьи получили благословение международного сообщества как инструмент обеспечения прав человека и способ достижения репродуктивного здоровья. Более того, ООН стала крупнейшим донором технической помощи в этой области.

В целом мировому сообществу удалось справиться с демографическим взрывом (рис. 3). Причина этого глобального демографического перехода — в сочетании разноплановой модернизации (сокращение детской смертности, рост образовательного уровня, урбанизация) с широким распространением программ планирования семьи, главное свойство которых заключается в обеспечении (при очень скромных финансовых потребностях) женщин способами привести свое репродуктивное поведение в соответствие со снизившейся потребностью в большом числе детей и сократившейся необходимостью в еще большем числе рождений. Население глобального Юга будет увеличиваться по меньшей мере до конца века, но затухающими темпами — пока не выработается демографический потенциал, накопленный вследствие взрывообразного роста населения в течение нескольких десятилетий.

Рис. 3. Суммарная рождаемость в группах стран в 1950–2010 гг. (количество детей на женщину)

Источник: United Nations, Department of Economic and Social Affairs (2013). World Population Prospects: The 2012 Revision. Online Database http://esa.un.org/unpd/wpp/unpp/panel_population.htm.

Глобальный успех не должен заслонять того факта, что в этой области остаются и очаги серьезных конфликтов. Демографический переход в Африке к югу от Сахары задержался на несколько десятилетий, что чревато серьезными опасностями. Например, население Нигерии составляет (на 2013 г.) 174 млн человек. Уровень рождаемости в стране — 6 детей на женщину. Если представить невероятное — сохранение этого уровня, то в 2100 г. в стране будет 3,294 млн жителей. Если рождаемость будет падать в соответствии со средним вариантом прогноза ООН, то в конце века население Нигерии составит 1,262 млн человек — столько, сколько жило в Китае в 1998 г. Трудно представить, что ограниченных ресурсов страны хватит на такое количество людей. Следовательно, равновесие может восстановиться только нежелательными способами — через масштабный голод, эпидемии или насильственную миграцию в сопредельные страны. Значит, выход следует искать в ускоренном снижении рождаемости. Обобщение опыта стран, завершивших демографический переход или далеко в нем продвинувшихся, позволяет сформулировать гипотезу быстрого снижения рождаемости. Согласно расчетам на ее основе, численность населения Нигерии в 2100 г. составит 644 млн человек. Но и этого вряд ли достаточно, чтобы избежать гуманитарной и экономической катастрофы. Вероятно, ответ лежит в повторении опыта стран, прошедших демографический переход с рекордной скоростью. Таких стран четыре: Китай, Бангладеш, Алжир и Иран. Обобщив опыт их социального развития и осуществления демографической политики, можно будет выработать жизнеспособную модель. Насколько Нигерия захочет и сможет пойти по этому пути, зависит как от нее самой, так и от готовности международного сообщества оказать широкомасштабную помощь.

Демографические аспекты международной миграции

Миграция обусловлена поиском лучших возможностей в плане образования и трудоустройства; стремлением к воплощению личных амбиций; бегством от нищеты, политической нестабильности, конфликтов и нарушений прав человека; а также вынужденным перемещением из-за стихийных бедствий и антропогенных катастроф^27. В докладе Целевой группы системы ООН по повестке дня в области развития на период после 2015 г.28 о миграции говорится как об одной из важных демографических тенденций, которые могут повлиять на национальные усилия в области развития и международные отношения.

В 2013 г. число международных мигрантов в мировом масштабе достигло 232 млн человек. Хотя этот показатель увеличивается опережающими темпами по сравнению с ростом населения планеты, их доля в среднем остается скромной — 3,1%. Но эта доля, экономическое положение и общественно-политическая роль иммигрантов в странах приема сильно варьируются. Так, число переселенцев в США — «нации иммигрантов», по словам Дж. Кеннеди, увеличилось с 1960 г. почти вдвое и достигло 46 млн человек, или 15% населения. Этот уровень на протяжении очень длительного времени типичен для страны, где сложился плавильный котел, в целом более эффективно интегрирующий иммигрантов в общество, чем это удается европейским странам и России. С другой стороны, в культурно однородной Японии 2,4 млн иммигрантов (существенно больше, чем обычно предполагают, не обращаясь к надежным источникам) составляют менее 2% населения и пользуются крайне малым влиянием в экономической и политической жизни.

Существуют аргументы в пользу того, что международная миграция может приобрести роль клапана или трубы между сообщающимися сосудами растущих и убывающих популяций, что связано с непременным грандиозным ростом ее объема и изменением механизмов ее регулирования. Эта тема пробивает дорогу в демографию, но отсутствует в науке о международных отношениях, где были бы уместны скорее выводы, чем демографическая методология. На наш взгляд, причиной этого является осторожность политологов, обычно считающих, что заниматься прогнозами с горизонтом в десятки лет опасно для репутации. Кроме того, демографически детерминированные изменения в существующих механизмах управления международной миграцией могут оказаться столь принципиальными, что рассуждать о них заранее кажется преждевременным.

В странах приема демографическое значение миграции намного больше, чем доля мигрантов в населении. Чистый приток переселенцев, определяемый как разница между числом иммигрантов и эмигрантов, становится все более важным компонентом совокупных изменений в численности населения во многих странах, в особенности в развитых регионах. В Европе, где с 1990-х годов смертность превышает рождаемость, чистый приток мигрантов компенсирует снижение численности населения. Численность населения Европы в 2010 г. была на 4% больше, а США и Канады — на 10% больше, чем если бы иммиграция прекратилась на предшествовавшие два десятилетия. С другой стороны, в развивающихся странах с большим и средним населением чистый отток мигрантов не оказывает существенного влияния на его численность. Тем не менее миграция играет большую роль в воспроизводстве определенных групп населения, например, людей с высшим образованием. Однако есть основания полагать, что экономические потери от утечки мозгов часто преувеличиваются, в то время как денежные переводы мигрантов на родине приобрели положительное значение как источник существования большого числа людей, твердой валюты и капитальных ресурсов для предпринимательства. Общий объем этих трансфертов сравнительно давно превысил суммарную официальную помощь развитию, а в некоторых беднейших странах составляет десятки процентов ВВП.

Ставшее привычным старение населения и более свежие тенденции депопуляции в Европе, Японии и в недалеком будущем в наиболее успешных странах объективно превращают миграцию в дополнительную меру, а может быть, и альтернативу охарактеризованным выше требованиям экономической и институциональной адаптации. Демографические масштабы «замещающей миграции» были оценены сравнительно давно (1988–2002 гг.)29, причем различия между оценками незначительны, а будущие пересмотры также не смогут изменить порядок цифр. Под «замещающей миграцией» понимается такой приток мигрантов, в котором нуждается страна, чтобы предотвратить сокращение численности и старение населения.

Согласно оценкам ООН, без иммиграции сокращение численности населения во всех развитых странах, Корее и Китае неизбежно. Уровень рождаемости там может несколько повыситься, но представляется маловероятным, что этого будет достаточно для обеспечения воспроизводства населения в обозримом будущем. Величина замещающей миграции, необходимая для предотвращения депопуляции, варьирует по странам в зависимости от их демографического прошлого.

Таблица 2

Реальная и замещающая миграция в первой половине XXI в., млн чел. в год

Евросоюз

Россия

США

Нетто-миграция в 2000–2012 гг.

1,1

0,3

1,0

Поддержание общей численности населения на уровне 2000 г.

0,9

0,5

0,1

Поддержание численности населения в возрасте 15–64 лет

1,6

0,7

0,4

Предотвращение старения населения

14,5

11,9

5,1

Источники: United Nations. Department of Economic and Social Affairs (2002). Replacement Migration: Is it a Solution to Declining and Ageing Populations; United Nations. Department of Economic and Social Affairs/UNICEF (2014). Migration Profiles Common Set of Indicators. http://esa.un.org/MigGMGProfiles/indicators/indicators.htm.

В табл. 2 приведены результаты по России, США и Евросоюзу^30. Лишь 10% нынешнего потока иммиграции в США удовлетворят потребность в замещении, потому что в США высоки и рождаемость, и иммиграция. Нынешний уровень миграции в Евросоюз (1,1 млн человек в год) тоже значительно перекрывает его будущие демографические потребности, если под ними понимать недопущение депопуляции. А России для этого понадобится на 0,2 млн человек повысить свою 13-летнюю среднюю.

В силу того, что сокращение численности населения в трудоспособном возрасте происходит быстрее, необходимые объемы замещающей миграции больше. Для этой цели Евросоюзу придется увеличить поток мигрантов почти наполовину, а России — более чем вдвое по сравнению с прошлым. Между тем США и для этой цели хватит с лихвой освоенного миграционного «ресурса». Заметим, что если демографическое целеполагание заменить экономическим, понимая под ним предотвращение падения ВВП и учитывая отмеченные выше возможности расширения предложения труда, то оказывается, что необходимые масштабы увеличения миграции хоть и значительны, но выполнимы, не требуют радикального изменения мира, каким мы его знаем. Иначе обстоит дело, если задаться целью ответить на падение рождаемости и рост продолжительности жизни не адаптацией общества к своему старению, а замещающей миграцией. Тогда оказывается, что цифры заведомо «неподъемны», а расчеты — насмешка над здравым смыслом. В известном смысле так оно и есть, поскольку соответствующий сценарий и был сформулирован таким образом, чтобы ясно очертить границы возможного.

Демографические процессы являются самым предсказуемым социальным срезом меняющегося мира. Дело в том, что переписи проводятся практически везде, воспроизводство населения хорошо измерено, а демографические процессы изменяются относительно медленно и в устойчивых направлениях. Неспециалисты часто преувеличивают элемент непредсказуемости в демографии и потому нередко опасаются использовать долгосрочные прогнозы. Между тем природа демографических процессов и особенности демографии как дисциплины таковы, что грамотный прогноз динамики населения крупной страны с горизонтом в 20 лет на два порядка надежнее, чем экономический прогноз на год вперед. Иными словами, оценки и прогнозы населения, его структурных характеристик и трендов воспроизводства могут и должны быть использованы в полной мере другими дисциплинами и, в частности, наукой о международных отношениях. С другой стороны, проблемы, создаваемые динамикой населения и переплетением демографических процессов с множеством социальных, экономических и экологических сдвигов, таковы, что их игнорирование, в особенности наукой и практикой международных отношений, чревато серьезными ошибками анализа и решений.

Примечания

1 См., напр., Conquest R. (1986). The Harvest of Sorrow: Soviet Collectivization and the Terror-Famine. New York: Oxford University Press; Feshbach M., ed. (1987). National Security Issues of the USSR. Proceedings of the Workshop on National Security Issues after the 27th Party Congress of the USSR. NATO Headquarters, November 6–7. Dordrecht: Martinus Nijhoff.

2 См., напр., Kontrovich V. (2001). The Russian health crisis and the economy. Communist and Post-Communist Studies, vol. 34:2, pp. 221–240; Eberstadt N. (2010). Russia’s Peacetime Demographic Crisis: Dimensions, Causes, Implications. America Enterprise Institute; Marquez P., M. Suhrcke and L. Rocco (2007). Adult Health In The Russian Federation: More Than Just A Health Problem. Heath Affairs, vol. 26:4, pp. 1040–1051.

3 United Nations, Department of Economic and Social Affairs (2013). International Migration Report 2013; United Nations, Department of Economic and Social Affairs (2008). Compendium of Recommendations on International Migration and Development: The United Nations Development Agenda and The Global Commission on International Development Compared.

4 Finley M. I. (1970). Manpower and the Fall of Rome. In The Economic Decline of Empires. Carlo. M. Cipolla, ed., London: Methuen & Co, 1970, pp. 84–91.

5 Spengler, J. J. (1938). France Faces Depopulation. Durham, North Carolina: Duke University Press, 1938.

6 Teitelbaum M. S. and Jay M. Winter (1985). The Fear of Population Decline. Orlando, Florida: Academic Press, Inc.

7 République Française (1937). Journal Officiel: Débats dе la Chambre, 28–29 Janvier.

8 Teitelbaum J. J. and Jay M. Winter. Op. cit.

9 Debré R. and A. Sauvy (1946). Des Français pour la France: Le problème de la population. Paris, Gallinard.

10 République Française (1919). Journal Officiel: Débats du Sénat, 11 Octobre.

11 The Times (1924), 25 April.

12 Glass D. Population Policies and Movements in Europe. Oxford, 1940; Quine M. S. (1996). Population Politics in Twentieth-century Europe: Fascist Dictatorships and Liberal Democracies. London and New York: Routledge.

13 Ratzel F. (1897). Politische Geographie (1897). Munchen and Leipzig: Oldenbourg R. (1966) Der Lebensraum. Eine biogeographische Studie. Darmstadt: Wissenschaftliche Buchgesellschaft, 1966; Kamenetsky, I. (1961) Secret Nazi plans for Eastern Europe: A study of Lebensraum policies. New York: Bookman Associates.

14 Ipsen C. (1996). Dictating Demography. The problem of population in Fascist Italy (1996). New York: Cambridge University Press.

15 Meil G. (2006). The Evolution of Family Policy in Spain. Marriage & Family Review, 39: 3/4, pp. 359–380.

16 Иванов С. Ф. (2013). Международная миграция и миграционная гипотеза демографического прогноза для России. Вестник МГУ: Серия экономическая; Ivanov S. (2010). Demographic and economic factors of labour supply: long-term projections and policy options for France, Germany, Italy and the United Kingdom. Vienna Yearbook of Population Research. Онлайн: http://www.oeaw.ac.at/vid/publications/VYPR2009/abstract_ivanov_demographic_and_economic_factors.html; (2006); Иванов С. Ф. (2006) Трудовая миграция: факторы и альтернативы. Россия в глобальной политике, N3. Онлайн: http://www.globalaffairs.ru/numbers/20.

17 United Nations, Department of Economic and Social Affairs (2013). World Population Prospects: The 2012 Revision. Online Database: http://esa.un.org/unpd/wpp/unpp/panel_population.htm.

18 Meadows, D., и др. (1972). The Limits to Growth: a Report for the Club of Rome’s Project on the Predicament of Mankind. New York: University Books; Turner G.M. (2008). A comparison of The Limits To Growth with 30 years of reality. Global Environmental Change, 18, pp. 397–444.

19 Иванов С. Ф. (2010). Демографические факторы изменения климата. SPERO. 13. Онлайн: http://spero.socpol.ru/docs/N13_2010_08.pdf.

20 Bongaarts J. (2002). Population growth and global warming. Population and Development Review 18:2, рр. 299–319.

21 Shi A. (2000). The Impact of Population Growth on Global Carbon Dioxide Emissions. 1975–1996: Kyoto Revisited. Washington, D. C.: The World Bank.

22 Иванов С. (2011). Снижение рождаемости в странах Юга: политика вокруг политики. Экономический журнал ВШЭ 12. Онлайн: Демоскоп Weekly, N0. 587–588.

23 United States of America. National Security Council (1974). National Security Study Memorandum 200 (April 214): Implications of Worldwide Population Growth for US Security and Overseas Interests. Washington, D. C.

24 United States of America. Department of State (1984). Policy Statement of the United States of America at the International Conference on Population. Population and Development Review 10:3; United States Congress. Subcommittee on International Trade, Finance, and Security Economics (1984) Hearing on Population growth and development in the world economy. Washington, D.C.: United States Congress, 1984.

25 United Nations, Department of Economic and Social Affairs (2013). World Population Policies Database: The 2013 Revision. Online database: http://esa.un.org/poppolicy/wpp_datasets.aspx.

26 United Nations (1975). Report of the United Nations World Population Conference, Bucharest, 19–30 August (United Nations publication, Sales No. E.75.XIII.3); United Nations (1982). Report of the International Conference on Population, Mexico City, 6–14 August (United Nations publication, Sales No.84.XII.8 and corrigenda); United Nations (1994). Report of the International Conference on Population and Development, Cairo, 5–13 September (United Nations publication No. E.95.XIII.18).

27 Организация Объединенных Наций. Экономический и Социальный Совет (2013). Новые тенденции в миграции: демографические аспекты. E/CN.9/2013/3.

28 United Nations (2012). Realizing the future we want for all. New York: United Nations.

29 См., напр., Lesthaeghe с соавт. (1988); Gesan (1994); Lutz (2000).

30 United Nations, Department of Economic and Social Affairs (2002). Replacement Migration: Is it a Solution to Declining and Ageing Populations. New York: United Nations. Исследование охватило Великобританию, Германию, Италию, Республику Корея, Россию, США, Францию и Японию, а также Евросоюз и Европу.

Демографическая динамика и международная миграция

Хенрик Урдаль********

Народ против Мальтуса: еще раз о перенаселении, ухудшении качества окружающей среды и вооруженных конфликтах********

По окончании холодной войны демографические и экологические факторы неизменно занимали ведущее место при обсуждении проблем безопасности. Согласно неомальтузианскому сценарию конфликта демографическое давление на природные возобновляемые ресурсы подталкивает общество к гражданской войне ограниченного масштаба. Оптимисты со своей стороны утверждают, что нехватка продовольствия и других ресурсов, вызванная перенаселением, может стать определяющим фактором экономического развития и упрочения мира в долгосрочной перспективе. Целью количественного межнационального исследования во времени, охватывающего период с 1950 по 2000 г., было выявить обоснованность этих постулатов. Результаты не позволяют однозначно подтвердить или опровергнуть ни один из них. Страны с высокими темпами роста численности населения и урбанизации, а также большие группы беженцев не сталкиваются с повышенным риском возникновения внутреннего вооруженного конфликта. Более того, имеются основания полагать, что нехватка потенциально пахотных земель может оказывать даже миротворческое воздействие. Однако там, где нехватка земельных ресурсов сочетается с высокими темпами роста населения, риск вооруженного конфликта несколько возрастает.

Эта тенденция была особенно заметна в 1970-х годах, т.е. в то десятилетие, когда неомальтузианцы выражали особое беспокойство. Утверждение, что после окончания холодной войны мир вступил в «новую эру нестабильности», когда демографические и экологические факторы угрожают безопасности и стабильности государства, как представляется, не является обоснованным. В целом ни один из постулатов не получил убедительного эмпирического подтверждения. В силу этого делать упор на проблемы безопасности в макрообосновании необходимости сокращения глобального роста населения представляется тоже лишенным оснований.

Введение

Негативные последствия вооруженного конфликта в социальном и общечеловеческом плане крайне велики. Число людей, гибнущих по причинам, косвенно связанным с вооруженными конфликтами, например, из-за недоедания или болезней, которые было легко излечить при доступности лекарств, может значительно превышать количество павших на поле боя^1. В гражданской войне в Демократической Республике Конго в 1998–2001 гг. отношение косвенных и прямых потерь было примерно шесть к одному (Roberts et al., 2003)2. Вооруженный конфликт ухудшает качество жизни людей через негативное воздействие на экономическое развитие и окружающую среду. Коллиер (Collier, 1999) показал, что такой конфликт может уничтожить все экономические завоевания, на достижение которых потребовались десятилетия. Он утверждает, что побочные эффекты продолжают препятствовать экономическому росту в течение длительного периода после прекращения конфликта.

Внутренние вооруженные конфликты и гражданские войны сейчас случаются гораздо чаще, чем межгосударственные. На середину 1990-х годов приходится пик вооруженных конфликтов между странами; при этом количество внутренних конфликтов несколько снизилось — примерно до уровня 1980-х годов. В 2001 г. зарегистрировано 33 внутренних вооруженных конфликта, которые унесли больше жизней, чем 25 сражений с участием 28 различных стран. В одиннадцати конфликтах потери в каждом из них привысили 1000 человек (Gleditsch et al., 2002).

В данной статье рассматривается неомальтузианская обеспокоенность тем, что в странах с быстрорастущим населением положение будет ухудшаться из-за нехватки природных ресурсов, таких как пахотные земли, пресная вода, леса и рыбные запасы, увеличивая тем самым риск возникновения насильственных конфликтов. Хотя неомальтузианцы выражали озабоченность проблемой безопасности еще в 1960-х и 1970-х годах, в 1990-х она приобрела особую остроту. Объясняется это двумя причинами.

Во-первых, в этот период наблюдался всплеск интереса западного общественного мнения к проблемам охраны окружающей среды, а ее активным поборникам удалось увязать их с проблемами безопасности и тем самым перевести их в политическую плоскость (Levy, 1995: 44). Так, в Соединенных Штатах вице-президент Альберт Гор инициировал в 1994 г. создание Специальной комиссии по политической стабильности для выявления экологических, политических и социальных причин краха государств. Во-вторых, окончание холодной войны привело к образованию бреши в политике безопасности, и западные институты национальной безопасности искали способы узаконить свое дальнейшее существование (Gleditsch, 2001: 259)3.

Существует мнение, что после окончания холодной войны значение демографических и экологических факторов как причин возникновения конфликтов возросло. В широко цитируемой статье утверждается, что «Западная Африка становится символом мирового демографического, экологического и социального давления», что потенциально чревато анархией и распадом национальных государств в будущем (Kaplan, 1994: 46). По свидетельству де Сойсы (de Soysa, 2002a: 3), в ряде изданий по экологической безопасности утверждается, что экологические и демографические проблемы представляют собой «новую эпоху нестабильности» после окончания холодной войны.

Большая часть эмпирической литературы по вопросам народонаселения, окружающей среды и конфликтов посвящена исследованию какого-то одного отдельно взятого примера и подвергается заслуженной критике за отсутствие методологической основы. В данной статье неомальтузианские представления подвергаются эмпирической проверке в большой N-модели, охватывающей все государства и зависимые территории в системе международных отношений за последние 50 лет, при этом используется несколько различных показателей демографического давления.

Народонаселение, окружающая среда и конфликты

Мальтус (1803/1992) полагал, что народонаселение возрастает в геометрической прогрессии, в то время как средства к существованию — в арифметической, и что в какой-то момент это вызовет серьезную нехватку продовольствия и людские страдания. Однако ход истории в значительной мере опроверг высказанные Мальтусом идеи.

Производство пищевых продуктов увеличилось в большей степени, чем он предвидел, в то время как население росло медленнее. Тем не менее сама идея, что человеческая популяция не может расти бесконечно, так как в какой-то момент превысит возможности планеты, жива до сих пор. В конце 1960-х и начале 1970-х годов мир захлестнула волна сеющих панику «неомальтузианских» публикаций, предсказывающих разрушение окружающей среды, широкое распространение голода и насильственных конфликтов^4.

Попытки предугадать будущее развитие являются характерной особенностью большей части неомальтузианской литературы. В 1968 г. Эрлих заявил, что «битва за то, чтобы накормить человечество, закончилась. На протяжении 1970-х годов мир постигнет голод в трагических масштабах — сотни миллионов людей умрут от голода» (Ehrlich, 1968: xi). Как и  многие другие подобные пророчества, предсказания Эрлиха не сбылись. Публикации пессимистов, в которых делается упор на неизбежность в будущем войн за истощающиеся ресурсы, подвергаются критике из-за невозможности удостовериться в этом на практике (Gleditsch, 2001). Поскольку довод о том, что вызванная ростом населения нехватка ресурсов может привести к насильственному конфликту, высказывается уже очень давно, я полагаю, что этот аргумент относится не только к будущим конфликтам, но и к прошлым тоже. Неомальтузианский сценарий конфликта должен быть готов пройти подобную эмпирическую проверку.

Точке зрения, что перенаселение и нехватка ресурсов неизбежно приведут к возникновению конфликта, противостоит другая научная традиция, которой придерживаются так называемые корнукопианцы, или технологические оптимисты. Будучи уверенными, что мир постоянно улучшается благодаря совершенствованию человеческого фактора и повышению экологических стандартов, корнукопианцы выдвигают три контрдовода, опровергающие утверждения неомальтузианцев.

Во-первых, они считают, что нехватки ресурсов, о которой так часто говорится в данном контексте, на самом деле нет, во всяком случае на планете в целом, и никакого кризиса ресурсов не будет даже при условии продолжающегося роста населения (см., например: Lomborg, 2001).

Во-вторых, если определенные ресурсы начинают истощаться, то человечество сумеет адаптироваться к этому и отреагировать должным образом. Рыночные механизмы сокращают спрос на ограниченные ресурсы путем повышения цен на них. Кроме того, ограниченность природных ресурсов может послужить катализатором технологических инноваций, которые снимут вопрос дефицита в будущем. По мнению Боузрапа, демографическое давление на природные ресурсы является на самом деле залогом развития новых технологий и внедрения их в сельскохозяйственное производство (Boserup & Schultz, 1990). Чем выше плотность населения по отношению к ресурсной базе, тем настоятельнее потребность перехода общества на новые технологии. Боузрап считает, что относительно низкая эффективность сельскохозяйственного производства многих африканских стран обусловлена низкой плотностью населения континента (Boserup & Schultz, 1990).

Третий контрдовод корнукопианцев заключается в том, что насильственные конфликты вызваны вовсе не дефицитом ценных природных ресурсов, а наоборот — их изобилием. Поступления от использования богатых природных ресурсов, например, добычи драгоценных камней, продажи зерновых культур, ценной древесины тропических лесов, наркотических средств, можно рассматривать как причину развязывания вооруженного конфликта («алчность») или средство финансирования войны («возможность»). Эмпирических подтверждений этому имеется немало (например: Collier, 2000; Le Billon, 2001; де Soysa, 2002a)5. Хотя гипотезы о дефиците и изобилии часто представляются как конкурирующие, теоретически они не являются взаимоисключающими и вполне могут сосуществовать (Renner, 2002).

Умеренная неомальтузианская позиция

Хотя позиция отдельных авторов, предрекавших неизбежный крах, и могла несколько дискредитировать неомальтузианские постулаты, вряд ли найдутся ученые, которые станут отрицать, что нехватка ресурсов действительно существует и может провоцировать проявление агрессии. Природные богатства, которые необходимы человеку для жизни и благополучия, распределены как внутри государств, так и между ними очень неравномерно, и дефицит определенных ресурсов может возникнуть и сохраняться локально, по крайней мере на протяжении некоторого времени. Наиболее влиятельным представителем умеренного крыла неомальтузианцев является Томас Гомер-Диксон с его «Проектом по охране окружающей среды, народонаселению и безопасности» в Университете Торонто^6. Гомер-Диксон и его сторонники различают разные источники нехватки ресурсов^7. Рост численности населения является важным источником дефицита ресурсов, вызванного повышенным спросом (Homer-Dixon, 1999: 48). Если ресурсная база — это константа, то наличие ресурсов на душу населения будет уменьшаться по мере увеличения числа людей, на которые они приходятся. Такой дефицит может также возникнуть в результате увеличения спроса в расчете на душу населения.

Большинство вооруженных конфликтов и войн обусловлены целями, которые в целом можно определить как ресурсы в широком понимании слова (Gleditsch, 2001: 252). Неомальтузианцы особенно обеспокоены положением с ресурсами, необходимыми для производства продуктов питания. Гомер-Диксон и Блитт (Homer-Dixon & Blitt, 1998) утверждают, что большие группы населения во многих развивающихся странах зависят главным образом от четырех основных видов ресурсов: пресной воды, пахотных земель, лесов и рыболовства. Доступность этих ресурсов определяет благополучие людей в повседневной жизни, а их дефицит при определенных условиях может обернуться насильственным конфликтом (Homer-Dixon & Blitt, 1998: 2). Высказывается предположение, что нехватка ресурсов и сценарий конфликта более присущи развивающимся странам, поскольку те не имеют достаточного опыта в решении экологических проблем, а также навыков адаптации к дефициту ресурсов (Homer-Dixon, 1999: 4–5; Kahl, 2002: 258).

Гомер-Диксон утверждает, что повышение экологического дефицита может породить социальные последствия, которые повышают риск развития внутреннего вооруженного конфликта. Экологический дефицит может снизить сельскохозяйственную и экономическую производительность, что в свою очередь приведет к росту миграции и распространению бедности. Недовольство может обернуться насилием при наличии двух условий. Во-первых, недовольные должны быть объединены в некую этническую, религиозную или классовую общность, которая способна на насильственные действия против властей. Во-вторых, политические структуры не предоставляют этим группам возможности мирно выразить свое недовольство, провоцируя тем самым применение насилия. В некоторых последних исследованиях, в частности Каля и Мэтью, неомальтузианская позиция становится еще более умеренной. Каль (Kahl, 2002: 266) отметает упреки в детерминированности неомальтузианских моделей и утверждает, что они просто недостаточно четко изложены.

Он сам критикует многие неомальтузианские публикации за отсутствие в них четкого понимания того, какие промежуточные переменные являются определяющими. Говоря о предположении, высказанном в работах Гомера-Диксона и Голдстуна (например, 2002), что слабость государства представляет собой необходимое условие для экологически обусловленного конфликта, Каль указывает, что такие конфликты могут возникать и в условиях «эксплуатации государства», когда сильные элиты используют рост дефицита и рост недовольства для укрепления своей власти. В качестве подтверждения этого тезиса приводятся примеры конфликтов в Кении и Руанде (Kahl, 2002: 265).

Мэтью (Matthew, 2002: 243) отмечает два слабых места в базовой неомальтузианской концепции. Во-первых, она недооценивает способность адаптироваться к нехватке, что уже не раз демонстрировали многие страны. Во-вторых, она некорректно обходится с историческими и структурными парадигмами насилия, связанными, например, с глобализацией и колониальным влиянием. Подход Мэтью заключается в смещении акцента на то, почему одним странам удается приспособиться к нехватке возобновляемых ресурсов, а другим нет.

Среди более умеренных неомальтузианских работ апокалипсических предсказаний о полномасштабных войнах за ограниченные ресурсы практически не встречается. Далби (Dalby, 2002: 95) признает, что «вероятность крупномасштабной войны за природные ресурсы незначительна». И в то время как предсказания о будущих «войнах за воду» высказываются все чаще, Гомер-Диксон (Homer-Dixon, 1999: 5) заключает, что войны за ограниченные ресурсы маловероятны. По его мнению, насильственные конфликты, связанные с нехваткой ресурсов, будут скорее всего принимать формы этнических столкновений и гражданских волнений. При изучении предположения, что нехватка ресурсов порождает прежде всего гражданское насилие, исследование рассматривает вопрос, может ли демографическое давление повысить риск возникновения внутреннего вооруженного конфликта, при котором уровень людских потерь не превысит 25 человек, что гораздо ниже порога в тысячу смертей, установленного для гражданской войны.

Неомальтузианский популяционный пресс и вооруженные конфликты

Если неомальтузианская причинно-следственная схема имеет под собой основания, то можно найти эмпирическое подтверждение тезису, что при прочих равных условиях страны, испытывающие высокое демографическое давление, подвержены большему риску возникновения вооруженных конфликтов^8. Концепция демографического давления, однако, содержит несколько различных аспектов. Мальтузианцы традиционно делают акцент на рост численности населения и выражают обеспокоенность тем, что высокие темпы его роста будут опережать рост доходов от природных ресурсов. Тогда население в конечном счете превысит производственный потенциал природных ресурсов и наступит ситуация, которую часто называют перенаселением. Таким образом, мы вправе полагать, что:

H1: Страны с высокими темпами роста населения более предрасположены к возникновению внутреннего вооруженного конфликта, чем страны с низким приростом населения.

Еще одним показателем, который, по утверждениям, свидетельствует о демографическом давлении, является плотность населения. Однако обычный измеритель плотности по количеству человек, приходящихся на квадратный километр, не дает представления о соотношении между численностью населения и ресурсной базой. Высокая плотность населения представляет большую проблему в засушливых районах, чем в плодородных. Отчасти в силу этого Эрлихи (Ehrlich & Ehrlich, 1996: 70) подвергают критике использование критерия плотности населения для определения меры демографического давления, называя его «нидерландским заблуждением». Если же под плотностью населения понимать количество людей, проживающих на территории, которая потенциально могла бы использоваться для производства продуктов питания (мы называем это «потенциально пахотными землями»), то популяционный пресс можно измерить через, возможно, самый важный возобновляемый природный ресурс. Таким образом, мы вправе полагать, что:

H2: Страны с высокой плотностью населения относительно потенциально пахотных земель более предрасположены к возникновению внутреннего вооруженного конфликта, чем страны с низкой плотностью.

Плотность населения является статическим показателем, мало что говорящим об имеющемся давлении на природные ресурсы. Не исключено, что страны, которые уже продолжительное время являются густонаселенными и в которых сейчас наблюдается умеренный или низкий рост населения, возможно, имели достаточно времени и возможностей для адаптации и преодоления дефицита ресурсов. С другой стороны, рост населения сам по себе является динамическим показателем, который не связан с фактическим наличием ресурсов. Рост численности населения может также произойти в странах с обилием природных ресурсов, и это не вызовет их нехватки. Хотя можно ставить под сомнение значимость каждого из этих факторов в отдельности, мы вправе полагать, что одновременное наличие этих двух параметров (высоких темпов роста населения в условиях уже имеющейся нехватки пахотных земель на душу населения) будет означать исключительную нагрузку на природные ресурсы.

H3: Чем выше плотность населения относительно имеющихся потенциально пахотных земель, тем сильнее высокие темпы роста населения толкают страну к внутреннему вооруженному конфликту.

Урбанизацию часто добавляют в «перечень возникающих проблем» государственной стабильности (Brennan-Galvin, 2002: 123). Стремительная урбанизация может быть результатом нехватки ресурсов в сельских районах (Homer-Dixon, 1999: 155), но также может привести к серьезному дефициту некоторых предметов потребления, в частности пресной воды (Klare, 2001: 140). Признавая, что прошлые исследования показали «удивительно мало корреляции между ростом городов и гражданскими волнениями», Гомер-Диксон (Homer-Dixon, 1999: 155–156) тем не менее утверждает, что «во взаимодействии… с другими факторами (в том числе экономическим кризисом и ослаблением государства) урбанизация, вполне вероятно, может способствовать насилию».

По словам Голдстоуна (Goldstone, 2002: 14), рост городов не подкрепляется темпами экономического роста, и создание рабочих мест связано с повышенным риском политического насилия.

H4: Чем интенсивнее рост городского населения, тем более страна предрасположена к возникновению внутреннего вооруженного конфликта.

Последней формой демографического давления, которая рассматривается в данном исследовании, является миграция. В то время как Гомер-Диксон в основном озабочен тем, что нехватка ресурсов может породить миграцию, большие группы мигрантов могут серьезно ухудшить состояние окружающей среды в регионе приема. Это особенно характерно для местностей, где расположены большие лагеря беженцев (ECHO, 1995: 5). Воздействие, которое мигранты оказывают на окружающую среду в зоне приема, зависит от их общего количества, степени концентрации и того, является ли перемещение людей стремительным или растянуто во времени^9. Потоки беженцев могут привести к появлению более острых социальных и экологических проблем, чем рост населения, выходящий за рамки простого увеличения численности. Беженцы устраиваются на время и не задумываются о необходимости рачительного использовании ресурсов; они могут не знать о хрупкости экологического баланса в местности пребывания и рассматриваться коренными жителями как соперники.

H5: Страны, которые принимают большое число беженцев, более предрасположены к возникновению внутреннего вооруженного конфликта по сравнению с другими странами.

Суть исследования

Настоящее исследование проводилось в форме количественного большого N. За единицу анализа принята пара «страна-лет», а зависимой переменной является начало вооруженного конфликта. При дихотомической зависимой переменной для статистического метода выбрана логистическая регрессия. Для анализа использовались все суверенные государства в международной системе и все политически зависимые территории (колонии, оккупированные территории) за период с 1950 по 2000 г.10 Логит-модель выглядит следующим образом:

ln(pit / (1 — pit)) = α + β Xit + eit,

где α — это пересечение, βX — набор объясняющих переменных с соответствующими коэффициентами, а e — вектор ошибок для страны i в момент t.

Предыдущие эмпирические исследования

Существует мало систематических эмпирических сравнительных исследований причинно-следственного воздействия демографического давления на войны и вооруженные конфликты. Многие исследования лишь кратко затрагивали аспект населения, ограничиваясь включением одного или нескольких показателей демографического давления в более общие модели. В целом они отчасти подтверждают обоснованность тревог, высказываемых неомальтузианцами. Так, Тир и Диль (Tir & Diehl, 2001) отмечают значительное влияние роста численности населения на повышение вероятности межгосударственных войн, в то время как на плотность населения этот рост такого воздействия не оказывает.

Хауге и Эллингсен (Hauge & Ellingsen, 2001), а также де Сойса (2002b) замечают, что высокая плотность населения незначительно увеличивает вероятность внутреннего конфликта. Де Сойса далее приходит к заключению, что нехватка возобновляемых ресурсов в пересчете на душу населения от общего количества возобновляемых ресурсов не влияет на плотность. Оба исследования опираются на те же данные малоинтенсивных конфликтов (не менее 25 смертей в год), что и настоящее исследование, и главным образом охватывают период 1980-х и 1990-х годов. Кольте и Хоффлер (Collier & Hoeffler, 1998) не находят значительного влияния роста населения или плотности населения на повышение вероятности гражданской войны (с гибелью более 1000 человек).

Операционализация

Данные по конфликтам заимствованы из базы данных PRIO-Uppsala (Gleditsch et al., 2002). Они с 1993 г. ежегодно публикуются в журнале Journal of Peace Research, но только недавно стали охватывать период после холодной войны. Более короткие временные отрезки периода после холодной войны были проанализированы в предыдущих исследованиях (Hauge & Ellingsen, 2001; de Soysa, 2002b). В настоящей работе колониальные войны определяются как «внутренние конфликты»11.

Набор данных PRIO-Uppsala устанавливает относительно низкий порог для определения конфликта (не менее 25 смертей в год в результате столкновений). В соответствии с критериями PRIO-Uppsala вооруженный конфликт определяется далее как невозможность нахождения компромисса с правительством и/или по поводу оспариваемой территории по меньшей мере между двумя сторонами, одной из которых является руководство страны, использующее вооруженные силы (Gleditsch et al., 2002: 619). Таким образом, начало вооруженного противостояния обозначается «1» для первого года внутреннего конфликта. Последующие годы конфликта (в том числе вступление в новые конфликты, когда предыдущий еще не завершен), а также мирные годы обозначаются «0». Если количество жертв конфликта падает ниже порога в 25 смертей в течение по крайней мере двух лет, а затем возобновляется теми же участниками и по тем же причинам, то он обозначается как отдельный конфликт^12.

Значительное число конфликтов, зарегистрированных в базе данных PRIO-Uppsala, вспыхнуло в то время, когда в стране уже имелся как минимум один другой конфликт. Как правило, в крупных странах, таких как Индия и Индонезия, одновременно имеют место несколько локальных конфликтов. Число подобных накладывающихся друг на друга конфликтов в базе данных PRIO-Uppsala больше, чем в других статистических базах данных по конфликтам, что объясняется низким порогом их регистрации. За период 1950–2000 гг. в общей сложности зарегистрировано начало 192 конфликтов, положивших конец мирной жизни.

Еще 42 конфликта начались, когда в стране уже бушевал другой вооруженный конфликт. Для альтернативно закодированной зависимой переменной все единицы «страна-период», где фиксируется начало нового конфликта, кодируются «1», независимо от того, имелись ли в это время в стране иные конфликты. Накладывающиеся друг на друга конфликты представляют собой отдельную методологическую проблему, поскольку исследования вооруженных конфликтов, как правило, сосредоточены на переходе от мира к войне и опускают следующие за ним годы вооруженного противостояния. Хотя данное исследование опирается на традиционный подход, для сравнения будет приведена отдельная модель с использованием альтернативной зависимой переменной.

Данные о росте населения взяты из оценок ООН, содержащихся в «Прогнозе численности населения мира» (ООН, 1999)13. Для государств с населением, составлявшим в 1995 г. менее 150 тыс. (в дальнейшем мы их будем называть «малые государства»), данные взяты из «Демографического ежегодника» ООН и «Статистического обзора мира» (Reddy, 1994). Задержка по времени составила пять лет для учета предположительно медленного процесса истощения ресурсов, обусловленного ростом населения.

Показатель плотности населения по отношению к общей площади занимаемой страной территории, которым пользуются Хауге и Эллингсен (2001), не учитывает одного важного аспекта, а именно: существенного различия в плодородии земли, которым отличаются разные страны^14. Наше исследование направлено на выявление показателя нехватки пахотных земель на душу населения: плотность населения рассматривается как соотношение общего количества людей в стране к площади земель, потенциально пригодных для производства продуктов питания (в данной работе мы обозначаем их как «потенциально пахотные земли»). Под потенциально пахотными землями подразумеваются все земли страны, подпадающие в следующие категории землепользования: пашни, производство зерновых на постоянной основе, пастбища, леса и лесистые местности (CIA, annual).

Земли, которые не учитываются для исчисления плотности населения, как описано выше, включают городские районы, горы, дороги и пустыни и не только. Из-за отсутствия надежных данных на разные периоды времени показатель «потенциально пахотных земель» принимался на основе данных только за 1993–2001 гг. и не учитывает возможные изменения в землепользовании, которые могли происходить в разные промежутки времени. Данные по общей площади (в квадратных километрах) взяты из доклада «Показатели мирового развития» (World Bank, 2003), географического справочника ЦРУ «Всемирная книга фактов» (CIA, annual) и ежегодника Британской энциклопедии (Britannica). Сведения об общей численности населения взяты из данных ООН и «Демографического ежегодника» (UN, annual), а для малых государств — из «Статистического обзора мира» (Reddy, 1994). Переменная плотности населения логарифмически преобразована для нивелирования огромного разброса данных.

Данные о численности населения, содержащиеся в «Прогнозе численности населения мира», считаются самыми достоверными и доступны для анализа. Для более развитых стран вероятность наличия достоверных данных о численности населения и динамики высока, чего, как правило, нельзя сказать о данных относительно международных миграционных потоков (UN, 2000: 175). Для менее развитых стран и регионов данные не только труднодоступны, но зачастую и более низкого качества (см. там же). Отдел народонаселения ООН использует различные источники для оценки корреляции между ними и для большей достоверности применяет демографические методы оценки. В отдельных случаях, когда информация отсутствует или является устаревшей, оценки выводятся на основании тенденций, существующих в странах того же региона и с похожим на искомую страну социально-экономическим профилем (UN, 2000: 176).

Данные по урбанизации, охватывающие период 1960–2000 гг., были взяты из доклада «Показатели мирового развития» (World Bank, 2003) и показывают прирост городского населения. Данные по беженцам взяты из статистики Верховного комиссара Организации Объединенных Наций по делам беженцев (UNHCR, 1998, 1999, 2000), но обычно эти данные недостаточно достоверны. Хотя в идеале следовало бы оценить и общий размер, и потоки беженцев, создание более надежных данных по беженцам выходит за рамки настоящей статьи^15. В качестве очень приблизительной оценки положения дел с беженцами в данном исследовании используется фиктивная переменная «1» для стран, принявших более 100. тыс. беженцев в данном году, и «0» — для прочих. Данные о количестве беженцев доступны только для 1988–1999 гг. Все оценки даны по состоянию на 31 декабря, а переменная отстает на один год.

Управляющие переменные

Существующая литература по конфликтам предлагает широкий спектр управляющих переменных, которые могут объяснить наступление внутреннего вооруженного конфликта. Ряд предыдущих эмпирических исследований выявил наличие тесной взаимосвязи между уровнем развития и конфликтом (Collier & Hoeffler, 1998; de Soysa, 2002a; Hauge & Ellingsen, 2001; Hegre и др., 2001; Henderson & Singer, 2000). В нашем исследовании коэффициент младенческой смертности (КМС) применяется в качестве показателя развития, как в свое время сделала «Специальная комиссия по политической стабильности» (Esty et al., 1998)16. В то время как обычные показатели развития, например ВВП или потребления энергии на душу населения, ориентируются в большой степени на экономические аспекты, КМС лучше отражает различные аспекты развития. Этот коэффициент определяется как доля живорожденных детей, умерших в возрасте до одного года. Данные взяты из «Прогноза численности населения мира» (ООН, 1999), а для малых государств — из «Демографического ежегодника» ООН.

Тип режима является другой переменной, связанной, как считается, с конфликтом. Демократическая гипотеза мира утверждает, что демократические государства никогда не воюют друг с другом; при этом демократия, судя по всему, оказывает миротворческое воздействие и внутри страны (Hegre et al., 2001). Считается, что влияние типа режима имеет, как правило, перевернутую U-образную форму, а это означает, что абсолютные автократии и полностью развитые демократии менее подвержены возникновению конфликта, чем промежуточные и нестабильные режимы. Для выявления типа режима я использую данные Polity IV (Marshall & Jaggers, 2000), а переменная колеблется от –10 (самый автократический) до 10 (самый демократический)17. Для измерения перевернутого предположительного U-образного влияния, которое тип режима может оказать на вероятность возникновения вооруженного конфликта, используется цифровое значение, возведенное в квадрат.

Предполагается, что независимо от абсолютного уровня благосостояния страны экономические показатели оказывают влияние на легитимность власти. Низкий экономический рост, ведущий к снижению благосостояния и росту безработицы, может вызвать недовольство и антиправительственные настроения.

Экономический рост измеряется как среднее годовое изменение в процентах к ВВП на душу населения за пятилетний период, предшествующий изучаемому году. Оценки основаны на логарифмически преобразованном ВВП, пересчитанном на душу населения с учетом паритета покупательной способности, предложенном Хестоном, Саммерсом и Атеном (Heston, Summers & Aten, 2002)18.

Для учета различий в склонности к конфликту, потенциально заложенной в размеры страны, используется переменная, соответствующая общей численности населения^19. Чем больше численность населения государства, тем вероятнее оно занимает большую территорию, что увеличивает шансы языковой, религиозной, этнической или культурной разобщенности. Данные взяты из «Прогноза численности населения мира» (UN, 1999), а для малых государств — из «Демографического ежегодника» ООН. Поскольку я ожидаю, что предельный эффект численности населения в густонаселенных странах будет малозначительным, переменная логарифмически преобразуется. Мной также включены показатели статуса политической зависимости: фиктивная переменная имеет значение «1» для политически зависимых территорий и «0» — для суверенных государств. Эти данные взяты из Gleditsch и Befring (1986), ежегодника Британской энциклопедии (Britannica) и географического справочника ЦРУ «Всемирная книга фактов».

Управляющие статистической зависимости

При проведении ряда предыдущих эмпирических исследований, использовавших понятие «страна-период» в качестве единицы наблюдения, было замечено, что при отсутствии необходимой коррекции такой подход приводит к серийной корреляции ошибок (Beck, Katz & Tucker, 1998: 1263). Очевидно, что в стране, переживающей конфликт в течение нескольких лет, последующие годы вооруженного противостояния будут в значительной степени зависеть от того, как развивались события в самый первый год. Эта проблема «времени-зависимости» обычно решается путем принятия во внимание наблюдений только начала конфликта и игнорирования последующих, при условии, что страна жила в мире при t – 1. Однако игнорирование последующих лет войны не решает проблему зависимости от времени полностью, поскольку та же статистическая зависимость превалирует в следующих друг за другом годах мира. Чтобы учесть временну´ю зависимость, в настоящем исследовании применяется управляющая переменная, измеряющая количество мирных лет, прожитых после предыдущего конфликта, которая обозначается как «продолжительность мира». Обычно считается, что риск возникновения нового конфликта достаточно высок сразу после разрешения предыдущего вооруженного конфликта и что этот риск с течением времени уменьшается. Я разделяю точку зрения Хегре и соавт. (Hegre et al., 2001) и полагаю, что эффект предыдущего конфликта затухает с течением времени в соответствии с формулой ехр {(-мирные годы)/X}20. В этой формуле «мирные годы» означают количество лет, которые страна прожила в мире после вооруженного конфликта, в то время как значение X определяет скорость затухания эффекта предыдущего вооруженного конфликта. Таким образом, если для X выбрано значение «4», то это означает, что риск возникновения конфликта уменьшается в два раза примерно каждые три года^21. Переменная «продолжительность мира» принимает значения, близкие к «1», сразу же после окончания конфликта и стремится к «0» с течением времени.

В модели, предусмотренной для одновременных конфликтов, переменная «продолжительность мира» заменяется переменной «продолжительность конфликта». Эта переменная распадается по той же формуле, что и «продолжительность мира», и отсчитывает время, отталкиваясь от начала последнего конфликта. Если страна не переживала конфликта с 1950 г., переменная кодируется значением «0». Полагаю, что эта переменная должна быть положительной, поскольку риск возникновения новых конфликтов уменьшается с течением времени, прошедшего от начала предыдущего конфликта.

В силу того, что в этой модели последовательные годы продолжающегося конфликта не учитываются, а несколько конфликтов могут происходить в стране одновременно, мной применяется фиктивная переменная продолжающегося конфликта в стране со значением «1», если страна в настоящее время переживает конфликт^22. Полагаю, что для малых государств будет характерно наличие в отдельно взятый момент времени только одного конфликта, а период взаимодействия охватит все население и продолжающийся в стране конфликт.

Результаты

Эмпирические результаты, приведенные в табл. 1, однозначно не подтверждают справедливости утверждений ни неомальтузианцев, ни корнукопианцев. Высокие темпы роста населения сами по себе не связаны с возникновением вооруженного конфликта. В большинстве моделей предполагаемый эффект является, по сути, отрицательным и, следовательно, статистически незначимым. Развязыванию вооруженного конфликта более других факторов содействует нехватка земли, измеряемая через плотность населения^23. В ряде моделей (1, 3 и 6) плотность населения значительно повышала вероятность конфликта^24. Тем не менее достоверность таких выводов нельзя считать однозначной: при использовании этой модели только для отдельных суверенных государств фактор плотности населения оказывался несущественным^25.

Нехватка земельных ресурсов в сочетании с высокими темпами роста населения в целом повышает вероятность возникновения конфликта, и эта связь является статистически значимой для случаев, когда началу конфликта предшествовал длительный период мирной жизни (модель 6). Однако и здесь эта связь становится не такой очевидной и статистически значимой, если рассматриваются только суверенные государства.

Эффекты взаимодействия между переменными демографического давления и КДС в модели 1 не были значительными, что опровергает предположение относительно большей предрасположенности развивающихся стран к насилию, порожденной популяционным прессом и нехваткой ресурсов. Существенной связи между урбанизацией и вооруженным конфликтом ни одна из моделей не выявила. Более того, период взаимодействия между урбанизацией и экономическим ростом^26 был незначительным, что лишает почвы утверждения о провоцировании насилия процессом урбанизации в условиях экономического кризиса.

Золотой век неомальтузианства?

Значение, которое придавалось неомальтузианским факторам при обсуждении вопросов безопасности (особенно в 1970-х и 1990-х годах), с течением времени изменилось. Могло ли случиться так, что со временем демографическое давление перестало повышать вероятность возникновения конфликта? Табл. 2 позволяет отследить, изменилось ли влияние индикаторов неомальтузианского этнографического давления за пятьдесят лет, охватываемых настоящим исследованием.

Таблица 1

Риск возникновения вооруженных конфликтов в зависимости от переменных
факторов неомальтузианского характера

Объясняющие переменные

Полная выборка

Частичная выборка

Полная выборка

Модель 1

β

статистическая погрешность

Модель 2

β

статистическая
погрешность

Модель 3

β

статистическая
погрешность

Модель 4

Все начала

β

статистическая
погрешность

Модель 5

β

статистическая
погрешность

Модель 6

Начало 2

β

статистическая
погрешность

1

2

3

4

5

6

7

Переменные демографического давления

Рост населенияa

–0,009

0,074

–0,020

0,003

–0,013

–0,019

(0,062)

(0,071)

(0,062)

(0,058)

(0,071)

(0,063)

Плотность населенияa

–0,088*

0,002

–0,156***

–0,074

–0,068

–0,113**

(0,053)

(0,061)

(0,052)

(0,049)

(0,060)

(0,055)

Рост плотности*

0,042

–0,017

0,061

0,041

0,014

0,081**

(0,039)

(0,050)

(0,041)

(0,036)

(0,045)

(0,037)

Рост городов

–0,025

(0,041)

Управляющие переменные

Население (всего)a

0,269***

0,207***

0,266***

0,323***

0,289***

0,285***

(0,047)

(0,055)

(0,047)

(0,043)

(0,055)

(0,050)

Зависимость

–0,890**

–0,663

–1,167***

–0,855

–0,933**

(0,381)

(0,716)

(0,354)

(0,538)

(0,394)

Коэффициент детской смертностиa

0,006***

0,006***

0,006***

0,010***

0,006»**

(0,001)

(0,002)

(0,001)

(0,002)

(0,002)

ВВП на душу населения (Ln)

–0,663***

(0,102)

Отсутствие данных по ВВП

0,408

(0,729)

Окончание табл. 1

1

2

3

4

5

6

7

Режим

0,006

0,005

0,009

0,003

0,015

0,011

(0,014)

(0,014)

(0,014)

(0,012)

(0,015)

(0,014)

Режим, его цифровой параметр в квадрате

–0,014***

–0,013***

–0,013***

–0,014***

–0,014***

–0,015***

(0,003)

(0,003)

(0,003)

(0,003)

(0,003)

(0,003)

Отсутствие данных по режиму

–0,259

–0,009

–0,313

–0,114

–0,311

–0,235

(0,314)

(0,331)

(0,317)

(0,274)

(0,346)

(0,332)

Экономический рост

–0,054**

(0,024)

Отсутствие данных по экономическому росту

0,296

(0,245)

Регуляторы статистической зависимости

Продолжительность мира

1,819***

1,725***

1,763***

1,691***

1,124***

(0,275)

(0,285)

(0,278)

(0,304)

(0,325)

Продолжительность конфликта

1,366***

(0,318)

Продолжающийся конфликт в странеa

–1,218***

(0,351)

Продолжающийся конфликт*
Население (всего)a

0,304**

(0,118)

Константа

–6,078***

–5,385***

–2,273**

–3,845***

–6,302***

–6,157***

(0,488)

(0,569)

(0,944)

(0,206)

(0,599)

(0,513)

N

7,752

5,490

8,065

8,691

5,851

7,730

Логарифмическое правдоподобие

–793,33

–700,47

–795,95

–963,45

–631,85

–733,86

Псевдо-R^2

0,107

0,080

0,112

0,096

0,113

0,089

Примечания. * p < 0,10, ** p < 0,05, *** p < 0,01.

«а» — самостоятельные термины выделены по центру, чтобы избежать мультиколлинеарности при введении терминов взаимодействия (Kleinbaum, Kupper & Muller, 1998: 206–212).

Таблица 2

Риск возникновения вооруженных конфликтов в зависимости
от переменных факторов неомальтузианского характера в разбивке
по десятилетиям. Полная выборка

Объясняющие переменные

Модель 7

1950–1959

β

статистическая погрешность

Модель 8

1960–1969

β

статистическая погрешность

Модель 9

1970–1979

β

статистическая погрешность

Модель 10

1980–1989

β

статистическая погрешность

Модель 11

1990–2000

β

статистическая погрешность

Все десятилетия

β

статистическая погрешность

1

2

3

4

5

6

7

Переменные демографического давления

Рост населенияa

0,030

0,134

–0,024

0,150

–0,126

–0,009

(0,250)

(0,193)

(0,099)

(0,184)

(0,086)

(0,062)

Плотность населенияa

0,009

–0,386***

–0,080

–0,246*

0,064

–0,088*

(0,137)

(0,142)

(0,115)

(0,136)

(0,106)

(0,053)

Рост* плотностиa

–0,017

0,094

0,129**

–0,065

0,040

0,042

(0,096)

(0,099)

(0,057)

(0,096)

(0,075)

(0,039)

Рост городов

–0,112**

(0,046)

Беженцыb

0,424

(0,346)

Управляющие переменные

Население (всего)

0,409***

0,431***

0,344***

0,272**

0,228**

0,269***

(0,130)

(0,126)

(0,103)

(0,133)

(0,106)

(0,047)

Зависимостьc

–0,332

–1,005

–0,416

–0,890**

(0,824)

(0,723)

(0,996)

(0,381)

Коэфф. детской
смертности

0,001

0,012***

0,011***

0,013**

0,021***

0,006***

(0,004)

(0,004)

(0,003)

(0,005)

(0,005)

(0,001)

Режим

–0,018

0,006

0,028

0,060*

–0,0001

0,006

(0,041)

(0,036)

(0,029)

(0,034)

(0,027)

(0,014)

Окончание табл. 1

1

2

3

4

5

6

7

Режим в квадрате

–0,016**

–0,006

–0,005

–0,015*

–0,022***

–0,014***

(0,008)

(0,007)

(0,007)

(0,008)

(0,006)

(0,003)

Отсутствие данных
по режиму

–0,069

1,254*

0,310

–0,127

–2,140***

–0,259

(0,823)

(0,689)

(0,764)

(0,943)

(0,705)

(0,314)

Регуляторы статистической зависимости

Продолжительность мира

2,376***

1,534**

1,101

0,058

1,716***

1,819***

(0,726)

(0,681)

(0,714)

(1,046)

(0,467)

(0,275)

Константа

–7,265***

–9,160***

–7,433***

–6,304***

–5,691***

–6,078***

(1,283)

(1,441)

(1,143)

(1,562)

(1,087)

(0,488)

N

1,483

1,578

1,519

1,423

1,680

7,752

Логарифмическое правдоподобие

–118,26

–143,21

–165,94

–133,47

–194,43

–793,33

Псевдо-R^2

0,149

0,147

0,103

0,083

0,197

0,107

Примечания. * p < 0,10, ** p < 0,05, *** p < 0,01.

«а» — центрированная управляющая.

«b» — данные по беженцам доступны только для 1990-х годов.

«c» — в периоды с 1980 по 1989 и с 1990 по 2000 г. ни в каких из подвергнутых исследованию зависимых единицах «страна-период» не было зафиксировано начала вооруженного конфликта, поэтому переменная зависимости была исключена из анализа этих периодов.

Стратификация модели по десятилетиям не предоставляет убедительного подтверждения обоснованности неомальтузианского сценария конфликта, однако для 1970-х годов период взаимодействия между ростом и плотностью населения являлся существенным и оказывающим влияние (модель 9). Таким образом, в десятилетие, когда произошел всплеск активности неомальтузианских настроений, страны с высоким ростом населения и дефицитом пахотной земли при прочих равных условиях действительно подвергались большему риску возникновения конфликта, чем другие. Эта взаимосвязь прослеживается достаточно уверенно, однако (как в модели 5) теряет актуальность при рассмотрении положения дел лишь в суверенных государствах. По окончании холодной войны появилась вторая волна неомальтузианской литературы, однако фактического подтверждения обоснованность опасений неомальтузианцев не получила. Показатели плотности населения имели отрицательное значение в 1960-х и 1980-х годах (модели 8 и 10), что свидетельствует о существенной связи с конфликтами того времени^27. Урбанизация ассоциируется со значительным сокращением риска возникновения конфликта в 1990-х годах и практически никак не влияет на него в другие периоды. Данные по беженцам имеются только на период после холодной войны. Показатель по ним имеет ожидаемое положительное значение, однако статистически несущественное.

Управляющие переменные

Среди управляющих переменных страны с многочисленным населением явно в большей степени подвержены риску возникновения вооруженного конфликта, причем этот риск снижают экономический рост и политическая зависимость. Высокий уровень развития, измеряемый через показатель либо детской смертности, либо долей ВВП на душу населения, в значительной степени снижает риск вооруженного конфликта. Настоящее исследование также подтверждает наличие перевернутой U-образной связи между типом режима и вероятностью возникновения конфликтов: наиболее склонными к последним представляются переходные режимы. Чем больше проходит времени с окончания предыдущего конфликта, тем ниже становится риск возникновения нового вооруженного конфликта, и наоборот. Продолжающийся конфликт снижает предрасположенность к возникновению нового (модель 5). Это можно объяснить несколькими факторами. Во-первых, поскольку армия уже мобилизована, правительство имеет возможность пресечь новые попытки выступлений повстанцев. Во-вторых, правительства стран, в которых продолжается конфликт, вероятно, усилят наблюдение за потенциальными повстанцами. В-третьих, негативные последствия продолжающегося конфликта могут сыграть роль сдерживающего фактора и воспрепятствовать началу нового конфликта.

Заключение

После окончания холодной войны демографические и экологические факторы все чаще рассматриваются как вопросы безопасности. Согласно представлениям неомальтузианцев, рост населения является важным источником дефицита природных ресурсов. Общество, страдающее от такого дефицита, вероятно, столкнется с нехваткой продовольствия и трудностями в экономическом развитии, что в свою очередь предположительно приведет к повышению риска возникновения внутреннего вооруженного конфликта.

Данное исследование не подтверждает эмпирически обоснованность неомальтузианских опасений. Страны с высокими темпами роста населения, как правило, не подвержены риску возникновения конфликта в большей степени, чем страны с низким уровнем демографического давления. Отчасти подтверждаются утверждения корнукопианцев, что дефицит потенциально продуктивных земель снижает риск вооруженного конфликта. Эти результаты в целом подтверждают идею развития, предполагающую, что для преодоления дефицита ресурсов густонаселенные районы вынуждены развиваться, снижая в конечном итоге риск возникновения конфликта. Однако, как признают и сами корнукопианцы, наступление мира, опосредованно обусловленного нехваткой земельных ресурсов, является скорее всего долгосрочной перспективой. Некоторые представленные здесь эмпирические доказательства показывают, что для стран, переживающих переходный период естественного движения населения и по-прежнему имеющих высокие темпы роста последнего, риск вооруженного конфликта может повышаться, если ощущается нехватка продуктивных земель. Однако ни один из изложенных выше постулатов не получил однозначного подтверждения, а это означает, что высокое демографическое давление на природные ресурсы не является сильным предиктором ни внутреннего вооруженного конфликта, ни мира.

При оценке разногласий во временнóм ракурсе интересно отметить, что неомальтузианские идеи нашли свое подтверждение только в 1970-х годах. Возможно, это связано с тем, что всплеск озабоченности в том десятилетии проблемами экологии как факторы безопасности привлек особое внимание к значению, которое играют неомальтузианские постулаты. За период 1965–1980 гг. менее развитые регионы мира переживали беспрецедентно высокий уровень роста населения. Особенно характерным это было для многих частей Азии, где плотность населения и без того являлась высокой. В период активного участия сверхдержав в вооруженных конфликтах по всему миру внимание к демографическим и экологическим факторам, возможно, влияло на решение сверхдержав при выборе подходящего объекта для военного вмешательства. С другой стороны, напротив, нет никаких оснований утверждать, что после окончания холодной войны наступила новая эпоха нестабильности и царства анархии из-за демографического давления и нехватки ресурсов. Более того, период после холодной войны характеризуется статистически подкрепленной обоснованностью традиционных объяснений конфликтов, таких как уровень развития, тип режима и география. Вопреки расхожему представлению, что после окончания холодной войны страны с высоким уровнем роста урбанизации являются новой угрозой безопасности, они демонстрировали в этот период значительно меньшую склонность к возникновению вооруженного конфликта. Очень приблизительные данные по беженцам также не подтверждают связи с повышением риска возникновения конфликта.

Рассматривая проблему через призму торговли, де Сойса (de Soysa, 2002a, b) полагает, что плотность населения положительно связана с вероятностью возникновения вооруженного конфликта. Одним из возможных объяснений может быть то, что при сокращении торговли нехватка земельных ресурсов ощущается с особенной остротой и может спровоцировать вооруженный конфликт. Потенциальное влияние плохой макроэкономической среды на взаимосвязь между дефицитом земли и возникновением вооруженных конфликтов является перспективным направлением дальнейших исследований. Однако выпячивание проблем безопасности для макрообоснования необходимости сократить глобальный рост населения представляется необоснованным. Хотя в ходе кровопролитных конфликтов в аграрных обществах (например, в Руанде) наблюдаются факты жестоких набегов на сельскохозяйственные угодья и угона скота, причиной конфликта может являться отнюдь не ограниченность природных ресурсов. Как отмечает Фергюсон (Ferguson, 1992: 61), «даже если благодаря войне люди получают землю, их истинные причины участия в ней лежат совсем в иной плоскости».

Попытка использовать показатель плотности населения, который определяется через наличие пахотных земель, не привела к значимым расхождениям по сравнению с обычным измерителем. Инструменты общей информационной системы и конкретизация информации о качестве земли могут усовершенствовать показатель плотности населения в будущем. Хотя первые попытки выявить связь между потоками беженцев и возникновением конфликтов не позволили прийти к обоснованным выводам, будущие исследования, опираясь на тщательное рассмотрение, наверняка расширят наши представления об этой связи. Эти исследования должны учитывать явления миграции и внутреннего перемещения.

Третьим направлением будущей проверки неомальтузианских утверждений должны стать мезоуровневые количественные исследования по отдельным странам, направленные на выявление потенциально возможного влияния на возникновение конфликта со стороны неомальтузианского демографического давления на местном уровне.

Неомальтузианцы вполне могут утверждать, что сгруппированные в настоящем исследовании данные, используемые для проверки гипотез демографического давления, не отражают популяционный пресс на местном уровне, который может привести к локальным конфликтам. Однако подобные критические замечания в полной мере можно отнести и ко многим неомальтузианским работам. Четыре из пяти исследованных случаев в труде Гомера-Диксона и Блитта (Homer-Dixon & Blitt, 1998) охватывают страны целиком, и только в одном случае исследование изучает положение дел в регионе внутри страны^28. Гомер-Диксон и его сторонники утверждают, что во всех рассмотренных случаях общий прирост населения в стране усугубляет нехватку ресурсов. Данное исследование показывает, что взаимосвязь между нехваткой ресурсов, вызванной ростом населения, и возникновением конфликта, которая проявилась в отдельных описанных Гомером-Диксоном и Блиттом случаях (1998), судя по всему, не представляет собой общей тенденции с течением времени.

Приложение А

Описательная статистика

Окончание табл.

N

В среднем

Статистическое отклонение

Минимальное

Максимальное

Единица
измерения

N

В среднем

Статистическое отклонение

Минимальное

Максимальное

Единица
измерения

Переменная демографического давления

Рост населения

9,183

2,07

1,71

–32,3

16,66

Годовой уровень в % с лагом в 5 лет

Плотность населения, потенциальные пахотные земли (Ln)

9,004

4,29

1,89

0

13,98

Количество жителей на 1 кв. км пахотных земель; логарифмически преобразованное

Плотность
населения

Вся земля (Ln)

9,159

3,76

1,71

0

10,07

Количество жителей на 1 кв. км; логарифмически преобразованное

Рост плотности населения (потенциальная пашня, Ln)

9,004

8,61

9,49

–172

103

Рост городов

6,776

3,67

2,75

–44,2

23,4

Годовой прирост городского населения в %

Беженцы

2,340

0,14

0,35

0

1

1, если страна принимает >100 тыс. беженцев

Управляющие переменные

Население
(всего, Ln)

9,183

8,01

2,20

1,79

14,06

Население в тыс. чел.

Зависимость

9,183

0,23

0,42

0

1

0 для суверенных стран

Коэффициент
детской смертности

8,797

79,61

58,53

2

264

Количество смертей детей в возрасте до 1 года на 1000 живорожденных

ВВП на душу
населения (Ln)

9,183

8,32

0,94

5,62

10,74

ВВП на душу населения с учетом паритета покупательной способности в долл. США

Отсутствие данные по ВВП

9,183

0,20

0,40

0

1

1 при отсутствии

Тип режима

9,183

–0,25

6,39

–10

10

Цифровое обозначение обществ, устройства, 10 — для демократии

Тип режима, цифр. параметр в квадрате

9,183

40,90

37,63

0

100

Возведенный в квадрат цифровой параметр

Отсутствие данных по режиму

9,183

0,31

0,46

0

1

1 при отсутствии

Экономический рост

9,183

2,05

3,21

–23

50

Годовой прирост ВВП на душу населения в % с учетом паритета покупательной способности за последние 5 лет

Отсутствие данных по экономическому росту

9,183

0,35

0,48

0

1

1 при отсутствии

Регуляторы статистической зависимости

Продолжительность мира

9,183

0,15

0,33

0

1

Функция времени с окончания предыдущего конфликта

Продолжительность конфликта

9,183

0,07

0,17

0

0,78

Функция времени с начала последнего конфликта

Продолжающийся конфликт в стране

9,183

0,10

0,30

0

1

1, если продолжается

Продолжающийся конфликт в стране * население (всего)

9,183

0,95

2,87

0

13,83

Примечание. Количество стран-период с первоначально отсутствующими значениями в скобках: тип режима (2,866), экономический рост (3,169), ВВП на душу населения с учетом паритета покупательной способности (1,866).

Примечания

1 Как могут измеряться военные потери, см. Lacina и Gleditsch (2005).

2 Из приблизительно 2,5 млн погибших в этой войне потери в результате непосредственного участия в боевых действиях составили 350 тыс. человек (Roberts et al., 2003).

3 В работе Хьюза (Hughes, 1997: 11) приводится отличный пример.

4 Примерами подобных публикаций являются работы Ehrlich (1968), Hardin (1968), а из более свежих — Myers (1993), Renner (1996) и Ehrlich & Ehrlich (1996).

5 Lujala, Gleditsch & Gilmore (2005) указывают, что подобная взаимосвязь не является столь однозначной. Так, вторичные, россыпные месторождения алмазов, где их легко добыть, могут спровоцировать насилие, в то время как на коренных месторождениях подобной опасности нет.

6 Обзор работы Гомера-Диксона по народонаселению, окружающей среде и конфликтам приводится в Gleditsch & Urdal (2002). Гомер-Диксон и его сторонники различают разные источники нехватки ресурсов.

7 Я предпочитаю использовать термин «нехватка ресурсов», а не «экологический дефицит», которым оперирует Гомер-Диксон.

8 Гомер-Диксон и его единомышленники не дают строгого определения термина «гражданское насилие» и включают в него случаи насилия, которые не относятся к категории «организованный вооруженный конфликт», о которой идет речь в настоящей статье.

9 Для статистических целей я ограничиваюсь беженцами, пересекающими международные границы, и не затрагиваю не менее интересный аспект, связанный с перемещенными лицами и мигрантами в целом.

10 Я также проводил анализ более ограниченного набора стран, соответствующих критериям членов межгосударственной системы, описанным Смоллом и Сингером (Small & Singer, 1982).

11 Я не вижу причин относиться к вооруженным конфликтам между Армией освобождения и представителями колониальной державы иначе как к одной из форм организованной вооруженной оппозиции, выступающей против автократического режима.

12 Выбор ряда лет в мире для регистрации нового конфликта при возобновлении боевых действий между теми же сторонами не имеет под собой никакого теоретического обоснования. Я следую методике Бухауга и Гейтса (Buhaug & Gates, 2002), обозначая начало нового конфликта по истечении по крайней мере двух лет мирной жизни, однако при кодировании альтернативных зависимых переменных использовал периоды мирной жизни в один год и пять лет. Немного различающиеся результаты, вытекающие из альтернативных спецификаций, обсуждаются ниже.

13 Для колониальных держав при определении значения переменных в расчет принималось население только собственной территории, а не колоний. Все зависимые территории (как исторически, так и в настоящий момент) рассматриваются как отдельные единицы анализа.

14 Де Сойса (2002b) измеряет плотность населения по отношению к пахотной земле, которая включает в себя все земли, использующиеся в настоящее время для сельскохозяйственного производства.

15 Лучшее понимание динамики между беженцами и вооруженными конфликтами будет новым этапом развития исследований в этой области.

16 Для сравнения я также использую логарифмически преобразованный ВВП, пересчитанный на душу населения с учетом паритета покупательной способности, приведенный Хестоном, Саммерсом и Атеном (Heston, Summers & Aten, 2002).

17 Чтобы не потерять значительную часть наблюдений, при отсутствии данных я использую усредненные показатели.

18 Что касается типа режима, то при отсутствии информации я пользовался усредненными данными.

19 Это показатель лишь размеров страны, но никак не демографического давления.

20 Эта форма временнóй зависимости управления очень похожа на предложенную Беком, Kaцем и Такером (Beck, Katz & Tucker, 1998), но мне больше нравится подход Хегре и соавт. (2001), поскольку он легко и непосредственно интерпретируется.

21 Это значение периода полураспада конфликта используется также Тосетом, Гледичем и Хегре (Toset, Gleditsch & Hegre, 2000). Через три года после окончания конфликта значение уменьшается примерно вдвое: ехр (–3/4) = 0,47. Данное исследование показало достаточную обоснованность такого подхода, поскольку при разных вводных (полураспад в 5, 10 или 16 лет) получались те же результаты.

22 Эта переменная имеет значение «0» для первого года конфликта после мирной жизни.

23 Эти результаты, по сути, подтверждаются и при применении обычного толкования термина «плотность населения».

24 Однако при использовании этой модели для единичных случаев фактор плотности населения оказывался несущественным.

25 При исключении периода взаимодействия из моделей 1–6 единственным изменением в основных объясняющих переменных является то, что плотность населения в модели 1 оказывается несущественным фактором.

26 Исследовались как краткосрочный, так и долгосрочный экономический рост.

27 Однако при использовании фактора плотности населения в обычном измерении переменная перестает быть статистически значимой.

28 Странами, рассмотренными в работе Гомера-Диксона и Блитта (1998), являются Газа (включена в исследование как самостоятельное государственное образование), Южная Африка, Пакистан и Руанда, а регионом является мексиканский штат Чьяпас.

Литература

Beck, Nathaniel; Jonathan N. Katz & Richard Tucker, 1998. “Taking Time Seriously: Time-Series-Cross-Section Analysis with a Binary Dependent Variable”, American Journal of Political Science 42(4): 1260–1288.

Boserup, Ester & T. Paul Schultz, eds, 1990. Economic and Demographic Relationships in Development. Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press.

Brennan-Galvin, Ellen, 2002. “Urbanization Crime and Violence”, Journal of International Affairs 56(1): 123–145.

Britannica, annual. Britannica Book of the Year. Chicago, IL: Encyclopedia Britannica.

Buhaug, Halvard & Scott Gates, 2002. “The Geography of Civil War”, Journal of Peace Research 39(4): 417–433.

CIA, annual. The World Factbook. Washington, DC: Central Intelligence Agency (2001 edition available at http://www.odci.gov/cia/publications/factbook/index.html).

Collier, Paul, 1999. “On the Economic Consequences of Civil War”, Oxford Economic Papers, New Series 51(1): 168–183.

Collier, Paul, 2000. “Doing Well Out of War: An Economic Perspective”, in Mats Berdal & David M. Malone, eds, Greed & Grievance: Economic Agendas in Civil Wars. Boulder, CO & London: Lynne Rienner (91–111).

Collier, Paul & Anke Hoeffler, 1998. “On Economic Causes of Civil War”, Oxford Economic Papers 50(4): 563–573.

Dalby, Simon, 2002. “Security and Ecology in the Age of Globalization”, Environmental Change & Security Project Report 8: 95–108.

de Soysa, Indra, 2002a. “Paradise Is a Bazaar? Greed, Creed, and Governance in Civil War, 1989–1999”, Journal of Peace Research 39(4): 395–416.

de Soysa, Indra, 2002b. “Ecoviolence: Shrinking Pie or Honey Pot?”, Global Environmental Politics 2(4): 1–36.

ECHO, 1995. Environmental Impacts of Sudden Population Displacements. Brussels: European Community Humanitarian Office: Expert Consultation on Priority Policy Issues and Humanitarian Aid.

Ehrlich, Paul R., 1968. The Population Bomb. New York: Ballantine.

Ehrlich, Paul R. & Anne H. Ehrlich, 1996. Betrayal of Science and Reason: How Anti-Environmental Rhetoric Threatens Our Future. Washington, DC: Island.

Esty, Daniel C.; Jack A. Goldstone, Ted Robert Gurr, Barbara Harff, Marc Levy, Geoffrey D. Dabelko, Pamela Surko & Alan N. Unger, 1998. State Failure Task Force Report: Phase II Findings. McLean, VA: Science Applications International, for State Failure Task Force.

Ferguson, R. Brian, 1992. “The General Consequencesof War: An Amazonian Perspective”, in Giorgio Ausenda, ed., Effects of War on Society. San Marino: AIEP (59–86).

Gleditsch, Nils Petter, 2001. “Armed Conflict and the Environment”, in Paul E Diehl & Nils Petter Gleditsch, eds, Environmental Conflict. Boulder, CO: Westview (251–272).

Gleditsch, Nils Petter & Totto Befring, 1986. The Composition of the International System, 1945-86. Manuscript. Oslo: International Peace Research Institute, Oslo (PRIO).

Gleditsch, Nils Petter & Henrik Urdal, 2002. “Ecoviolence? Links Between Population Growth, Environmental Scarcity and Violent Conflict in Thomas Homer-Dixon’s Work”, Journal of International Affairs 56(1): 283–302.

Gleditsch, Nils Petter; Peter Wallensteen, Mikael Eriksson, Margareta Sollenberg & Havard Strand, 2002. “Armed Conflict 1946-2001: A New Dataset”, Journal of Peace Research 39(5): 615–637.

Goldstone, Jack A., 2002. “Population and Security: How Demographic Change Can Lead to Violent Conflict”, Journal of International Affairs 56(1): 3–21.

Hardin, Garrett, 1968. “The Tragedy of the Commons”, Science 162: 1243–1248.

Hauge, Wenche & Tanja Ellingsen, 2001. “Causal Pathways to Conflict”, in Paul E Diehl & Nils Petter Gleditsch, eds, Environmental Conflict. Boulder, CO: Westview (36–57).

Hegre, Hivard; Tanja Ellingsen, Scott Gates & Nils Petter Gleditsch, 2001. “Toward a Democratic Civil Peace? Democracy, Political Change, and Civil War, 1816–1992”, American Political Science Review 95(1): 33–48.

Henderson, Errol A. & J. David Singer, 2000. “Civil War in the Post-Colonial World, 1946–92”, Journal of Peace Research 37(3): 275–299.

Heston, Alan; Robert Summers & Bettina Aten, 2002. Penn World Table Version 6 .1. Center for International Comparisons, University of Pennsylvania (CICUP), October (http://pwt.econ.upenn.edu/php_site/pwt_index.php).

Homer-Dixon, Thomas E, 1999. Environment, Scarcity, and Violence. Princeton, NJ & Oxford: Princeton University Press.

Homer-Dixon, Thomas E & Jessica Blitt, eds, 1998. Ecoviolence: Links Among Environment, Population and Security. Lanham, MD: Rowman & Littlefield.

Hughes, Patrick M., 1997. Global Threats and Challenges to the United States and Its Interests Abroad. Statement for the Senate Select Committee on Intelligence, 5 February, and the Senate Armed Services Committee on Intelligence, 6 February. Washington, DC: Defence Intelligence Agency (http://www.fas.org/irp/congress/1997_hr/s970205d.htm).

Kahl, Colin H., 2002. “Demographic Change, Natural Resources and Violence”, Journal of International Affairs 56(1): 257–282.

Kaplan, Robert D., 1994. “The Coming Anarchy”, Atlantic Monthly 273(2): 44–76.

Klare,M ichael T., 2001. Resource Wars: The New Landscape of Global Conflict. New York: Metropolitan.

Kleinbaum, David G.; Lawrence L. Kupper & Keith E. Muller, 1998. Applied Regression Analysis and Other Multivariable Methods, 3rd edn. Pacific Grove, CA: Duxbury.

Lacina, Bethany & Nils Petter Gleditsch, 2005. “Monitoring Trends in Global Combat: A New Dataset of Battle Deaths”, European Journal of Population 21(2–3): in press.

Le Billon, Philippe, 2001. “The Political Ecology of War: Natural Resources and Armed Conflicts”, Political Geography 20(5): 561–584.

Levy, Mark, 1995. “Is the Environment a National Security Issue?”, International Security 20(2): 35–62.

Lomborg, Bjorn, 2001. The Skeptical Environmentalist: Measuring the Real State of the World. Cambridge: Cambridge University Press.

Lujala, Paiivi; Nils Petter Gleditsch & Elisabeth Gilmore, 2005. “A Diamond Curse? Civil War and a Lootable Resource”, Journal of Conflict Resolution 49(4): in press.

Malthus, Thomas Robert, 1803/1992. An Essay on the Principle of Population. Cambridge: Cambridge University Press.

Marshall, Monty G. & Keith Jaggers, 2000. Polity IV Project: Political Regime Characteristics and Transitions, 1800-1999. CIDCM, University of Maryland (codebook and data: http://www.cidcm.umd.edupolity/index.html).

Matthew, Richard A., 2002. “Environment, Population and Conflict”, Journal of International Affairs 56(1): 235–254.

Myers, Norman, 1993. Ultimate Security: The Environmental Basis of Political Stability. New York: Norton.

Reddy, Marlita A., ed., 1994. Statistical Abstract of the World. Detroit, MI: Gale Research.

Renner, Michael, 1996. Fighting for Survival: Environmental Decline, Social Conflict, and the New Age of Insecurity. Environmental Alert Series. New York: Norton.

Renner, Michael, 2002. “The Anatomy of Resource Wars”, Worldwatch Paper 162. Washington, DC: Worldwatch Institute.

Roberts, Les; Pascal Ngoy, Colleen Mone, Charles Lubula, Luc Mwezse, Mariana Zantop & Michael Despines, 2003. Mortality in the Democratic Republic of Congo: Results from a Nationwide Survey. Bukavu & New York: International Rescue Committee.

Small, Melvin & J. David Singer, 1982. Resort to Arms: International and Civil Wars, 1816-1980. Beverly Hills, CA: Sage (for list extended to 1997: http://pss.la.psu.edu/intsys.html).

Tir, Jaroslav & Paul E Diehl, 2001. “Demographic Pressure and Interstate Conflict”, in Paul E Diehl & Nils Petter Gleditsch, eds, Environmental Conflict. Boulder, CO: Westview (58–83).

Toset, Hans Petter Wollebak; Nils Petter Gleditsch & Hivard Hegre, 2000. “Shared Rivers and Interstate Conflict”, Political Geography 19(8): 971–996.

UN, 1999. World Population Prospects: The 1998 Revision. New York: United Nations.

UN, 2000. World Population Prospects: The 1998 Revision. Volume III: Analytical Report. New York: United Nations.

UN, annual. Demographic Yearbook. New York: United Nations.

UNHCR, 1998. “Refugees and Others of Concern to UNHCR: 1997 Statistical Overview”. Geneva: United Nations High Commissioner for Refugees (http://www.unhcr.ch).

UNHCR, 1999. “Refugees and Others of Concern to UNHCR: 1998 Statistical Overview”. Geneva: United Nations High Commissioner for Refugees (http://www.unhcr.ch).

UNHCR, 2000. “Refugees and Others of Concern to UNHCR: 1999 Statistical Overview”. Geneva: United Nations High Commissioner for Refugees (http://www.unhcr.ch).

World Bank, 2003. World Development Indicators on CD-ROM. Washington, DC: World Bank.

Николас Эберстадт

Демографическое будущее:
что означают для мировой экономики рост населения и его сокращение********

В настоящее время мы уже в состоянии дать в достаточной степени достоверный прогноз о численности населения Земли в 2030 г. Подавляющее большинство тех, кто будет населять мир в 2030 г., сегодня живы. В результате можно довольно точно определить важнейшие демографические тенденции, в том числе масштабы присутствия рабочей силы на рынке труда, рост численности пожилых людей и, как следствие, тяжесть бремени содержания последних первыми.

В целом вполне очевидно, что глобальная экономика будущего не в состоянии использовать такой демографический прирост, который способствовал бы ее ускоренному прогрессу до нынешнего мирового кризиса. Процветающим экономикам Запада уже сейчас брошен вызов и предстоящей новой рецессией, и ростом числа пожилых, а также увеличением объема выплат по пенсиям и медицинским страховкам, притом что прогнозируемое уменьшение численности вновь вступающих на рынки труда порождает опасения, особенно в Европе и Японии. Но, по-видимому, более серьезный и, возможно, неразрешимый характер имеют ограничения демографического плана для пока растущих экономик, с которыми связаны нынешние надежды на глобальный рост экономики в будущем.

Когда мир выйдет из нынешнего болезненного и продолжительного экономического кризиса, мировая экономика скорее всего вновь станет на путь уверенного долгосрочного роста, темпы его будут ниже, чем в недавнем прошлом, именно под влиянием новых демографических реалий. Давление демографических проблем, вероятно, можно будет уменьшить только в том случае, если и богатые, и бедные страны проведут глубокие и далекоидущие преобразования в условиях труда, стиле жизни, практике бизнеса и правительственной политике.

Здоровье лучше — детей меньше

ХХ век был эпохой беспрецедентного роста населения Земли. В 1900–2000 гг. численность населения мира возросла почти в четыре раза, примерно с 1,6 до примерно 6,1 млрд человек. Такой гигантский рост происходил не потому, что рождаемость была очень высокой, а потому, что люди перестали умирать как мухи. В течение ХХ в. ожидаемая — в момент рождения — продолжительность жизни на Земле увеличилась более чем в два раза, подскочив примерно с 30 лет в 1900 г. до примерно 65 лет в 2000 г. Глобальный демографический взрыв на самом деле был «взрывом в сфере здравоохранения». Огромный прирост населения в течение жизни нескольких последних поколений вызван падением уровня смертности, а также значительным улучшением общих показателей состояния здоровья.

Если поистине революционной тенденцией ХХ в. был «взрыв в здравоохранении», то основной демографической тенденцией ХХI в., похоже, становится снижение (инволюция; implosion) рождаемости. Буквально на наших глазах происходит драматическое, далекоидущее и пока что непрерывное в мировом масштабе снижение количества беременностей и рождений. Устойчивое, преднамеренное сокращение размеров семей благодаря контролю над рождаемостью давно уже привело к снижению показателей фертильности и рождаемости в некоторых европейских странах. Но только после Второй мировой войны это явление приобрело мировые масштабы. За последние полвека, согласно данным Отдела народонаселения ООН (UNDP) и Бюро переписи населения США, число рождений, приходящихся на одну женщину фертильного возраста, сократилось почти наполовину, с 4,9 в начале 1960-х годов до примерно 2,5 в наши дни, причем быстрее всего данный показатель падал в наименее развитых странах.

Примерно половина населения Земли в настоящее время живет в странах, в которых показатели фертильности и рождаемости ниже уровня простого замещения населения; весьма приблизительно этот показатель определяется в 2,1 рождения на одну женщину. В таких государствах при исключении компенсаторного фактора устойчивой иммиграции нынешний уровень рождаемости в будущем грозит необратимой депопуляцией. Почти во всех развитых государствах мира показатели фертильности и рождаемости ниже уровня простого замещения населения, причем средний уровень рождаемости более чем на 20% ниже того показателя, который необходим для стабилизации численности населения. Впрочем, в развитых странах живет менее 20% населения мира, и, следовательно, огромное большинство населения, у которого зарегистрированы отмеченные выше угрожающие показатели фертильности и рождаемости, живет в странах с низким уровнем доходов.

Одна из таких стран с низкими доходами и показателем фертильности, не обеспечивающим простое замещение населения, — Китай. Данный факт может показаться совершенно исключительным, учитывая проводимую Пекином политику «одна семья — один ребенок». Тем не менее такие же показатели фертильности характерны сегодня для всех стран с низкими доходами, в которых практикуется принудительный контроль над рождаемостью. Поразительно, что многие из таких государств — страны с преобладанием сельского населения, и в их сельских районах возможности получения женщинами образования ограниченны, здравоохранение развито слабо, в быту не соблюдаются многие элементарные требования личной гигиены. Примером такого государства является Мьянма (Бирма) — бедная, склонная к самоизоляции страна, в которой, по данным UNDP, показатели рождаемости не обеспечивают простого замещения населения. И Бюро переписи населения США, и UNDP полагают, что подобный уровень рождаемости характерен для всех стран Восточной Азии, для многих стран Юго-Восточной Азии (включая Вьетнам и Таиланд), для стран Карибского бассейна и в большей степени для всех стран Латинской Америки. Еще поразительнее тот факт, что угрожающее падение показателей рождаемости затронуло и те страны, в которых издавна преобладал ислам, или страны, в которых исламская проповедь достигла заметных успехов в последние десятилетия. Речь идет о странах Северной Африки, Ближнего и Среднего Востока и о других азиатских исламских странах.

Феномен устойчивого падения показателей фертильности и рождаемости во многом остается необъясненным. Например, существует мало социально-экономических предпосылок быстрого и очень заметного снижения и даже обвалов рождаемости до уровней, не обеспечивающих простого замещения населения, и об этом свидетельствует пример Мьянмы. Далее, неизвестно, как долго государство, которое находилось ниже грани простого замещения населения, останется на достигнутом низком уровне рождаемости. В Японии, например, этот показатель был достигнут в 1950-х годах, и он непрерывно продолжал снижаться до начала 1970-х. Следует отметить, что у демографов до сих пор нет надежных методик для разработки точных долгосрочных прогнозов рождаемости и фертильности. Тем не менее некоторые ученые полагают, что нынешние сверхнизкие показатели рождаемости, возможно, являются лишь предвестниками дальнейшего снижения рождаемости, масштабы которого сегодня невозможно вообразить. Хотя мало что точно известно о глубинных причинах «антиреволюции» рождаемости, о некоторых ее последствиях можно говорить уже сейчас. Во-первых, ярко выраженная тенденция падения рождаемости вызовет в будущем замедление темпов прихода на рынок труда людей в том возрасте, в котором они способны работать. Во-вторых, сегодняшний низкий уровень рождаемости ведет к неминуемому старению населения, и этот процесс значительно ускорится, если современные сверхнизкие темпы роста населения сохранятся еще какое-то время.

Люди на работе

В глобальных масштабах возврат экономики к докризисным темпам роста будет затруднен из-за неизбежных и необратимых тенденций в сфере доступности рабочей силы. К 2030 г. темпы прихода на мировой рынок труда потенциальной рабочей силы окажутся намного ниже, чем за последние два десятилетия. Согласно прогнозу Бюро переписи населения США, абсолютный прирост численности населения трудоспособного возраста (15–64 лет) в 2010–2030 гг. составит примерно 900 млн человек, т.е. на 400 млн человек меньше, чем в 1990–2010 гг. Прогнозируемые глобальные темпы роста численности рабочей силы в последующие два десятилетия составят 0,9% в год, что в два раза ниже показателя 1990–2010 гг. Сложности увеличиваются, если мы обратимся к проблемам прогнозируемого прироста численности рабочей силы в разных регионах мира. За минувшие 20 лет прирост рабочей силы отмечался в двух странах — Китае и Индии, которые в то же время являлись и самыми быстро развивающимися экономиками Земли. Однако в последующие 20 лет наибольшая доля прироста рабочей силы — значительно больше трети общего объема — прогнозируется в странах Африки, находящихся южнее Сахары, где также предполагается наихудшее состояние экономики. Еще почти одна восьмая часть прироста рабочей силы будет приходиться в 2010–2030 гг. на Пакистан и Бангладеш. Другими словами, в ближайшие два десятилетия на Пакистан, Бангладеш и страны Африки южнее Сахары будет приходиться почти половина прироста мировой рабочей силы. Вместе с тем в развитых экономиках стран–членов ОЭСР и во многих пока многообещающих экономиках прогнозируется спад численности населения трудоспособного возраста. В эту группу входят, в частности, Китай, Япония, страны Восточной и Западной Европы, а также бывшие советские республики.

Этот прогноз не становится более оптимистичным, даже если предполагаемую рабочую силу разбить на возрастные группы. Молодые рабочие необходимы для обеспечения экономического роста, поскольку для них характерны более высокий уровень образования и лучшее знание наиболее современных технологий. Однако за будущие 20 лет в мировом масштабе самым заметным образом снизится прирост рабочей силы именно молодого возраста. Согласно прогнозу Бюро переписи населения США, численность молодой рабочей силы (т.е. мужчин и женщин в возрасте 15–29 лет) возрастет в 2010–2030 гг. только на 4%, т.е. на 70 млн человек, что составит всего одну пятую того же показателя, зафиксированного в 1990–2010 гг. Лишь в странах Африки южнее Сахары ожидается заметный прирост численности рабочей силы молодого возраста. Япония и государства Западной Европы, согласно прогнозу, переживут падение численности молодой рабочей силы в 2010–2030 гг. В Японии оно составит 25%. Однако самый значительный спад численности молодой рабочей силы предполагается в Китае — примерно на 100 млн чел., т.е. примерно на 30%.

По мере того как молодой рабочей силы все больше не хватает, старой рабочей силы — в изобилии. За последующие 20 лет прирост более зрелой части резерва рабочей силы (определяется как совокупность работоспособных мужчин и женщин в возрасте от 50 до 64 лет), согласно прогнозу, составит около половины всего глобального прироста рабочей силы, примерно вдвое превысив долю лиц соответствующего возраста рабочей силы в 1990–2010 гг. Наибольший прирост такой рабочей силы прогнозируется в Китае, численность рабочей силы зрелого возраста возрастет и на многих других развивающихся рынках, а также в экономиках западных стран. Рабочие зрелого возраста обладают важными знаниями и умениями, основанными на долголетнем опыте, но они, как правило, менее образованы и по здоровью слабее по сравнению с молодыми рабочими. Кроме того, заметна тенденция среди старых рабочих к меньшему участию в трудовой деятельности, если сравнивать с молодыми людьми, в обществах некоторых преуспевающих стран эта тенденция проявляется очень ярко.

Согласно прогнозу, глобальная рабочая сила в 2030 г. будет, по-видимому, лучше образована, чем нынешние поколения рабочих, и состояние ее здоровья будет лучше. Однако не следует преувеличивать экономический потенциал таких ожидаемых преимуществ. Прогностические исследования австрийского Международного института анализа прикладных систем (International Institute for Applied Systems) и Венского института проблем демографии свидетельствуют, что повышение уровня образования старой части мировой рабочей силы замедлится в 2010–2030 гг. по сравнению с предшествовавшими двумя десятилетиями. Например, доля рабочей силы, вообще не имеющей образования, в прогнозируемый период снизится меньше чем на 5 процентных пунктов, тогда как в 1990–2010 гг. этот показатель снизился на 8 процентных пунктов. Доля рабочей силы, получившей среднее и выше среднего образование, за последующие 20 лет возрастет на 10 процентных пунктов, что на 3 процентных пункта меньше, чем в 1990–2010 гг. В целом, такие тенденции в приросте рабочей силы свидетельствуют о нарастании напряженности в сфере демографии, а также, вполне возможно, о долгосрочном снижении темпов экономического роста. Кроме того, эти тенденции предвещают также замедление роста платежеспособного потребительского спроса, что, в свою очередь, может привести и к снижению объема предпринимательской прибыли.

Неблагодатная старость

Показатели экономического роста шести ведущих экономик мира будут определять в предстоящие 20 лет состояние глобальной экономики. На Китай, Индию, Японию, Россию, Западную Европу и США в настоящее время приходится более половины населения мира и более 70% мирового ВВП (с учетом выравнивания факторов покупательной способности). За десятилетие, предшествовавшее мировому кризису, эти государства обеспечивали около 70% мирового экономического роста.

Ни у одной ведущей экономики мира нет столь радужных перспектив, как у китайской. Экономическое преображение Китая можно характеризовать как поразительное и/или ослепительное. По оценкам Всемирного банка, за 30 лет после принятого в декабре 1978 г. Дэн Сяопином решения начать системные реформы ВВП Китая возрастал почти на 10% в год (в других источниках приводятся меньшие цифры, но все равно темпы роста китайской экономики не имеют прецедента в истории). Официальные прогнозы Пекина предрекают 7%-ные темпы роста ВВП страны до 2030 г. Однако авторы этих радужных предсказаний, по-видимому, не принимают во внимание надвигающуюся на Китай демографическую бурю. Эксперты-демографы полагают, что Китай примерно два десятилетия назад входил в число стран, показатели рождаемости которых приблизились к черте, ниже которой не обеспечивается простое замещение населения; с тех пор показатели рождаемости упали заметно ниже этой черты. По данным Бюро переписи населения США, показатель фертильности в КНР составляет примерно 1,5 ребенка на женщину фертильного возраста, что примерно на 30% ниже коэффициента, обеспечивающего стабильность численности населения. Данный угрожающий показатель уже сегодня много говорит о будущем Китая. При сохранении нынешних демографических тенденций, по прогнозу Бюро переписи населения США, в Китае в 2030 г. будет меньше, чем сегодня, людей в возрасте до 50 лет, и намного меньше, чем сегодня, — в возрасте от 26 до 33 лет. Согласно другим прогнозам, в 2030 г. намного возрастет численность 60-, 70-, 80-летних китайцев. Старые китайские рабочие намного хуже образованы, чем их молодые наследники, в настоящее время примерно половина трудоспособных китайцев в возрасте от 50 до 64 лет имеют лишь незаконченное начальное образование. Конечно, в последующие десятилетия образовательный уровень пожилых китайских рабочих повысится, но все же он будет ниже среднекитайского показателя. Вообще в Китае в ближайшие 20 лет прогнозируется «взрывной» рост численности населения старшего возраста — это потомки тех, кто родился до перехода к политике строгого контроля над рождаемостью. В 2010 г. примерно 115 млн китайцев достигли возраста 65 лет или превзошли эту черту. К 2030 г. число жителей КНР в возрасте 65 лет и старше составит приблизительно 240 млн человек. Это значит, что в последующие 20 лет темпы роста численности престарелых в Китае составят в среднем 3,7% ежегодно. Каким образом Пекин будет противостоять этому «цунами престарелых» — пока на этот вопрос нет ответа. В настоящее время в Китае нет общенациональной системы пенсий по старости, а в деревнях есть лишь самые слабые проявления системы здравоохранения. Ни одна страна мира с уровнем доходов, подобным китайскому, никогда еще не решала социально-экономических задач столь грандиозного масштаба, как обеспечение нужд гигантского и быстро растущего престарелого населения.

Кроме того, в ближайшие два десятилетия в Китае появится растущее число молодых людей, которые никогда не вступят в брак, так как политика «одна семья — один ребенок», а также исторически сложившееся в Китае неравенство численности полов привели к тому, что на 100 девочек рождаются 120 мальчиков. Во многих странах мира рождаются от 103 до 105 мальчиков на 100 девочек. Согласно прогнозам, в 2030 г. более 25% китайских мужчин в возрасте под 40 лет останутся неженатыми. Такой дисбаланс привел страну в «свадебный тупик», действительно достигший огромных масштабов. Этот «тупик» выглядит еще более безнадежным в китайской деревне, поскольку бедные и необразованные крестьяне наверняка проиграют в борьбе за невесту. Пекину придется решать, что ему делать с постоянно растущей массой неженатых, лишенных социальных преимуществ и скорее всего крайне недовольных молодых людей.

У Китая определенно есть возможности увеличивать производительность труда: поощрение миграции крестьян в процветающие города, а также обучение их другим профессиям, внедрение более эффективных технологий, повышение уровня управления финансами в условиях стабильно высокого уровня накопления, переход к более глубоким институциональным политическим реформам. Все эти не использованные до сих пор меры в Китае могут подхлестнуть экономический рост в будущем и создать серьезные демографические проблемы.

Россию, другую развивающуюся рыночную экономику, считают весьма многообещающей страной, и такого мнения придерживаются не только кремлевские лидеры. Несмотря на нынешний экономический спад, по официальным данным, в России предусматриваются 6%-ные темпы роста экономики в год вплоть до 2020 г., а также продолжительный и быстрый рост после названного года. Однако авторы этих прогнозов, похоже, игнорируют тот факт, что страна уже давно, с начала падения коммунистического режима, переживает острый демографический кризис. После 1992 г. количество смертей превысило в России количество рождений примерно на 50%, т.е. приблизительно на 13 млн. Согласно официальной статистике, население России сократилось примерно на 5% — приблизительно на 7 млн человек, с 148,6 млн человек в 1993 г. до 141,9 млн человек в 2010 г. Иммиграция несколько снизила темпы снижения численности населения России, но она не смогла его предотвратить. Ожидается дальнейшая депопуляция: среднестатистические прогнозы кремлевской статистики предсказывают, что за будущие 20 лет количество смертей превысит число рождений еще на 10 млн.

Положение в области здравоохранения в России еще более ужасающее. Как ни трудно в это поверить, но в 2009 г. ожидаемая продолжительность жизни была несколько ниже, чем в 1961 г., т.е. полвека назад. Усугубляет положение, во всяком случае с экономической точки зрения, тот факт, что кризис российского здравоохранения в наибольшей степени затрагивает население работоспособных возрастов. В 1965–2005 гг. практически удвоился показатель смертности среди мужчин в возрасте примерно с 25 до 55 лет. Показатель смертности среди женщин той же категории за тот же срок вырос примерно на 50%. Эксперты по здравоохранению не вполне понимают причины такого роста показателей смертности. Хотя в их числе можно назвать низкое качество питания, курение, малоподвижный образ жизни и, конечно, романтическая привязанность к водке. Однако нынешний спад гораздо серьезнее, он обусловлен не только перечисленными факторами риска. Сравним в некоторых аспектах состояние здоровья взрослого населения в России с состоянием здоровья людей в самых бедных государствах мира. По оценкам ВОЗ, в 2008 г. ожидаемая продолжительность жизни 15-летнего подростка в России ниже, чем у его сверстников в Камбодже, Эритрее и на Гаити. Согласно прогнозу Бюро переписи населения США, российское население работоспособных возрастов к 2030 г. сократится на 20%, состояние здоровья этой рабочей силы наверняка будет хуже, чем у их сверстников в странах–членах ОЭСР и в других странах БРИК (в Бразилии, Индии и Китае). В 2008 г., по оценке ВОЗ, уровень смертности среди работоспособного населения России на 25% превысил аналогичный показатель для Индии.

Центральные города обычно являются точками экономического роста, однако в сегодняшней России городское население меньше, чем в конце коммунистической эпохи, и, по прогнозам ООН, через 20 лет в стране будет еще меньше горожан, чем сейчас. К тому же бремя содержания престарелых в России быстро увеличится, поскольку 13% российского населения сейчас достигло 65-летнего возраста или превзошло эту черту. В 2030 г. данный прогнозируемый показатель будет составлять 21%. Принимая во внимание все вышеизложенное, трудно понять, на чем основаны надежды России на поддержание высоких и устойчивых темпов экономического роста с такими человеческими ресурсами. В предстоящие годы природные ресурсы дадут стране ряд экономических возможностей, однако их не следует преувеличивать. Несмотря на все энергетические и минеральные ресурсы России, доход от их экспорта даже во время предкризисного нефтяного бума ни разу не превышал соответствующий годичный показатель Бельгии.

С начала экономических реформ в 1991 г. весьма впечатляющие темпы роста ВВП Индии составляли 6,5% в год. Совсем недавно экономика развивалась даже 8%-ными темпами, и немало наблюдателей полагали, что лучшее — впереди. Вот лишь один пример: член индийского Комитета планирования в 2008 г. высказал мнение, что в ближайшую четверть века темпы роста индийской экономики будут составлять 8–10% ежегодно. Ожидаемые на тот же период темпы роста населения составляли немногим более 1% в год, причем предполагалось, что примерно 5/6 этого роста будет приходиться на население работоспособных возрастов. Согласно таким прогнозам, благоприятная диспропорция тенденций роста населения приводила бы к уменьшению «коэффициента иждивенцев» (dependency ratio; численность детей младше 15 лет и лиц старше 65 в сравнении с численностью населения работоспособных возрастов), и население Индии оставалось бы относительно молодым. Подобные изменения в возрастной структуре населения могли бы способствовать повышению уровней накопления и инвестирования и, следовательно, темпов экономического роста. Другими словами, Индия в соответствии с этими прогнозами выглядела бы цветущим молодчиком с рекламного постера, претендентом на демографические дивиденды.

Однако для населения Индии характерны разительные региональные различия. По показателям фертильности Индию можно разделить на «северную» и «южную» зоны. В большинстве северных регионов, включая долину Ганга, и в некоторых западных регионах уровень фертильности довольно высок — 4, 5 и более детей на одну женщину фертильного возраста. Однако во многих регионах индийского юга показатели фертильности находятся на уровне, не обеспечивающем простое замещение населения, а кое-где они даже ниже этого уровня. Это означает, что сегодня существуют две Индии: молодая и быстро развивающаяся Северная Индия, структура населения которой сохранит показатели, характерные для стран третьего мира, и Южная Индия, где рост населения замедлится или прекратится в ближайшие 20 лет, а ресурсы рабочей силы будут истощаться, приводя к заметному старению населения.

Такие демографические различия могут сделать поддержание высоких и устойчивых темпов экономического роста более замысловатой задачей, чем это представляется на первый взгляд. Моторы экономического прогресса Индии в основном расположены именно в регионах, где уровень фертильности не обеспечивает простого замещения населения. Речь идет практически обо всех южных городах и о таких мегаполисах, как Бенгалуру, Ченнай (Мадрас), Колката (Калькутта) и Мумбай. Между тем демографические показатели свидетельствуют о том, что основная часть новой рабочей силы во все больших масштабах будет приходить в эти центры с севера страны. Таким образом, мы станем свидетелями фундаментального демографического сбоя: в ходе продолжающегося экономического роста Индии будет расти и спрос на сравнительно хорошо образованную рабочую силу, тогда как в регионах с высоким уровнем фертильности и рождаемости, преимущественно сельских, прискорбно низкое качество школьного образования.

Действительно, в Индии подготовлены миллионы опытных инженеров, высокообразованных ученых, исследователей — одним словом, профессионалов. Но в стране с более чем миллиардным населением все эти специалисты составляют лишь ничтожную долю процента от общей массы рабочей силы. Требуются жизни нескольких поколений и их неустанные усилия, чтобы достичь существенного улучшения ситуации в стране, где уровень общего образования в целом все еще поразительно низок. В настоящее время примерно треть индийского населения работоспособных возрастов неграмотна, через 20 лет этот показатель, вероятно, все еще будет составлять чуть более 16%. Подобные зияющие провалы в области образования представляют собой серьезные материальные препятствия для поддержания высоких темпов экономического роста.

Все развивающиеся экономики в течение ближайших двух десятилетий столкнутся с проблемами замедления демографического роста и старения населения, однако самым тяжким бременем эта проблема ляжет на Японию. Снижение показателей фертильности в Японии было самым длительным и самым значительным в современной истории. В 2008 г. в Японии было зарегистрировано на 60% меньше рождений, чем в 1948 г. Согласно оценкам, нынешний уровень рождаемости на 35% ниже уровня, обеспечивающего простое замещение населения. Вместе с тем после Второй мировой войны в Японии произошли коренные преобразования в сфере здравоохранения, ожидаемая продолжительность жизни в стране составляет 83 года, что выше соответствующего показателя в любом другом государстве мира. В целом факторы снижающейся фертильности, миграции и смертности толкают Японию на путь демографического спада и кризиса старения населения такой остроты, что до сих пор подобные перспективы рассматривались только на страницах научной фантастики.

В течение предстоящих 20 лет, по прогнозу Бюро переписи населения США, превышение смертей над рождениями в Японии приведет к уменьшению населения страны на 10%, с нынешних 127 млн до 114 млн человек. Прогнозируется еще более впечатляющее сокращение численности лиц трудоспособных возрастов — с 81 до 67 млн человек, т.е. на 17%. Между тем численность престарелых в Японии будет расти, к 2030 г. средний возраст японцев превысит 52 года, причем 35% населения достигнут возраста 65 лет или перешагнут эту планку. Экономические последствия таких процессов далеко не позитивны. Даже с учетом сохранения здоровья и в старости и более позднего выхода на пенсию численность рабочей силы на рынке труда заметно сократится. Более того, вызванные старением населения факторы еще более усугубят трудности, связанные с поддержанием даже нынешних низких темпов экономического роста.

Западная Европа в свою очередь также должна готовиться к застою в демографической области. Согласно прогнозу Бюро переписи населения США, темпы роста населения региона в предстоящие два десятилетия едва превысят 3%, а в Германии и Италии прогнозируется уменьшение численности населения. Стагнация численности населения Европы означает ускоренное «поседение» Европы. По оценке Бюро переписи населения США, к 2030 г. средний возраст жителей Западной Европы повысится с нынешних 42 до примерно 46 лет. Несмотря на общую стагнацию численности населения Западной Европы, доля лиц старше 65 лет в населении региона возрастет примерно на 40%, тогда как резервы рабочей силы сократятся на 12 млн человек. В рамках прогноза учтен предполагаемый чистый приток в регион примерно 20 млн иммигрантов, в основном работоспособного возраста.

Перспективы западноевропейской экономики омрачают два вопроса, на которые пока нет ответа. Во-первых, добьются ли страны региона успеха в привлечении и экономической адсорбции иностранных рабочих, в которых они будут все более нуждаться в ближайшие два десятилетия? До сих пор результаты Западной Европы в социальном включении иммигрантов, видимо, были лучше, чем многие полагают. И тем не менее проблемы в сфере социальной ассимиляции иммигрантов постоянно обостряются. Если не найти решения, эти проблемы поставят под удар перспективы экономического роста, а также относительную прочность и стабильность социальных связей в обществе. Во-вторых, добьются ли страны Западной Европы того, чтобы усовершенствования системы здравоохранения привели к увеличению продолжительности работоспособного возраста быстро стареющего населения региона? В настоящее время средняя ожидаемая продолжительность жизни в Западной Европе (в момент рождения) примерно на два года больше, чем в США (80 лет по сравнению с 78). Однако средний возраст выхода на пенсию в Западной Европе ниже, чем в США, несмотря на более активное участие в производственной деятельности рабочих старших возрастов в странах Северной Европы. Летом 2010 г. массовые протесты во Франции против повышения порога пенсионного возраста с 60 до 62 лет показали, насколько сложно бывает достигнуть политического консенсуса по этому вопросу.

Демографическое исключение

Между тем США избегут в предстоящие 20 лет демографической стагнации и снижения численности населения, которые грозят большинству других стран–членов ОЭСР. Согласно прогнозу Бюро переписи населения США, население Соединенных Штатов к 2030 г. возрастет на 20%, т.е. более чем на 60 млн человек, с нынешних 310 до 370 млн человек. Если такие прогнозы сбудутся, то темпы роста населения в США будут почти равны соответствующим индийским показателям. В соответствии с этими расчетами темпы роста населения в США приблизятся к среднему мировому показателю, а это означает, что доля США в совокупном населении Земли не снизится. В течение будущих двух десятилетий в США возрастет численность практически каждой возрастной группы. В отличие от других богатых стран в США ожидается увеличение численности рабочей силы и пусть скромный, но устойчивый рост — на 0,5% в год в течение 20 лет. Кроме того, прогнозируется более медленное старение населения, чем практически во всех государствах, входящих в ОЭСР.

Такая «демографическая исключительность» США объясняется сравнительно высокими показателями фертильности и продолжающимся притоком иммигрантов. За время жизни прошлого поколения, когда в большинстве западных стран показатели рождаемости снижались, в США они реально росли и, в отличие от других больших и богатых стран, уровень рождаемости колебался по обе стороны уровня простого замещения населения. Если показатели рождаемости и иммиграции останутся примерно на нынешнем уровне — а прогноз Бюро переписи населения США дает основания этого ожидать, — то количество рождений за предстоящие 20 лет превысит количество смертей примерно на 35 млн, кроме того, ожидается чистый приток иммигрантов на уровне почти 30 млн человек. Оба этих фактора удержат прирост населения на прежнем уровне, причем нация останется относительно молодой. Оба этих обстоятельства сулят экономике США лучшие шансы, чем экономикам Японии и Западной Европы.

Тем не менее на демографическом горизонте США есть и тучи. Мы имеем в виду качество будущих человеческих ресурсов. У США сравнительно хороший опыт ассимиляции иммигрантов, превращения приезжих в эффективных работников, однако будущим успехам в этой области могут помешать сопротивление продолжению массовой иммиграции или проблемы, неожиданно возникающие с адсорбцией иммиграционных потоков. Помимо этого, результаты функционирования систем начального и среднего образования в США существенно не однозначны, они выглядят весьма средне по сравнению с такими же показателями других богатых обществ. Ожидается, что рост доли заканчивающих среднюю школу американцев в общей численности молодых людей такого же возраста в последующие 20 лет замедлится. Успехи в области здравоохранения США не выдерживают сравнения с теми, которых в той же сфере добиваются другие богатые страны. Между тем образование и здравоохранение будут ключевыми секторами для обеспечения роста производительности экономики и богатства населения США к 2030 г. Это означает, что перед лицом таких вызовов нет места самодовольству и благодушию.

Хотя в демографической сфере очевидны различия между Японией, Западной Европой и США, все они стоят перед одной и той же острой финансовой проблемой. Речь идет о соотношении численности стареющего населения и суммы государственного долга. За прошедшие 20 лет в макроэкономиках стран–членов ОЭСР проявилась одна и та же бросающаяся в глаза особенность. Удельный вес суммы государственного долга в общем объеме ВВП постепенно сравнялся с долей лиц 65-летнего возраста и старше в общей численности населения. В целом, как доказали мой коллега Ганс Грот (Hans Groth) и я, за последние 20 лет «цена» старения населения составила примерно половину государственного долга экономик стран–членов ОЭСР. В предстоящие два десятилетия прирост численности населения в возрасте 65 лет и старше почти удвоится по сравнению с 1990–2010 гг. Поиск ответов на фискальные вопросы и проблемы государственного долга, которые возникают перед макроэкономиками, далеко не новая задача для богатых государств. Однако эти проблемы, по-видимому, еще более обострятся по сравнению с минувшим двадцатилетием.

«Секретное оружие» человечества

Если и далее пренебрегать важностью описанных выше проблем, они будут оказывать весьма серьезное и всевозрастающее отрицательное воздействие на развитие мировой экономики, что может заставить пересмотреть глобальные экспектации в области материальных факторов жизни. Между тем есть реальная альтернатива, позволяющая не только ослабить давление указанных неблагоприятных факторов, но и использовать новые демографические возможности, которые могут возникнуть в ближайшем будущем. Потребуются продуманные, постоянные и согласованные усилия для того, чтобы дать адекватные ответы на демографические вызовы. Подобный подход предусматривает повышение качества человеческого капитала посредством расширения сети образовательных учреждений, улучшения качества услуг в области здравоохранения, создания экономической окружающей среды, которая позволила бы получать большую отдачу от поистине драгоценных глобальных человеческих ресурсов.

Например, для того чтобы увеличить возможности получения образования в регионах с низким уровнем дохода и повысить качество этого образования, этим задачам следует отводить центральное место в региональных и глобальных планах развития. Работники, получившие более высокое образование, не только больше производят, но и обычно дольше сохраняют работоспособность и, следовательно, дольше работают. Проще говоря, в развивающихся странах немыслимо обеспечить доход, характерный для стран первого мира, населению, получившему образование на уровне третьего мира. Улучшение состояния здоровья также должно быть одной из первоочередных задач, поскольку более высокие показатели здоровья очень важны для поддержания долгосрочных темпов роста экономики во все более «седеющем» мире.

Для богатых «седеющих» обществ экономические преимущества здоровой старости еще более важны, поскольку они способствуют достижению более высоких показателей национального дохода. Это означает, что необходимо пересмотреть и в конечном счете упразднить столь многочисленные в богатых странах «антистимуляторы», побуждающие лиц старших возрастов раньше уходить на пенсию. Напротив, правительствам следовало бы рассмотреть и ввести систему стимулов для добровольного продления индивидуумами периода их активной занятости. И в богатых, и в бедных странах правительствам следует проводить такую политику в области бизнеса и экономики, которая способствовала бы повышению эффективности использования человеческих ресурсов и, следовательно, росту производительности труда и ускоренному экономическому росту.

У человечества есть еще одно «секретное оружие», помогающее повысить темпы роста экономики в ближайшие два десятилетия. Речь идет о получении знаний и производстве инновационных технологий. Революционные изменения прошедших десятилетий в области здравоохранения и науки о здоровом образе жизни, информационных технологий и науки о новых материалах свидетельствуют о том, что перед нами может открыться много новых путей повышения производительности в сфере экономики. Следует в еще большей степени, чем раньше, поощрять исследовательскую работу, — и риски будут вознаграждены. Ради будущего глобального процветания следует срочно проводить реформы и внедрять усовершенствования. Демографические изменения происходят медленно, месяц за месяцем, но их кумулятивный эффект может оказаться ошеломляющим. Предупреждая, что больше нельзя терять времени, мы отнюдь не предаемся алармистским настроениям. Давно пора принять неизбежность грандиозных глобальных демографических вызовов и, признав ее, адаптироваться к ним.

Лорен Макларен********

Культурный раскол Европы:
миграция, мультикультурализм
и политическое доверие********

С конца Второй мировой войны иммиграция была процессом, вызывающим больше всего споров и разногласий в политическом дискурсе западных демократий. Обеспокоенность, а то и серьезная тревога — весьма распространенная реакция на рост миграции в европейские демократические страны, однако в тех же странах найдется множество людей, не считающих этот процесс поводом для негативных эмоций и даже приветствующих его. В конечном итоге эти разногласия едва ли ограничиваются отношением к иммиграции — речь идет о поиске ответов на более фундаментальные вопросы: каким должно быть устройство национального государства? Следует ли стремиться к тому, чтобы оно оставалось изолированным от влияния внешнего мира, или, напротив, восприятие и адаптация «внешних» элементов пойдут ему на пользу? От ответов на эти вопросы напрямую зависят результаты голосований и межпартийный баланс — особенно сейчас, когда во многих европейских странах набирает силу крайне правый фланг политического спектра^1. Кроме того, исследования показывают, что, какие бы позиции ни занимало правительство той или иной страны, иммиграционные процессы и политика в отношении этих процессов не могут не зависеть от расстановки сил^2. Цель настоящей статьи — показать, что в современных европейских странах, где иммиграция приняла массовый характер, подобные разногласия влияют в том числе и на отношение отдельных граждан к ключевым политическим структурам их национальных государств, так же как и к конкретным политикам, возглавляющим эти структуры. В первую очередь мы попытаемся доказать, что разделение общественного мнения по вопросу отношения к иммиграции влияет на доверие к политикам и политическим структурам, причем влияние это не сводится к простым последствиям общественного недовольства. Результатом деятельности ультраправых сил его тоже не всегда можно исчерпывающе объяснить.

Статья начинается с краткого описания обсуждаемой ситуации — недоверия к политической системе. Затем предлагается объяснение того факта, что разногласия по поводу иммиграции и мультикультурализма скорее всего влияют на политическое доверие. И хотя автор статьи не пытается утверждать, что негативные прогнозы относительно последствий иммиграции являются единственным объяснением недоверия к политической конъюнктуре (более того, далее в статье приводятся иные объяснения, предлагавшиеся в академической литературе), тем не менее лейтмотив статьи заключается в том, что восприятие обществом политической системы является в значительной степени функцией именно этой — недооцененной — переменной. В статье приводятся доводы, обосновывающие данное утверждение, а затем рассматриваются конкретные примеры: как именно эта переменная может повлиять на структуру отношений в обществе — прежде всего в свете истории иммиграции и ультраправого движения. Далее предлагаются другие объяснения этого влияния, почерпнутые из научной литературы, после чего рассматриваются методы и данные, использованные при анализе. Все гипотезы, выдвигавшиеся в предыдущих разделах, проверены с использованием многоуровневого моделирования в четырех раундах Европейского социологического опроса — European Social Survey (ESS). Результаты анализа свидетельствуют о том, что даже с учетом влияния других прогностических факторов на доверие к политической системе раскол в обществе по поводу последствий иммиграции для национальной общины напрямую соотносится с уровнем доверия к политической конъюнктуре. Кроме того, представляется, что это соотношение отчасти связано с историей миграций в ту или иную конкретную страну: в странах с давней историей послевоенной иммиграции влияние тревожности общества, вызываемой этими процессами, на веру того же общества в политическую систему тем сильнее, чем меньшее время отделяет это общество от интенсивной иммиграции в страну. А вот возможности ультраправых в сфере нагнетания этих страхов куда скромнее, чем принято полагать.

Доверие к политической системе

Доверие общества к политической системе (политическое доверие) — ключевое условие эффективной политической деятельности, соответствия законодательной базе и этическим нормам^3. Считается также, что такое доверие жизненно необходимо для соблюдения принципа репрезентативности, лежащего в основе большинства демократий^4. А значит, в случае возникновения недоверия первостепенную важность приобретает понимание его причин. Но что мы имеем здесь в виду под «доверием» или «недоверием» к политической системе?

Выражением доверия к той или иной политической структуре может быть одно из следующих утверждений: «в среднем субъекты, действующие в рамках этой структуры, внушают доверие» либо «демократические институты обеспечивают отбор субъектов, внушающих достаточный уровень доверия»5. Или же «выражением доверия к правительству (иными словами, политическим доверием и поддержкой) может считаться общее представление о том, что система работает в адаптивном режиме и будет обеспечивать правильные действия даже в отсутствие постоянного пристального контроля»6.

Разграничение между общей и конкретной поддержкой системы, проводимое Истоном, также имеет непосредственное отношение к нашему пониманию феномена политического доверия. Общую поддержку можно трактовать как глубоко укорененный комплекс взглядов на политику и политическую систему, практически не подверженный изменениям^7. Под конкретной поддержкой понимаются действия/курс правительства или политических элит. При стабильной политической системе предполагается, что эпизодические сбои и неудачи не оказывают существенного влияния на общую поддержку режима или поддержку политического сообщества в целом.

На первый взгляд разница между общей и конкретной поддержкой может показаться достаточно очевидной, однако определить ее в количественных категориях непросто. Если граждане выражают доверие к своим национальным парламентам, президентам или правительствам, достаточно ли этого для оценки общей ориентации на те или иные структуры или элиты — или мы можем говорить лишь о популярности конкретных лидеров или политических стратегий?8 Попытки сравнительного анализа показывают, что, хотя на индивидуальном уровне восприятие гражданами действующих властей и их взгляды на другие аспекты политической системы (к примеру, на политические институты) соотносятся друг с другом, восприятие политических институтов, по всей видимости, в реальности не совпадает с отношением к конкретным правительственным чиновникам^9.

В данной статье мы исходим прежде всего из общей ориентации на политические институты и элиты. На основе проведенных сравнительно-аналитических исследований мы предполагаем, что индикаторы доверия могут быть достаточно достоверными источниками представлений об этой общей ориентации. Ну а учитывая то обстоятельство, что поддержка может быть двоякой, чтобы избежать невольной однобокости, т.е. не ограничиваться здесь анализом только лишь конкретной поддержки, мы сочли необходимым 1) принимать во внимание целый комплекс индикаторов политического доверия (так мы сможем определить, насколько универсальны наши выводы, касающиеся объектов доверия); 2) не упускать из виду известные прогностические факторы конкретной поддержки. Что касается пункта 1, анализируемые здесь индикаторы политического доверия относятся к парламентам, политикам и правовым системам (ниже мы поговорим об этом подробнее). Не стоит предполагать, что прогностические факторы доверия к каждой из упомянутых структур будут одними и теми же (в особенности это касается доверия к правовой системе в сопоставлении с доверием к парламенту и политикам), если только все они не вписываются в поддержку системы в целом. По пункту 2 необходимо отметить, что оценка известных прогностических факторов конкретной поддержки позволяет ожидать, что оставшиеся коварианты (ведь все прогностические факторы уже включены в эту модель) смогут дать нам некую информацию об уровне общей поддержки. Правда, следует признать, что в конечном итоге наши выводы могут касаться как конкретной, так и общей поддержки. Прежде чем продолжить обсуждение феномена политического доверия, следует в общих чертах объяснить, почему мы полагаем, что разница во взглядах на влияние иммиграции на национальное сообщество должна так или иначе отразиться на политическом доверии.

Беспокойство в связи с ростом иммиграции и политическое доверие

Отличительная черта современных государств, в особенности современных европейских государств, заключается в том факте, что в основе каждого из них лежат общая национальная идентичность и общие ценности. Прогресс в области транспорта и книгопечатания, а также обращение все большего внимания на возглавляемое и направляемое властями строительство нации — все это, безусловно, содействовало ускорению процессов формирования национальных идей^10, причем некоторые полагают, что формирование нации возможно лишь при «наличии титульного этноса, служащего движущей силой и опорой строительства нации»11. В рамках такого подхода получается, что сильные государства образовались вокруг монолитного культурного наследия и единых для всего населения норм. Анализ современных концепций национальной идентичности наводит на мысль о том, что все составляющие этой идентичности: гражданская, этническая, культурная — по сей день исключительно важны для граждан европейских государств^12. Кроме того, анализ феномена социальной идентичности выявил большую важность любой идентичности — даже и искусственной, сконструированной в лаборатории. Выяснилось, что возможность той или иной идентификации повышает самооценку людей, придает им вес в собственных глазах и помогает обрести хоть какие-то ориентиры в этом сложном и запутанном мире^13. Что же касается такого укоренившегося и традиционного вида самоидентификации, как национальное самоопределение, — ему люди, несомненно, придают куда больше значения, нежели социальным или иным ролям, сочиненным в лабораторных условиях социальными психологами. С точки зрения некоторых иммигранты представляют серьезную угрозу для такого рода самоидентификации, поскольку приносят с собой иные ценности и непривычные модели поведения. Кроме того, кто-то может видеть в них и угрозу собственному экономическому благополучию^14. Особенно болезненно протекает процесс адаптации и интеграции тех приезжих, которые воспринимаются как носители ценностей, резко отличающихся от местных (например, иммигранты-мусульмане в таких по преимуществу светских странах, как Британия или Франция). Короче говоря, концепции национального и гражданского единства по самой своей сути являются основой для противопоставления людей, принадлежащих к некоей общности, и людей, к ней не принадлежащих. Результатом становится страх перед теми, кого мы идентифицируем как чуждых «нашей» идентичности^15. Сегодня в европейских странах, принимающих значительные потоки иммигрантов, налицо также разделение «местных» на тех, кто считает, что государство способно принять всех желающих, и тех, кто полагает, что оно не готово к такому притоку новых жителей^16.

Сами по себе сложности в оценке отношения к приезжим и наличие различных мнений относительно того, представляют ли они опасность для дальнейшего существования национального общества, также в свою очередь оказывают воздействие на политические системы. Считается, что политическая система может нормально функционировать только в том случае, если индивиды в обществе «в достаточной степени ориентированы друг на друга» и если они готовы поддержать существование тех групп населения, которые в состоянии обсуждать и урегулировать возникающие разногласия^17. Некоторые аналитики уже пришли к заключению о том, что иммиграция и мультикультурализм могут не вписываться в первое из этих двух условий (требование «ориентации друг на друга»), хотя их доводы грешат нечеткостью^18. Иммиграция или, точнее, представления о возможных последствиях иммиграции может вызывать проблемы и с выполнением второго условия. В том смысле, что негативные представления о потенциальных последствиях иммиграции могут снизить степень готовности общества поддерживать не только группы индивидов, способных участвовать в процессе выработки решений, но и те институты, посредством которых эти группы элит осуществляют управление. Все дело в том, что ощущение разобщенности могут испытывать не только индивиды по отношению друг к другу: оно распространяется и на элиты соответствующего сообщества, и на способы управления этим сообществом. Вполне согласуется с этим соображением тот факт, что индивиды уже и сейчас все меньше склонны апеллировать к государственным институтам в попытках, скажем, снизить уровень бедности и повысить благосостояние: они действуют с оглядкой на предполагаемые культурные различия между группами, которые могут получить доступ к материальной помощи^19. Более того, есть мнение, что многие демократические системы Европы образовались в результате наслоения новых политических образований на уже существовавшие культурные связи: в самом деле, многие согласятся с тем, что европейские демократии образовались не в последнюю очередь благодаря чувству национальной общности и потребности в более репрезентативной политической системе, возникавшей у таких сообществ^20. Получается, что те, кто воспринимает иммиграцию как угрозу своему сообществу, скорее всего ощущают ослабление собственных связей с элитами и институтами, изначально предназначенными для управления национальным сообществом. Выразим ту же мысль точнее: люди, обеспокоенные этой проблемой, могут полагать, что политическая система (элиты плюс институты) предала народ, отказавшись защищать национальное сообщество от потенциально деструктивных и раскалывающих социум процессов, угроза которых исходит от иммигрантов.

В целом широкомасштабная массовая иммиграция явно создает почву для беспокойства относительно как социально-политической общности, так и социальной идентичности^21. Если обратиться к концепции национальной идентичности, восходящей к периоду до массовых миграционных процессов, т.е. к той концепции, к которой до сих пор апеллируют многие европейцы, то мы увидим, что элиты управляли национальными государствами через институты, призванные быть посредниками и мировыми судьями между членами сообщества и самими национальными сообществами. Если граждане воспринимают приезжих как угрозу этим сообществам, то адекватность правящих институтов неизбежно подвергается сомнению — те, кто особенно тревожится о влиянии приезжих в мультикультурном государстве, могут задаться вопросом: а в какой степени национальные политические институты по-прежнему представляют коренное население национального государства? Кроме того, эти самые граждане с большой вероятностью будут винить в первую очередь свои политические элиты и институты за то, что они допустили столь широкомасштабную иммиграцию, и это усилит негативные настроения в обществе. Кое-кто из аналитиков намекает в своих работах на связь между иммиграцией и общественным восприятием политической системы, однако академических исследований этой связи пока недостаточно^22. Проводя настоящий анализ, мы предпринимаем попытку хотя бы отчасти восполнить этот пробел. Итак, первое утверждение, которое нам предстоит проанализировать, звучит следующим образом.

Утверждение 1. Те индивиды, которые выражают наибольшее беспокойство относительно влияния иммиграции на национальное сообщество, будут с наименьшим доверием относиться к политикам и политическим институтам.

Контекстуальные последствия: история миграции
и правые радикалы

Из вышесказанного, казалось бы, следует, что уровень миграции напрямую связан с уровнем политического доверия. Однако за последние 30 лет всем странам Европы довелось принимать массовые потоки иммигрантов — людей, ищущих лучшей доли, или убежища, или чего-то еще. Однако в исторической перспективе этот процесс оказался исключительно неоднородным: изначально ни Южная Европа, ни Ирландия мигрантов не привлекали. Ситуация начала меняться лишь в 1980–1990-х годах, когда в Испанию, Португалию, Италию и Грецию хлынули потоки мигрантов из Северной Африки и — в случае с Грецией — из Центральной/Восточной Европы. В последние годы уровень миграции в Ирландию также значительно возрос^23. В итоге сложилась ситуация, при которой практически все национальные государства Западной Европы стали реципиентами огромного числа мигрантов и, соответственно, все они столкнулись со схожими сложностями, связанными с интеграцией вновь прибывших в свои социально-политические системы. Кроме того, это означает, что перед всеми гражданами западноевропейских национальных государств встал вопрос: какое воздействие — негативное или позитивное — окажут приезжие на их национальную, политическую и социально-экономическую систему. Однако в действительности, как выясняется, отношение к мигрантам и восприятие уровня миграции в течение последних десяти лет зачастую никак не соотносилось с реальными уровнями иммиграции в разных странах^24.

Возможно, на уровень политического доверия — или, точнее, на связь между уровнем тревожности, вызываемой иммиграцией, и степенью политического доверия — влияет история иммиграции в ту или иную конкретную страну. Что привело нас к такому предположению? Существование вполне прогнозируемой корреляции между беспокойством по поводу иммиграции и политическим доверием подтверждается тем фактом, что связь между гражданами и государственными институтами ослабевает по мере того, как граждане укрепляются в уверенности, что чужаки все больше просачиваются в государственные структуры и в конечном итоге приобретут значительное влияние на процесс принятия политических решений — или уже имеют такое влияние. Быстрая смена такого рода стереотипов маловероятна — в отличие от ситуаций, скажем, экономических спадов, на которые граждане реагируют относительно оперативно. Здесь скорее возможен пошаговый процесс, когда из поколения в поколение граждане постепенно смиряются с последствиями иммиграции. Кроме того, в странах, давно знакомых с иммиграцией, люди в течение вот уже нескольких поколений имеют возможность хорошенько поразмыслить над собственным восприятием влияния приезжих на общество. А это в свою очередь создает условия для более спокойных и продолжительных общественных дебатов о роли иммигрантов в жизни страны, в процессе которых граждане могут тщательно взвесить все доводы за и против иммиграции и осмыслить влияние иммигрантов на политическую систему в целом^25.

Далее. Что касается возложения основной вины на правительство за то, что оно допустило широкомасштабную иммиграцию, можно утверждать, что в странах с давней историей иммиграции и там, где иммиграция пока является новым процессом, ситуация совершенно различна. В данном случае важно, во-первых, каким образом иммиграция началась и, во-вторых, почему она не прекратилась с течением времени. Дело в том, что в большинстве стран, давно знакомых с иммиграцией, иммигранты активно используются в качестве рабочей силы. Так, в Германии большое количество выходцев из Турции объясняется именно соответствующей рекрутинговой политикой государства. То же можно сказать о пакистанцах, африканцах, индийцах и выходцах из Карибского региона в Британии (хотя в случае с Британией на выбор источников привлечения кадров повлияли и давние колониальные связи). Все эти страны пережили периоды экономического спада, в течение которых принимались меры по ограничению притока иммигрантов (в основном без особого успеха). Однако за последние несколько десятков лет бывали также и периоды роста, когда правительства давали ход миграционным процессам, пытаясь восполнить дефицит рабочей силы. Все это составляет разительный контраст с ситуацией в странах, недавно познакомившихся с иммиграцией, — странах, правительства которых не предпринимали столь активных усилий по привлечению кадров из-за границы. Иммиграция в эти страны объясняется совершенно иными причинами: быстрый экономический рост некоторых из них, масштабный и менее бюрократизированный рынок (на фоне растущих сложностей с въездом и адаптацией в странах с давней историей иммиграции) — все это привлекло внимание тех, кто путешествовал по Европе нелегально^26. Поскольку в данном случае правительство больше не было заинтересовано в привлечении рабочей силы из-за рубежа, у граждан имелось меньше поводов винить его в потворстве иммиграции. На иммиграцию смотрели скорее как на некий объективный процесс, не пытаясь возложить ответственность за этот процесс на власти. При прочих равных условиях можно предположить, что в группе стран с продолжительной послевоенной историей иммиграции уровень политического недоверия окажется выше, нежели в странах, где эта история была не столь продолжительной, и что это может опосредованно повлиять на связь между тревогой, вызванной иммиграцией, и политическим доверием^27. Таким образом, мы подошли ко второму и третьему утверждениям, подлежащим анализу в данной статье.

Утверждение 2. У индивидов, проживающих в странах с давней «историей иммиграции», уровень недоверия к политикам и политическим институтам наиболее высок.

Утверждение 3. У индивидов, проживающих в странах с давней «историей иммиграции» и испытывающих наиболее сильную тревогу в связи с миграционными процессами, уровень недоверия к политикам и политическим институтам наиболее высок^28.

Как уже было отмечено, ультраправые партии набирают сейчас силу в Европе в значительной степени за счет антииммиграционных настроений. Ivarsflaten, к примеру, считает ключевым фактором, объединяющим успешные европейские ультраправые партии, как раз «всеобщую мобилизацию» против иммиграции^29. Многие из этих партий пытаются одновременно разжигать враждебность и по отношению к «политическому классу». Таким образом, вполне возможно, что: 1) уровень недоверия к политикам выше там, где у руля такого рода кампаний находятся ультраправые, и 2) взаимосвязь между тревожностью, вызванной иммиграцией, и недоверием к политикам может поддерживаться и усиливаться за счет действий правых радикалов. Отсюда мы переходим к четвертому и пятому утверждениям, ожидающим нашего анализа.

Утверждение 4. У индивидов, проживающих в странах с влиятельным ультраправым крылом, уровень недоверия к политикам и политическим институтам наиболее высок.

Утверждение 5. Взаимосвязь между тревогой, вызванной иммиграционными процессами, и недоверием к политической системе сильнее в тех странах, где велико влияние правых радикалов^30.

Количественная оценка всех этих переменных обсуждается в приложении.

Политическое недоверие: иные объяснения

Не исключено такое возражение на все вышесказанное: выявленная корреляция между уровнем тревожности, вызванной иммиграцией, и степенью политического недоверия вполне может иметь иную подоплеку. Предвидя это, мы включили в статью анализ многих возможных факторов. Особенно значимым среди них представляется общий взгляд конкретного индивида на жизнь. Возможно, все дело в том, что некоторые граждане просто более негативно настроены по отношению к идеям, с которыми им приходится иметь дело, поэтому сочетание негативного отношения к иммигрантам и негативного отношения к политике может оказаться просто результатом общей предрасположенности к пессимизму^31. Кроме того, при объяснении взглядов на политику в более ранних аналитических работах, посвященных этому аспекту, принимались во внимание такие факторы, как аномия (т.е. отсутствие ориентации на какие бы то ни было нормы), восходящая к ощущению личной незащищенности (которое в свою очередь связано с потерей внутренних ценностей, дающих жизни смысл и направление)32. Иными словами, возможно, негативный настрой по отношению к иммигрантам и к политике объясняется не только общим пессимизмом, но и более современным феноменом общей отчужденности. И хотя аналитики не в состоянии дать исчерпывающую количественную оценку этим потенциальным факторам, они могут зафиксировать общее недовольство и разочарование жизнью. Кроме того, можно отследить частоту встреч людей с друзьями, прежде всего поскольку такие встречи являются одним из индикаторов состояния «общественного капитала» (подробнее на этом аспекте мы остановимся ниже), однако подобные оценки имеют смысл еще и потому, что могут дать представление о степени отчужденности, а значит, и аномии, распространившейся в обществе.

Существующая научная литература предлагает еще несколько объяснений различных уровней политического доверия и недоверия. Мультивариантный анализ, предложенный ниже, включает в себя оценку многих из этих переменных. К примеру, некоторые ученые связывали недоверие к политике с общественным капиталом, включающим, помимо прочего, различные формы добровольных и неформальных коллективных сетей и феномен межличностного доверия^33. Оценка общественного капитала является неотъемлемой частью мультивариантных моделей; в качестве индикаторов используются уровень межличностного доверия и частота встреч с друзьями^34.

Кроме того, многие исследователи указывали на роль экономики как на возможное объяснение разницы в восприятии гражданами политических институтов как на индивидуальном, так и на коллективном уровне. Если экономика находится в состоянии спада или у людей возникает впечатление, что либо национальная экономика в целом, либо их собственное материальное положение демонстрирует негативную динамику (или угрозу такой динамики), поддержка политических институтов и лидеров, как правило, снижается — во всяком случае, в краткосрочной перспективе^35. Поэтому в анализ была включена оценка восприятия гражданами экономической ситуации как на национальном, так и на личном уровне в сопоставлении с реальной экономической конъюнктурой на обоих уровнях (см. приложение).

Субъективная оценка гражданами качества функционирования политических институтов тоже представляет собой важный критерий: если деятельность правительства воспринимается как честная и открытая, если отчеты политиков признаются удовлетворительными, если граждане считают, что правительство неплохо справляется с различными аспектами управления, то скорее всего уровень политического доверия будет достаточно высок^36. Кроме того, один из выводов последних аналитических исследований отношения населения к правительственным структурам заключался в том, что реальное качество функционирования политических институтов весьма существенно влияет на восприятие этих институтов гражданами^37. Коррупция, пренебрежение принципом верховенства закона, низкий уровень общественных услуг, громоздкий бюрократический аппарат, отсутствие институциональной стабильности — все это в большинстве случаев приводит к снижению уровня доверия граждан к политическим институтам и элитам. Поэтому в нижеприведенные модели включены оценки как восприятия гражданами качества функционирования политической системы, так и реальной эффективности ее функционирования (см. приложение)38.

В аналитических исследованиях учитывается также феномен проигрыша на выборах, т.е. ситуация граждан, проголосовавших за партию, в итоге не вошедшую в правительство. Доверие «проигравших» индивидов к политической системе может снизиться (во всяком случае в краткосрочной перспективе), в то время как «победители» обычно относятся к действующим политическим структурам позитивнее^39. Соответственно, оценка этой переменной также включена в нашу модель.

Далее. Имеющиеся модели включают в себя оценку таких факторов, как голосование индивида за ультраправых на последних общенациональных выборах и самопозиционирование на шкале политической «левизны» и «правизны». В совокупности эти две переменные представляют собой весьма ценные индикаторы возможности возникновения автоматической корреляции между степенью тревожности, вызванной иммиграционными процессами, и уровнем политического недоверия, обусловленного этой ситуацией. Самопозиционирование на шкале «левизны» и «правизны» — это показатель степени потенциального идеологического совпадения неудовлетворенности политической системой и враждебности к иммигрантам: люди, причисляющие себя к ультраправым, как правило, отличаются более негативным отношением как к политическим институтам и политикам, так и к иммигрантам. Соответственно, люди, голосующие за правых радикалов, разумеется, скорее всего враждебно относятся и к иммигрантам, и к политикам — под влиянием ультраправой партийной риторики.

Что касается дополнительных критериев, включенных в наш анализ, вполне возможно, что переменная продолжительности иммиграционной истории является индикатором скорее различий между странами, нежели интересующих нас корреляций. Так, например, качество управления в странах с менее продолжительной историей иммиграции в среднем, как правило, ниже, нежели в странах, давно знакомых с иммиграцией. Как уже отмечалось, в данный анализ включена оценка качества управления (количественные критерии см. ниже). Кроме того, уровень социальной защиты в странах с недавней историей иммиграции обычно отличается от аналогичного показателя в странах, давно принимающих потоки иммигрантов, — таких как Швеция, Дания, Нидерланды и Великобритания. То есть индикаторные переменные стран с давней историей иммиграции могут обусловить недостоверный результат, поскольку на самом деле отражают различия в уровне социального обеспечения. Оценка этой переменной тоже включена в наш анализ.

Итак, в любую корреляцию между тревожностью, вызванной иммиграцией, и недоверием к политике, установленную после включения в наш анализ оценки всех вышеперечисленных факторов, изначально заложены факторы потенциальной неопределенности: общий пессимизм; отчужденность; автоматическое идеологическое совпадение политического недоверия и тревожности, вызываемой иммиграционными процессами и выражающейся в том числе в поддержке на индивидуальном уровне праворадикального крыла; победа на выборах; представления о качестве работы правительства; представления о состоянии экономики, а также общественный капитал.

Как уже говорилось выше, анализ включает также данные о влиянии ультраправых партий на общенациональном уровне, поскольку и этот фактор может оказаться источником неопределенности. Включены также такие показатели, как доходы семьи, возраст, образование и пол^40. Предполагается, что при наличии множества прогностических факторов в аспекте конкретной поддержки политической системы (в особенности таких, как победа и поражение на выборах, представления о качестве работы правительства, представления о состоянии экономики) хотя бы для каких-то из оставшихся случаев сопряженности между уровнем тревожности и политическим доверием найдутся более общие ориентиры, охватывающие всю политическую систему и не ограничивающиеся исключительно отношением к действующему правительству.

Анализ: однофакторный и двухфакторный

Анализ, которому посвящена данная статья, проводится на основе европейского социологического опроса, раунды 1–4^41. Зависимая переменная — уровень политического недоверия — измерялась по 11-балльной шкале, предлагавшейся респондентам со следующим комментарием: «С помощью этой карточки оцените, пожалуйста, по шкале от 0 до 10, насколько вы лично доверяете каждому из политических институтов, которые я сейчас назову. “0” означает, что вы совсем не доверяете названному институту, “10” — что вы всецело доверяете ему. Парламент [название страны]? правовая система? политики?» Кодировка соответствующих показателей была «перевернута» таким образом, чтобы высокие значения соответствовали высоким уровням недоверия^42. Как уже было сказано, при обнаружении корреляции между уровнем тревожности, вызванной иммиграцией, и степенью политического недоверия по всем предложенным объектам мы будем исходить из предположения, что имеем дело с потенциальным свидетельством того, что дело не ограничивается конкретной поддержкой конкретного «комплекта» действующих политиков в момент проведения опроса (именно поэтому три объекта доверия/недоверия рассматривались по отдельности). Кроме того, важно отметить, что в наш анализ не вошли молодые демократические государства Центральной и Восточной Европы (ЦВЕ), поскольку подобный опрос, посвященный иммиграции, с большой вероятностью выявит в ЦВЕ совершенно иные тенденции, отличающиеся от таковых в странах Западной Европы, — в особенности в аспекте отношения к соотечественникам–выходцам из соседних стран, поменявшим страну проживания в связи с историческими изменениями границ^43.

В табл. 1 представлены средние значения и стандартные отклонения для каждого из индикаторов политического недоверия^44. Общие средние значения показывают, что уровень недоверия к политикам в среднем выше, чем степень недоверия к парламенту или к правовой системе. Кроме того, средние значения демонстрируют относительно высокие уровни недоверия к парламенту в Португалии, Германии и Великобритании, в то время как в Дании, Финляндии, Швеции, Норвегии, Швейцарии и Нидерландах этот показатель ниже. Полученные результаты в определенной степени подтверждают предположение о том, что корреляция между политическим недоверием и реальным уровнем иммиграции не столь значительна, — мы уже говорили об этом выше^45. Межнациональные различия в показателях уровней недоверия к политикам и к правовой системе примерно соответствуют различиям в показателях недоверия к парламенту. Что касается двухфакторных корреляций на индивидуальном уровне между тревожностью, вызванной иммиграцией, и уровнем недоверия к политике (анализ не показан), средний коэффициент корреляции Пирсона составляет 0,29 (по всем индикаторам политического доверия), однако в случае с доверием к парламенту в Норвегии он равен 0,38. Британия, Бельгия, Нидерланды и Швеция примерно на том же уровне, страны Южной Европы и Ирландия — ниже: от 0,16 до 0,21. По политикам и правовой системе коэффициенты корреляции Пирсона демонстрируют ту же тенденцию, поддерживая тем самым утверждение 3 (о том, что в странах с менее продолжительной историей иммиграции корреляция между уровнем тревожности, вызванной иммиграцией, и степенью политического доверия выражена слабее). На уровне стран корреляция между тревожностью и доверием (r Пирсона) составляет 0,51, если речь идет о недоверии к правовой системе, и 0,70 — по недоверию к парламенту. То есть корреляция достаточно сильная — по сравнению, скажем, с корреляцией между недоверием к Европарламенту и тревожностью, вызванной иммиграцией, составляющей лишь 0,20 и не укладывающейся в диапазон статистической значимости (в то время как 0,51 и 0,70 — показатели вполне статистически значимые). Это означает, что корреляция между уровнем тревожности, вызванной иммиграцией, и степенью политического недоверия ограничивается восприятием национальных институтов. Это можно считать одним из доводов в пользу того, что корреляция между тревожностью, вызванной иммиграцией, и недоверием к национальным институтам и политикам не определяется общим ощущением неудовлетворенности, разочарования и т.д., поскольку корреляция между тревожностью и недоверием в Европарламенте была бы как минимум не слабее, нежели корреляция между тревожностью и недоверием к национальным политикам и институтам, если бы она определялась еще какими-то переменными^46.

Таблица 1

Уровень недоверия: средние значения и стандартные отклонения (СО)*

Окончание табл. 1

Недоверие к парламенту

СО

Недоверие к политикам

СО

Недоверие к правовой системе

СО

N

Недоверие к парламенту

СО

Недоверие к политикам

СО

Недоверие к правовой системе

СО

N

Австрия

5,10

2,37

6,59

2,29

4,03

2,36

6310

Бельгия

5,19

2,13

5,75

2,14

5,26

2,40

6648

Швейцария

4,41

1,92

5,16

1,90

3,89

2,12

6551

Германия

5,73

2,32

6,69

2,13

4,50

2,43

10 719

Дания

3,66

2,13

4,43

1,95

2,76

2,09

5843

Испания

5,05

2,19

6,53

2,26

5,46

2,37

7189

Финляндия

4,07

2,11

5,14

2,07

3,07

2,08

7946

Франция

5,61

2,24

6,52

2,10

5,14

2,34

6835

Великобритания

5,73

2,36

6,47

2,20

5,00

2,38

7905

Греция

5,62

2,60

6,81

2,44

4,51

2,76

6249

Ирландия

5,53

2,45

6,27

2,34

4,93

2,44

7187

Италия

5,36

2,28

6,59

2,19

4,77

2,37

2698

Нидерланды

4,85

2,00

5,09

1,90

4,43

2,09

7344

Норвегия

4,38

2,21

5,53

1,97

3,52

2,14

6653

Португалия

6,15

2,28

7,52

2,04

5,97

2,31

7406

Швеция

4,36

2,24

5,51

2,10

4,03

2,19

7249

Среднее

5,07

2,35

6,05

2,27

4,46

2,46

110 732

Примечание. * На основании европейского социологического опроса, раунды 1–4; данные по меньшинствам и негражданам не включены. При включении данных по этим респондентам вышеприведенные средние значения и стандартные отклонения отличаются крайне незначительно.

Многофакторный анализ

Многофакторные аналитические исследования проводятся с использованием иерархического линейного и нелинейного моделирования (HLM) в рамках четырех раундов европейского социологического опроса (ESS). С учетом того, что некоторые из рассмотренных выше переменных подлежат количественной оценке на уровне стран (в особенности история миграции, действия ультраправых, экономические условия, качество управления и уровень социального обеспечения) и что все четыре раунда ESS были объединены, можно сделать вывод о необходимости применения в данном случае такого метода, который принял бы во внимание потенциальную недооценку стандартных ошибок, связанную с отсутствием единообразия в наблюдениях. Для решения этой проблемы применяется многоуровневое моделирование^47. Формируется трехуровневая модель: первый уровень — индивидуальный; на втором уровне — переменные, измеряемые в масштабах страны и варьирующиеся в рамках четырех раундов ESS (по стране)48; третий уровень отведен под переменные, измеряемые в масштабах страны и не варьирующиеся в рамках четырех раундов^49. Для обеспечения надежности в анализ включен также раунд ESS, предполагающий использование гипотетических переменных.

Первой была проведена оценка модели без теоретических прогностических факторов — с целью исследования компонентов дисперсии зависимой переменной. Была рассмотрена следующая модель:

Недовериеijk = π_0jk + eijk, (1)

где π_0jk = β_00k + r_0jk и β_00k = γ_000 + u_00k.

Верхний раздел табл. 2 демонстрирует компоненты дисперсии по трем индикаторам зависимой переменной. Как можно видеть, дисперсия показателя недоверия по всем индикаторам наблюдается в основном на индивидуальном уровне: на уровень 2 пришелся лишь 1%, на уровень 3 — 8–12%. Остальные разделы таблицы иллюстрируют масштабы дисперсии на каждом из уровней — и соответствующие объяснения по каждой следующей модели, представленной ниже.

Модель, содержащая подлежащие оценке независимые переменные уровня 1, выглядит следующим образом:

Недовериеijk = π_0jk + πijk, +
+ Тревожность, вызванная иммиграциейijk … + еijk (2)

Таблица 2

Компоненты дисперсии*

Недоверие к парламенту

%

Недоверие к политикам

%

Недоверие к правовой системе

%

Дисперсия

Дисперсия

Дисперсия

Базовая модель (нет независимых переменных)

Уровень 1

4,98

0,91

4,48

0,87

5,29

0,88

Уровень 2

0,06

0,01

0,05

0,01

0,05

0,01

Уровень 3

0,43

0,08

0,62

0,12

0,69

0,11

Модель таблицы 3
(нет взаимодействий)

% объясненной дисперсии

Уровень 1

3,77

0,24

3,41

0,24

4,27

0,19

Уровень 2

0,03

0,50

0,02

0,60

0,04

0,20

Уровень 3

0,02

0,95

0,10

0,84

0,23

0,67

Таблица 4 Взаимодействие

1: Страна с продолжительной историей иммиграции

% объясненной дисперсии

Уровень 1

3,76

0,24

3,40

0,24

4,25

0,20

Уровень 2

0,03

0,50

0,02

0,60

0,04

0,20

Уровень 3

0,02

0,95

0,10

0,84

0,21

0,70

Таблица 5 Взаимодействие

2: Популярность правых радикалов

% объясненной дисперсии

Уровень 1

3,80

0,24

3,40

0,24

4,26

0,19

Уровень 2

0,03

0,50

0,02

0,60

0,03

0,40

Уровень 3

0,02

0,95

0,10

0,84

0,22

0,68

Примечание. * Уровень 1, N = 110 732; уровень 2, N = 59; уровень 3, N = 16; статистические расчеты велись с использованием ПО HLM.

Уравнение (3) иллюстрирует влияние переменных уровня 2 на интерцепт уравнения (2):

π0jk = β_00k + β01k Популярность правых радикаловjk +
+ β_02k Расходы на социальное обеспечениеjk + r_0jk. (3)

Уравнение (4) иллюстрирует влияние переменных уровня 3 на интерцепт уравнения (3):

β_00k = γ_000 + γ_001 Страна с давней историей миграцииk +
+ γ_002 Качество управленияk + γ_003 ВВП на душу населения
+ γ_004 Безработицаk + u_00k. (4)

Уравнение (5) иллюстрирует влияние популярных ультраправых партий на динамику изменения уровня тревожности в уравнении (2):

π_1jk = β_10k + β_11k Популярность ультраправыхjk + r_1jk. (5)

Уравнение (6) иллюстрирует влияние продолжительности миграционной истории страны на динамику изменения уровня тревожности в уравнениях (2) и (5):

β_10k = γ_100 + γ_101 Страна с давней историей миграцииk + u_10k. (6)

В табл. 3 представлены коэффициенты трехуровневой модели, не предусматривающей влияния каких бы то ни было взаимодействий. Эти результаты показывают, что при наличии весьма заметных прогностических факторов недоверия к политике тревожность, вызванная иммиграцией, оказывает статистически значимое влияние на недоверие к политике: максимальный показатель составил 1,7 балла по 11-балльной шкале недоверия к парламенту; 1,3 по шкале недоверия к политикам и 1,4 в аспекте недоверия к правовой системе. Среди других относительно серьезных факторов можно назвать недовольство состоянием экономики, межличностное (не)доверие и неудовлетворенность состоянием систем здравоохранения и образования в стране. Действительно, недовольство экономической ситуацией сильнее влияет на все три индикатора политического недоверия, нежели тревожность, вызванная иммиграцией, а сила последних трех переменных, перечисленных выше, в целом аналогична силе тревоги, связанной с иммиграцией. Из переменных, включенных в модель, меньшее влияние оказывает недовольство уровнем личных доходов и реальный уровень личных доходов, эффект «победы на выборах», голосование за ультраправую партию на последних общенациональных выборах, самопозиционирование на шкале «левизны» и «правизны», частота встреч с друзьями, общая неудовлетворенность, недовольство жизнью, доход семьи, возраст, образование и пол (перечень и коды всех переменных см. в приложении). Короче говоря, тревожность, вызванная иммиграцией, хотя и не является самым «сильнодействующим» фактором, к самым слабым тоже явно не относится.

Таблица 3

Недоверие к политике: трехуровневая модель*

Окончание табл. 3

Парламент

Политики

Правовая система

Парламент

Политики

Правовая система

b

СО

p

b

СО

p

b

СО

p

Переменные уровня 1

Тревожность, вызванная иммиграцией

0,17

0,00

0,000

0,13

0,00

0,000

0,14

0,00

0,000

Неудовлетворенность

–0,02

0,00

0,000

–0,02

0,00

0,000

–0,00

0,00

0,406

Недовольство жизнью

0,01

0,00

0,067

–0,00

0,00

0,403

0,03

0,00

0,000

Частота встреч с друзьями

0,00

0,00

0,277

–0,01

0,00

0,161

–0,01

0,00

0,178

Межличностное недоверие

0,19

0,00

0,000

0,22

0,00

0,000

0,19

0,00

0,000

Неудовлетворенность состоянием экономики страны

0,23

0,00

0,000

0,22

0,00

0,000

0,16

0,00

0,000

Неудовлетворенность уровнем личных доходов

0,07

0,01

0,000

0,07

0,01

0,000

0,05

0,01

0,000

Недовольство системой здравоохранения

0,12

0,00

0,000

0,11

0,00

0,000

0,13

0,00

0,000

Недовольство системой образования

0,11

0,00

0,000

0,12

0,00

0,000

0,14

0,00

0,000

Победа «своего» кандидата на выборах

–0,39

0,01

0,000

–0,31

0,01

0,000

–0,10

0,01

0,000

Голосование за ультраправых на последних выборах

0,39

0,04

0,000

0,31

0,03

0,000

0,48

0,04

0,000

Позиция на шкале «левизны» и «правизны»

–0,04

0,00

0,000

–0,04

0,00

0,000

–0,03

0,00

0,000

Уровень доходов

–0,01

0,01

0,000

–0,01

0,01

0,046

–0,02

0,00

0,000

Возраст

0,001

0,00

0,009

–0,00

0,00

0,197

0,003

0,00

0,000

Образование

–0,10

0,00

0,000

–0,02

0,00

0,000

–0,10

0,01

0,000

Женский пол

0,05

0,01

0,000

–0,10

0,01

0,000

–0,00

0,01

0,895

Переменные уровня 2

Популярность ультраправых

0,01

0,01

0,160

0,01

0,01

0,111

0,02

0,01

0,132

Расходы на социальную защиту

–0,0002

0,0000

0,000

–0,0001

0,0000

0,021

–0,0002

0,0001

0,034

b

СО

p

b

СО

p

b

СО

p

Раунд 2

0,38

0,06

0,000

0,27

0,06

0,000

0,22

0,08

0,008

Раунд 3

0,52

0,07

0,000

0,43

0,07

0,000

0,28

0,09

0,004

Раунд 4

0,35

0,07

0,000

0,26

0,07

0,001

0,18

0,09

0,059

Переменные уровня 3

Страна с давней историей послевоенной миграции (модель)

0,63

0,19

0,008

0,06

0,34

0,862

0,03

0,49

0,950

Индикаторы Governance Всемирного банка

0,49

0,27

0,097

0,64

0,47

0,198

0,75

0,69

0,300

ВВП на душу населения

0,02

0,00

0,001

0,01

0,01

0,262

0,01

0,01

0,449

Уровень безработицы

– 0,01

0,03

0,708

0,04

0,06

0,517

0,00

0,09

0,973

Интерцепт

0,00

0,61

0,999

1,13

1,14

0,342

0,00

1,68

0,998

Примечание. * Уровень 1, N = 110 732; уровень 2, N = 59; уровень 3, N = 16; статистические расчеты велись с использованием ПО HLM.

Еще больший интерес представляет тот факт, что после оценки таких переменных, как общая неудовлетворенность, недовольство жизнью, голосование за ультраправую партию и самопозиционирование на шкале «левизны» и «правизны», мы приходим к выводу о том, что тревожность, связанная с иммиграцией, все же весьма значительно коррелирует с политическим недоверием. Это очень важно, потому что — как уже говорилось выше — последние две переменные отчасти объясняют потенциальное идеологическое совпадение двух феноменов — иммиграции и недоверия, которое наблюдалось во многих европейских странах, а первые две переменные «отвечают» за общий пессимизм. Иными словами, влияние тревожности, вызванной иммиграцией, на политическое доверие отрицать невозможно — даже и с учетом этой потенциальной автоматической корреляции, обусловливаемой такими факторами, как голосование за ультраправых, самопозиционирование на шкале «левизны» и «правизны», а также пессимизма, отношения к экономике и политике государства в области предоставления здравоохранительных и образовательных услуг.

Из всех переменных, включенных в уровень 2 и уровень 3, самого базового общепринятого уровня статистической значимости (р ≤ 0,05) достигают лишь три: переменная расходов на социальную защиту (снижает уровень недоверия по всем трем показателям зависимой переменной); переменная протяженности исторического опыта иммиграции (повышает недоверие к парламенту, как и прогнозировалось) и ВВП на душу населения (вопреки ожиданиям, связана с повышением недоверия к парламенту). А такие переменные, как уровень популярности ультраправых, качество управления и уровень безработицы, судя по всему, на уровень политического недоверия не влияют^50.

Показатели компонентов дисперсии, представленные в табл. 2, свидетельствуют о том, что модель табл. 3 «отвечает» за 19–24% дисперсии зависимых переменных на индивидуальном уровне, 20–60% дисперсии на уровне 2 (общий по стране) и 67–95% дисперсии на уровне 3 (общенациональный уровень).

Теперь выполним оценку упомянутых выше гипотетических интерактивных форматов влияния. В связи с потенциально высоким уровнем мультиколлинеарности, обусловленной включением слишком большого количества интерактивных факторов (в частности, тревожность, вызванная миграцией, включена во все эти взаимодействия), каждое из вышеупомянутых интерактивных последствий (тревожность, вызванная иммиграцией, во взаимодействии с фактором продолжительности истории иммиграции в стране и с популярностью ультраправых партий) оценивалось по отдельности. В табл. 4 и 5 представлены коэффициенты по каждому из этих интерактивных факторов. Оба взаимодействия статистически значимы — за исключением корреляции между популярностью ультраправых и недоверием к политикам. Последствия этих взаимодействий представлены на рис. 1 и 2^51. Взаимодействие между уровнем тревожности, вызванной иммиграцией, и продолжительностью иммиграционной истории страны соответствует прогнозам (рис. 1). В странах с долгой историей послевоенной иммиграции разница во мнениях относительно того, представляет ли иммиграция проблему для национального государства, тоже, судя по всему, повлияла на уровни доверия/недоверия к политическим институтам и элитам. Важно отметить, что уровень социальной защиты сам по себе влияет на политическое недоверие к этим моделям, снижая его.

Что касается популярности праворадикальных партий, разница между странами с влиятельным правым крылом и странами, где такие партии во власти не представлены, весьма незначительна в аспекте корреляции между тревожностью, вызванной иммиграцией, и недоверием к политикам. Однако такая корреляция несколько усиливается (вполне ожидаемо) в случае наличия популярной ультраправой партии, причем усиление это наиболее заметно в аспекте недоверия к правовой системе (рис. 2)52.

Таким образом, эмпирический анализ в целом подтверждает верность утверждений 1 и 3, но утверждение 5 получает весьма слабую поддержку, утверждение 2 подтверждается в аспекте недоверия к парламенту, а утверждение 4 не подтверждается вовсе. Различия в мнениях о влиянии иммиграции на национальные сообщества явно раскололи европейцев и в вопросе об эффективности политических систем, причем те, кто полагает, что иммиграция представляет собой негативный фактор для национального сообщества, гораздо критичнее относятся и к национальным политическим системам. В данной статье мы утверждаем, что с большой вероятностью дело обстоит именно так. Ход рассуждений сводится к следующему: действующая политическая система оказалась не в состоянии выполнить одну из своих базовых функций — защитить национальное сообщество, следовательно, она неэффективна в целом. Более того, тот факт, что примерно одна и та же корреляция сохраняется по отношению к политикам, парламенту и правовой системе, указывает на то, что тревожность, вызванная иммиграцией, по всей видимости, влияет на отношение к политической системе в целом, не ограничиваясь скептицизмом в отношении индивидов, управляющих этой системой, или избирательных институтов. Отметим, что это влияние более выражено в странах с достаточно продолжительной историей послевоенной иммиграции, т.е. в тех странах, где дебаты о последствиях иммиграции должны были продолжаться гораздо дольше и где правительства были изначально заинтересованы в привлечении иностранной рабочей силы. Кроме того, такое влияние несколько значительнее в странах, где сильны позиции ультраправых партий, хотя по этому поводу следует отметить, что оно отлично от нуля и там, где эти партии слабы.

Таблица 4

Модель, иллюстрирующая корреляцию между продолжительностью
миграционной истории страны и тревожностью, вызываемой иммиграциейа

Окончание табл. 4

Парламент

Политики

Правовая система

Парламент

Политики

Правовая система

b

СО

p

b

СО

p

b

СО

p

Переменные уровня 1

Тревожность, вызванная иммиграцией

0,10

0,01

0,000

0,09

0,01

0,000

0,07

0,01

0,000

Неудовлетворенность

−0,01

0,00

0,000

−0,02

0,00

0,000

−0,00

0,00

0,501

Недовольство жизнью

0,01

0,00

0,071

−0,00

0,00

0,393

0,03

0,00

0,000

Частота встреч с друзьями

0,00

0,00

0,313

−0,01

0,00

0,145

−0,01

0,00

0,153

Межличностное недоверие

0,19

0,00

0,000

0,29

0,00

0,000

0,19

0,00

0,000

Неудовлетворенность состоянием экономики страны

0,23

0,00

0,000

0,22

0,00

0,000

0,16

0,00

0,000

Неудовлетворенность личным доходом

0,07

0,01

0,000

0,07

0,01

0,000

0,05

0,01

0,000

Неудовлетворенность системой здравоохранения

0,12

0,00

0,000

0,11

0,00

0,000

0,12

0,00

0,000

Неудовлетворенность системой образования

0,11

0,00

0,000

0,12

0,00

0,000

0,14

0,00

0,000

Эффект «победителя»

−0,38

0,01

0,000

−0,31

0,01

0,000

−0,10

0,01

0,000

Голосование за ультраправую партию
на последних выборах

0,36

0,04

0,000

0,26

0,03

0,000

0,45

0,04

0,000

Шкала «левизны» и «правизны»

−0,05

0,00

0,000

−0,04

0,00

0,000

−0,03

0,00

0,000

Уровень доходов (стандарт.)

−0,01

0,00

0,000

−0,00

0,00

0,82

−0,02

0,00

0,000

Возраст

0,001

0,00

0,016

−0,00

0,00

0,152

0,003

0,00

0,000

Образование

−0,11

0,00

0,000

−0,02

0,00

0,000

−0,10

0,00

0,000

Женский пол

0,06

0,01

0,000

−0,10

0,01

0,000

0,00

0,01

0,849

Переменные уровня 2

Популярность ультраправых партий

0,01

0,01

0,151

0,00

0,01

0,418

0,02

0,01

0,118

Расходы на соцзащиту

−0,0002

0,0000

0,000

−0,0001

0,0000

0,022

−0,0002

0,0001

0,030

Раунд 2

0,37

0,06

0,000

0,27

0,06

0,000

0,21

0,08

0,008

Раунд 3

0,51

0,07

0,000

0,43

0,07

0,000

0,27

0,09

0,004

Раунд 4

0,33

0,07

0,000

0,26

0,07

0,001

0,18

0,09

0,051

b

СО

p

b

СО

p

b

СО

p

Переменные уровня 3

Страна с давней историей послевоенной иммиграции (модель)

0,14

0,18

0,446

–0,35

0,33

0,315

–0,45

0,47

0,366

Индикаторы Governance

0,44

0,24

0,098

0,62

0,46

0,206

0,72

0,66

0,302

ВВП на душу населения

0,02

0,00

0,001

0,01

0,01

0,275

0,01

0,01

0,457

Безработица

−0,01

0,03

0,651

0,04

0,06

0,513

0,00

0,08

0,977

Страна с давней историей послевоенной иммиграции (модель) * тревожность, связанная с иммиграцией

0,10

0,01

0,000

0,06

0,01

0,000

0,10

0,01

0,000

Интерцепт

0,48

0,54

0,389

1,41

1,12

0,231

0,47

1,61

0,774

Примечание. «а» — уровень 1, N = 110 732; уровень 2, N = 59; уровень 3, N = 16; статистические расчеты велись с использованием ПО HLM.

Таблица 5

Модель, иллюстрирующая корреляцию между популярностью ультраправых
партий и тревожностью, вызываемой иммиграциейа

Окончание табл. 5

Парламент

Политики

Правовая система

Парламент

Политики

Правовая система

b

СО

p

b

СО

p

b

СО

p

Переменные уровня 1

Тревожность, вызванная иммиграцией

0,15

0,00

0,000

0,13

0,00

0,000

0,11

0,00

0,000

Неудовлетворенность

−0,02

0,00

0,000

−0,02

0,00

0,000

−0,00

0,00

0,468

Недовольство жизнью

0,01

0,00

0,065

−0,00

0,00

0,406

0,03

0,00

0,000

Частота встреч с друзьями

0,00

0,00

0,287

−0,01

0,00

0,158

−0,01

0,00

0,164

Межличностное недоверие

0,19

0,00

0,000

0,22

0,00

0,000

0,19

0,00

0,000

Неудовлетворенность состоянием
экономики

0,23

0,00

0,000

0,22

0,00

0,000

0,16

0,00

0,000

Неудовлетворенность личным доходом

0,07

0,01

0,000

0,07

0,01

0,000

0,05

0,01

0,000

Неудовлетворенность системой здравоохранения

0,12

0,00

0,000

0,11

0,00

0,000

0,12

0,00

0,000

Неудовлетворенность системой образования

0,11

0,00

0,000

0,12

0,00

0,000

0,14

0,00

0,000

Эффект «победителя»

−0,39

0,01

0,000

−0,31

0,01

0,000

−0,10

0,01

0,000

Голосованиее за ультраправых на последних выборах

0,37

0,43

0,000

0,30

0,04

0,000

0,44

0,04

0,000

Шкала «левизны» и «правизны»

−0,04

0,00

0,000

−0,04

0,00

0,000

−0,03

0,00

0,000

Уровень доходов (стандартный)

−0,01

0,00

0,000

−0,01

0,01

0,050

−0,02

0,00

0,000

Возраст

0,001

0,00

0,009

−0,00

0,00

0,196

0,002

0,00

0,000

Образование

−0,10

0,00

0,000

−0,02

0,00

0,000

−0,10

0,01

0,000

Женский пол

0,05

0,01

0,000

−0,10

0,01

0,000

−0,01

0,01

0,891

Переменные уровня 2

Популярность ультраправых

0,002

0,01

0,796

0,01

0,01

0,236

–0,0001

0,01

0,994

Популярность ультраправых**

0,002

0,000

0,000

0,001

0,000

0,077

0,003

0,000

0,000

Расходы на соцзащиту

–0,0002

0,000

0,000

–0,0001

0,000

0,021

–0,0002

0,0001

0,034

Раунд 2

0,38

0,76

0,000

0,27

0,06

0,000

0,21

0,08

0,008

Раунд 3

0,52

0,07

0,000

0,43

0,07

0,000

0,27

0,09

0,004

Раунд 4

0,34

0,07

0,000

0,26

0,07

0,001

0,18

0,09

0,058

Переменные уровня 3

Страна с давней историей послевоенной иммиграции (модель)

0,63

0,19

0,008

–0,06

0,34

0,862

0,03

0,49

0,953

Индикаторы Governance

0,48

0,27

0,100

0,64

0,47

0,199

0,73

0,68

0,308

ВВП на душу населения

0,02

0,00

0,001

0,01

0,01

0,263

0,01

0,01

0,461

Безработица

–0,01

0,03

0,661

0,04

0,06

0,524

–0,01

0,09

0,989

Интерцепт

0,10

0,60

0,876

1,17

1,14

0,326

0,20

1,67

0,908

Примечание. «а» — уровень 1, N = 110 732; уровень 2, N = 59; уровень 3, N = 16; статистические расчеты велись с использованием ПО HLM.

В связи с существованием потенциала для эндогенности в данном случае (а в особенности в связи с тем, что ключевая независимая переменная — тревожность, вызываемая иммиграцией, — в реальности может оказаться обусловленной зависимой переменной — политическим недоверием), инструментальный анализ факторов проводился с использованием первого раунда ESS, располагающего адекватным инструментарием для количественной оценки уровня тревожности, вызываемой иммиграцией.

Рис. 1. Страна с давней историей иммиграции, тревожность, связанная с иммиграцией, и политическое недоверие

Результаты многоуровневого анализа, выполненного с применением инструментальных переменных, подтверждают показатели, приведенные выше. (Эти результаты предоставляются по запросу.) Необходимо отметить, что автор исследовал также вопрос о причинно-следственных связях в случае с Британией, воспользовавшись панельной составляющей данных British Election Studies 2001 и 2005. Эти исследования тоже подтвердили выдвинутую в данной статье гипотезу относительно направления причинно-следственных связей^53. О том, какие выводы можно сделать из этих результатов, мы поговорим в заключении.

Заключение

Речь в настоящей статье шла о том, что одним из потенциальных последствий тревожности, связанной с иммиграцией, может быть негативное отношение к политическим институтам и политикам и что эту корреляцию нельзя ни считать случайным совпадением, ни трактовать исключительно как следствие ультраправой риторики, пессимизма или неудовлетворенности.

Устройство современного европейского государства с его акцентом на общей культурной идентичности практически исключило для многих его граждан возможность смириться с фактом включения в функционирующую национальную систему приезжих, которые, по мнению этих граждан: 1) являются носителями иной культуры и иных ценностей и 2) могут негативно повлиять на экономические перспективы коренных жителей. Иными словами, корреляцию между политическим недоверием и тревожностью, вызываемой в социуме иммиграционными процессами, нельзя сводить к простой случайности или совпадению: по всей видимости, именно тревожность является одной из причин недоверия. Поскольку последствия распространяются на избираемых деятелей и избираемые институты (парламент), а также на неизбираемую ветвь политической системы (правовая система), можно предположить, что эти последствия не всегда ограничиваются упреками в адрес действующей власти: напротив, они могут вести к общей поддержке системы. Кроме того, результаты исследований показывают, что такое разделение сильнее выражено в странах с достаточно продолжительной историей послевоенной иммиграции.

Интересны также показатели, демонстрирующие менее отчетливую корреляцию, — в особенности по переменным уровня 2. Скажем, ультраправая пропаганда, как выясняется, значительно меньше, чем можно было бы предположить, влияет на соотношение между уровнем тревожности, вызванной иммиграцией, и политическим доверием. Судя по всему, взаимосвязь между тревожностью и политическим доверием существует независимо от наличия или отсутствия сильных ультраправых партий, что является еще одним доводом в пользу главного тезиса этой статьи: многие европейцы боятся иммиграции как потенциальной угрозы для их национальной экономики, и это нередко ведет к появлению чувства отчуждения от политической системы страны и ее политической элиты и, соответственно, к негативной оценке политической системы, которая, как им представляется, не способна защитить национальное сообщество. Такая корреляция не особенно нуждается в поддержке средствами ультраправой риторики, но она обычно выражена сильнее в тех странах, которые имеют давнюю историю послевоенной иммиграции.

Рис. 2. Популярность ультраправых, тревожность, связанная с иммиграцией, и политическое недоверие

Последствия снижения доверия в свою очередь могут оказаться весьма серьезными, поскольку, как было показано выше, эффективное управление возможно лишь при условии позитивного восприятия политической системы. То есть предполагаемая угроза, исходящая от иммигрантов, может до некоторой степени ослабить правительство — за счет роста отчужденности между политическими элитами и институтами, с одной стороны, и гражданами — с другой.

Некоторые из возможных нетривиальных объяснений этой корреляции нуждаются в дальнейшем анализе и исследовании. Возможно, например, все дело в том, что приметой нашего времени являются не только широкомасштабные миграционные процессы, но и такие феномены, как отчужденность и аномия, которые, как мы уже показывали выше, могут лежать в основе негативных реакций как на иммиграцию, так и на деятельность политических институтов. И хотя в данном анализе была предпринята попытка исследования и оценки такой возможности, здесь остается большое поле для специального исследования с использованием более подходящих индикаторов. То же можно сказать и по поводу личностных факторов и общего взгляда на жизнь, т.е., в сущности, по поводу роли оптимизма и пессимизма. Кроме того, важно отметить: наш анализ привел нас к выводу о том, что чем выше уровень социальной защиты в стране, тем легче бывает снизить степень политического недоверия. Возможно, все дело в том, что такая стратегия правительства может значительно смягчить негативный потенциал социальной напряженности, вызываемой иммиграцией. Данному вопросу также полезно было бы посвятить отдельное исследование. В этой же статье мы как минимум указали на настоятельную необходимость задуматься о тех негативных для европейских политических систем последствиях, которыми чреват рост социальной тревожности, вызываемой иммиграцией.

Приложение А

Анализ: количественная оценка переменных

Переменные уровня 1 (все включены в ESS, раунды 1–4)

Недоверие к политике. «Воспользовавшись этой карточкой, оцените, пожалуйста, по шкале от 0 до 10, насколько вы лично доверяете каждому из политических институтов, которые я сейчас назову. “0” означает, что вы абсолютно не доверяете названному институту, “10” — что вы полностью ему доверяете. Итак… ЗАЧИТАТЬ: парламент [название страны]? правовая система? политики?» Кодировка соответствующих показателей была «перевернута» таким образом, чтобы высокие значения соответствовали высоким уровням недоверия.

Тревожность в связи с иммиграцией. «По-вашему, на экономике [название страны] скорее плохо или скорее хорошо сказывается тот факт, что люди переселяются сюда из других стран? Воспользуйтесь, пожалуйста, вот этой карточкой. Плохо для экономики — “0”, хорошо для экономики — “10”. Воспользовавшись этой карточкой, ответьте, пожалуйста: вы полагаете, что приезжие представляют угрозу для культурной жизни [название страны] или обогащают ее? Культурная жизнь под угрозой — “0”, культурная жизнь становится богаче — “10”. Люди, переселившиеся в [название страны] из других стран, делают жизнь здесь хуже или лучше? Хуже — “0”, лучше — “10”».

Кодировка показателей по всем трем категориям была «перевернута», а затем все они были сведены в единый индекс, включающий показатели от 0 до 10, каждый из которых представлял собой среднее арифметическое из трех показателей каждого из респондентов. Сквозная корреляция (r Пирсона) варьировалась в диапазоне от 0,58 до 0,65. Средняя альфа Кронбаха составляла 0,83 (минимальным этот показатель оказался для Нидерландов — 0,75). По каждой стране эти показатели вписываются в один фактор. Отметим, что мы выбрали именно эти, а не какие-либо иные параметры, потому, что они присутствуют во всех четырех раундах ESS. Впрочем, они, судя по всему, отражают основные причины беспокойства, связанного с иммиграцией, которая воспринимается как угроза экономике и национальной идентичности^54, — плюс наиболее общие факторы социальной напряженности, вызываемой тревогой относительно последствий иммиграции для страны.

Неудовлетворенность. «Взвесив все обстоятельства, ответьте, пожалуйста, на вопрос: насколько вы счастливы? Просьба воспользоваться карточкой. В высшей степени несчастлив(а) — “0”, в высшей степени счастлив(а) — “10”». Кодировка соответствующих показателей была «перевернута» таким образом, чтобы высокие значения соответствовали высоким уровням неудовлетворенности.

Недовольство жизнью. «Сопоставив все за и против, скажите: насколько вы в целом довольны своей нынешней жизнью? При ответе используйте, пожалуйста, карточку. В высшей степени недоволен (недовольна) — “0”, в высшей степени доволен (довольна) — “10”». Кодировка соответствующих показателей была «перевернута» таким образом, чтобы высокие значения соответствовали высоким уровням недовольства жизнью.

Общественный капитал: частота встреч с друзьями. «Ответьте, пожалуйста, воспользовавшись этой карточкой: как часто вы встречаетесь с друзьями, родственниками и/или коллегами? Никогда — “1”, реже чем раз в месяц, — “2”, раз в месяц — “3”, несколько раз в месяц — “4”, раз в неделю — “5”, несколько раз в неделю — “6”, каждый день — “7”». Кодировка соответствующих показателей была «перевернута» таким образом, чтобы высокие значения соответствовали низкой частоте встреч с друзьями.

Общественный капитал: межличностное (не)доверие. «С помощью этой карточки ответьте, пожалуйста, на вопрос: вы считаете, что большинству людей можно доверять или что в контактах с людьми нужно соблюдать осторожность? Оцените, пожалуйста, свою степень доверия по шкале от 0 до 10, где “0” означает, что бдительность никогда не помешает, а “10” — что большинству людей можно доверять.

С помощью этой карточки ответьте, пожалуйста: по-вашему, большинство людей попытаются использовать вас, если им представится такая возможность, или они будут стараться вести себя честно и справедливо? Большинство людей попытаются использовать меня — “0”, большинство людей постараются поступать честно и справедливо — “10”.

Что, по-вашему, больше соответствует истине: большинство людей обычно стараются помогать другим или в основном пекутся о собственной выгоде? Воспользуйтесь, пожалуйста, карточкой. Люди в основном пекутся о собственной выгоде — “0”, люди обычно стараются помогать другим — “10”».

Кодировка показателей по всем трем категориям была «перевернута», а затем все они были сведены в единый индекс, включающий показатели от 0 до 10, каждый из которых представлял собой среднее арифметическое из трех показателей каждого из респондентов. Сквозная корреляция (r Пирсона) варьировалась в диапазоне от 0,48 до 0,58. Средняя альфа Кронбаха составляла 0,76, факторный анализ подтвердил, что все показатели вписываются в один фактор.

Оценка эффективности национальной экономики. К сожалению, ESS не располагает пакетом индикаторов, необходимых для определения пропорционального соотношения числа людей, ориентирующихся при голосовании на содержимое собственных кошельков, и людей, исходящих из соображений общего блага и пользы для социума; мы не можем также сопоставить количество ретроспективных и перспективных оценок экономической ситуации. Поэтому нам придется полагаться на два индикатора восприятия обществом экономического положения страны: «Насколько вы удовлетворены нынешним состоянием экономики [название страны]? В высшей степени не удовлетворен(а) — “0”, в высшей степени удовлетворен(а) — “10”». Кодировка соответствующих показателей была «перевернута» таким образом, чтобы высокие значения соответствовали высоким уровням неудовлетворенности. «Какое из утверждений, приведенных на этой карточке, на ваш взгляд, лучше всего описывает уровень доходов вашей семьи? Доволен жизнью при таком уровне доходов — “1”, с трудом укладываюсь в семейный бюджет при таком уровне доходов — “2”, с трудом свожу концы с концами при таком уровне доходов — “3”, с огромным трудом свожу концы с концами при таком уровне доходов — “4”».

Оценка эффективности действий властей: здравоохранение и образование. «Используя карточку, ответьте, пожалуйста: как вы в целом оцениваете нынешнее состояние здравоохранения в [название страны]? В высшей степени плохо — “0”, в высшей степени хорошо — “10”». Кодировка соответствующих показателей была «перевернута» таким образом, чтобы высокие значения соответствовали высоким уровням неудовлетворенности. «А сейчас с помощью этой карточки ответьте: как вы в целом оцениваете нынешнее состояние системы образования в [название страны]? В высшей степени плохо — “0”, в высшей степени хорошо — “10”». Кодировка соответствующих показателей была «перевернута» таким образом, чтобы высокие значения соответствовали высоким уровням неудовлетворенности.

Победы и поражения. Респондентам, голосовавшим за партию, представленную во властных структурах на момент проведения опроса, был присвоен код «1»; те, кто голосовал за партию, впоследствии в органы государственной власти не попавшую, получили код «0». Важно отметить, что в целом ряде стран выборы прошли в разгар проведения опросов ESS. В тех случаях, когда после этих выборов соотношение сил во властных структурах изменилось, группы «победивших» и «проигравших» респондентов просто «поменялись» кодами в соответствии с новой политической конъюнктурой для целей кодирования этой переменной.

Голосование за праворадикальные (антииммиграционные) партии на последних общенациональных выборах. Ниже описаны методики сбора информации о том, какие партии позиционировали антииммиграционную политику в качестве ядра своей политической платформы в каждой из стран и в разные годы проведения опросов ESS. Респондентам, голосовавшим за одну из таких партий на последних общенациональных выборах (если эти выборы прошли до окончания проведения опроса), присваивался код «1». Все остальные получали код «0». В некоторых странах выборы проходили в разгар проведения опросов — в таких случаях соответствующим образом корректировалось время выборов, указываемое в вопросе.

Другие критерии

Самопозиционирование на шкале «левизны» и «правизны». Политики часто апеллируют к таким категориям, как «левые» и «правые». Воспользовавшись этой карточкой, ответьте, пожалуйста, на вопрос: как бы вы сами позиционировали себя на шкале «левизны» и «правизны», где «0» соответствует левым взглядам, а «10» — правым?

Доходы семьи. «Используя эту карточку, ответьте, пожалуйста, какой литерой помечено утверждение, которое, на ваш взгляд, наиболее адекватно описывает совокупный доход вашей семьи — за вычетом налогов и обязательных сборов? Используйте тот формат, который вам наиболее удобен: еженедельный доход, ежемесячный доход, годовой доход». Обратите внимание, что в сводном раунде 1–3 эта переменная оценивается по 12-балльной шкале, а в раунде 4 — по 10-балльной. Для удобства сравнения переменная была стандартизована таким образом, чтобы числовые параметры отражали разницу между соответствующими категориями доходов и средним доходом, выведенным на основании результатов данного опроса.

Возраст. В каком году вы родились? (Средний возраст респондентов составлял 48 лет, стандартное отклонение — 18.)

Образование. Какое у вас образование? «0» — не окончил(а) обучение в начальной школе; «1» — начальное или первый этап базового; «2» — неполное среднее или второй этап базового; «3» — среднее; «4» — продолженное среднее, среднее специальное; «5» — первый этап высшего; «6» — второй этап высшего.

Пол. Код присваивается интервьюером: «0» — мужской, «1» — женский.

Переменные уровня 2

Значительное влияние правых радикалов. Этот показатель выражается процентным отношением избирателей, проголосовавших на последних общенациональных выборах, предшествовавших опросу ESS, за партию, последовательно проводящую антииммиграционную политику. Информация о политических платформах партий получается в основном из многочисленных предвыборных интернет-ресурсов, а также из ежегодных электоральных обзоров, публикуемых в European Journal of Political Research (Европейский журнал политических исследований). Полный список праворадикальных партий с указанием полученной ими процентной доли голосов на последних выборах, предшествовавших опросу ESS, по каждой стране и каждому раунду, приведен в McLaren, 2011.

Социальная защита. Этот показатель выражается итоговой цифрой расходов на социальную защиту на душу населения в экю (европейская валютная единица)/евро за год, предшествовавший каждому из раундов опроса ESS. Данные см.: http://epp.eurostat.ec.europa.eu/portal/page/portal/social_protection/data/main_tables.

Переменные уровня 3

Продолжительность истории иммиграции. Как указано в сноске 27, Греции, Испании, Португалии, Италии и Ирландии присвоен в данном анализе код «0», а всем остальным странам — код «1».

Качество управления. При количественном выражении качества управления мы опирались на индикаторы Governance Всемирного банка, полученные в результате опросов среди семей, сотрудников компаний, специалистов, работающих в частном секторе, НПО и на предприятиях государственного сектора^55. Kaufmann, Kraay и Mastruzzi определяют управление следующим образом.

Традиции и институты, являющиеся инструментами и проводниками власти в стране. Управление включает в себя процесс, в рамках которого происходит комплектация, мониторинг и смена правительства; способность правительства адекватно формулировать и эффективно реализовать рациональную политику, а также уважение граждан и государства к институтам, осуществляющим управление экономикой, и социальные взаимодействия между ними^56.

Имеется шесть индикаторов управления, тесно коррелирующих между собой. По периоду, анализируемому в данной статье, минимальное значение r Пирсона составило для них 0,60, средняя сквозная корреляция — 0,80 и альфа Кронбаха — 0,94; по результатам анализа основных компонентов все они укладываются в один фактор. Исходя из этого шесть индикаторов сводятся воедино, для чего высчитывается среднее арифметическое из всех шести показателей по каждой из стран за каждый год. Следует отметить, что Rohrschneider выполнил расширенный анализ нескольких компонент этого индекса и выявил их корреляцию с показателями Индекса восприятия коррупции Transparency International, а также с количеством судебных решений, вынесенных Судом по правам человека в отношении соответствующих стран, и с общественной оценкой проведения выборов в тех же странах^57.

Экономические условия

Под ВВП на душу населения понимается средний показатель ВВП на душу населения, определяемый Организацией экономического сотрудничества и развития (ОЭСР), см.: http://stats.oecd.org/Index.aspx?DataSetCode=NAG. Показатель уровня безработицы за год, предшествовавший проведению опроса, тоже получен из ресурсов ОЭСР: http://titania.sourceoecd.org/vl=3262696/cl=11/nw=1/rpsv/factbook2009/06/02/01/index.htm.

Примечания

1 Ivarsflaten, 2008.

2 Howard, 2010.

3 Scholz и Lubell, 1998; Scholz и Pinney, 1995; Levi и Stoker, 2000; Braithwaite и Levi, 1998; Hetherington, 1998; Marien и Hooghe, 2011; Letki, 2006.

4 Bianco, 1994; Mishler и Rose, 1997; Mishler и Rose, 2001; Braithwaite и Levi, 1998.

5 Levi, 1998; Brennan, 1998; Pettit, 1998.

6 Miller и Listhaug, 1990: 358.

7 Easton, 1957; Easton, 1965; такой взгляд близок к концепции эмоциональной поддержки: Almond и Verba, 1963.

8 Именно этот вопрос, несомненно, был в центре дебатов, развернувшихся в 1970-х годах, — о том, как следует воспринимать рост недоверия к политике США. См.: Miller, 1974a; Miller, 1974b; Citrin, 1974.

9 Dalton, 2004, 58–60; Klinggemann, 1999.

1^0 Anderson, 1991, Gellner, 1983; Hobsbawm, 1992.

1^1 Smith, 1991: 61.

1^2 Schulman, 2002. Следует отметить, что многие европейские страны были мультикультурными еще до послевоенного массового притока иммигрантов. Такие страны, как Испания и Британия, традиционно считаются мультикультурными (или многонациональными). Однако это вовсе не обязательно означает, что в таких странах процессы строительства нации или попытки формирования общегосударственной идеи потерпели неудачу. Возьмем, к примеру, результаты проведенного в Испании опроса на тему «Насколько вы отождествляете себя со своей страной». 91% респондентов ответили, что ощущают себя испанцами. Более того, отдельный подсчет по регионам показал, что подавляющее большинство опрошенных в разных провинциях Испании (в том числе в Стране Басков и в Каталонии) также считают себя испанцами (см. 2003 International Social Survey Programme — ISSP); аналогичные результаты были получены в рамках ISSP в 1995 г.; материалы обоих опросов доступны на сайте: http://zacat.gesis.org/webview/index.jsp; последний просмотр 9 декабря 2010 г. Кроме того, в рамках ISSP 1995 г. приблизительно 84% опрошенных в Испании респондентов ответили, что полагают, что их страна должна оставаться единой, и не одобрили сценарий провозглашения независимости отдельных регионов. Вполне соответствуют ожиданиям и результаты опроса в Стране Басков: 50% респондентов утверждали, что регионам, желающим отделиться от страны, нужно предоставить такую возможность; в Каталонии так же ответили 40% опрошенных. Однако в целом получается, что подавляющее большинство испанцев выступают за единую Испанию. Кроме того, результаты ISSP свидетельствуют о том, что испанцам свойственна гордость за свою страну. Что же касается Великобритании, следует отметить: после Второй мировой войны наблюдался явный рост национальной самоидентификации среди валлийцев и шотландцев, Шотландия все настойчивее говорила о необходимости отделения. В этих условиях встал вопрос о том, правомерно ли еще говорить о какой-то «общебританской» идентичности. С другой стороны, подобные настроения могли возникнуть в связи с наблюдавшимся в 1980-х годах тотальным недовольством политикой Тэтчер и предшествовавшим этому открытием нефти в Северном море. Популярность идеи отделения заметно упала с уходом Тэтчер из власти. И хотя Шотландская национальная партия продолжает требовать референдума по вопросу о вхождении Шотландии в состав Великобритании, нет никакой уверенности в том, что большинство населения Шотландии высказалось бы за отделение. Известно, что результаты опросов общественного мнения в Шотландии по этой теме в весьма значительной степени зависят от того, как именно вопрос был сформулирован, однако представляется, что большинство шотландцев предпочтут остаться в составе Великобритании — при условии расширения автономии Шотландии. (См., например, “How SNP Could Win and Lose at the Same Time”, The Times, April 20, 1007; “Do the Scots Support Independence?” Channel 4. January 18, 2007; http://www.channel4.com/news/articles/politics/domestic_politics/factcheck+do+the+scots+support+independence/251043; http://thescotsman.scotsman.com/politics/Pressure-on-parties--to.5415942.jp, последнее посещение 7 июля 2009 г.; см. также http://www.ipsos-mori.com/researchpublications/researcharchive/poll.aspx?oItemID=2706, последнее посещение 25 июля 2011 г. — результаты более «свежих» соцопросов.) Согласно выводам British Election Study (Анализ выборов в Британии) за 2005 г., лишь 32% живущих в Шотландии респондентов заявили, что считают себя только шотландцами; все остальные идентифицируют себя отчасти и как британцы. В Уэльсе людей, признающих себя исключительно валлийцами, лишь 16% (по результатам исследований, проведенных автором). Одним словом, на сегодняшний день большинство жителей Британии в той или иной степени ощущают свою принадлежность к этой стране.

1^3 Tajfel, 1970; Turner, 1982; Turner и др., 1987; Turner и др., 1994.

1^4 Snederman, Hagendoorn и Prior, 2004; Quillian, 1995; Fetzer, 2000.

1^5 Huysmans, 1995: 60.

1^6 Антииммиграционные настроения, разумеется, свойственны не только европейским странам: их можно констатировать и в США, и в Австралии. Однако пока неясно, соотносятся ли эти настроения с доверием к существующей политической системе. В связи с наличием существенной разницы в концепциях национальной идентичности и строительства нации между странами Европы, с одной стороны, и США и Австралией — с другой, мы сочли нецелесообразным включать в эту статью анализ взаимосвязи между отношением к иммиграции и политическим доверием в неевропейских странах.

1^7 Easton, 1957: 391; Rustow, 1970; Miller, 2006.

1^8 Putnam, 2007; Anderson и Paskeviciute, 2006; Alesina и LaFerrara, 2000; Costa и Kahn, 2003; Stolle, Soroka и Johnston, 2008; Letki, 2008; Hooghe и др., 2009; Sturgis и др., 2011.

1^9 Gilens, 1999; Habyarimana и др., 2007.

20 К примеру: Smith, 1991.

2^1 Sniderman, Hagendoorn и Prior, 2004; Lahav, 2004; Ivarsflaten, 2005; Gibson, 2002; Fetzer, 2000; Espenshade и Calhoun, 1993.

22 См.: McLaren, 2012.

23 Hollifield, 1997; Castles и Miller, 2009.

2^4 Semyonov, Raijman и Gorodzeisky, 2006; Sides и Citrin, 2007.

2^5 Можно было бы ожидать, что на самом деле ситуация будет прямо противоположной описанной здесь, поскольку в странах с продолжительной историей иммиграции у граждан было и имеется больше возможностей для контактов с иммигрантами. И хотя без такой возможности контакт, естественно, состояться не может, при ее наличии также не существует никаких гарантий его возникновения. Более того, вполне возможно, что в целом уровень тревоги, вызванной предполагаемой угрозой со стороны иммигрантов, просто «перевесит» любые потенциальные последствия такого контакта (см., например: Quillian, 1995). И еще одно, более существенное, соображение. Неясно, как влияет и влияет ли вообще средний уровень контактов с мигрантами в какой-то конкретной стране на индивидуальное соотношение между тревогой, вызванной иммиграционными процессами, и политическим доверием.

Можно придерживаться и такой точки зрения: в странах с достаточно долгой историей иммиграции у граждан было время оправиться от первоначального шока, связанного с наплывом иммигрантов, поэтому в наше время представления о природе и последствиях миграционных процессов должны оказывать меньшее влияние на восприятие гражданами своей политической системы. Однако статистика, полученная на основании исследований общественного мнения в этих странах, демонстрирует достаточно постоянный уровень тревоги, связанной с иммиграцией (см., например, данные исследования Eurobarometer: http://zacat.gesis.org/webview/index.jsp). Судя по всему, антииммигрантские настроения за последние 20 лет ничуть не ослабли и, как было показано, давнишнее чувство тревоги, вызываемое этой давно осознанной проблемой, скорее всего влияет на отношение граждан к своим политическим системам.

2^6 Castles и Miller, 2003; Geddes, 2003.

2^7 В связи со сложностью адекватного воспроизведения истории послевоенной иммиграции на базе стандартной миграционной статистики (т.е. учитывая недостаток необходимых для сравнительного анализа данных по всем европейским странам за весь послевоенный период — см. Castles, 1984) мы попытаемся воссоздать эту историю гипотетически. Объект нашего анализа — страны Западной Европы (см. ниже), причем мы намерены ограничиться академическим обсуждением именно истории миграции в эти страны, как уже было указано выше, обратив внимание на то обстоятельство, что страны Южной Европы — Испания, Греция, Португалия и Италия — до 1980-х годов не являлись «странами иммиграции», в то время как остальная Западная Европа (за исключением Ирландии) привлекала значительное количество иммигрантов начиная с 1950-х годов (см., например: Hammar, 1985; Castles и Miller, 2003; Geddes, 2003). Важно также отметить, что в предыдущем разделе речь шла не столько о количестве мигрантов, сколько о том, что в странах, принимающих масштабные потоки иммигрантов, а также в странах с давней историей иммиграции концепции строительства национального государства отличаются от таковых в странах, которым иммиграция пока в новинку. Исходя из этого в нижеследующем анализе Греции, Испании, Португалии, Италии и Ирландии будет присвоен индекс «0», а остальным странам — индекс «1».

2^8 Мы на практике убедились в том, что влияние таких факторов, как реальные уровни миграции, зафиксированные в годы, предшествующие каждому из проведенных опросов, последние изменения этих уровней, а также процент проживающих в стране иностранцев, на политическое доверие и на взаимосвязь между уровнем тревожности, вызванной иммиграцией, и политическим доверием можно считать статистически незначительным. Поэтому мы не стали останавливаться на этих аспектах в нижеследующем анализе. Кроме того, мы исследовали потенциальное влияние иммиграционной политики на вышеупомянутую взаимосвязь, воспользовавшись для этого материалами указателя Migrant Integration Policy Index (см. http://www.integrationindex.eu/, последнее посещение 9 августа 2010 г.). И хотя взаимозависимость между иммиграционной политикой и уровнем тревожности статистически значима, реальная разница между ситуацией в странах с более либеральной иммиграционной политикой и в странах, старающихся ограничить приток иммигрантов, минимальна. Иными словами, беспокойство граждан в связи с иммиграционными процессами безусловно наличествует и безусловно сильно независимо от того, какова политика той или иной страны в области интеграции иммигрантов.

2^9 Ivarsflaten, 2008.

3^0 Мы исследовали также зависимость между наличием в стране правоцентристской правящей коалиции или наличием ультраправой партии в правящей коалиции и корреляцией между уровнем тревожности, вызванной иммиграционными процессами, и доверием к политической системе. Однако в случае с правоцентристскими коалициями показатели этой взаимосвязи едва достигли базовой статистической значимости, а для коалиций, включающих ультраправые партии, были совсем низкими (хотя и входили в диапазон статистической значимости). На этом основании мы приняли решение не включать в эту статью анализ вышеупомянутой зависимости. Кроме того, мы использовали данные проекта Comparative Manifesto Project для оценки вероятности того, что отсутствие партий (ультраправых или основных), «разыгрывающих карту» иммиграции, усиливает взаимосвязь между уровнем тревожности, вызванной иммиграцией, и политическим доверием. Иными словами, не исключено, что уровень недоверия граждан к политической системе выше как раз при отсутствии партий, представляющих точку зрения этих граждан на вопросы иммиграции. Выяснилось, что, хотя показатель такой взаимосвязи входит в диапазон статистической значимости, разница между странами с более выраженным и менее выраженным акцентом на проблемах, связанных с иммиграцией, в аспекте корреляции между уровнем тревожности и политическим недоверием очень мала. При этом значительная положительная разница наблюдается в корреляции между уровнем тревожности и политическим доверием как в странах, где сильно влияние партий, уделяющих внимание этому вопросу, так и там, где этому аспекту придается гораздо меньшее значение. Поэтому мы приняли решение не приводить в данной статье эти результаты.

3^1 О некоторых аспектах влияния пессимизма на формирование отношений см. Uslaner, 2002.

3^2 См., например: Eckart и Durand, 1975. Следует отметить, однако, что анализ роли аномии в росте правого радикализма показывает, что аномия малопригодна в качестве объяснения этого феномена. См. Koopmans 1996.

3^3 Brehm и Rahn, 1997; Mishler и Rose, 2005; Zmerli и Newton, 2008.

3^4 В предыдущих вариантах этой статьи в качестве индикатора общественного капитала использовался феномен добровольного участия, однако корреляция между этой переменной и уровнем политического доверия неизменно оказывалась настолько незначительной, что в данном варианте этот индикатор был заменен другим, который затем был включен в конструкт общественного капитала, приведенный в Putnam, 2001. Речь идет о таком показателе, как частота встреч с друзьями.

3^5 Clarke, Dutt и Kornberg, 1993; Newton, 2006; Anderson и Guillory, 1997.

3^6 Miller и Listhaug, 1990; Miller и Listhaug, 1999; Weil, 1989; Weatherford, 1992; Evans и Whitefield, 1995; Mishler и Rose, 1997, 2001; Newton, 2006.

3^7 Rohrschneider, 2005; Anderson и Tverdova, 2003.

3^8 Степень открытости и эффективности функционирования политических институтов оценивается на основании индикаторов Governance Всемирного банка. Что же касается оценки гражданами качества работы правительства, оно измеряется путем проведения на индивидуальном уровне опросов, посвященных двум ключевым областям — здравоохранению и образованию (см. приложение). К сожалению, индикаторов оценки восприятия гражданами на индивидуальном уровне честности и открытости отдельных процедур не существует. А вот на уровне целой страны для такой оценки вполне пригодны индикаторы Governance.

39 Anderson и Guillory, 1997; Anderson и Lo Tempio, 2002; Anderson и Tverdova, 2001.

4^0 В анализ не входит оценка настроений среди неграждан и представителей этнических меньшинств. Эти категории определялись по ответам на следующие вопросы: «Вы принадлежите к этническому меньшинству [название страны]?» (при этом под «принадлежностью» понимается «присоединение или самоидентификация») и «Вы являетесь гражданином [название страны]?» Исключение этих индивидов привело к потере 5101 респондента при их общем числе 120 080, что составляет 4% общего числа опрошенных. Впрочем, результаты статистических анализов, приведенные ниже, почти аналогичны итогам опросов, включавших представителей меньшинств и неграждан (что неудивительно при столь небольшом числе представителей этих категорий).

4^1 См. http://www.europeansocialsurvey.org/. Работа по раунду 1 проводилась в 2002–2003 гг., по раунду 2 — в 2004–2005 гг. (за исключением Италии, где она проводилась в начале 2006 г.), по раунду 3 — в 2006–2007 гг., по раунду 4 — в 2008–2009 гг.

4^2 На последних раундах в список политических институтов были включены также политические партии, однако в раунде 1 этого пункта не было, поэтому здесь он тоже отсутствует.

4^3 См., например: Wallace, 2002: 607–609. Мы провели исследование, включавшее также и эти страны, — результаты оказались очень близки к тем, которые приведены в этой статье, хотя корреляция между уровнем тревожности, связанной с иммиграцией, и политическим недоверием в этом случае несколько слабее, чем при проведении анализа на основе стран, не принадлежащих к региону ЦВЕ.

4^4 Как будет показано ниже, в анализе компонентов дисперсии количество межвременных вариаций сильно ограничено, поэтому мы не стали помещать здесь соответствующие иллюстрации в связи с дефицитом места.

4^5 Так, по реальному количеству мигрантов на душу населения Португалия занимает одно из последних мест в миграционных статистических рейтингах, а, например, Швейцария имеет на сегодня самый высокий уровень миграции. Как было указано в сноске 28, мы предприняли более систематическое исследование этой корреляции, воспользовавшись различными индикаторами уровня иммиграции. Наш анализ подтвердил, что систематической корреляции между уровнем иммиграции и политическим доверием не существует.

4^6 de Vreese и Boomgaarden, 2005; McLaren, 2002.

4^7 Steenbergen и Jones, 2002; Raudenbush и Bryk, 2002.

4^8 Сюда включаются такие переменные, как популярность правых радикалов и уровень расходов на социальную защиту.

4^9 Сюда включаются такие переменные, как продолжительность истории иммиграции в страну, качество управления, ВВП на душу населения и уровень безработицы. С подобным подходом к анализу данных ESS можно ознакомиться в van der Meer, 2010.

5^0 В связи с тем, что одновременный ввод слишком большого числа независимых переменных в уровень 2 и уровень 3 чреват потенциальными проблемами, мы выполнили также анализы, в которых каждая из переменных уровня 2 и уровня 3 вводилась в модель на индивидуальном уровне отдельно от других (т.е. при отсутствии других прогностических факторов уровня 2 и уровня 3). Результаты этого эксперимента свидетельствуют о том, что индикаторы Governance Всемирного банка (см. приложение) и фактор ВВП на душу населения демонстрируют корреляцию с уровнем недоверия к парламенту, причем характер корреляции в обоих случаях был позитивным: при повышении качества управления уровень недоверия к парламенту тоже слегка повышался; более высокому ВВП на душу населения тоже соответствовали более высокие уровни недоверия. В целом же по результатам этого анализа можно утверждать, что политическое недоверие, судя по всему, практически не соотносится с качеством управления (вопреки ожиданиям — см. выводы Rohrschneider, 2005). Далее. Уровень безработицы, по-видимому, также не коррелирует с политическим доверием. Таким образом, в полном соответствии с выводами McAllister, 1999 реальная экономическая конъюнктура весьма слабо коррелирует с политическим доверием; более того, эта корреляция, как показано выше, может носить характер, прямо противоположный соответствующим прогнозам.

5^1 При формировании этих графиков все недихотомические переменные были приведены к средним значениям, а реальные значения уровня тревожности, вызванной иммиграцией, продолжительности иммиграционной истории страны и уровня популярности ультраправых вводились с использованием коэффициентов, данных в табл. 4 и 5. Все дихотомические переменные были приведены к 0. На рис. 1 уровень популярности ультраправых был приведен к среднему значению, а на рис. 2 переменной продолжительности иммиграционной истории страны присвоен индекс «1».

5^2 Реальные результаты голосований могут не вполне адекватно отражать степень влияния ультраправых партий — в особенности в странах с такой избирательной системой, которая не позволяет этим партиям достичь значительных успехов на выборах. Поэтому мы проанализировали также влияние готовности проголосовать за ультраправую партию, воспользовавшись данными European Election Study (Исследование выборного процесса в Европе). Результаты указывают на отсутствие статистически значимой корреляции между готовностью проголосовать за ультраправую партию и уровнем политического недоверия (соотношение между готовностью проголосовать за ультраправую партию и тревожностью, вызванной иммиграцией, также не попадает в диапазон статистической значимости).

5^3 McLaren, 2012.

54 Sniderman, Hagendoorn и Prior, 2004.

5^5 Kaufmann, Kraay и Mastruzzi, 2009: 4.

5^6 Kaufmann, Kraay и Mastruzzi, 2009: 6.

5^7 Rohrschneider, 2005: 862.

Литература

Alesina, Alberto F., and Eliana La Ferrara. 2000. “Participation in Heterogeneous Communities”. Quarterly Journal of Economics 115, no. 3: 847–904.

Almond, Gabriel, and Sidney Verba. 1963. The Civic Culture: Political Attitudes and Democracy in Five Nations. Princeton: Princeton University Press.

Anderson, Benedict. 1991. Imagined Communities: Reflections on the Origin and Spread of Nationalism. London: Verso.

Anderson, Christopher J., and Christine A. Guillory. 1997. “Political Institutions and Satisfaction with Democracy: A Cross-National Analysis of Consensus and Majoritarian Systems”. American Political Science Review 91, no. 1: 66–81.

Anderson, Christopher J., and Andrew J. Lo Tempio. 2002. “Winning, Losing and Political Trust in America”. British Journal of Political Science 32, no. 2: 335–351.

Anderson, Christopher J., and Aida Paskeviciute. 2006. “How Ethnic and Linguistic Heterogeneity Influence the Prospects for Civil Society: A Comparative Study of Citizenship Behavior”. Journal of Politics 68, no. 4: 783–802.

Anderson, Christopher J., and Yuliya V. Tverdova. 2001. “Winners, Losers, and Attitudes about Government in Contemporary Democracies”. International Political Science Review 22, no. 4: 321–338.

Anderson, Christopher J., and Yuliya V. Tverdova. 2003. “Corruption, Political Allegiances, and Attitudes toward Government in Contemporary Democracies”. American Journal of Political Science 47, no. 1: 91–109.

Bianco, William T. 1994. Trust: Representatives and Constituents. Ann Arbor: University of Michigan Press.

Braithwaite, Valerie, and Margaret Levi, eds. 1998. Trust and Governance. New York: Russell Sage.

Brehm, John, and Wendy Rahn. 1997. “Individual-Level Evidence for the Causes and Consequences of Social Capital”. American Journal of Political Science 41, no. 3: 999–1023.

Brennan, Geoffrey. 1998. “Democratic Trust: A Rational-Choice Theory View”. In Valerie Braithwaite and Margaret Levi, eds., Trust and Governance. New York: Russell Sage: 197–217.

Castles, Stephen. 1984. Here for Good: Western Europe’s New Ethnic Minorities. London: Pluto.

Castles, Stephen, and Mark L. Miller. 2009. The Age of Migration: International Population Movements in the Modern World, 4th ed. Basingstoke: Palgrave Macmillan.

Citrin, Jack. 1974. “Comment”. American Political Science Review 68, no. 3: 973–988.

Clarke, Harold D., Nitish Dutt, and Allan Kornberg. 1993. “The Political Economy of Attitudes towards Polity and Society in Western European Democracies”. Journal of Politics 55, no. 4: 998–1021.

Costa, Dora L., and Matthew E. Kahn. 2003. “Civic Engagement in Heterogeneous Communities”. Perspectives on Politics 1, no. 1: 103–112.

Dalton, Russell. 2004. Democratic Challenges, Democratic Choices: The Erosion of Political Support in Advanced Industrial Democracies. Oxford: Oxford University Press.

Easton, David. 1957. “An Approach to the Analysis of Political Systems”. World Politics 9, no. 3 (April): 383—400.

Easton, David. 1965. A Systems Analysis of Political Life. New York: John Wiley and Sons. Eckart, Dennis R., and Roger Durand. 1975. “The Effect of Context in Measuring Anomie”. Public Opinion Quarterly 39, no. 2: 199–206.

Espenshade, T. J., and C. Calhoun. 1993. “An Analysis of Public Opinion toward Undocumented Immigration”. Population Research and Policy Review 12, no. 3: 189–224.

Evans, Geoffrey, and Stephen Whitefield.1995. “The Politics and Economics of Democratic Commitment: Support for Democracy in Transition Societies”. British Journal of Political Science 25,no.4: 485–514.

Fetzer, Joel S. 2000. Public Attitudes toward Immigration in the United States, France, and Germany. Cambridge: Cambridge University Press.

Geddes, Andrew. 2003. The Politics of Migration and Immigration in Europe. London: Sage.

Gellner, Ernest. 1983. Nations and Nationalism. Oxford: Blackwell.

Gibson, Rachel. 2002. The Growth of Anti-Immigrant Parties in Western Europe. Lewiston, N.Y.: Mellen Press.

Gilens, Martin. 1999. Why Americans Hate Welfare: Race, Media, and the Politics of Anti-Poverty Policy. Chicago: University of Chicago Press.

Habyarimana, James, Macartan Humphreys, Daniel N. Posner, and Jeremy M. Weinstein.2007. “Why Does Ethnic Diversity Undermine Public Goods Provision?” American Political Science Review 101, no. 4: 709–725.

Hammar, Tomas, ed. 1985. European Immigration Policy: A Comparative Study. Cambridge: Cambridge University Press.

Hetherington, Marc J. 1998. “The Political Relevance of Political Trust”. American Political Science Review 92, no. 4: 791–808.

Hobsbawm, Eric J. 1992. Nations and Nationalism since 1780: Programme, Myth, Reality.Cambridge: Cambridge University Press.

Hollifield, James F. 1997. “Immigration and Integration in Western Europe: A Comparative Analysis”. In Emek M. Ucarer and Donald J. Puchala, eds., Immigration into Western Societies: Problems and Policies. London: Pinter: 28–69.

Hooghe, Marc, Tim Reeskens, Dietlind Stolle, and Ann Trappers. 2009. “Ethnic Diversity and Generalized Trust: A Cross-National Multilevel Study”. Comparative Political Studies 42, no. 2: 198–223.

Howard, Marc Morjé. 2010. “The Impact of the Far Right on Citizenship Policy in Europe: Explaining Continuity and Change”. Journal of Ethnic and Migration Studies 36, no. 5: 735–751.

Huysmans, Jef. 1995. “Migrants as a Security Problem: Dangers of ‘Securitizing’ Societal Issues”. In Robert Miles and Dietrich Thränhardt, eds., Migration and European Integration: The Dynamics of Inclusion and Exclusion. London: Pinter: 53–72.

Ivarsflaten, Elisabeth. 2005. “Threatened by Diversity: Why Restrictive Asylum and Immigration Policies Appeal to Western Europeans”. Journal of Elections, Public Opinion and Parties 15, no. 1: 21–46.

Ivarsflaten, Elisabeth. 2008. “What Unites Right-Wing Populists in Western Europe? Re-examining Grievance Mobilization Models in Seven Successful Cases”. Comparative Political Studies 41, no. 1: 3–23.

Kaufmann Daniel, Aart Kraay, and Massimo Mastruzzi. 2009. “Governance Matters VIII: Aggregate and Individual Governance Indicators 1996–2008”. The World Bank Development Research Group Macroeconomics and Growth Team June 2009Policy Research Working Paper 4978. Washington, D.C.: World Bank.

Klingemann, Hans-Dieter. 1999. “Mapping Political Support in the 1990s”. In Pippa Norris, ed., Critical Citizens. Oxford: Oxford University Press.

Koopmans, Ruud. 1996. “Explaining the Rise of Racist and Extreme Right Violence in Western Europe: Grievances or Opportunities?” European Journal of Political Research 30, no. 2: 185–216.

Lahav, Gallya. 2004. Immigration and Politics in the New Europe: Reinventing Borders. Cambridge: Cambridge University Press.

Letki, Natalia. 2006. “Investigating the Roots of Civic Morality: Trust, Social Capital, and Institutional Performance”. Political Behavior 28, no. 4: 305–325.

Letki, Natalia. 2008. “Does Diversity Erode Social Cohesion? Social Capital and Race in British Neighbourhoods”. Political Studies 56, no. 1: 99–126.

Levi, Margaret. 1998. “A State of Trust”. In Valerie Braithwaite and Margaret Levi, eds., Trust and Governance. New York: Russell Sage: 77–101.

Levi, Margaret, and Laura Stoker.2000. “Political trust and Trust worthiness”. Annual Review of Political Science 3: 475–507.

Marien, Sophie, and Marc Hooghe. 2011. “Does Political Trust Matter? An Empirical Investigation into the Relation between Political Trust and Support for Law Compliance”. European Journal of Political Research 50, no. 2: 267–291.

McAllister, Ian. 1999. “Economic Performance of Governments”. In Pippa Norris, ed., Critical Citizens: Global Support for Democratic Governance. Oxford: Oxford University Press: 188–203.

McLaren, Lauren M. 2002. “Public Support for the European Union: Cost/Benefit Analysis or Perceived Cultural Threat?” Journal of Politics 64, no. 2: 551–566.

McLaren, Lauren M. 2011. http://eprints.nottingham.ac.uk/1566/2/McLaren_Cultural_Divide_in_Europe_Web_Appendix.pdf.

McLaren, Lauren M. 2012. “Immigration and Trust in Politics in Britain”. British Journal of Political Science 42, no. 1: 163–185.

Meer, Tom van der. 2010. “In What We Trust? A Multi-Level Study into Trust in Parliament as an Evaluation of State Characteristics”. International Review of Administrative Sciences 76, no. 3: 517–536.

Miller, Arthur. 1974a. “Political Issues and Trust in Government”. American Political Science Review 68, no. 3: 951–972.

Miller, Arthur. 1974b. “Rejoinder”. American Political Science Review 68, no. 3: 989—1001. Miller, Arthur, and Ola Listhaug. 1990. “Political Parties and Confidence in Government: A Comparison of Norway, Sweden and the United States”. British Journal of Political Science 29,no.3: 357–386.

Miller, Arthur. 1999. “Political Performance and Institutional Trust”. In Pippa Norris, ed., Critical Citizens: Global Support for Democratic Governance. Oxford: Oxford University Press: 204–216.

Miller, David. 2006. “Multiculturalism and the Welfare State: Theoretical Reflections”. In Keith Banting and Will Kymlicka, eds., Multiculturalism and the Welfare State: Recognition and Redistribution in Contemporary Democracies. Oxford: Oxford University Press.

Mishler, William, and Richard Rose. 1997. “Trust, Distrust and Skepticism: Popular Evaluations of Civil and Political Institutions in Post-Communist Societies”. Journal of Politics 59, no. 2: 418–451.

Mishler, William, and Richard Rose. 2001. “What Are the Origins of Political Trust? Testing Institutional and Cultural Theories in Post-Communist Societies”. Comparative Political Studies34, no. 1: 30–62.

Mishler, William, and Richard Rose. 2005. “What Are the Political Consequences of Trust? A Test of Cultural and Institutional Theories in Russia”. Comparative Political Studies 38, no. 9: 1050–1078.

Newton, Kenneth. 2006. “Political Support: Social Capital, Civil Society and Political and Economic Performance”. Political Studies 54, no. 4: 846–864.

Pettit, Philip. 1998. “Republican Theory and Political Trust”. In Valerie Braithwaite and Margaret Levi, eds., Trust and Governance. New York: Russell Sage: 295–314.

Putnam, Robert. 2001. Bowling Alone: The Collapse and Revival of American Community. London: Simon and Schuster.

Putnam, Robert. 2007. “E Pluribus Unum: Diversity and Community in the Twenty-first Century: The 2006 Johan Skytte Prize Lecture”. Scandinavian Political Studies 30, no. 2: 137–174.

Quillian, Lincoln. 1995. “Prejudiceas a Response to Perceived Group Threat: Population Composition and Anti-Immigrant and Racial Prejudice in Europe”. American Sociological Review 60, no. 4: 586–611.

Raudenbush, Stephen W., and Anthony S. Bryk. 2002. Hierarchical Linear Models: Applications and Data Analysis Methods, 2nd ed. Newbury Park, Calif.: Sage.

Rohrschneider, Robert. 2005. “Institutional Quality and Perceptions of Representation in Advanced Industrial Democracies”. Comparative Political Studies 38, no. 7: 850–874.

Rustow, Dankwart A. 1970. “Transitions to Democracy: Toward a Dynamic Model”. Comparative Politics 2, no. 3: 337–363.

Scholz, John T., and Mark Lubell. 1998. “Trust and Taxpaying: Testing the Heuristic Approach to Collective Action”. American Journal of Political Science 42, no. 2: 398–417.

Scholz, John T., and Neil Pinney. 1995. “Duty, Fear, and Tax Compliance: The Heuristic Basis of Citizenship Behavior”. American Journal of PoliticalScience 39, no. 2: 490–512.

Schulman, Stephen. 2002. “Challenging the Civic/Ethnic and West/East Dichotomies in the Study of Nationalism”. Comparative Political Studies 35, no. 5: 554–585.

Semyonov, Moshe, Rebeca Raijman, and Anastasia Gorodzeisky. 2006. “The Rise of Anti-Foreigner Sentiment in European Societies, 1988–2000”. American Sociological Review 71, no. 3: 426–449.

Sides, John, and Jack Citrin. 2007. “European Opinion about Immigration: The Role of Identities, Interests and Information”. British Journal of Political Science 37, no. 3: 477–504.

Smith, Anthony D. 1991. National Identity. Reno: University of Nevada Press.

Sniderman, Paul M., Louk Hagendoorn, and Markus Prior. 2004 “Predisposing Factors and Situational Triggers: Exclusionary Reactions to Immigrant Minorities”. American Political Science Review 98, no. 1: 35–49.

Steenbergen, Marco R., and Brad S. Jones. 2002. “Modeling Multilevel Data Structures”. American Journal of Political Science 46, no. 1: 218–237.

Stolle, Dietlind, Stuart Soroka, and Richard Johnston. 2008. “When Does Diversity Erode Trust? Neighborhood Diversity, Interpersonal Trust and the Mediating Effect of Social Interactions”. Political Studies 56, no. 1: 57–75.

Sturgis, P., I. Brunton-Smith, S. Read, and N. Allum. 2011. “Does Ethnic Diversity Erode Trust? Putnam’s ‘Hunkering-Down’ Thesis Reconsidered”. British Journal of Political Science 41, no. 1: 57–82.

Tajfel, Henri. 1970. “Experiments in Intergroup Discrimination”. Scientific American 223, no. 5: 96–102.

Turner, John C. 1982. “Towards a Cognitive Redefinition of the Social Group”. In Henri Tajfel, ed., Social Identity and Intergroup Relations. Cambridge: Cambridge University Press: 15–40.

Turner, John C. 1985. “Social Categorization and the Self-Concept: A Social Cognitive Theory of Group Behavior”. Advances in Group Processes 2: 77–122.

Turner, John C., Michael A. Hogg, Penelope J. Oakes, Stephen D. Reicher, and Margaret S. Wetherell, eds. 1987. Rediscovering the Social Group: A Self- Categorization Theory. Oxford: Blackwell.

Turner, John C., Penelope J. Oakes, S. Alexander Haslam, and Craig M. McGarty. 1994. “Self and Collective: Cognition and Social Context”. Personality and Social Psychology Bulletin 20, no. 5: 454–463.

Uslaner, Eric M. 2002. The Moral Foundations of Trust. Cambridge: Cambridge University Press.

Vreese, Claes H. de, and Hajo G. Boomgaarden. 2005. “Projecting EU Referendums: Fear of Immigration and Support for European Integration”. European Union Politics 6, no. 1: 59–82.

Wallace, Claire. 2002. “Opening and Closing Borders: Migration and Mobility in East-Central Europe”. Journal of Ethnic and Migration Studies 28, no. 4: 603–625.

Weatherford, M. Stephen. 1992. “Measuring Political Legitimacy”. American Political Science Review 86, no. 1: 149–166.

Weil, Frederick D. 1989. “The Sources and Structure of Legitimation in Western Democracies: A Consolidated Model Tested with Time-Series Data in Six Countries since World War II”. American Sociological Review 54, no. 5: 682–706.

Zmerli, Sonja, and Ken Newton. 2008. “Social Trust and Attitudes toward Democracy”. Public Opinion Quarterly 72, no. 4: 706–724.

Роль диаспор
в международных отношениях

Йосси Шайн, Аарон Барт

Диаспоры и теория международных отношений********

В недавно проведенном Всемирным банком исследовании отмечается, что «влияние одной войны на возникновение другой в наибольшей степени оказывается через диаспоры. Для страны, выходцы из которой составляют одну из крупнейших диаспор в Америке, вероятность повторного вовлечения в войну после пяти лет мира, прошедших с момента окончания предыдущей войны, в шесть раз выше, чем в государствах без подобных диаспор. Вероятно, воздействие диаспоры сказывается прежде всего через ее финансовую помощь повстанческим организациям»1. Вероятно, это наиболее ярко выраженное определение влияния диаспор на международную жизнь, но далеко не единственное. И СМИ, и научные исследования отмечают влияние диаспор на международные отношения, будь то армянские, китайские, хорватские, кубинские, индийские, иранские, ирландские, еврейские, палестинские, сикхские или тамильские диаспоры. Они и многие другие оказывали влияние на развитие международных отношений разными способами: пассивно и активно, конструктивно и деструктивно^2. В данной статье мы главным образом исследуем диаспоры в качестве независимых акторов, активно воздействующих на международную политику родины (страны происхождения или этнически близкой страны).

Влияние диаспор частично связано с проблемами миграции и беженцев. Более того, как национальные меньшинства диаспоры являются проводниками конфликтов и интервенций. Наличие диаспор может стать предлогом для государственного ирредентизма — попыток «воссоединиться» с территориями с этнически близким населением, принадлежащими соседнему государству^3. В теоретических исследованиях диаспоры фигурируют в качестве вызова традиционным понятиям гражданства и государственной лояльности^4, а также как важная часть взаимоотношений между внутренней и международной политикой^5. Чаще всего они рассматриваются с точки зрения формирования идентичности. Поскольку диаспоры проживают за пределами своего родного государства, но претендуют на роль в его жизни, они входят в противоречие с общепринятым понятием государства. Поэтому они считаются «парадигмальным Другим национального государства»6, вызовом для традиционных границ^7, транснациональным проводником культуры^8 и проявлением «де-территоризированных сообществ»9.

Диаспоры также лоббируют этнические интересы в либеральных странах их основного проживания и поддерживают мультикультурализм во внешней политике^10. Они организовывают движения за демократизацию авторитарных режимов^11 в своих родных странах и являются фактором глобальной экономики, помогающим экономикам родных стран^12. В целом диаспоры обладают значительным потенциалом в области развития международных связей, играя роль связующих звеньев или посредников между их родными странами и государствами проживания. Через них могут передаваться ценности плюрализма и демократии, а также «дух и навыки предпринимательства, которых так не хватает их родным странам»13. Тем не менее влияние диаспор не всегда конструктивно. Деятельность активистов из этих диаспор может стать причиной насилия и дестабилизации в их родных странах^14. В одном из своих последних исследований специалисты RAND утверждают, что после окончания холодной войны, когда государственная помощь для повстанческой деятельности сократилась, диаспоры стали ключевым фактором в поддержании этой деятельности^15. Диаспоры могут способствовать как миру, так и войне^16. Они зачастую оказывают помощь родным странам в их борьбе против соседних государств и поддерживают этнически близкие им сообщества, добивающиеся государственной независимости^17. Диаспоры могут оказывать решающее воздействие на развитие национального самосознания и консолидации государства на их родине, и в случае национальных конфликтов их мнение имеет особый вес в глазах лидеров родной страны^18. Диаспоры также могут становиться акторами в процессе, названном Самуэлем Хантингтоном «столкновением цивилизаций», и даже расширять зону конфликта, импортируя его в страны своего проживания или участвуя в международной преступной или террористической деятельности^19. Можно утверждать наверняка — диаспоры имеют большое значение^20.

Учитывая их влияние и роль в качестве постоянного элемента в несовершенной системе национальных государств^21, политики, принимающие важные решения, обращают на них все большее внимание. Неудивительно, что диаспоры в наше время стали важным объектом исследований, большого числа конференций и главной темой научных работ. Однако, несмотря на все большее признание важности проблематики диаспор в международных отношениях, насколько мы знаем, серьезных попыток включить это явление в теорию международных отношений (МО) до сих пор не предпринималось. Данная статья призвана восполнить этот пробел. Каким образом теории МО могут помочь понять действия диаспор, как изучение диаспор может обогатить существующие подходы в МО?

По нашему мнению, деятельность диаспор может быть лучше понята в «теоретических рамках» конструктивизма и либерализма. В силу их уникального положения — будучи географически за пределами родины, но воспринимая себя (и воспринимаясь другими на родине) «частью народа» — диаспоры придают большое значение национальной идентичности. Пользуясь своим международным положением, диаспоры могут манипулировать образами и заострять внимание мира на проблемах идентичности. Запущенный однажды, в дальнейшем этот процесс может быть использован для оказания влияния на международную политику. Это происходит, помимо всего прочего, и путем вмешательства во внутреннюю политику их родных государств. Диаспоры, изменяя «баланс сил» в свою пользу, оказывают на них влияние, если эти страны «слабы» (с точки зрения подверженности влиянию извне). И конструктивизм, и либерализм в разной степени признают влияние идентичности и внутренней политики на поведение на международной арене. Мы считаем, что на пересечении этих позиций может быть сформирована теория, которая больше всего подойдет для объяснения изучаемого нами явления. Конструктивизм изучает идентичности, мотивации и предпочтения акторов, либерализм же объясняет их действия на основе определения их предпочтений.

Мы не только выявляем роль конструктивизма и либерализма в изучении деятельности диаспор, но и указываем на то, каким образом исследование деятельности диаспор может обогатить оба подхода. Диаспоры входят в число самых важных акторов, связующих международную и внутреннюю политику. Следовательно, конструктивизм не может заниматься объяснением конструирования национальной идентичности без учета мотивации диаспор. Кроме того, учитывая деятельность диаспор и их влияние на страны их происхождения, значение понятия «внутренняя политика» расширяется: это не только политика внутри государства, но и межнациональные отношения. С точки зрения либерализма это «новый факт» в лакатосианском смысле этого слова (имеется в виду эпистемологическая теория, сформулированная венгерским ученым-математиком Имре Лакатосом. — Прим. ред.). В обоих подходах, либеральном и конструктивистском, для более глубокого изучения рассматриваемых явлений могут и должны быть использованы аналитические знания о диаспорах.

В первой части статьи после определения термина «диаспора» рассказывается о разных видах международной роли и интересов диаспор. Мы решили остановиться на наиболее интересной с теоретической точки зрения роли: диаспоры как независимые акторы, распространяющие свое влияние на внешнюю политику своих родных стран. Во второй части понятие «диаспоры» включается в теоретический контекст МО. Для этого используется сочетание конструктивистского подхода, объясняющего мотивы деятельности диаспор через их идентичность, и либерального подхода, концентрирующегося на внутренней политике, что объясняет их выбор определенного способа оказания влияния. В третьей части предлагается теория, которая описывает факторы, влияющие на успех или неудачу попыток диаспор повлиять на международную политику их родной страны. В четвертой части изучается пример армянской диаспоры. В пятой, в заключение, проводится сравнение между еврейской и армянской диаспорами и даются рекомендации для дальнейших исследований.

В статье мы приводим различные примеры, в основном взятые из области взаимодействия между еврейской диаспорой и Израилем. Данный пример может рассматриваться как полноценная парадигма отношений между диаспорами и их родными странами, потому что ряд других стран не смог (возможно, пока) развить отношения со своими диаспорами до такого уровня. Это, конечно, не говорит о том, что такие взаимоотношения отличаются качественно, скорее свидетельствует о том, что они отражают лишь часть целого спектра возможных связей диаспоры со своей родиной. Более того, взаимодействие еврейских диаспор с Израилем рассматривается и выделяется другими диаспорами и их родными государствами как модель поведения^22. В четвертой части статьи мы применяем наши теории для изучения взаимоотношений Армении с армянскими диаспорами. Этот случай является вариантом изучаемого нами влияния диаспоры на внешнюю политику страны ее происхождения. Сравнение с еврейско-израильским вариантом демонстрирует различие способов, посредством которых осуществляется это влияние.

Хотя оба примера имеют много общего, возможности диаспор повлиять на внешнюю политику их родных государств значительно различаются. Это различие зависит от четырех основных факторов, подробно рассматривающихся в этой статье: подверженность влиянию государства происхождения (страны, правительства и общества); восприятие этим государством диаспоры (и наоборот); баланс сил между ними; и единство мнений в диаспоре относительно проводимой «родным» государством внешней политики.

Роли и интересы диаспоры

Мы определяем диаспору как совокупность людей общего происхождения, временно или постоянно проживающих за пределами их этнической или религиозной родины, вне зависимости от того, реальна или символична, независима или оккупирована эта родина. Члены диаспоры считают себя или считаются другими — за пределами или в пределах их родной страны — принадлежащими к национальному сообществу их родины, и в этом качестве их зачастую призывают участвовать в делах данного государства или они сами вовлекаются в эти дела^23.

Членов мобилизованных диаспор можно разделить на три категории: активисты, пассивные члены и молчаливая масса. К участникам-активистам относятся те организующие элиты, которые повседневно участвуют в диаспоральных делах и имеют статус и возможности для мобилизации самой широкой диаспоральной массы. Пассивные участники — это те, кто откликаются на мобилизующие призывы лидеров. Молчаливая масса представляет собой еще большее количество людей, не принимающее участие в делах диаспоры (не формирующее ее дискурс и не влияющее на ее политическую жизнь и институты), но которое может быть мобилизовано во время кризиса. Они составляют, пользуясь выражением Бенедикта Андерсона, большую часть «воображаемого сообщества», существующего только в представлении политических активистов, а также в представлении лидеров их родного государства и страны проживания^24.

Роли диаспор

На основе первой версии разработанной Милтоном Эсманом типологии^25 мы семь приведенных им видов активности диаспор свели к двум типам — активному и пассивному. Эти два типа в свою очередь определяют три роли диаспор на международной арене.

Во-первых, диаспоры могут быть пассивными акторами, когда они оказываются вброшенными в международные отношения не по своей воле. Это может произойти в силу трех различных причин. В первом случае, когда диаспоре требуется иностранная помощь в противостоянии со страной ее проживания (например, сирийские евреи, требующие права на иммиграцию). Во втором случае, когда их родные страны хотят представлять «свой народ», включая тех, кто проживает за рубежом, вне зависимости от их собственного желания. Хотя иногда эти призывы бывают искренними, они также могут быть направлены на укрепление связей между сильной диаспорой и слабеющим государством или на получение преимуществ в отношениях со слабыми соседними странами. В качестве примера можно привести отношения Российской Федерации со ставшими независимыми республиками бывшего СССР, важным фактором в которых являются отношения с оставшимися в «ближнем зарубежье»26 русскими диаспорами. В третьем случае диаспоры не могут повлиять на то, что их воспринимают на родине как удаленную часть народа, и в результате они становятся объектом внешней политики страны своего происхождения. Проиллюстрировать это можно на примере террористической атаки на еврейское сообщество в Аргентине в 1994 г., предположительно устроенной Хезболлой при поддержке Ирана на фоне конфликта в Ливане^27.

Во всех вышеизложенных обстоятельствах диаспоры играют пассивную роль. Активными акторами являются их родные страны или другие государства. Таким образом, научный анализ этих случаев необходимо проводить с помощью «стандартной» методики МО, акцентирующей внимание на внешней политике и международном поведении. Следовательно, мы не будем рассматривать их в этой работе.

Во-вторых, диаспоры могут быть активными акторами, влияющими на международную политику стран их пребывания. Диаспоры, в особенности в либерально-демократических обществах, зачастую организуют лоббистские группы, для того чтобы влиять на внешнюю политику страны их пребывания в отношении стран их происхождения. Данный феномен наиболее ярко проявляется в США, где, как считают некоторые, влияние различных этнических лобби привело даже к частичной фрагментации американской внешней политики^28. Самуэль Хантингтон и Тони Смит, говоря недавно о связи между этническими лобби в Америке и американскими национальными интересами, забили тревогу по поводу узконаправленной политики диаспор, которая «идет на пользу интересам народов и объединений за пределами США»29, подрывая при этом «общее благо»30 государственной политики. Другие не согласны с мнением о том, что этнические лобби и международные связи угрожают цельности внешней политики США и их национальной безопасности. Они рассматривают этнические лобби в рамках американского плюрализма или как противовес традиционным политическим элитам^31. По этой теме написано большое количество работ (и почти все из них посвящены США)32. Поэтому мы не будем рассматривать эту проблему.

В-третьих, диаспоры могут быть активными акторами, влияющими на международную политику стран их происхождения. Диаспоры, добившиеся экономической и политической власти, напрямую влияют на внешнюю политику их родных стран. Диаспоры могут заниматься вербовкой, финансированием и поставкой оружия для военных действий, ведущихся в интересах их родных стран. Следовательно, они могут играть решающую роль в решении государства продолжать вооруженную борьбу или воспользоваться мирной тактикой. Диаспоры также оказывают прямое влияние на страны своего происхождения через собственных представителей (например, «американские» или «тайваньские» партии). Кроме того, они могут добиться влияния при помощи мер экономического воздействия, участвуя в инвестиционных проектах или делая политические взносы. В Израиле результаты выборов во многом зависят от финансирования партий^33.

В данной статье объектом внимания стали именно такие ролевые функции диаспор, активно влияющие на внешнюю политику своих родных стран. Эта область наименее изучена по сравнению с другими действиями диаспор. В нашем исследовании деятельность диаспор является независимой, а внешняя политика стран их происхождения — зависимой переменной.

Интересы диаспор

Каковы могут быть интересы диаспор в отношении внешней политики стран их происхождения? Существуют четыре возможные мотивации. Все они, как правило, взаимосвязаны. Эти мотивы могут проистекать «оттуда», т.е. из родной страны (первые два типа), или «отсюда» — из страны пребывания (два оставшихся типа).

Во-первых, по мнению диаспор, внешняя политика страны их происхождения может оказывать влияние на интересы «народа» (всей этнической группы внутри и вовне страны). Интерес сообщества может выражаться в различных формах: в определении идентичности (то, что Мартин Бубер назвал «уникальным призванием»34), чувствах солидарности и родства (к примеру, борьба за право евреев эмигрировать из СССР в 1970-х годах), сохранении памяти (армяне и память о геноциде), финансовых соображениях (политика денежных компенсаций за холокост). Именно первый вариант — определение идентичности народа — использован для того, чтобы проделать первое «смещение» в конструктивистском подходе. С точки зрения конструктивизма интересы не всегда определяют идентичность^35; иногда идентичность сама является интересом. В некоторых случаях для диаспор национальная идентичность — это не просто отправная точка для определения их интересов, поведения и политики; идентичность — это и отправная, и конечная точка. В таких случаях их единственным интересом является подтверждение их видения родства и национальной идентичности посредством внешней политики родного государства. К примеру, на ранних этапах палестинской интифады (1987–1988 гг.) многие американские евреи ассоциировали себя с образом «еврея, который не может быть костоломом». В результате они оказывали давление на Израиль, чтобы тот придерживался более умеренной политики в отношении палестинского восстания. По этой же причине главный раввин Великобритании Джонатан Сакс в августе 2002 г. усомнился в деятельности Израиля на оккупированных территориях, которая, по его словам, «противоречила иудаизму»36.

Во-вторых, для диаспор может быть важно то, что внешняя политика их родных государств влияет на будущее этих государств (помимо будущего народа). Очевидно, что интересы страны их происхождения, ее существование, благополучие, выбор союзников являются, главным образом, заботой правительства, и поэтому диаспоры в основном малоактивны в этой области. В то же время они воспринимают такую политику как либо улучшающую, либо ухудшающую национальную безопасность страны. Это представляется важным для диаспор в практической плоскости (родина — это место, куда они всегда могут вернуться, если условия в стране пребывания станут враждебными или в силу других причин), а также с точки зрения мифического образа родины (как места, позволяющего им сохранять их идентичность, растворяющуюся в ассимилирующей среде стран пребывания)37. В результате диаспоры могут попытаться влиять на политику, чтобы направить ее в русло своих ожиданий. Естественно, такое отношение происходит от взглядов диаспоры на свои воображаемые связи с родной страной, а именно в связи с центральной ролью такой связи в национальной и этнической идентичности^38.

К примеру, существует мнение, что еврейская диаспора в США не должна вмешиваться в политику национальной безопасности Израиля, поскольку ее члены не расплачиваются своими жизнями за важнейшие решения и поскольку критика со стороны диаспор может быть как выгодна Израилю, так и стать «прикрытием» для политического давления на него. Согласно другому мнению, голос диаспоры может быть важен, чтобы «спасти Израиль от самого себя». И то и другое — правое и левое — мнение может сыграть важную роль при обсуждении политическим руководством Израиля вопросов национальной безопасности и границ государства. Стоит отметить, что израильские политики говорят скорее о безопасности «народа», чем о безопасности государства и его обитателей, тем самым поощряя вовлечение диаспор и критические замечания в адрес государственной политики. Данная позиция была выражена в речи премьер-министра Израиля Ариэля Шарона, с которой он выступил на ежегодной конференции Американо-израильского комитета по общественным связям (AIPAC) в 2001 г. Шарон заявил, что он «прежде всего и в первую очередь воспринимает себя как еврея» и считает, что правомочен объединить не только Израиль, но «и всех евреев в мире». Он также отметил, что «будущее Израиля — это не только дело тех, кто живет там. Израиль принадлежит всем евреям»39.

В-третьих, диаспоры могут воспринимать внешнюю политику родной страны с точки зрения ее влияния на интересы определенного сообщества. Эти интересы могут быть или жизненно важными, или «всего лишь» материальными. В первом случае они связаны с жизнеспособностью, безопасностью и положением диаспоры в стране проживания. Диаспоры могут попытаться видоизменить политику родного государства таким образом, чтобы она больше соответствовала их собственным взглядам (к примеру, еврейско-американское давление на Израиль с требованием прекратить связи с режимом апартеида Южной Африки). Во втором, материальном случае сообщество может даже заявлять, что оно представляет интересы всего народа, включая чаяния тех, кто проживает на родине (кампания Американского еврейского конгресса по возвращению денег жертв холокоста из швейцарских банков). Сообщество может вести свою собственную «внешнюю политику», доходя до того, чтобы просить родную страну в нее «не вмешиваться».

В-четвертых, диаспоры могут считать, что внешняя политика их родной страны влияет на узкобюрократические интересы их организаций. Поскольку организации, представляющие диаспоры, прежде всего занимаются связями со странами их происхождения, политика государства, которая может поставить ценность организации под сомнение, способна угрожать самому ее существованию. К примеру, в случае мирного разрешения арабо-израильского конфликта значение AIPAC может резко уменьшиться наряду с количеством его членов, финансированием и влиянием, которым они пользуются среди политиков в Вашингтоне^40.

Таким образом, у диаспор есть мотивации четырех типов. Мотивация «оттуда», за пределами страны пребывания, может заключаться в интересах народа или родного государства. Мотивация «отсюда», из страны пребывания, может состоять в интересах сообщества или организации. В любом случае все эти мотивации основаны на общей идее идентичности и могут заставить диаспоры попытаться оказать влияние на внешнюю политику их родных государств. Каким образом этот феномен может быть включен в теорию МО?

Диаспоры и теория МО

Мы исследуем, каким образом диаспоры пытаются повлиять на внешнюю политику своих родных государств через политические процессы внутри этих государств. «Теоретическим пространством», в рамках которого можно определить данный феномен, является сочетание конструктивизма, делающего акцент на идентичность, и либерализма, рассматривающего прежде всего внутреннюю политику. Наличие этого «теоретического пространства» не должно удивлять, поскольку оба подхода разделяют общие предпосылки и теории^41. С одной стороны, с точки зрения либерального подхода, особенно тех, кто занимается влиянием идей, предпочтения государств «исходят из их идентичности»42. С другой стороны, с точки зрения конструктивистского подхода идентичность, а следовательно, и интересы определяются общественным взаимодействием, частью которого являются и внутриполитические акторы^43. Более того, и конструктивизм, и либерализм разделяют мысль о необходимости изучать предпочтения государств^44, их широкий социальный контекст и влияние большого количества негосударственных акторов^45. Данное «теоретическое пространство» является хорошей основой для включения диаспор в теорию МО, так как в основе мотиваций диаспор лежат проблемы идентичности, они оказывают влияние на родные страны через их внутреннюю политику, при этом являясь членами международного сообщества и негосударственными акторами.

Конструктивизм и идентичность

В отличие от традиционного рационального подхода конструктивизм рассматривает государство как общественного актора. В рамках этого подхода государство является не просто рациональным актором, стремящимся к максимальной эффективности, подчиненным «логике последствий» и целесообразности. Государство также выполняет определенную роль и играет по установленным правилам сообразно своей идентичности и действуя в русле «логики уместности»46. Таким образом, конструктивизм открывает целых два «черных ящика», в которых прячутся проблемы. Во-первых, интересы представляют собой не объективное и неизменное, а нечто субъективное и изменчивое; национальные интересы находятся в зависимости от национальной идентичности. Более того, идентичность также рассматривается как переменная, формируемая внешними и внутренними факторами^47. «Отличия или изменения в государственной идентичности влияют на интересы или политику государств»48. Таким образом, чтобы понять деятельность государства и его политику на международной арене (зависимая переменная), необходимо обращать внимание не только на интересы (средняя переменная), но и на идентичность и на способы ее создания (независимая переменная).

В чем состоит переменная «национальная идентичность»? Как отметил Александр Вендт, это публичная или корпоративная идентичность: «сознание и память Себя как самостоятельное пространство (locus) мышления и деятельности… объединенный нарратив Себя, действующий в качестве корпоративного актора»49. При этом, по словам Роксанны Доти, идентичность относится не к нации, а к «людям», «которые формируют сердцевину нации и к которым прилаживается идентичность^50. Это наблюдение имеет непосредственное отношение к нашей проблематике, поскольку мы рассматриваем диаспоры как часть народа за границами национальных государств.

Идентичность формируется с течением времени через экологические процессы (взаимодействие актора и среды); через социальные процессы — это отношения между самими акторами; и через внутренние процессы — внутренние свойства самих акторов^51. В рамках социальных и внутренних процессов — к примеру, диффузии или внутригрупповой/внегрупповой дифференциации — формирование идентичности «происходит посредством дискурсивных практик, которые пытаются зафиксировать смыслы, определяющие различие между тем, кто относится или не относится (к народу)»52. Однако этот дискурс не должен пониматься вне связи с практической реальностью. «Процесс формирования идентичности имеет ярко выраженные политические черты, он выстраивает конфликтующих акторов друг против друга»53. Таким образом, этот политический процесс заключается в борьбе за власть определять национальную идентичность и влиять на результаты во внутренних и международных делах. При этом, с конструктивистской точки зрения, власть — это не только материально и ресурсно ориентированное понятие, а прежде всего «право определять общие смыслы, формирующие идентичность, интересы и практики государств»54. Это значит, что социальными и внутренними силами, определяющими национальную идентичность, являются акторы, которые овладели рычагами такой власти и имеют авторитет.

В контексте международных отношений и народа/нации по отношению к другим Вильям Блум определяет «динамику национальной идентичности как склонность индивидуумов, которые (идентифицируются с нацией)… защищать и распространять разделяемую ими национальную идентичность». Это конечно же часть общего конфликта за определение национальной идентичности. Следовательно, «непреходящей чертой любой внутренней политики является борьба за регулирование динамики национальной идентичности»55. Тот автор, который овладел этой динамикой, не только получает авторитет, позволяющий ему определять национальную идентичность, но и может направлять политику государства в соответствии, или в кажущемся соответствии, с доминирующей идентичностью. Какое место в этом процессе занимают диаспоры?

Р. Доти отметила, что «унитарные требования национальной идентичности ведут к объединению государства и народа. Тем не менее такое объединение никогда не бывает полным»56. Это происходит из-за того, что группы «извне» народа становятся частью государства (меньшинства), а группы «внутри» народа покидают государство или их символическую родину (диаспоры). При этом существование обеих групп приводит к возникновению вопроса, «кто же должен считаться тем “внутренним”, что и составляет народ»57. Случай с евреями и Израилем — яркий пример разделенных и пересекающихся лояльностей. Арабы в Израиле зачастую воспринимались как nochachim nifkadim, те, кто присутствуют физически, но не входят в национальное сообщество, тогда как члены зарубежной еврейской диаспоры считаются nifkadim nochachim — отсутствующими физически, но являющимися членами национального сообщества в силу еврейского характера Государства Израиль и закона о возвращении^58.

Поскольку национальная идентичность — это одновременно и переменная, и властный ресурс (способность определять политику), логично, что различные группы оценивают ее важность по-разному. Властный ресурс более ценен для тех, у кого он отсутствует. В этом смысле диаспоры, будучи вне государства, но внутри «народа», зачастую придают национальной идентичности большее значение, чем те, кто остался на их родине. Тогда как для людей, живущих в своей родной стране, национальная идентичность формируется всем образом жизни, повседневностью, для диаспор она может носить более размытый и невыявленный характер. Диаспоры прикладывают усилия для формирования своей национальной идентичности не столько в силу собственной материальной заинтересованности, сколько в силу своего стремления поддержать идентичность, на которой основывается их самовосприятие.

В контексте внешней политики «динамика национальной идентичности зависит от образов, которыми манипулирует правительство или другие акторы»59. Будучи однажды запущенной, эта динамика может влиять на решения в области международной политики. Учитывая международное положение диаспор, они хорошо подходят на роль «других акторов». С помощью конструктивизма мы можем лучше понять международные действия диаспор, связанные с их самоидентификацией.

Диаспоры имеют и поводы, и потенциал для влияния на процесс формирования идентичности, особенно ее внешнеполитической составляющей. Поэтому при изучении политических процессов с точки зрения конструктивизма необходимо учитывать фактор диаспор, обладающих высокой мотивацией и возможностями для участия в конкурентной борьбе за формирование идентичности. В этом смысле изучение диаспор может обогатить конструктивистский подход, а также стать ответом на справедливую критику Йозефа Лапида, заявившего, что «сосредоточенность МО на суверенных государствах в значительной степени преуменьшила возможности ученых изучать этнические сообщества и другие нестандартные политические образования»60. Фактор диаспор должен учитываться, хотя их трудно классифицировать как исключительно внутриполитических акторов. Стоит вспомнить слова Питера Каценштейна о том, что «социальные среды, влияющие на идентичность государств, совмещают внешние и внутриполитические факторы до такой степени, что это само по себе опровергает четкое разделение политики на международную и внутреннюю»61. Действительно, диаспоры опровергают это четкое разделение, принимая участие во внутренней политике своих родных стран.

Либерализм и внутренняя политика

Либерализм отвергает обыденное представление о том, что государства являются основными акторами в международных отношениях и что государство — единый субъект. Напротив, эта теория предполагает, что основными акторами в международной политике являются индивидуумы и отдельные группы, преследующие самые разные интересы. Таким образом, государство — это не независимый актор, а некое коллективное представительство преходящих коалиций, которые в данный момент управляют им. Следовательно, государства не осуществляют автоматически защиту каких-то фиксированных интересов (безопасность, власть, богатство, как утверждают сторонники неореализма, реализма или институционализма). Скорее они преследуют конкретные интересы тех коалиций, которые в данный момент находятся у власти^62.

В соответствии с либеральным подходом степень влияния, которое внутриполитические акторы могут оказывать на внешнюю политику, зависит от уровня взаимоотношений между государством (политическими институтами) и обществом (общественными организациями). Чем слабее первое и сильнее второе, тем большее количество различных групп будет оказывать влияние на государственную политику. В этом контексте «слабое» государство — то, политические решения в котором в значительной степени зависят от воздействия общественных сил (в качестве яркого примера можно привести США, где конституционный процесс «приглашает» к такому воздействию). Мэтью Евангелиста отмечает связь между таким подходом и конструктивизмом, заявляя, что особенно важно «взаимодействие между внутриполитическими структурами государства и исторически сформировавшимися нормативными принципами, характерными для его общества» (подразумеваются внутренняя политика и формирование идентичности)63.

Пассивно или активно диаспоры втягиваются в этот политический процесс, поэтому их следует рассматривать как одну из внутриполитических групп, представляющих свои интересы. «Внутриполитический» в данном контексте не означает, как обычно, «немеждународный». Диаспоры, как правило, воспринимаются на родине как внутриполитические акторы, поскольку они, как отмечалось выше, находятся «внутри народа». Таким образом, изучение диаспор обогащает либеральный подход; происходит расширение ключевого понятия «внутриполитический». С другой стороны, используя (в данном и следующем разделах) либеральные теории о внутриполитических процессах, можно лучше понять влияние диаспор на страны их происхождения.

Диаспоры, как и другие международные акторы, находятся в привилегированном положении группы, влияющей как на страну своего происхождения, так и на страну пребывания, зачастую воздействуя на вторую посредством влияния на первую^64. Как группы, преследующие свои интересы, диаспоры могут прибегать к любому виду воздействия ради достижения своих целей. Они, как и другие группы, используют свои финансовые ресурсы, что особенно важно, учитывая, что члены диаспор, как правило, богаче своих соотечественников на родине. Кроме непрямого воздействия через финансирование различных «общественных проектов», диаспоры оказывают прямое влияние, спонсируя политические партии и их кандидатов. Во многих случаях это финансовое участие воспринимается как реализация их политических прав. Спонсоры из еврейских диаспор заявляют, что Израиль не может игнорировать их голос, пока они жертвуют Израилю часть своего состояния. Некоторые израильтяне соглашаются с этим доводом, воспринимая спонсорство как непрямое налогообложение, а, как известно, тот, кто платит налоги, имеет право на «представительство» своих интересов^65.

В смысле использования финансовых рычагов диаспоры ничем не отличаются от других групп влияния. Однако в отличие от «обычных» групп влияния они также используют свои дипломатические возможности в стране пребывания. Помимо этого, диаспоры отличаются с точки зрения их участия в выборах. Не присутствуя у себя на родине физически, они лишены права голосования. Но и эта ситуация меняется. Учитывая увеличивающуюся финансовую и политическую силу диаспор, на их родине создаются министерства и департаменты по сотрудничеству с ними и, что более важно, вводится институт двойного гражданства, который предоставляет экспатриантам право голоса^66. Данная тенденция показывает влияние диаспор на внутреннюю политику^67.

Кроме преследования своих интересов диаспоры играют еще одну роль во внутренней политике. Хелен Милнер в рамках либеральной теории утверждает, что идет непрекращающаяся борьба между законодательной и исполнительной властями, а также между группами влияния. Она подчеркивает важное значение информации в этом процессе. При прочих равных условиях исполнительная власть имеет больший доступ к информации, чем законодательная. Тем не менее во внутриполитическом процессе группы по интересам — это не просто группы давления; они, помимо прочего, предоставляют информацию для законодательной власти. В этой ситуации они «предупреждают политических акторов о последствиях той или иной политики»68. Как и диаспоры, которые благодаря их международному положению могут воздействовать на динамику национальной идентичности с помощью манипуляций международными образами (как отмечалось выше), они являются важными поставщиками информации о реакции на проводимую внешнюю политику. Американские евреи оказали значительное влияние на изменение отношений Израиля с Южной Африкой в середине 1980-х годов. Их мотивация исходила как «отсюда», так и «оттуда»69.

В заключение можно отметить: диаспоры представляют собой группы влияния, участвующие во внутриполитических процессах в странах их происхождения. В этом качестве они преследуют связанные с их идентичностью интересы как напрямую, с помощью лоббирования, так и косвенно, предоставляя институциональным акторам информацию. Более того, учитывая их международное положение, они обладают исключительной важностью (среди других групп влияния) для правительств их родных стран как инструменты влияния на иностранные государства. Анализ отношений между диаспорами и правительствами их родных государств помогает объяснить потенциальную эффективность диаспор.

Факторы, влияющие на эффективность
деятельности диаспор

Диаспора должна обладать мотивацией, возможностями и средствами, для того чтобы влиять на внешнюю политику своей родной страны; иначе говоря, диаспора должна обладать для этого и желанием, и возможностями. Эти возможности зависят от ее способности организовывать членов своих сообществ во влиятельные группы, что частично зависит и от политического режима страны пребывания, и от степени открытости политической системы их родной страны для диаспоральных влияний. Таким образом, к факторам, от которых зависит эффективность влияния диаспор, относятся их мотивация, социально-политическая система стран их происхождения и пребывания, а также связи («баланс сил») между диаспорой и ее родной страной. Все эти факторы взаимосвязаны.

Степень мотивации

Как отмечалось ранее, мотивация, в основе которой лежит национальная идентичность, не является дихотомичной: разные диаспоры в различные временные периоды и по различным вопросам неодинаково относились к вопросу влияния на внешнюю политику своей родины. Более того, внутри диаспор могут существовать группы, занимающие отличную позицию по вопросу национальной идентичности. Действия активистов диаспор могут зависеть от интересов народа и/или родины или от интересов их сообщества и/или организации.

Ряд факторов препятствует намерениям диаспор оказывать влияние на страны их происхождения. Одна из этих проблем, или кажущихся проблем, — двойная лояльность. К примеру, во время Суэцкого кризиса 1956 г. американо-израильские отношения обострились, поскольку президент США Д. Эйзенхауэр потребовал от Израиля вывести войска с Синайского полуострова. Президент Всемирного еврейского конгресса Наум Голдман предупредил премьер-министра Израиля Бен-Гуриона о том, что американские евреи не окажут ему поддержки против действий американской администрации^70. Другой фактор может быть связан с культурными особенностями. К примеру, по традиции китайской диаспоре нельзя вмешиваться в чужие дела^71. Третий момент можно назвать фактором фрустрации, к которому относятся раздражение, усталость и презрение^72. Таким образом, мотивация диаспоры в основном зависит от взаимодействия между представлениями о национальной идентичности и практикой взаимоотношений с родиной. Если вмешательство во внешнюю политику страны своего происхождения, с точки зрения диаспоры, укрепляет ее национальную идентичность и легитимно с точки зрения этой страны, то у диаспоры возникнет мотивация для подобных действий. Естественно, эти факторы зависят от страны пребывания и государства происхождения диаспоры.

Страна пребывания

Политический режим страны пребывания определяет возможности диаспоры оказывать какое-либо воздействие, больше того — возможности диаспоры самоорганизоваться. В целом в странах с недемократическими режимами организации, представляющие гражданское общество, как минимум находятся под давлением, если они не запрещены вообще. Это тем более касается диаспор, которые оказывают «негативное» влияние на национальное единство, которое столь важно для авторитарных режимов. Возможны случаи, в которых подобные режимы пытаются использовать диаспоры в целях собственной внешней политики (к примеру, отношение правительства Ирака и сообщества иранских беженцев в 1980-х годах). Однако такие случаи выходят за рамки данного исследования, поскольку эти диаспоры не являются независимыми акторами^73.

Помимо вышеизложенных прямых последствий для диаспоры, характер политического режима влияет на возможности диаспор осуществлять непрямое воздействие на страны их происхождения. Ценность диаспоры как внешнеполитического актива, с точки зрения страны ее происхождения, зависит от возможности диаспоры влиять на страну своего пребывания (подробнее ниже). В «слабом» (поддающемся воздействию) государстве, например в США, диаспоры могут влиять на его политику в отношении их родных стран. В таком случае диаспора воспринимается как политический актив, а следовательно, она может оказывать влияние и на свою родную страну. Это предполагает, что внешняя политика страны пребывания диаспоры важна для ее родины. Гипотетическое сообщество евреев в Кении, будь оно даже настолько же влиятельным, как американское, не будет иметь того же значения для Израиля^74.

Суммируя сказанное, можно сказать, что возможности диаспоры влиять на внешнюю политику своей родной страны возрастают в том случае, если внешняя политика страны ее пребывания важна для ее родины и диаспора имеет возможности оказывать на нее влияние.

Страна происхождения

В данном случае «слабость» страны происхождения играет, хотя и не обязательно тем же самым способом, такую же важную роль, как и «слабость» страны пребывания. Чем более демократичен режим страны происхождения диаспоры, тем более он подвержен ее влиянию. Но это не единственный способ, делающий страну «слабой». Поскольку в данном контексте слабость страны означает ее подверженность влиянию, «слабым» государством является не только лишь «слишком демократическое», но и то, которое подвержено влиянию в силу своей идеологической, материальной и институциональной слабости. В качестве примера можно привести так называемые несостоятельные государства (failingstates)75. В таких государствах, которые необязательно являются полностью демократическими (к примеру, Армения), правительству для выживания необходима поддержка, и влиятельные диаспоры могут ее оказать… за определенную цену. Таким образом, «слабые» государства, демократические они или нет, провоцируют диаспоры оказывать влияние.

У фактора двойной лояльности есть и обратная сторона. Родное государство может воспринимать диаспору как правомочную часть своего народа, но при этом не давать ей вмешиваться в чувствительные и наиболее важные вопросы, в особенности касающиеся происходящих конфликтов. Руководство и общественность в этих государствах, как правило, считают, что результат их противостояния с соседями более важен, чем предпочтения диаспор. К примеру, евреи и в Израиле, и в США зачастую говорят: раз американские евреи не служат в армии Израиля, они не должны оказывать влияние на политику Израиля в области национальной безопасности. Как отмечалось выше, от фактора открытости влиянию естественным образом зависит мотивация диаспор.

В целом степень влияния диаспоры на внешнюю политику родной страны увеличивается, если эта страна «слаба» и готова воспринять это влияние^76. В свою очередь подверженность влиянию имеет важное значение в еще одном, на этот раз последнем факторе.

Сила взаимоотношений между диаспорой и страной ее происхождения

Поскольку наше исследование сконцентрировано на вопросе влияния диаспор на страны их происхождения, сила их взаимоотношений отражается в том, насколько страна происхождения нуждается в ресурсах диаспоры. Эта потребность в основном выражается в финансировании, которое диаспоры могут привлечь в их родные страны, или в политической поддержке, которую они могут организовать в странах их пребывания. Учитывая слабое развитие экономики Армении, армянские диаспоры в западных странах являются ключевым финансовым активом этой страны. Учитывая дипломатическую изоляцию Израиля, еврейское сообщество в США является крайне важным политическим и дипломатическим активом^77. Однако нужда — это еще не все. Для осуществления эффективного влияния на внешнюю политику своей родной страны позиция диаспоры по этому вопросу должна быть единой. Различные группы, из которых состоит сообщество, могут иметь отличающиеся, если не противоположные, взгляды на развитие внешней политики родной страны. Зачастую это происходит в силу уже упоминавшихся различий между ориентирами на «оттуда» и «отсюда». Чем более разделено сообщество, тем меньше его влияние, или это влияние действует в разных направлениях. Таким образом, возможности диаспоры оказывать влияние на политику своей страны увеличиваются, если государство нуждается в поддержке диаспоры.

Все вышеперечисленные факторы, воздействующие на эффективность диаспор, взаимодействуют следующим образом: демократический режим страны пребывания предоставляет возможность организовывать и осуществлять подобные влияния. Чем «слабее» страна происхождения (как в смысле необходимости помощи со стороны диаспоры, так и в подверженности социальному давлению) и чем более единородны диаспоры (с точки зрения организованности и желания заниматься политикой), тем большее влияние сообщество будет оказывать на свою родную страну. В общих словах — в случае, если уровень отношений между диаспорой и страной ее происхождения играет на руку последней, диаспоре будет проще оказывать влияние на внешнюю политику родной страны.

Наша теория, основанная на уже упоминавшихся предпосылках конструктивизма и либерализма, состоит в следующем. Диаспора может оказывать влияние на внешнюю политику страны своего происхождения при наличии двух условий: демократического режима в стране пребывания и мотивации, основанной на национальной идентичности. Баланс сил между сообществом и его родной страной (средняя переменная) определяет влияние диаспоры на внешнюю политику своей родной страны (зависимая переменная). Этот баланс в свою очередь зависит от трех факторов (независимых переменных): сила или слабость страны происхождения (материальная, идеологическая, а также подверженность влиянию); степень единства диаспоры по вопросу внешней политики родной страны; ценность диаспоры для родной страны.

Для проверки этой гипотезы мы провели исследование армянской диаспоры. Как отмечалось выше, на данном примере прослеживается различие во влиянии диаспоры на внешнюю политику своей родной страны, так как восприятие деятельности диаспор правительством в Армении изменилось. Этот пример отражает большой диапазон парадигматических связей диаспоры со своей родной страной. Что касается армянской диаспоры, оба условия, о которых говорилось ранее, соблюдены. Армянская диаспора в западных демократических странах насчитывает большое количество членов и хорошо организована. Большое значение для нее имеет национальная идентичность. Новое Армянское государство слабо и подвержено влиянию, при этом взгляды диаспоры, как правило, едины. С самого начала первый президент Армении Левон Тер-Петросян пытался использовать финансовую поддержку диаспор и в то же время противостоял их идеологическому и дипломатическому влиянию, которое он воспринимал негативно. В результате позиция диаспоры по вопросу внешней политики Армении (относительно проблемы Нагорного Карабаха и отношений с Турцией) была маргинализирована. Политические противоречия между диаспорами и Тер-Петросяном стали одной из причин его отстранения от власти. Новый президент Роберт Кочарян, осознавая имеющуюся у диаспор власть, понял, что ее можно использовать, и выстроил внешнюю политику Армении в соответствии с предпочтениями диаспоры.

Армянский пример

Армянские политические взгляды и самосознание в ХХ в. были порождены национальными трагедиями, переживаниями, а также борьбой за национальное возрождение. Центральным событием в новейшей армянской истории стал геноцид армян в 1915 г., в результате которого полтора из 2 млн армянских подданных Оттоманской империи погибли в ходе резни и насильственных депортаций, устроенных Турцией. В результате «политики геноцида» с целью достижения «национальной гомогенности» турецкие власти создали армянскую диаспору, возникшую после того, как полмиллиона уцелевших армян были вынуждены уйти в изгнание^78.

После геноцида, крушения первой Армянской Республики в 1924 г., и на протяжении всей советской эпохи (три четверти всех выживших армян проживали в Советском Союзе) элиты армянской диаспоры, как правило, были разделены на консервативную буржуазию (чьи богатства и политические амбиции не претерпели изменений) и воинствующих интеллектуалов, городских рабочих и бывших солдат и крестьян, интересы которых представляла партия Дашнакцутюн. Прежде чем эмигрировать сначала в Персию, а потом во Францию после поражения от Красной армии, партия Дашнакцутюн возглавляла выборное правительство Армянской Республики. Будучи в изгнании, лидеры партии Дашнакцутюн объявили себя единственными легитимными представителями армянского народа и сформировали независимое правительство в изгнании, которое периодически прибегало к террористическим актам и насилию. Их целью было напомнить всему миру о том, что «проблема геноцида не забыта, армянские территории когда-нибудь будут возвращены, а изгнанники все еще имеют атрибуты правительственной власти, а именно — вооруженные силы, пусть и ничтожные»79.

В Советском Союзе на одной шестой исторической территории Армении была создана полуавтономная Армянская Советская Социалистическая Республика (АССР). Со временем АССР стала одной из наиболее гомогенных советских республик. АССР, столица которого Ереван была названа «центром национальной культуры», выступала от имени «настоящей родины» и всего армянского народа^80. Это стремление не было с готовностью принято частью армянской диаспоры, в особенности партией Дашнакцутюн, которая не признавала советский режим в Армении. Но даже этой партии пришлось согласиться с тем, что Советская Армения была их родиной, хотя и урезанной, и они вынуждены были приспосабливаться к власти Москвы. Кроме того, партии Дашнакцутюн также пришлось учитывать желание выживших в ходе геноцида армян объединяться, несмотря на разделение и рассеивание их народа^81. Для мобилизации финансовой помощи со стороны диаспоры советская пропаганда представляла АССР как предмет армянской национальной гордости и национального объединения^82. Осознав, что независимость Армении — это только отдаленная мечта и что жизнь в рамках диаспоры будет долгой, активисты диаспоры стали делать акцент на национальной идентичности (прежде всего на воспоминаниях о геноциде). При этом ожидания «здесь» (в диаспоре) имели преимущество перед надеждами на «там» (в АССР). Ассимиляция и исчезающая память о геноциде рассматривались как «невидимое убийство». В то время как знание национального языка и некоторых общих фактов армянской истории стали пропуском в лидерство диаспоры^83.

К концу 1970-х годов диаспора и Советская Армения достигли modus vivendi в своих отношениях. После того как АССР стала более толерантно относиться к диаспорам (частично это было связано с тем, что с 1965 г. советские власти узаконили память о геноциде), а новое поколение армян в диаспорах стало требовать более решительных силовых акций в борьбе за признание геноцида, партия Дашнакцутюн ослабила антисоветскую риторику и перешла на новый этап борьбы за национальное признание. Армянский терроризм, направленный в основном против Турции, привлек международное внимание и позволил диаспоре выступить с требованиями международного признания геноцида, в основном по дипломатическим каналам^84. Один из исследователей отмечает, что «подлинной целью армянских террористов была не Турция и ее союзники по НАТО, а внимание армянской диаспоры, чья культура в основном держалась на преданиях о ее прошлом»85.

В двух крупнейших центрах проживания армянской диаспоры — на западе США (более 1 млн человек) и во Франции (около 500 тыс. человек) — основной задачей армянских активистов было сохранение и распространение памяти о геноциде, в то время как Турция отказывалась взять на себя ответственность за это преступление и хотя бы признать, что оно было. Поскольку 80% членов армянской диаспоры составляли потомки переживших геноцид, память о нем стала основным механизмом, запускающим динамику национальной идентичности. Кроме того, Армянская церковь позволяла сохранять единство сообщества и поддерживать его в мобилизационной готовности. Десятки миллионов долларов были привлечены для создания армянских школ, церквей и других институтов, создающих жизнеспособную диаспору. Миллионы были пожертвованы в помощь их родственникам из АССР, пострадавшим в ходе землетрясения в 1988 г.

Важнейшим историческим фактом, активизировавшим деятельность диаспоры, стала независимость Армении в 1991 г. Новое государство сразу же столкнулось с серьезными международными проблемами, прежде всего с территориальным конфликтом за Нагорный Карабах и с определением стратегии взаимоотношений с Турцией. Эти проблемы сразу же заняли основное место в политике армянской диаспоры. Назревал конфликт между президентом Тер-Петросяном и партией Дашнакцутюн, которая сразу же стала претендовать на роль международной панармянской организации, стоящей на страже армянской национальной самобытности.

Если определяющим моментом для идентичности диаспоры был геноцид, то для сообщества из Армении он был не так важен, поскольку большей части этих людей удалось его избежать. Более того, хотя практически никто в армянской западной диаспоре не был родом из Карабаха, они, ввиду потери большей части территории и больших жертв в Восточной Анатолии в 1915–1923 гг., во время противостояния с Турцией особенно опасались новых территориальных потерь^86. Поэтому диаспора была в ярости от внешней политики Тер-Петросяна, который отказался признать самопровозглашенную независимость Карабаха, не стал выступать за его присоединение к Армении и отнесся к этому конфликту как к противостоянию местных армян с правительством Азербайджана. Еще более неоднозначно воспринималась его политика по приуменьшению роли геноцида для налаживания отношений с Турцией. Его политика так называемого «прагматического реализма» означала, что «действия армянского народа должны соответствовать его силам»87. Эта логика предполагала, что «геноцид армян должен быть снят с армянской политической повестки». Президент выступал в поддержку «нормальных отношений с Турцией» вместо так называемых «мечтаний», основанных на «радикальных интерпретациях прошлого». Он даже задал риторический вопрос: «Допустим, что все страны и ООН признались, что убивали нас, и что дальше?» Президент настаивал на том, что, если Армения собирается добиться демократии и реальной независимости от России, она должна установить отношения с Турцией. По его мнению, было бы иллюзией ожидать, что Россия обеспечит безопасность Армении^88.

Тер-Петросян рассматривал ресурсы диаспоры как актив, а ее идеологический и дипломатический подходы — как негативное влияние. С одной стороны, он настаивал на том, что диаспора не должна вмешиваться в политику Армении^89. С другой — он активно добивался финансирования государственного Всеармянского фонда «Айастан» и подталкивал в этом направлении лоббистов диаспоры в странах их проживания. Один из наблюдателей написал, что члены диаспоры с сожалением воспринимали тот факт, что они «стали всего лишь источником финансирования для армянского правительства^90. Действительно, Тер-Петросян рассматривал армянский Фонд как механизм, с помощью которого он будет контролировать и направлять ресурсы диаспоры». Целью этой политики была «деполитизация» представления о диаспоре как «находящейся за границами государства, но внутри народа» с помощью блокирования влияния международных групп армянской диаспоры. По словам Тер-Петросяна, «концепция национальных политических партий, существующих и работающих за пределами их собственной страны, неестественна». Действительно, начиная с 1991 г. диаспора приобрела влияние на политическую жизнь Армении. Помимо Армянской революционной федерации Дашнакцутюн (АРФ), и армянская либеральная демократическая партия Рамкавар, и социально-демократическая партия Гнчакян (СДПГ) были импортированы из диаспоры.

Все эти партии первоначально занимали маргинальное положение и с трудом получали поддержку среди населения на фоне популярности и сильной позиции президента Тер-Петросяна. Президент сделал и ряд уступок диаспоре, например, назначив некоторых ее членов на важные посты, в том числе сделав рожденного в США Раффи Оганесяна министром иностранных дел (он ушел в отставку в 1992 г.). Однако серия последовавших конфликтов заставила партию Дашнакцутюн перейти в оппозицию Тер-Петросяну — партия была не согласна с тем, что Армянское государство, а не она, будет определять позицию по основным вопросам армянской идентичности, памяти и ожиданий. После того как партия Дашнакцутюн организовала дискуссию по фундаментальным вопросам внешней политики (Нагорному Карабаху, геноциду и отношениям с Турцией), Тер-Петросян запретил ее как «иностранную организацию, контролируемую из-за рубежа». Многие активисты партии Дашнакцутюн были арестованы и изгнаны, что вызвало сильное разочарование в рядах других групп диаспоры, которые были готовы оказать Тер-Петросяну поддержку.

Это был критический момент для выяснения соотношения сил между диаспорой и Арменией. Партия Дашнакцутюн агрессивно отреагировала на действия Тер-Петросяна. Внутри и за пределами Армении она начала спонсировать газеты, кампании в СМИ и демонстрации, которые очерняли президента, обвиняя его в «предательстве». Кроме того, члены диаспоры наживали политический капитал на таких внутриполитических проблемах, как сокращение армянского ВВП в начале 1990-х годов, высокая инфляция, обнищание и недостаточная демократичность. На фоне увеличивающейся эмиграции из Армении, они обвинили президента в проведении «антигосударственной политики», разрушающей молодое независимое государство. Он также критиковался за противодействие выдвинутому по инициативе диаспоры закону о двойном гражданстве. Особенный урон его репутации был нанесен отказом Турции установить дипломатические отношения с Арменией, несмотря на его желание закрыть глаза на отказ Турции признать геноцид^91. Он потерял поддержку диаспоры за недооценку «рисканового геноцида» и неизменность своей политики в отношениях с Турцией и Азербайджаном^92. На фоне этих внутри- и внешнеполитических, внутриэтнических проблем Тер-Петросян был вынужден уйти в отставку в 1998 г. Как считают многие, большую роль в этом сыграла диаспора^93.

Очевидно, что политика Тер-Петросяна, направленная на привлечение финансовых и дипломатических ресурсов диаспоры при игнорировании ее мнения по международным вопросам, повредила его отношениям с партией Дашнакцутюн. Хотя его попытки блокировать влияние диаспоры первоначально укрепили его позицию, впоследствии это стоило ему очень дорого. Сильное государство, сторонником которого он был, не состоялось, наоборот, оно все больше зависело от поддержки со стороны диаспоры и было подвержено влиянию ее интересов. После получения независимости армянская экономика переживала крах: ВВП сократился, национальная валюта обесценилась, Армения стала одной из беднейших стран мира^94. Эта экономическая катастрофа усилила зависимость Армении от диаспоры и укрепила влияние последней, в результате чего баланс сил между ними сместился.

В противоположность Армянскому государству армянская диаспора сильна и хорошо организована. Она состоит из большого количества членов, жертвующих деньги на поддержку родной страны. Диаспоре также удалось создать разветвленную лоббистскую сеть в США и странах Западной Европы, которая обеспечивает дипломатическую поддержку Армении. Армянская диаспора в Америке была главной силой, поддерживающей Армению во время конфликта в Нагорном Карабахе. Активные действия диаспоры в таких штатах, как Калифорния, Массачусетс и Нью-Джерси, гарантировали значительную помощь Армении со стороны США и стали главной причиной принятия конгрессом законопроекта о запрещении любой международной помощи Азербайджану (законопроект № 907)95. В действительности только благодаря гуманитарной помощи и денежным переводам со стороны диаспоры, а также тому, что диаспоре удалось убедить правительство США оказывать Армении непропорционально большую помощь, этому государству удается оставаться на плаву^96. Неудачи Тер-Петросяна во внутренней политике в сочетании с неспособностью вызвать позитивную реакцию у Турции в ответ на его предложения продемонстрировали зависимость Армении от ее диаспоры даже тогда, когда партия Дашнакцутюн была запрещена. Все это привело к отставке президента, в значительной мере инициированной диаспорой.

Новый президент Роберт Кочарян быстро понял важность диаспоры в отстаивании интересов Армении. Более того, он воспринял борьбу за признание геноцида как неотъемлемую часть внешней политики Армении. Рональд Суни писал:

«Практически сразу же новое правительство стало осуществлять политику более традиционного национализма, совпадающую с позицией диаспоры… Армения… опять подняла вопрос о геноциде, который всегда вызывал боль и сильные эмоции у армян и оставался важным препятствием для развития отношений между Арменией и Турцией. В результате рискованная попытка переориентации национального дискурса полностью провалилась, наткнувшись на непреодолимые препятствия во внутренней и внешней политике…Сила и единство армянского национального самосознания, распространенные в обществе сравнения конфликта в Нагорном Карабахе с геноцидом, провал в отношениях с Турцией — все это стало причиной падения когда-то популярного национального лидера, чье решение выйти за пределы армянской национальной идентичности и национального дискурса не принесло ожидаемых результатов»97.

Важная роль армянской диаспоры в формировании армянской национальной идентичности и, как результат, внешней политики особенно ярко проявляется в области мирного разрешения конфликта с Азербайджаном. На этом примере хорошо заметно влияние, которое диаспора может оказать на образ ее родной страны в мире. Армянская диаспора была основной движущей силой, борющейся за признание геноцида западными СМИ, научным сообществом и правительствами. Международное положение диаспоры позволяет ей влиять на общественное мнение в отношении Армении. Армянским лобби также удалось провести через законодательные органы стран Европы и США решения о признании факта геноцида, несмотря на сопротивление и протесты со стороны Турции и все ее дипломатические усилия^98.

Кочарян, осознав большое значение диаспоры, в то же время оказался перед выбором между потенциальными преимуществами от нормализации отношений с Турцией и противодействием этому со стороны зарубежных армян. Более того, анализируя возможность заключения соглашения с Турцией (что фактически означает снятие вопроса о геноциде с политической повестки), он все больше понимал, что без памяти о геноциде Армения не будет привлекать такого внимания со стороны иностранных держав, какое они проявляют к ней в настоящее время. В целом Кочарян относился к диаспорам и как к международному ресурсу, и как к влиятельной внутриполитической силе. Несомненно, что многие жители Армении приветствовали бы внешнюю политику «нового реализма», хотя им досадно, что их продолжающееся бедственное состояние не волнует заграничную диаспору^99. В некотором смысле можно утверждать, что в глазах диаспоры армянская родина — это скорее умозрительное понятие или даже мифический образ, чем конкретное самостоятельное государство. Этот образ диаспоры, связанный с памятью о геноциде, настолько прочно соединился с реальностью слабого Армянского государства, что он стал превалировать над его внешней политикой.

Заключение

В данной статье изучается роль диаспор как независимых акторов, влияющих на внешнюю политику их родных стран. В рамках теории МО мы рассматривали фактор диаспор в «теоретическом пространстве» между конструктивизмом (концентрирующимся на идентичности) и либерализмом (фокусирующимся на внутренней политике). В связи с их уникальным статусом — за пределами государства, но внутри народа — диаспоры придают большое значение этнической идентичности. Ввиду их международного положения диаспоры располагают возможностями для манипулирования международными представлениями и могут запустить «динамику национальной идентичности», что и сделала армянская диаспора, использовав образ жертвы геноцида. Будучи однажды запущенной, эта динамика может быть использована для осуществления влияния на внешнюю политику стран происхождения диаспор. Это осуществляется путем вмешательства диаспоры во внутриполитические дела ее родной страны, для чего диаспора располагает необходимыми возможностями, хотя она и находится за пределами страны, но воспринимается как часть народа. Диаспоры оказывают влияние на родные страны, если последние «слабы» (подвержены влиянию), что смещает «баланс сил» в сторону диаспор.

В случае еврейской и армянской диаспор родные страны рассматривают их как части своего этнического сообщества и заинтересованы в поддержке со стороны диаспор. В обоих случаях представители диаспор воспринимают связь с родиной как важную составляющую своего национального самосознания, активизирующую их деятельность в странах проживания, что ставит проблемы родных стран на первое место в их политической повестке. Обе диаспоры, в особенности в США, сильны (материально и политически), хорошо организованы и очень успешны в деле лоббирования интересов родных стран. При этом эти диаспоры сильно отличаются с точки зрения влияния на внешнюю политику стран своего происхождения. Это зависит от баланса сил между диаспорой и ее родной страной. Чем слабее страна, тем большее влияние оказывает диаспора.

С самого начала образования Государства Израиль его руководство и диаспоры рассматривали проживающих в Израиле граждан как авангард еврейского народа, хотя американские евреи и считались «американскими дядюшками», а израильские — «бедными родственниками, само существование которых было под вопросом»100. Израильское руководство имело моральное право принимать критические решения в области войны и мира и в значительной мере говорить от лица всего еврейского народа, не вмешиваясь при этом во внутренние дела американских евреев. После того как в Израиле окрепла демократия, побеждены его враги, развивалась экономика, позиции Израиля в отношениях с диаспорой усилились. Шестидневная война особенно возвысила статус Израиля в глазах диаспоры, что привело к «израилизации» ее политической повестки. Несмотря на то что Израиль — «слабое» государство, с точки зрения его подверженности общественным влияниям извне, его внешняя политика не зависит от влияния диаспоры, так как оно сильно идеологически. В основе идеологии Израиля лежат ценности этнического сообщества, в то же время он является источником гордости и силы для зарубежных диаспор. С конца 1970-х годов стало очевидным, что диаспора больше не поддерживает внешнюю и внутреннюю политику Израиля автоматически. Растущее противостояние в обществе по вопросам мира с арабскими странами и Палестиной породили такие же споры и внутри диаспор. Это разделение (недостаток единства) по вопросам внешней политики родной страны подорвали возможности диаспоры оказывать влияние на внешнюю политику Израиля.

Напротив, армянская диаспора все еще считает себя авангардом нации, при этом у нее отсутствует «такая идеология поддержки родины, как в сионизме»101. Что еще более важно, Армения гораздо слабее политически, экономически и культурно и не может повести за собой заграничную армянскую общину. Высокий уровень коррупции и насилия в Армении, в результате чего многим армянам пришлось эмигрировать, неспособность государства говорить от лица всех армян делают Армению страной, гораздо больше подверженной влиянию. Кроме того, партия Дашнакцутюн играет доминирующую роль в области влияния диаспор на внешнюю политику Армении. Армянская диаспора стала одной из главных движущих сил, способствовавших смене президента Тер-Петросяна на Кочаряна, в результате чего внешняя политика Армении стала гораздо более агрессивной по отношению к Турции.

Помимо использования общего «теоретического пространства» между конструктивизмом и либерализмом, мы также предложили способы, с помощью которых изучение деятельности диаспор может обогатить оба подхода. Диаспоры являются одними из самых заметных акторов, объединяющих внутреннюю и внешнюю политику. Следовательно, их основанная на национальном самосознании мотивация должна помочь исследовать формирование национальных идентичностей с точки зрения конструктивизма. Кроме того, с учетом деятельности диаспор и их влияния на страны их происхождения значение понятия «внутренняя политика» расширяется, включая в себя не только политику внутри государства, но и внутри народа. С точки зрения либерализма это «новый факт» в лакатосианском смысле этого слова. В обоих подходах для более глубокого изучения рассматриваемых явлений могут и должны быть использованы наблюдения за диаспорами.

В третьей части данного исследования мы предложили теорию об условиях, влияющих на эффективность деятельности диаспор, иначе говоря, мы пытались понять, чем определяются успехи диаспор в области влияния на внешнюю политику родной страны. Последующие исследования могут быть сконцентрированы не на проблеме происходящих процессов, а на их содержании. Можно задаться вопросом: в каком направлении диаспоры пытаются развивать внешнюю политику стран своего происхождения? Действительно ли диаспоры более агрессивны, чем их родные страны? Заставляет ли страх потери национальной идентичности поддерживать более самобытную и менее компромиссную внутреннюю политику? Что позволяет диаспорам испытывать чувство своей принадлежности к сообществу?102

На данной стадии исследования еще трудно ответить на эти вопросы. С одной стороны, теоретически ответ будет зависеть от той идентичности, с которой ассоциирует себя диаспора. Сообщества с мотивацией «оттуда» (для которых национальная идентичность — это связь с сообществом или с родиной) будут сторонниками крайних мер, в лучшем случае политики национального партикуляризма, в худшем — политики территориальных захватов. Сообщества с мотивацией «отсюда» (которые используют этническую идентичность для интеграции в сообщество страны пребывания) будут поддерживать более мягкую политику, соответствующую нормам либеральных обществ, в которых они проживают. С другой стороны, парадигматический случай еврейской диаспоры в США не подтверждает данный тезис. Ортодоксальные евреи, в меньшей степени стремящиеся к интеграции в американское общество, в основном выступают против мирного процесса; либеральные нерелигиозные евреи, пытающиеся интегрироваться полностью, поддерживают мирный процесс^103. При этом неверно было бы утверждать, что либеральные евреи занимают более умеренную позицию, потому что они мотивированы «отсюда». Они поддерживают умеренную политику не только потому, что она отвечает их мотивации «отсюда», но и потому, что искренне верят в то, что этот подход поможет Израилю «там».

В целом для четкого и достоверного понимания направления, в котором диаспоры подталкивают внешнюю политику своих родных стран, необходимо продолжать эмпирические исследования. Учитывая увеличение миграционных потоков, разрастание диаспор и укрепление их влияния на родные страны, ответ на поставленный вопрос становится все более важным для понимания развития внешней политики государств, имеющих зарубежные диаспоры.

Примечания

1 Collier and Hoeffler, 2000 (emphasis added).

2 Sheffer, 1986.

3 See King and Melvin, 1999/2000; and Mandelbaum, 2000.

4 østergaard-Nielsen, 2000.

5 See Koslowsky, 1999; Shain, 2002b.

6 Tölölyan, 1991.

7 Cohen, 1997.

8 Clifford, 1992.

9 Smith, 1993.

10 See Saideman, 2001; Shain, 1995; and Smith, 2000.

11 See Shain, 1993, 1994, 1994/1995, and 1999; and Weiner, 1993.

12 See Desipio, 2000; Gillespie, Sayre, and Riddle, 2001; and Shain and Sherman, 2001.

13 Naim, 2002: 95.

14 Weiner and Teitelbaum, 2001.

15 RAND, 2001.

16 Shain and Wittes, 2003.

17 Al-Ali, Balck, and Koser, 2001.

18 Woodward, 2000: 162.

19 See Huntington, 1996; Sheffer, 1994; and Weiner, 1995.

20 «Diasporas: A World of Exiles», Economist, 2 January 2003.

21 See Connor 1986; and Shain and Sherman, 1998.

22 See Cohen 1997: 51; Safran, 1991; and Weil, 1974.

23 Shain, 1989. Важно помнить, что «родная страна» (и «страна пребывания») — полезное с теоретической точки зрения, но не точное понятие, связанное с преданностью, лояльностью и долгом.

24 Iwа`nska, 1981. Некоторые факторы, которые влияют на предрасположенность диаспор к участию во внешней политике родных стран, включают демографический размер диаспоры, сплоченность ее членов, способность диаспоры как организации выработать дух единства и все время поддерживать его, миграционную и внешнюю политику страны пребывания, отношение к эмигрировавшим гражданам родных стран с идеологической и правовой точки зрения. Все эти факторы чрезвычайно изменчивы. См.: Shain, 1999: 9–12.

25 Esman, 1986: 340–343.

26 Zvelev, 2000.

27 New York Times, 22 July 2002.

28 Clough, 1994.

29 Huntington, 1997: 38.

30 Smith, 2000.

31 See Shain, 1999; Weiner and Teitelbaum, 2001: 78; and Lindsay, 2002.

32 Даже учитывая, что страны, притягивающие значительное количество эмигрантов, например Германия и Франция, становятся все более подверженными влиянию диаспор, американская (и, возможно, канадская) ситуация достаточно уникальна с точки зрения инкорпорации мнения диаспор в политическую жизнь. В то же время в Германии влияние диаспор становится все более заметным, несмотря на ее глубоко укоренившийся национализм и полукорпоративистский подход к взаимоотношениям между государством и общественными институтами во внутренней политике. Эта страна из-за своего институционального и идеологического устройства продолжает ограничивать влияние лобби диаспор на правительство. Поэтому диаспоры не могут оказывать сильного влияния на внешнюю политику Германии, даже если едины и хорошо организованы. См.: Ogelman, Money, and Martin, 2002: 154.

33 See Beilin, 2000: 74; and Shain and Sherman, 2001.

34 Kotkin, 1992: 30.

35 Jepperson, Wendt, and Katzenstein, 1996: 60.

36 Однако, поскольку слова Сакса прозвучали в момент подъема антисемитских настроений, когда считалось, что безопасность Израиля и еврейского сообщества были под угрозой, главный раввин подвергся суровому осуждению со стороны остальных еврейских лидеров за вероломство и самоуничижение. 28 августа 2002 г. вышел номер Jerusalem post с призывом к Саксу сложить полномочия, предъявив новые претензии — к отвратительному высокомерию и претенциозности, с которой еврейская диаспора, проживающая в безопасности, вдали от тех проблем, с которыми Государство Израиль сталкивается каждый день, позволяет себе раскрепощенно морализировать по поводу позиции израильтян, словно у них есть моральное право учить других тому, что справедливо и правильно, а что — нет. «Chief Rabbi Says Views Misunderstood», Reuters newswire, 29 August 2002.

37 Saideman, 2001: 138–141.

38 See Shain, 2000; and Weiner and Teitelbaum, 2001: 77–78.

39 Цит. по: Shain and Bristman, 2002a.

40 Как пояснил авторам исследования один из главных активистов диаспоры: «... мы представляем собой организацию, получающую [многие] миллионы долларов ежегодно. Мы должны продолжать создавать проблемы, на которые откликались бы наши доноры, и убеждать этих доноров в важности нашей работы».

41 Thomas Risse-Kappen explicitly offers a «Liberal Constructivist Approach». Risse-Kappen, 1996: 365.

42 Moravcsik, 1997: 525.

43 Katzenstein, 1996: 4.

44 Хотя либерализм подразумевает под собой не совокупность предпочтений, а совокупность предпочтений каждой отдельной группы.

45 Finnemore, 1996: 144–146.

46 Checkel, 1998: 326–327.

47 See Adler, 1997: 334–36; Hopf, 1998: 176; and Wendt, 1994: 83–85.

48 Jepperson, Wendt, and Katzenstein, 1996: 52.

49 Wendt, 1999: 224–227.

50 Doty, 1996: 125.

51 Kowert and Legro, 1996: 470–475.

52 Doty, 1996: 127.

53 Katzenstein, 1996: 5–6.

54 Adler, 1997: 336.

55 Bloom, 1990: 79–81.

56 Doty, 1996: 125.

57 Ibid., 127. В то время как Доути останавливается на «внешних» элементах, ее рассуждения можно применить и к «внутренним» группам, т.е. к сообществам диаспор. К тому же стоит добавить, что притязания членов диаспор на «принадлежность к внутреннему» определяются только этнической принадлежностью; напротив, понятие гражданства отрицает членство по признаку этнического происхождения.

58 Shainand Bristman, 2002b.

59 Bloom, 1990: 79–81 (курсив присутствует в оригинальном тексте).

60 Lapid, 1996: 10.

61 Katzenstein, 1996: 23–25.

62 Moravcsik, 1997: 516–517.

63 Evangelista, 1997: 217–523.

64 Не только диаспоры пользуются таким выгодным положением. Роберт Путнам, предлагая свою двухуровневую модель, указывал, что «в некоторых случаях один и тот же актор может появиться на Уровне 2 (местный уровень) более чем один раз»; см. Putnam, 1988: 459. Putnam имел в виду транснациональные и мультинациональные организации (неправительственные организации и т.д.), которые могут присутствовать во многих таблицах, относящихся к Уровню 2. Сообщества диаспор, как и другие транснациональные организации, появляются одновременно в нескольких таблицах. Однако, в отличие от них, сообщества отмечены только в таблицах, относящихся к странам, которые испытывают на себе влияние диаспор.

65 Susser, 1997: 8.

66 Одним из примеров можно считать Турцию; см. Ostergaardnielsen, 2000. Феномен, особенно характерный для латиноамериканских стран: Колумбии, Кубы, Доминиканской Республики, Гаити, Мексики и Перу; см. Bach, Schiller and Blanc, 1994: 467.

67 Weiner and Teitelbaum, 2001: 80–81.

68 Milner, 1997: 3–66.

69 Еврейские активисты по нарастающей обращались в МИД Израиля с предупреждениями о том, что отношения Израиля с режимом апартеида усиливают оппозиционно настроенные к Израилю силы в президентской администрации и конгрессе и подрывают отношения евреев с сообществом афро-американцев; см. Shain, 1999: 148–151.

70 Ben-Zvi, 1998: 56–57.

71 Pye, 1985: 252.

72 Известно, что мексиканцы, проживающие в США, были недовольны некомпетентностью правительства Мексики, которое в свою очередь не признавало их и таким образом отгораживалось от всяческих контактов. В этой области сейчас наметились изменения, учитывая демократические перемены в Мексике и ее попытки установить связи с огромной диаспорой мексиканцев, проживающих в Америке; см. Shain, 1999/2000. Таким же образом многие турки, проживающие в Германии, были надолго отстранены от политической жизни Турции. Теперь же правительство Турции предпринимает шаги к сближению с прокамалистской диаспорой, хотя турецкая диаспора в Германии сильно разобщена из-за взглядов на внутреннюю политику. См. Ogelman, Money, and Martin, 2002. В то же время неспособность Украины развивать демократию, рыночную экономику и обеспечить транспарентность государственных институтов, с одной стороны, и полный провал попыток повлиять на политику родной страны со стороны украинских диаспор — с другой, несмотря на первоначальное желание стать частью нового независимого государства, привели к «украинской усталости» диаспоры; см. Economist, 20 января, 44. Из-за фактов коррупции и других промахов государства «усталость диаспор» также повлияла на настроения многих членов армянской диаспоры, см. Simonian, 2001.

73 Нам неизвестно о диаспорах в странах с недемократическим режимом, которые могли или могут повлиять на политику своих родных стран. Существующие диаспоры нельзя назвать независимыми.

74 Поэтому большая часть исследований о лоббизме диаспор посвящена США. Это наиболее влиятельное в области международных отношений государство, притом что его внешняя политика в значительной степени подвержена общественному давлению.

75 В действительности несостоявшиеся государства слишком слабы: в них отсутствует политический процесс, на который можно было бы оказывать влияние. При этом в полунесостоявшихся государствах дела обстоят по-другому.

76 При этом возможно проявление проблем, связанных с восприятием образа диаспоры. «Диаспоры могут формировать свои предложения по внутренней политике родных стран таким образом, чтобы они соответствовали их идеальному образу родины». Мы благодарны одному из наших рецензентов за эту мысль.

77 Во время мирного процесса в Осло, когда экономика Израиля была на подъеме, некоторые представители израильского руководства отрицали необходимость в помощи со стороны диаспор. Заместитель министра иностранных дел Израиля Й. Белин призвал диаспоры потратить их финансовую помощь на еврейское образование за границей, поскольку Израиль больше не нуждается в благотворительности; см. Rosenthal, 2001: 175. На этом этапе часть экономической помощи Израилю от диаспор была направлена на социальные нужды. Но начиная с 2001 г. эта тенденция была пересмотрена, поскольку в еврейском обществе как в Израиле, так и за его пределами вновь появилось чувство незащищенности, что заставило сообщество быстро собрать 300 млн долл. «для распространения знаний о ближневосточном кризисе среди евреев диаспоры, сохранения их связей с Израилем и материальной помощи стране». См. Jerusalem Post, 27 June 2002.

78 Roshwald, 2001: 110.

79 Tölölyan, 1991: 183.

80 Panossian, 1998: 155

81 Диаспора была разделена по классовому, религиозному и политическому принципам. Она была подвержена политическому и культурному влиянию того окружения, в котором оказывалась. В отличие от партии Дашнак буржуазия диаспоры сотрудничала с Советской Арменией по делам общины. См. Panossian, 1998: 156–157.

82 В СССР «Армянская ССР позиционировалась как родина и основа национальной идентичности, где нация сохранялась в своем первозданном виде и развивалась… Советская Армения представлялась как сострадающая родина, обеспечивающая культурную подпитку для диаспоры, чтобы та могла сохранять свою исчезающую национальную идентичность за рубежом… С этой точки зрения роли донора и реципиента поменялись местами. Родина стала источником помощи, тогда как диаспора нуждалась в национальном самосохранении». См. Panossian, 1998: 159–160.

83 Libaridian, 1998: 124.

84 Вдохновившись идеологией третьего мира и вниманием международного сообщества, которое уделялось политическому терроризму на Ближнем Востоке и в Европе, молодые армяне в Ливане создали Армянскую тайную армию за освобождение Армении (ASALA). Многочисленные террористические акты против турецкой инфраструктуры и турецких дипломатов (а также против западных дипломатов, подозреваемых в связях с «фашистским режимом в Турции») вновь привлекли внимание к армянской повестке дня на международной арене. Эта организация очевидным образом представляла конкуренцию партии Дашнак, в результате чего и та создала свою террористическую группу — Борцы за справедливое признание армянского геноцида (JCAG); см. Kurzand Merari, 1985.

85 Tölölyan, 1987: 232.

86 Эта мысль была высказана экспертом по армянской диаспоре Хачиком Талаяном в письме к авторам 4 октября 1999 г.

87 Astourian, 2000/2001: 18.

88 Ibid., 18–19.

89 Simonian, 2001.

90 Panossian, 1998: 171.

91 Libaridian, 1999: 30–31.

92 См. речь председателя совета директоров Армянской ассамблеи Америки в ежегодном отчете за 1998 г. Armenian Assembly of America, Inc. 1998, Annual Report, 3.

93 See Astourian, 2000/2001; and Libaridian, 1999.

94 В исследовании Всемирного банка, сделанном в 1995 г., отмечается, что «в июне 1994 г. средняя зарплата в госсекторе составляла 2 долл. в месяц, тогда как 1 кг мяса стоил от 4 до 5 долл.; средняя пенсия составляла 1 долл. в месяц». См. Astourian, 2000/2001: 8.

95 Конгресс США принял 907-ю часть Акта о поддержке свободы в 1992 г. во время конфликта в Нагорном Карабахе, запретив оказание помощи Азербайджану до тех пор, пока он не ослабит давление на Армению и народ Нагорного Карабаха. Десять лет спустя, после террористических актов 11 сентября 2001 г., этот запрет был снят в надежде привлечь Азербайджан к войне против терроризма. 25 января 2002 г. президент США Дж. Буш отменил действие 907-й части Акта. Пресс-секретарь Белого дома 30 января 2002 г. объявил о том, что «Президент Буш и его администрация находились в тесном взаимодействии с Конгрессом и Сенатом, а также с армянским сообществом в США, Президентом Азербайджана и Арменией для внесения эффективных, справедливых и сбалансированных поправок. Их целью для США является углубление сотрудничества с Азербайджаном в борьбе с терроризмом и предотвращение распространения терроризма на Южном Кавказе. Поправки также создают основания для углубления сотрудничества по вопросам безопасности с Арменией в рамках общей антитеррористической повестки». Доступно на (http://usinfo.state.gov/topical/pol/terror/02013006.htm) по состоянию на 14 апреля 2003 г.

96 В соответствии с одной из оценок финансовые переводы диаспоры в Армению из западных стран в 1998 г. составляли 175 млн долл. ежегодно, что составляет около 15% ВВП страны. См. Astourian, 2000/2001: 41–42. Даже с учетом того, что средства, ассигнованные на иностранную помощь в бюджете США, сокращаются, армянскому лобби удалось увеличить помощь Армении, в результате чего Армения стала вторым главным получателем американской помощи на душу населения. Ежегодно Армения получает 120 млн долл., «несмотря на высокий уровень коррупции и плачевное состояние демократии и соблюдения прав человека». см. Michael Dobbs, Washington Post, 24 January 2001, Al. Freinkman, 2001.

97 Suny, 1999/2000: 158–159.

98 Г. Либаридян, американский армянин, занимавший пост советника по международной политике при президенте Тер-Петросяне, утверждал, что политизация геноцида диаспорой «стала вольно или невольно причиной зарождения идеи о том, что Турция, не признавая геноцид, может его повторить, что Турция — вечный враг. А если Турция — вечный враг, то Россия — вечный друг, что создает давление на вашу независимую политику». См. Libaridian, 1998.

99 Как написал ведущий политический наблюдатель Турции Махмет Али Биран: «Армян в магазинах и на рынках волнует не вопрос признания Турцией геноцида. Их больше интересует, как прокормить себя и прожить этот день». См. Birand, Turkish Daily News, 2 February 2001.

100 Beilin, 2000: 72. На начальном этапе помощь от американских евреев была крайне важна для Израиля, покрывая половину его бюджетного дефицита в течение 1950–1960-х годов. Эти средства также шли на переселение и реабилитацию еврейских беженцев. Бен-Гурион настоял на том, что только правительство Израиля может распоряжаться распределением этих фондов. См. Shain and Sherman, 2001: 24; and Weibe, 2002: 187.

101 Freinkman, 2001.

102 Gunawardena, 1999: 31.

103 Это разделение в том числе может частично объяснить, почему, несмотря на невероятные политические/дипломатические усилия и финансовую помощь, которую они оказывают Израилю, американские евреи влияли на внешнюю политику Израиля только в незначительной степени. Как отмечалось в третьем разделе, единство сообщества является важным фактором в распределении «баланса сил» диаспорой и страной ее происхождения. Отмеченные выше противоречия в еврейской диаспоре смещают этот баланс в сторону Израиля.

Литература

Adler, Emanuel. 1997. Seizing the Middle Ground: Constructivism and World Politics. European Journal of International Relations 3 (3): 319–363.

Al-AH, Nadje, Richard Black, and Khalid Koser. 2001. The Limits to ‘Transnationalism’: Bosnian and Eritrean Refugees in Europe as Emerging Transnational Communities. Ethnic and Racial Studies 24(4): 578–600.

Amstrong, John A. 1976. Mobilized and Proletarian Diasporas. American Political Science Review 20(2): 393–408.

Astourian, Stephen H. 2000/2001. From Ter-Petrosian to Kocharian: Leadership Change in Armenia.Working Paper. Berkeley, Calif.: Berkeley Program in Soviet and Post-Soviet Studies.

Basch, Linda, Nina Glick Schiller, and Cristina Szanton Blanc. 1994. Nations Unbound: Transnational Projects, Postcolonial Predicaments, and Deterritorialized Nation States. Longhorne, Penn.: Gordon and Breach.

Beilin, Yossi. 2000. His Brother’s Keeper: Israel and Diaspora Jewry in the Twenty-First Century. New York: Schocken Books.

Ben-Zvi, Abraham. 1998. Decade of Transition: Eisenhower, Kennedy, and the Origins of the American-Israeli Alliance. New York: Columbia University Press.

Bloom, William. 1990. Personal Identity, National Identity, and International Relations. New York: Cambridge University Press.

Checkel, Jeffrey. 1998. The Constructivist Turn in International Relations Theory. World Politics 50(2): 324–48.

Clifford, James. 1992. Traveling Cultures. In Cultural Studies, edited by Lawrence Grossberg, Cary Nelson, and Paula A. Treichler, 96–116. New York: Routledge.

Clough, Michael. 1994. Grass-Roots Policymaking: Say Good-Bye to the ‘Wise Men’. Foreign Affairs 73 (l): 2–7.

Cohen, Robin. 1997. Global Diasporas: An Introduction. Seattle: University of Washington Press.

Collier, Paul, and Anke Hoeffler. 2000. Greed and Grievances in Civil War. Policy Research Working Paper 2355. Washington, D.C.: World Bank.

Connor, Walker. 1986. The Impact of Homelands upon Diasporas. In Modern Diasporas in International Politics, edited by Gabriel Sheffer, 16–46. New York: St. Martin’s Press.

Crawford, Beverly. 1996. Explaining Defection from International Cooperation: Germany’s Unilateral Recognition of Croatia. World Politics 48 (4): 482–521.

DeSipio, Louis. 2000. Sending Money Home ... For Now: Remittances and Immigrant Adaptation in the United States. Washington, D.C.: Inter-American Dialogue.

Doty, Roxanne. 1996. Sovereignty and the Nation: Constructing the Boundaries of National Identity. In State Sovereignty as Social Construct, edited by Thomas J. Bierstecker and Cynthia Weber, 121–47. New York: Cambridge University Press.

Esman, Milton J. 1986. Diasporas and International Relations. In Modern Diasporas in International Politics, edited by Gabriel Sheffer, 333–49. New York: St. Martin’s Press.

Evangelista, Matthew. 1997. Domestic Structure and International Change. In New Thinking in International Relations Theory, edited by Michael Doyle and John Ikenberry, 202–228. Boulder, Colo.: Westview Press.

Finnemore, Martha. 1996. National Interests in International Society. Ithaca, N.Y.: Cornell University Press.

Freinkman, Lev M. 2001. Role of the Diasporas in Transition Economies: Lessons from Armenia. Paper presented at the 11th Annual Meeting of the Association for the Study of the Cuban Economy, August, Coral Gables, Fla.

Gillespie, Kate, Edward Sayre, and Liesel Riddle. 2001. Palestinian Interest in Homeland Investment. The Middle East Journal 55 (2): 237–255.

Gunawardena, Sue. 1999. From British Sikhs to British Panjabis: the Reconstruction of Diaspora in Sikh Identity and Homeland Politics. Unpublished manuscript, University of Texas, Austin.

Hopf, Ted. 1998. The Promise of Constructivism in International Relations Theory. International Security 22 (l): 171–200.

Huntington, Samuel P. 1996. The Clash of Civilizations and the Remaking of World Order. New York: Simon & Schuster.

Huntington, Samuel P. 1997. The Erosion of American National Interests. Foreign Affairs 76 (5): 28–49.

Iwanska, Alicja. 1981. Exiled Governments: Spanish and Polish: An Essay in Political Sociology. Cambridge, Mass.: Schenkman.

Jepperson, Ronald L., Alexander Wendt, and Peter J. Katzenstein. 1996. Norms, Identity, and the Culture of National Security. In The Culture of National Security: Norms and Identity in World Politics, edited by Peter J. Katzenstein, 33–75. New York: Columbia University Press.

Katzenstein, Peter J. 1996. Introduction: Alternative Perspectives on National Security. In The Culture of National Security: Norms and Identity in World Politics, edited by Peter J. Katzenstein, 1–32. New York: Columbia University Press.

King, Charles, and Neil J. Melvin. 1999/2000. Diaspora Politics: Ethnic Linkages, Foreign Policy, and Security in Eurasia. International Security 24 (3): 108–138.

Koslowsky, Rey. 1999. International Migration and the Globalization of Domestic Politics: A Conceptual Framework. Unpublished manuscript, Rutgers University, New Brunswick, N. J.

Kotkin, Joel. 1992. Tribes: How Race, Religion and Identity Determine Success in the New Global Era. New York: Random House.

Kowert, Paul A., and Jeffrey W. Legro. 1996. Norms, Identity, and their Limits: A Theoretical Reprise. In The Culture of National Security: Norms and Identity in World Politics, edited by Peter J. Katzenstein, 451–97. New York: Columbia University Press.

Kurz, Anat, and Ariel Merari. 1985. ASALA: Irrational Terror or Political Tool. Boulder, Colo.: Westview Press.

Lapid, Yosef. 1996. Culture’s Ship: Returns and Departures in International Relations Theory. In The Return of Culture and Identity in International Relations Theory, edited by Yosef Lapid and Friedrich Kratochwil, 3–20. Boulder, Colo.: Lynne Rienner.

Libaridian, Gerard J. 1998. Armenian Forum: The New Thinking Revisited. Available from (http:// www.gomidas.org/forum/af2c). Accessed 2 April 2003.

Libaridian, Gerard J. 1999. The Challenge of Statehood: Armenian Political Thinking Since Independence. Watertown, Mass.: Blue Crane Books.

Lindsay, James M. 2002. Getting Uncle Sam’s Ear: Will Ethnic Lobbies Cramp America’s Foreign Policy Style. Brookings Review 20 (1): 37–40.

Mandelbaum, Michael, ed. 2000. The New European Diasporas: National Minorities and Conflict in Eastern Europe. New York: Council on Foreign Relations Press.

Milner, Helen V. 1997. Interests, Institutions, and Information: Domestic Politics and International Relations. Princeton, N.J.: Princeton University Press.

Moravcsik, Andrew. 1997. Taking Preferences Seriously: A Liberal Theory of International Politics. International Organization 51 (4): 513–553.

Nairn, Moises. 2002. The New Diaspora. Foreign Policy 131: 95–96.

Ogelman, Nedim, Jeannette Money, and Philip L. Martin. 2002. Immigrant Cohesion and Political Access in Influencing Host Country Foreign Policy. SAIS Review 22 (2): 145–165.

østergaard-Nielsen, Eva. 2000. From Remittance Machines to Euro-Turks: Ankara’s Changing Perceptions of Citizens Abroad. Paper presented at the LSE Workshop on ‘Perceptions and Policies of Sending Countries’, July, London School of Economics.

Panossian, Razmik. 1998. Between Ambivalence and Intrusion: Politics and Identity in Armenia-Diaspora Relations. Diaspora 1 (2): 149–196.

Portes, Alejandro. 1999. Conclusion: Towards a New World—The Origins and Effects of Transnational Activities. Ethnic and Racial Studies 22 (2): 463–477.

Putnam, Robert. 1988. Diplomacy and Domestic Politics: The Logic of Two-Level Games. International Organization 42 (3): 427–460.

Pye, Lucian L. 1985. Asian Power and Politics: The Cultural Dimensions of Authority. Cambridge, Mass.: Harvard University Press.

RAND Corporation. 2001. Trends in Outside Support for Insurgent Movement. Santa Monica, Calif: RAND.

Risse-Kappen, Thomas. 1996. Collective Identity in a Democratic Community: The Case of NATO. In The Culture of National Security: Norms and Identity in World Politics, edited by Peter J. Katzenstein, 357–399. New York: Columbia University Press.

Rosenthal, Steven T. 2001. Irreconcilable Differences: The Waning of the American Jewish Love Affair with Israel. Hanover, N.H.: Brandeis University Press.

Roshwald, Aviel. 2001. Ethnic Nationalism and the Fall of Empires: Central Europe, Russia and the Middle East, 1914–1923. New York: Routledge.

Safran, William. 1991. Diasporas in Modern Societies: Myths of Homeland and Return. Diaspora 1(1): 83–99.

Saideman, Stephen M. 2001. The Ties That Divide: Ethnic Politics, Foreign Policy, and International Politics. New York: Columbia University Press.

Shain, Yossi. 1989. The Frontier of Loyalty: Political Exiles in the Age of the Nation-State. Middletown, Conn.: Wesleyan University Press.

Shain, Yossi, ed. 1991. Governments-in-Exile in Contemporary World Politics. New York: Routledge.

Shain, Yossi. 1993. Democrats and Secessionists: U.S. Diasporas as Regime Destabilizers. In International Migration and Security, edited by Myron Weiner, 287–322. Boulder, Colo.: Westview Press.

Shain, Yossi. 1994. Marketing the American Creed Abroad: U.S. Diasporas in the Age of Multiculturalism. Diaspora 4(1): 85–111.

Shain, Yossi. 1994/1995. Ethnic Diasporas and U.S. Foreign Policy. Political Science Quarterly 109(5): 811–841.

Shain, Yossi. 1995. Multicultural Foreign Policy. Foreign Policy 100: 69–87.

Shain, Yossi. 1999. Marketing the American Creed Abroad: Diasporas in the U.S. and Their Homelands. New York: Cambridge University Press.

Shain, Yossi. 1999/2000. The Mexican-American Diaspora’s Impact on Mexico. Political Science Quarterly 114(4): 661–691.

Shain, Yossi. 2000. American Jews and the Construction of Israel’s Jewish Identity. Diaspora 9(2): 163–201.

Shain, Yossi. 2002. The Role of Diasporas in Conflict Perpetuation or Resolution. SA1S Review 22(2): 115–144

Shain, Yossi, and Barry Bristman. 2002a. Diaspora, Kinship, and Loyalty: The Renewal of Jewish National Security. International Affairs 78(l): 69–95.

Shain, Yossi, and Barry Bristman. 2002b. The Jewish Security Dilemma. Orbis 46(l): 47–72.

Shain, Yossi, and Martin Sherman. 1998. Dynamics of Disintegration: Diaspora, Secession and the Paradox of Nation-States. Nations and Nationalism 4(3): 321–346.

Shain, Yossi, and Martin Sherman. 2001. Diasporic Transnational Financial Flows and Their Impact on National Identity. Nationalism and Ethnic Politics 1(4): 12–36.

Shain, Yossi, and Tamara Wittes. 2002. Peace as a Three-Level Game: The Role of Diaspora in Conflict Resolution. In Ethnicity and U.S. Foreign Policy, edited by Thomas Ambrosio, 169–197. Westport, Conn.: Praeger.

Sheffer, Gabriel, ed. 1986. Modern Diasporas in International Politics. New York: St. Martin’s Press.

Sheffer, Gabriel, ed.. 1994. Ethno-National Diasporas and Security. Survival 36(1): 60–79.

Simonian, Hovann. 2001. The Armenian Diaspora Gets its Second Wind. Available at <http:// www.tol.cz). Accessed 20 January 2001.

Smith, Tony. 1993. In Defense of Intervention. Foreign Affairs 73(6): 34–46.

Smith, Tony. 2000. Foreign Attachments: The Power of Ethnic Groups in the Making of American Foreign Policy. Cambridge, Mass.: Harvard University Press.

Suny, Ronald. 1999/2000. Provisional Stabilities: The Politics of Identities in Post-Soviet Eurasia. International Security 24(3): 139–178.

Susser, Leslie. 1997. Special Publication of the American Jewish Committee. 26 November. (Translated from Hebrew). Jerusalem: American Jewish Committee.

Tölölyan, Khachig. 1987. Cultural Narrative and the Motivation of the Terrorist. Journal of Strategic Studies 10(4): 217–233.

Tölölyan, Khachig. 1991. Exile Governments in the Armenian Polity. In Governments-in-Exile in Contemporary World Politics, edited by Yossi Shain, 166–187. New York: Routledge.

Weibe, Robert H. 2002. Who We Are: A History of Popular Nationalism. Princeton, N.J.: Princeton University Press.

Weil, Martin. 1974. Can the Blacks Do for Africa What the Jews Did for Israel? Foreign Policy 15: 109–130.

Weiner, Myron, ed. 1993. International Migration and Security. Boulder, Colo.: Westview Press.

Weiner, Myron, ed. 1995. The Global Migration Crisis: Challenges to State and to Human Rights. New York: HarperCollins.

Weiner, Myron, and Michael S. Teitelbaum. 2001. Political Demography, Demographic Engineering. New York: Berghahn Books.

Wendt, Alexander E. 1994. Anarchy Is What States Make of It: The Social Construction of Power Politics. In International Organization: A Reader, edited by Friedrich Kratochwil and Edward D. Mansfield, 77–94. New York: HarperCollins.

Wendt, Alexander E. 1999. Social Theory of International Politics. New York: Cambridge University Press.

Woodward, Susan L. 2000. Diaspora, or the Dangers of Disunification? Putting the “Serbian Model” into Perspective. In The New European Diasporas: National Minorities and Conflict in Eastern Europe, edited by Michael Mandelbaum, 159–213. New York: Council of Foreign Relations Press.

Zvelev, Igor. 2000. Russia and Its New Diasporas. Washington, D.C.: United States Institute of Peace Press.

Об авторах и составителях

Адлер Эмануэль (Emanuel Adler) — профессор факультета политологии Университета Торонто (Канада)

Алексеенкова Елена Сергеевна — программный менеджер Российского совета по международным делам, научный сотрудник Центра глобальных проблем Института международных исследований МГИМО(У) МИД России

Аппель Бенджамин (Benjamin J. Appel) — доцент факультета политологии Университета штата Мичиган (США)

Атран Скот (Scott Atran) — научный сотрудник Центра исследований групповой динамики и профессор факультета психологии Мичиганcкого университета (США)

Арриги Джованни (1937–2009) (Giovanni Arrighi) — профессор университета Джона Хопкинса, профессор Бингемтонского университета (США)

Афонцев Сергей Александрович — заведующий отделом экономической теории Института мировой экономики и международных отношений РАН, профессор МГИМО (У) МИД России

Барт Аарон (Aharon Barth) — аспирант Джорджтаунского университета (США)

Бойл Крис (Chris Boyle) — преподаватель Института восточных и африканских исследований Лондонского университета (Великобритания)

Бхагвати Джагдиш (Jagdish Bhagwati) — профессор юридического факультета Колумбийского университета города Нью-Йорка, старший научный сотрудник Совета по международным отношениям (США)

Вейс Томас (Thomas G.Weiss) — почетный директор Института по международным исследованиям Ральфа Бунша Центра высшего образования Городского университета Нью-Йорка (США)

Вестерн Джон (Jon Western) — профессор Колледжа Маунт-Холиок (США)

Виктор Дэвид (David G. Victor) — профессор факультета международных отношений и тихоокеанских исследований, директор лаборатории международного права и управления Калифорнийского университета в Сан-Диего (США)

Вылегжанин Александр Николаевич — заведующий кафедрой международного права МГИМО (У) МИД России, заслуженный юрист Российской Федерации

Гелб Лесли (Leslie H. Gelb) — лауреат Пулитцеровской премии, почетный президент Совета по международным делам (США)

Гётц Норберт (Norbert Götz) — профессор факультета исторических и сравнительных исследований Института современной истории, Содертонский университет (Швеция)

Гольдстайн Джошуа (Joshua S. Goldstein) — почетный профессор Американского университета (США)

Дынкин Александр Александрович — директор Института мировой экономики и международных отношений РАН, академик РАН, член Российского совета по международным делам

Дэннер Эллисон (Allison Danner) — профессор юридического факультета Университета Вандербильта (США), судья Верховного суда штата Калифорния (США)

Замбетакис Эви (Evie Zambetakis) — управляющий директор компании Energy Security Research (США)

Зубок Владислав — профессор Лондонской школы экономики (Великобритания)

Иванов Сергей Феликсович — сотрудник Департамента экономических и социальных вопросов Секретариата ООН

Икономи Элизабет (Elizabeth C. Economy) — старший научный сотрудник и директор программ в области азиатских исследований Совета по международным делам (США)

Каннингэм Кэтлин Галлахер (Kathleen Gallagher Cunningham) — доцент факультета государственного управления и политики Университета штата Мэриленд (США), старший научный сотрудник Института изучения проблем мира в Осло (Норвегия)

Кеохейн Роберт (Robert O. Keohane) — профессор Школы общественных и международных отношений им. Вудро Вильсона Принстонского университета (США)

Кортунов Андрей Вадимович — генеральный директор Российского совета по международным делам

Коэйманс Питер (1933–2013) (Pieter H. Kooijmans) — судья Международного суда ООН в Гааге (1997–2006), министр иностранных дел Нидерландов (1993–1994)

Кроко Сара (Sarah E. Croco) — доцент факультета государственного управления и политики, научный сотрудник Центра международного развития и регулирования конфликтов Университета штата Мэриленд (США)

Лебедева Марина Михайловна — заведующая Кафедрой мировых политических процессов МГИМО (У) МИД России

Леви Майкл (Michael А. Levi) — старший научный сотрудник по проблемам энергетики и окружающей среды, директор Центра геоэкономических исследований им. Мориса Гринберга Совета по международным делам (США)

Макларен Лорен (Lauren M. McLaren) — доцент факультета политологии и международных отношений Ноттингемского университета (Великобритания)

Махмутов Тимур Анварович — заместитель программного директора Российского совета по международным делам

Меналдо Виктор (Victor Menaldo) — доцент факультета политологии Вашингтонского университета (США)

Морозов Владимир Анатольевич — программный координатор Российского совета по международным делам

О’Нил Шеннон (Shannon K. O'Neil) — старший научный сотрудник в программах латиноамериканских исследований Совета по международным делам (США)

Педазур Эми (Ami Pedahzur) –руководитель программы изучения Израиля и профессор факультета государственного управления Университета Техаса в Остине (США)

Перлиджер Эри (Arie Perliger) — доцент факультета социальных наук и руководитель исследований проблем терроризма в Центре по борьбе с терроризмом Военной академии Соединенных Штатов Америки (Вест-Пойнт) (США)

Пивхаус Джон (Jon C. Pevehouse) — профессор факультета политологии Висконсинского университета в Мэдисоне, редактор журнала International Organization (Великобритания)

Пискулова Наталья Аркадьевна — профессор Кафедры международных экономических отношений и внешнеэкономических связей МГИМО (У) МИД России

Рама-Монтальдо Мануэль (Manuel Rama-Montaldo) — профессор Университета ОРТ (Уругвай)

Сегал Адам (Adam Segal) — старший научный сотрудник в программах китайских исследований и директор программы по проблемам цифровой среды и киберпространства Совета по международным делам (США)

Сенгупта Сандип (Sandeep Sengupta) — аспирант Оксфордского университета (Великобритания)

Симмонс Бет (Beth A. Simmons) — профессор факультета государственного управления, директор Центра международных отношений Гарвардского университета (США)

Софер Абрахам (Abraham D. Sofaer) — старший научный сотрудник Гуверовского института Стэнфордского университета (США)

Тимофеев Иван Николаевич — программный директор Российского совета по международным делам, доцент кафедры политической теории МГИМО (У) МИД России

Тренин Дмитрий Витальевич — директор Московского Центра Карнеги, член Российского совета по международным делам (РСМД)

Урдаль Хенрик (Henrik Urdal) — научный сотрудник Института исследований проблем мира в Осло (Норвегия), редактор журнала «Journal of Peace Research»

Фененко Алексей Валериевич — ведущий научный сотрудник Института проблем международной безопасности РАН, доцент факультета мировой политики МГУ имени М.В. Ломоносова

Финдли Майкл (Michael G. Findley) — доцент факультета государственного управления Университета Техаса в Остине (США)

Хабер Стивен (Stephen Haber) — профессор факультета политологии и старший научный сотрудник Гуверовского института Стэнфордского университета (США)

Харрелл Эндрю (Andrew Hurrell) — профессор Оксфордского университета, научный сотрудник Бейлиол-колледжа (Великобритания)

Хегхаммер Томас (Thomas Hegghammer) — главный научный сотрудник Научно-исследовательского института Министерства обороны Норвегии в Осло (Норвегия)

Холлоуэй Дэвид (David Holloway) — профессор Стэнфордского университета, старший научный сотрудник института международных исследований имени Фримана Спогли Стэнфордского университета (США)

Хью Пол (Paul K. Huth) — профессор факультета государственного управления и политики Университета штата Мэриленд, директор Центра международного развития и регулирования конфликтов Университета штата Мэриленд в Колледж-Парке (США)

Хьюз Рекс (RexHughes) — приглашенный профессор факультета глобальных процессов Мунка Университета Торонто (Канада), соруководитель проекта по киберзащите Кембриджского университета (Великобритания),

Чжан Лу (Lu Zhang) — профессор университета штата Огайо, научный сотрудник Национального бюро экономических исследований (США)

Шайн Йосси (Yossi Shain) — профессор и заведующий кафедрой политологии Тель-Авивского университета (Израиль), профессор кафедры государственного управления Джорджтаунского университета (США)

Ширяев Эрик — профессор университета Джорджа Мейсона (США)

Эберстадт Николас (Nicholas Eberstadt) — заведующий кафедрой политической экономии Американского института проблем предпринимательства (США), старший советник Национального бюро азиатских исследований (США)

Эбингер Чарльз (Charles K. Ebinger) — директор программы по энергетической безопасности Брукингского института (США)

Элисон Грэхам (GrahamAllison) –директор Белферовского Центра науки и международных отношений Школы государственного управления имени Джона Кеннеди Гарвардского университета (Великобритания)

Янг Джозеф (Joseph K. Young) — доцент факультета государственного управления Американского университета (США)

[*]Thomas G. Weiss. The illusion of UN Security Council Reform // The Washington Quarterly. 2003. No 26 (4). P. 147–161. © 2003 by The Center for Strategic and International Studies and the Massachusetts Institute of Technology. Reprinted by permission of Taylor & Francis LLC (http://www.tandfonline.com). Перевод и публикация осуществляются с разрешения Taylor & Francis LLC (http://www.tandfonline.com).

[**] Я благодарю Майкла Барнетта за ценные комментарии и предложения в отношении нескольких предыдущих вариантов данной статьи, а также Патрицию Грив и Винсента Пульо за превосходную работу в области подготовки материала, которую они проделали, и за критические замечания и комментарии. Я также выражаю благодарность Реймонду Дювалю, Гарри Герцу, Герберту Кельману, Дженис Стейн и двум анонимным критикам, которые помогли мне доработать данную статью, имея в виду ее публикацию. Кафедра израильских исследований Фонда Андреа и Чарльза Бронфама, грант Коннота и Центр международных исследований Мунка (все три при Университете Торонто), и Центр по международным исследованиям имени Уэзерхердов при Гарвардском университете оказали материальную поддержку.

[***] Adler E. The Spread of Security Communities: Communities of Practice, Self-Restraint, and NATO’s Post-Cold War Transformation // European Journal of International Relations. 2008. Vol. 14. Issue 2. P. 195–230. © 2008 SAGE Publications and ECPR-European Consortium for Political Research. Reprinted by permission of SAGE. Перевод и публикация осуществляются с разрешения SAGE.

**** Pevehouse J. C. With a Little Help from My Friends? Regional Organizations and the Consolidation of Democracy // American Journal of Political Science. 2002. Vol. 46. No 3. P. 611–626. © 2002 by the Midwest Political Science Association. Reproduced with permission of Blackwell Publishing Ltd. Перевод и публикация осуществляются с разрешения Blackwell Publishing Ltd.

***** Götz N. Refraining NGOs: The Identity of an International Relations Non-Starter // European Journal of International Relations. 2008. Vol. 14. Issue 2. P. 231–258. © 2008 SAGE Publications and ECPR-European Consortium for Political Research. Reprinted by permission of SAGE. Перевод и публикация осуществляются с разрешения SAGE.

****** Allison G. Nuclear Disorder // Foreign Affairs. 2010. No 89 (1). P. 74–85. © 2010 Council on Foreign Relations, publisher of Foreign Affairs. All rights reserved. Distributed by Tribune Content Agency.

******* Автор выражает признательность за ценные соображения, высказанные коллегами по Королевскому институту международных отношений (Чэтэм-Хаус) и Кембриджскому университету, и особенно профессорам Полу Корнишу, Джеффри Эдвардсу и Джону Кроукрофту за долгие часы обсуждения и наставничества. Он также благодарит вице-президента Google д-ра Винтона Дж. Серфа за идею кибердоговора, поданную на ранних этапах работы автора над диссертацией; бывшего посла США Томаса Пикеринга за консультации по составлению договоров; генерал-майора Великобритании (в отставке) Энтони Роджерса за пророческие мысли о законах и обычаях войны и киберпространстве; сотрудников Парламентской ассамблеи НАТО за содействие в организации бесед и консультаций с высокопоставленными чиновниками альянса.

******** Hughes R. A Treaty for Cyberspace // International Affairs. 2010. Vol. 86. No 2. P. 523–541. © 2010 The Author(s). Journal Compilation © 2010 Blackwell Publishing Ltd/The Royal Institute of International Affairs.

Reproduced with permission of Blackwell Publishing Ltd.

Перевод и публикация осуществляются с разрешения Blackwell Publishing Ltd.

******** Автор благодарит Дона Бранкати, Дэвида Каннингэма, Кристиана Гледича, Дэвида Лейка, Ирфана Нуриддина, Ли Сеймура, Фила Редера и Барбару Уолтер, а также трех анонимных рецензентов и коллег по журналу «APSR» за их полезные комментарии. Более ранние варианты этой статьи были представлены на ежегодных совещаниях Американской ассоциации политических исследований и Ассоциации международных исследований.

******** Cunningham K. Divide and Conquer or Divide and Concede: How Do States Respond to Internally Divided Separatists? // American Political Science Review. 2011. Vol. 105. No 2. Р. 275–297. © American Political Science Association, published by Cambridge University Press, translated with permission.

Перевод и публикация осуществляются с разрешения Cambridge University Press, оригинал статьи – Cunningham K. Divide and Conquer or Divide and Concede: How Do States Respond to Internally Divided Separatists? // American Political Science Review. 2011. Vol. 105, No 2. P. 275–297.

******** Findley M. G., Young J. K. Terrorism and Civil War: A Spatial and Temporal Approach to a Conceptual Problem // Perspectives on Politics. Vol. 10. No 2. P. 285–305. 2012. © The American Political Science Association, published by Cambridge University Press, translated with permission.

Перевод и публикация осуществляются с разрешения Cambridge University Press, оригинал статьи — Findley M. G., Young J. K. Terrorism and Civil War: A Spatial and Temporal Approach to a onceptual Problem // Perspectives on Politics. 2012. Vol. 10, No 2. P. 285–305.

******** Благодарю D. Medin, N. Chomsky, R. Gonzalez, M. Bazerman, R. Nisbett и рецензентов.

******** From Atran S. Genesis of Suicide Terrorism // Science. 2003. Vol. 299. No 5612. P. 1534–1539. Reprinted with permission from AAAS.

This translation is not an official translation by AAAS staff, nor is it endorsed by AAAS as accurate. In crucial matters, please refer to the official English-language version originally published by AAAS.

Перевод и публикация осуществляются с разрешения Американской ассоциации содействия развитию науки (American Association for the Advancement of Science (AAAS)), оригинал статьи – Atran S. Genesis of Suicide Terrorism // Science. 2003. Vol. 299. No 5612. P. 1534–1539. Перевод этой статьи не является официальным переводом AAAS, выполненным ее сотрудниками или заверенным AAAS. В вопросах, требующих уточнения, просьба обращаться к официальной англоязычной версии статьи, опубликованной AAAS.

******** Эта статья была написана по гранту Уильяма Лафлина (William D. Loughlin) Института перспективных исследований (Institute for Advanced Study) в 2009–2010 гг. Автор благодарит Målfrid Braut-Hegghammer, Vahid Brown, Jeffrey Colgan, Steffen Hertog, Stephanie Kaplan, Stéphane Lacroix, Nelly Lahoud, Avishai Margalit, William McCants, Jacob Shapiro и анонимных читателей первой версии этой статьи за комментарии. Автор также благодарит участников семинаров в Йельском и Принстонском университетах, в Калифорнийском университете, Лос-Анджелес, и Вест-Пойнте (Yale University, Princeton University, the University of California, Los Angeles, and West Point) за ценные замечания. Автор благодарит также Brynjar Lia, Anne Stenersen, and Truls Tønnessen, которые проверили мои оценки состава группировок иностранных боевиков.

******** Hegghammer Т. The Rise of Muslim Foreign Fighters: Islam and the Globalization of Jihad // International Security. 2010/11. Winter. Vol. 35. No 3. P. 53–94. © 2010 by the President and Fellows of Harvard College and the Massachusetts Institute of Technology.

******** Perliger A., Pedahzur A. Social Network Analysis in the Study of Terrorism and Political Violence // PS: Political Science & Politics. 2011. Vol. 44. No 1. Р. 45–50. © The American Political Science Association, published by Cambridge University Press, translated with permission.

Перевод и публикация осуществляются с разрешения Cambridge University Press, оригинал статьи – Perliger A., Pedahzur A. Social Network Analysis in the Study of Terrorism and Political Violence // PS: Political Science & Politics. 2011. Vol. 44. No 1. P. 45–50.

******** Sofaer A. D. The Best Defense? Preventive Force and International Security // Foreign Affairs. 2010. No 89 (1). P. 109–118. © 2010 Council on Foreign Relations, publisher of Foreign Affairs. All rights reserved. Distributed by Tribune Content Agency.

******** При написании этой работы я извлек огромную пользу, беседуя с Сиднеем Дреллом, Джеймсом Гудби и Эдвардом Иффтом. Хочу выразить огромную благодарность Стиву Эндрисену, Брюсу Блэру, Малькольму Челмерсу, Роберту Эйнхорну, покойному Вольфгангу Панофскому и Джоан Ролфин за комментарии к ранним черновикам этой работы.

******** Holloway D. Further Reductions in Nuclear Weapons // George P. Shultz, Steven Andreasson, Sidney D. Drell, James E. Goodby, eds. Reykjavik Revisited: Steps Toward a World Free of Nuclear Weapons. Hoover Press, 2008. P. 1–45. URL: http://www.hoover.org/sites/default/files/uploads/documents/9780817949211_ch1.pdf

******** Gelb L. H. GDP Now Matters More than Force: A U.S. Foreign Policy for the Age of Economic Power // Foreign Affairs. 2010. No 89 (6). P. 35–43. © 2010 Council on Foreign Relations, publisher of Foreign Affairs. All rights reserved. Distributed by Tribune Content Agency.

******** Rama-Montaldo M. Universalism and Particularism in the Creation Process of International Law // Multiculturalism and International Law / Ed. by S. Yee and J.-Y. Morin. 2009. P. 129–168.

******** Huth P. K., Croco S. E., Appel B. J. Does International Law Promote the Peaceful Settlement of International Disputes? Evidence from the Study of Territorial Conflicts since 1945 // American Political Science Review. 2011. Vol. 105. No 2. P. 415–436. © American Political Science Association, published by Cambridge University Press, translated with permission.

Перевод и публикация осуществляются с разрешения Cambridge University Press, оригинал статьи — Huth P. K., Croco S. E., Appel B. J. Does International Law Promote the Peaceful Settlement of International Disputes? Evidence from the Study of Territorial Conflicts since 1945 // American Political Science Review. 2011. Vol. 105. No 2. P. 415–436.

******** Kooijmans P. H. The Legality of the Use of Force in the Recent Case Law of the International Court of Justice // Multiculturalism and International Law / ed. by S. Yee, J.-Y. Morin. 2009. P. 455–466.

******** Simmons B. A., Danner A. Credible Commitments and the International Criminal Court // International Organization. 2010. Vol. 64. No 2. P. 225–256. © International Organization Foundation, published by Cambridge University Press, translated with permission.

Перевод и публикация осуществляются с разрешения Cambridge University Press, оригинал статьи — Simmons B. A., Danner A. Credible Commitments and the International Criminal Court // International Organization. 2010. Vol. 64. No 2. P. 225–256.

******** Western J., Goldstein J. S. Humanitarian Intervention Comes of Age // Foreign Affairs. 2011. No 90(6). P. 48–59. © 2011 Council on Foreign Relations, publisher of Foreign Affairs. All rights reserved. Distributed by Tribune Content Agency.

******** Boyle C. The Mystery of Modern Wealth: Mercantilism, Value, and the Social Foundations of Liberal International Order // European Journal of International Relations. 2008. 14(3). P. 405–429. © 2008 SAGE Publications and ECPR-European Consortium for Political Research. Reprinted by permission of SAGE.

Перевод и публикация осуществляются с разрешения SAGE.

******** Keohane R. O. The Old IPE and the New // Review of International Political Economy. 2009. No 16(1). P. 34–46.

Reprinted by permission of Taylor & Francis LLC (http://www.tandfonline.com).

Перевод и публикация осуществляются с разрешения Taylor & Francis LLC.

******** Levi M., Economy E. C., O’Neil S., Segal A. Globalizing the Energy Revolution // Foreign Affairs. 2010. No 89(6). P. 111–121. © 2010 Council on Foreign Relations, publisher of Foreign Affairs. All rights reserved. Distributed by Tribune Content Agency.

******** Haber S., Menaldo V. Do Natural Resources Fuel Authoritarianism? A Reappraisal of the Resource Curse // American Political Science Review. 2011. Vol. 105. No 1. P. 1–26. © American Political Science Association, published by Cambridge University Press, translated with permission.

Перевод и публикация осуществляются с разрешения Cambridge University Press, оригинал статьи – Haber S., Menaldo V. Do Natural Resources Fuel Authoritarianism? A Reappraisal of the Resource Curse // American Political Science Review. 2011. Vol. 105. No 1. P. 1–26.

******** Материал готовится к выходу в сборнике Jon Shefner and Patricia Fernández-Kelly (editors) Globalization and Beyond: New Examinations of Global Power and its Alternatives, Penn State University Press, 2010. Авторы благодарят Астру Бонини (Astra Bonini), Кивана Гарриса (Kevan Harris) и Даниэля Пашути (Daniel Pasciuti) за помощь в подготовке числовых данных, а также Кивана Гарриса (Kevan Harris), Джона Шефнера (Jon Shefner), Беверли Силвер (Beverly Silver) и аспирантов, участвовавших в семинаре «Исследования в сфере международных событий» в Университете Джона Хопкинса, за комментарии к предыдущей черновой версии данной главы (датированной 16 марта 2009 г.).

******** Arrighi G., Zhang L. Beyond the Washington Consensus: A New Bandung? // Globalization and Beyond: New Examinations of Global Power and Its Alternatives / Ed. by Jon Shefner and Patricia Fernández-Kelly. Penn State University Press, 2011. P. 25–57.

******** Bhagwati F. Banned Aid: Why International Assistance Does Not Alleviate Poverty // Foreign Affairs. 2010. No. 89(1). P. 120–125. © 2010 Council on Foreign Relations, publisher of Foreign Affairs. All rights reserved. Distributed by Tribune Content Agency.

******** Keohane R. O., Victor D. G. The Regime Complex for Climate Change // Perspectives on Politics. 2011. Vol. 9. No 1. P. 7–23. © The American Political Science Association, published by Cambridge University Press, translated with permission.

Перевод и публикация осуществляются с разрешения Cambridge University Press, оригинал статьи — Keohane R. O., Victor D. G. The Regime Complex for Climate Change // Perspectives on Politics. 2011. Vol. 9. No 1. P. 7–23.

******** Авторы хотели бы выразить благодарность за ценные замечания, высказанные участниками семинара Королевского института международных отношений «Чатэм-Хаус», который прошел 28 октября 2011 г., а также редакторам этого специального выпуска и анонимному рецензенту последней редакции статьи.

******** Hurrell A., Sengupta S. Emerging Powers, North-South Relations and Global Climate Politics // International Affairs. 2012. Vol. 88. No 3. P. 463–484. © 2012 The Author(s). International Affairs © 2012 The Royal Institute of International Affairs. Reproduced with permission of Blackwell Publishing Ltd.

Перевод и публикация осуществляются с разрешения Blackwell Publishing Ltd.

******** Ebinger C. K., Zambetakis E. The Geopolitics of Arctic Melt // International Affairs. 2009. Vol. 85. No 6. P. 1215–1232. © 2009 The Author(s). Journal Compilation © 2009 Blackwell Publishing Ltd/The Royal Institute of International Affairs. Reproduced with permission of Blackwell Publishing Ltd.

Перевод и публикация осуществляются с разрешения Blackwell Publishing Ltd.

******** Автор благодарен за финансовую поддержку Исследовательскому совету Норвегии и Норвежскому фонду экологического и социально устойчивого развития (NTFESSD). Особую признательность за ценные предложения, идеи и исправления предыдущих вариантов я выражаю Нильсу Петеру Гледичу, Эйстен Кравдаль, Нико Кейлману, Индре де Сойса, Хаварду Хегре, Хаварду Странду, Эрику Ноймайеру, Хану Доруссену, трем анонимным рецензентам и множеству участников конференции. Данные и корреляционная матрица (Приложение B) размещены на сайте http://www.prio.no/jpr/datasets. (Поскольку автор является одним из приглашенных редакторов данного номера, работа с этой статьей была возложена на помощника редактора журнала Journal of Peace Research Хана Доруссена.) С ним можно связаться по адресу: henriku@prio.no.

******** Urdal H. People vs. Malthus: Population Pressure, Environmental Degradation, and Armed Conflict Revisited // Journal of Peace Research. 2005. Vol. 42. No 4. P. 417–434. © 2005 International Peace Research Institute, Oslo. © 2005 Journal of Peace Research.

Reprinted by permission of SAGE.

Перевод и публикация осуществляются с разрешения SAGE.

******** Eberstadt N. The Demographic Future: What Population Growth — and Decline — Means for the Global Economy // Foreign Affairs. 2010. No 89(6). P. 54–64. © 2010 Council on Foreign Relations, publisher of Foreign Affairs. All rights reserved. Distributed by Tribune Content Agency.

******** Настоящее исследование частично финансировалось из фонда British Academy Research Development Award 52926 (Награды Британской академии за научно-исследовательскую деятельность 52926). Ранее предварительные варианты статьи были представлены на следующих мероприятиях: ежегодная конференция подгруппы Elections, Public Opinion and Parties («Выборы, общественное мнение и партии») ассоциации Political Studies Association (Ассоциация политических исследований), Манчестер, Великобритания, 12–14 сентября 2008 г.; ERCOMER (Европейский центр исследования миграций и межэтнических отношений), Утрехтский университет, 4 мая 2009 г.; ежегодная конференция ассоциации American Political Science Association (Американская политологическая ассоциация), Вашингтон, 1–4 сентября 2010 г.; семинар Policy Network («Политическая сеть»), “Immigration and Political Trust” («Иммиграция и политическое доверие»), Лондон, 21 сентября 2010 г., а также на цикле семинаров Public Opinion, Media and the Politics of Migration («Общественное мнение, СМИ и миграционная политика») в центре Centre of Migration — Policy and Society (Центр миграции — политика и общество), Оксфордский университет, 3 февраля 2011 г. Автор хотел бы поблагодарить участников всех этих конференций и семинаров за их конструктивные замечания и соображения. В особенности он признателен следующим коллегам: David Art, Mark Franklin, Marc Hooghe, Laura Morales, Natalia Letki, Catherine de Vries, Alison Park, Geoff Evans, Tom van der Meer и Sergi Pardos-Prado. Кроме того, автор выражает признательность Chris Anderson, Stefan Wolff и Phil Cowley за их отзывы и замечания по проекту; Paul Heywood — за ценные соображения относительно проекта в целом и данной статьи в частности, а также Elena Jurado и Policy Network за цикл политологических семинаров “Immigration and Political Trust” («Иммиграция и политическое доверие») (см. http://www.policy-network.net/content/332/Immigration-and-Integration), на котором обсуждались вопросы, поднятые в данном исследовании. И наконец, автор благодарит троих анонимных рецензентов за исключительно полезные замечания, а также Zeynep Ozkurt за помощь в сборе данных. Любые ошибки являются исключительно ответственностью автора.

******** Lauren M. McLaren. The Cultural Divide in Europe: Migration, Multiculturalism, and Political Trust // World Politics. 2012. Vol. 64. No 2. P. 199–241. © Trustees of Princeton University, published by Cambridge University Press, translated with permission.

Перевод и публикация осуществляются с разрешения Cambridge University Press, оригинал статьи – McLaren L. M. The Cultural Divide in Europe: Migration, Multiculturalism, and Political // World Politics. 2012. Vol. 64. No 2. P. 199–241

********* Shain Y., Barth A. Diasporas and International Relations Theory // International Organization. 2003. Vol. 57. No 3. Р. 449–479. © International Organization Foundation, published by Cambridge University Press, translated with permission.

Перевод и публикация осуществляются с разрешения Cambridge University Press, оригинал статьи — Shain Y., Barth A. Diasporas and International Relations Theory // International Organization. 2003. Vol. 57. No 3. P. 449–479.

Рис. 1. Среднее количество террористических актов по отдельным периодам (до, во время и после войны)

Рис. 2. Среднее количество террористических актов в отдельных странах (предвоенный, военный, послевоенный периоды)

Рис. 5. Сальвадор: довоенный, военный и послевоенный уровни терроризма

Окончание

Рис. 1. Еврейская подпольная террористическая группировка

Таблица 2

Статистические данные по сильным правовым притязаниям и разрешению территориальных споров

Этап оспаривания статус-кво

Этап переговоров

Способ урегулирования

Переговоры
против
сохранения статус-кво

Переговоры
против угроз
применения силы

Угрозы
применения силы против сохранения статус-кво

Достигают ли стороны
окончательного соглашения об урегулировании спора?

Прибегают ли стороны к формальной процедуре судебного разрешения споров?

Международное право

Сильная правовая позиция оспаривающего государства

0,630 (0,237)***

0,710 (0,392)**

0,080 (0,311)

—

—

Асимметричные правовые притязания

—

—

—

0,535 (0,229)***

—

Демократии со слабой правовой позицией

—

—

—

—

1,643 (0,900)**

Контрольные переменные

Оба государства демократии

0,289 (0,127)**

0,617 (0,458)*

–0,328 (0,450)

–0,002 (0,334)

—

Военная мощь****

–0,073 (0,201)

–1,077 (0,330)+++

1,005 (0,306)***

–0,884 (0,702)

–5,720 (2,280)***

Союзничество

–0,247 (0,126)**

–0,176 (0,218)

–0,071 (0,240)

0,450 (0,248)**

—

Этнические связи****

0,263 (0,111) ***

0,039 (0,230)

0,224 (0,226)

–0,270 (0,238)

0,004 (0,814)

Давнее соперничество

0,294 (0,128) ++

–0,857 (0,229)***

1,151 (0,196)***

–1,148 (0,372)***

1,736 (0,890)**

Прошлые патовые ситуации в переговорах

0,471 (0,119) +++

0,405 (0,229) +

0,065 (0,221)

–1,007 (0,231)***

--

Правовая неопределенность

—

—

—

—

1,209 (0,814)**

Константа

0,996 (0,153)+++

1,677 (0,287)+++

2,673 (0,261)+++

–2,012 (0,358)+++

–1,152 (0,620)+

Примечания. Кластерные стандартные ошибки для уравнений 1 и 2 и робастные стандартные ошибки для уравнения 3 указаны в скобках. N = 3840 на первом этапе; N = 1140 на втором этапе; и N = 96 на третьем этапе.

*р < 0,1; **р < 0,5; ***p < 0,01 (односторонний критерий); +p < 0,1; ++p < 0,05; +++p < 0,01 (двусторонний критерий).

**** Мы используем показатели военной мощи и этнических связей по-разному для первого, второго и третьего этапов (см. дополнительное онлайн приложение по ссылке www.journals.cambridge.org/psr2011008 для информации о конкретных правилах маркировки).

Таблица 3

Воздействие изменений переменных на прогнозируемые вероятности
в рамках трех этапов мирного разрешения споров

Прогнозируемая вероятность каждого варианта исхода

Сохранение статус-кво

Начало переговоров

Угрозы применения силы

Достигнуто ли окончательное соглашение?

Прибегают ли стороны к формальной процедуре судебного разрешения споров?

Сильная правовая позиция оспаривающего государства

Нет, %

74,5

22,1

3,4

Да, %

62,4

34,9

2,8

Первая разность

–12,1

12,8

–0,6

% изменения

–16,25

57,9

–17,6

Асимметричные правовые притязания

Нет, %

13,7

Да, %

21,5

Первая разность

7,8

% изменения

56,9

Демократии со слабой правовой позицией

Нет, %

7,5

Да, %

30,2

Первая разность

22,7

% изменения

306,7

Примечание. Для оценки прогнозируемых вероятностей мы перенесли переменную интереса с низкой на высокую, при этом оставив остальные переменные на средних или возможных показателях. Для расчета первой разности мы вычли исходную прогнозируемую вероятность (переменные на низких показателях) из прогнозируемой вероятности после изменения переменной интереса. Далее мы разделили прерывное изменение на исходную вероятность и умножили результат на 100 для получения изменения процентного соотношения.

Рис. 5. Мексика Рис. 6. Алжир

Рис. 7. Ангола Рис. 8. Иран

Таблица 2

Модели исправления ошибок и тесты на коинтеграцию для взаимосвязи между и )
Для 18 крупнейших стран—производителей нефти и меди

Окончание табл. 2

Скорость изменения Polity
( – 1)

Долгосрочный мультипликатор

F-тест на коинтеграцию и статистическую значимость

Краткосрочный эффект на в год

Крупнейший краткосрочный эффект при большем лаге

При каком лаге

Общ. лагов ∆

БИК для лагов ∆

F-тест контрольных переменных по уровням

Наблюдения

2

Скорость изменения Polity
( – 1)

Долгосрочный мультипликатор

F-тест на коинтеграцию и статистическую значимость

Краткосрочный эффект на в год

Крупнейший краткосрочный эффект при большем лаге

При каком лаге

Общ. лагов ∆

БИК для лагов ∆

F-тест контрольных переменных по уровням

Наблюдения

2

Тринидад и Тобаго

–0,229

[1,90]*

–0,029

[0,41]

1,83

–0,006

[0,31]

0

–3,409

2,1

42

0,25

Мексика

–0,122

[2,00]**

0,049

[0,08]

2,15

0,037

[0,22]

0

207,661

2,82**

107

0,09

Венесуэла

–0,085

[2,07]**

0,676

[1,68]*

2,17

0,046

[1,42]

0

176,295

1,59

122

0,15

Эквадор

–0,212

[2,37]**

–0,063

[0,07]

3,02

–0,117

[0,50]

0

254,076

0,48

66

0,19

Чили

–0,102

[1,88]*

0,924

[2,28]*

1,91

0,07

[1,51]

0

304,96

1,2

140

0,14

Норвегия

–0,049

[1,73]*

0,322

[0,31]

1,49

–0,014

[0,12]

0

186,192

0,83

168

0,05

Нигерия

–0,418

[2,94]***

–0,112

[0,18]

4,44*

0,037

[0,09]

–0,714

[2,69]***

1

5

225,553

2,54*

41

0,59

Ангола

0,078

[0,14]

2,87

[0,14]

0,23

0,068

[0,33]

0,304

[2,11]

2

2

93,501

1,17

23

0,56

Замбия

–0,683

[3,64]

–0,105

[0,105]

8,55***

–0,479

[1,77]

–0,448

[2,41]

3

3

104,005

6,36***

23

0,82

Габон

–0,169

[1,55]

–0,189

[1,55]

1,23

0,063

[1,06]

0

78,529

1,25

46

0,35

Алжир

–0,653

[2,31]*

–1,386

[1,37]

12,27***

0,153

[0,59]

–0,829

[3,67]**

3

5

84,51

8,45***

22

0,95

Экваториальная
Гвинея

–0,729

[8,21]***

0,007

[0,21]

41,9***

0,639

[3,77]***

1,088

[6,49]

1

4

70,3

5,29***

28

0,96

Иран

–0,450

[2,29]**

0,117

[0,11]

2,87

–0,054

[0,16]

0,187

[0,56]

4

4

200,126

1,18

38

0,43

Йемен

–0,203

[1,74]*

0,381

[1,08]

1,82

0,055

[0,56]

0

144,159

0,91

53

0,17

Кувейт

–0,434

[3,25]***

–0,523

[1,12]

5,62**

0,054

[0,31]

0

80,05

4,09**

41

0,43

Бахрейн

–0,499

[1,64]

–0,244

[0,75]

2,39

–0,039

[0,82]

0,104

[0,64]

2

3

32,22

3,70**

27

0,62

Оман

–0,194

[1,61]

0,167

[0,72]

1,34

0,016

[0,024]

0

90,53

0,5

50

0,16

Индонезия

–0,143

[1,63]

0,837

[0,83]

1,38

0,175

[0,87]

0,125

[0,69]

1

1

210,71

2,32*

60

0,21

Примечания. В скобках приведена t-статистика. Стандартные ошибки в форме Ньюи—Уэста с одной поправкой лага направлены на преодоление корреляции рядов, выявленной в случае Анголы, Чили, Экваториальной Гвинеи, Ирана, Нигерии и Йемена. Для критических значений F-теста на коинтеграцию ECM мы использовали работу Kanjoura и Turner (2005: табл. 1, с. 267), построив гипотезу, что Polity t – 1 + Fiscal Reliance t – 1 = 0. Для вычисления стандартной ошибки линейной регрессионной модели (LRM) показателя Fiscal Reliance мы использовали дельта-метод, поскольку она рассчитывается следующим образом: (–1) (F.R. t – 1/Polity t – 1). Как для уровней, так и для разностей были включены, но не отражены в отчете следующие контрольные переменные: доход на душу населения, % демократических государств в регионе и % демократических государств в мире. Кроме того, включена фиктивная переменная, учитывающая текущие гражданские войны.

*** — cтатистически значимо при уровне значимости 0,01; ** — при уровне 0,05; * — при уровне 0,10.

Окончание

Рис 2. Текущий платежный баланс как процент от мирового ВВП

Источник: Международный валютный фонд, база данных «Перспективы развития мировой экономики», сентябрь 2006 г.

Рис. 1. Карта Арктики

Рис. 2. Темпы естественного прироста населения в крупных регионах развивающегося мира (промилле в год), 1950–2010 гг.

Источник: United Nations, Department of Economic and Social Affairs (2013). World Population Prospects: The 2012 Revision. Online Database http://esa.un.org/unpd/wpp/unpp/panel_population.htm.

Продолжение

Современная наука о международных отношениях
за рубежом

Хрестоматия

в трех томах

Под общ. ред. Игоря Сергеевича Иванова

Составители и научные редакторы:

Зубок Владислав,

Ширяев Эрик,

Тимофеев Иван Николаевич,

Махмутов Тимур Анварович,

Алексеенкова Елена Сергеевна,

Морозов Владимир Анатольевич

Том 2

Подписано в печать 25.11.2014. Формат 70×100 1/16.

Усл. печ. л. 81,25. Тираж 1000 экз. Заказ

НП «Российский совет по международным делам»

119180 Москва, Б. Якиманка, 1.

E-mail: welcome@russiancouncil.ru www.russiancouncil.ru

Оригинал-макет подготовлен
ЗАО Издательство «Аспект Пресс».

111141 Москва, Зеленый проспект, 8.

E-mail: info@aspectpress.ru www.aspectpress.ru

Отпечатано в филиале «Чеховский печатный двор»
ОАО «Первая Образцовая типография»
142300, Чехов, ул. Полиграфистов, 1. Тел.: (495) 988-63-76

Российский совет по международным делам (РСМД) — некоммерческое партнерство, созданное по распоряжению Президента Российской Федерации. Совет ставит перед собой следующие задачи:

- содействовать проведению в России исследований по основным направлениям внешней политики России и актуальным вопросам мировой политики,

- формировать условия для совершенствования процесса подготовки специалистов-международников,

- развивать взаимодействие российских научных организаций с иностранными экспертно-аналитическими центрами по вопросам международных отношений.

Совет выступает связующим звеном между государством, экспертами, бизнесом и гражданским обществом в решении внешнеполитических задач.

Учредители РСМД:

- Министерство иностранных дел Российской Федерации;

- Министерство образования и науки Российской Федерации;

- Российская академия наук;

- Российский союз промышленников и предпринимателей;

- Информационное агентство «Интерфакс».

Основные направления деятельности РСМД:

- исследовательская работа и международная экспертиза;

- учебно-просветительская работа;

- коммуникационная и публичная деятельность;

- международная деятельность.

Наши контакты:

Интернет-портал: www.russiancouncil.ru

Адрес: 119180, Москва, ул. Большая Якиманка, д. 1.

Тел.: +7 (495) 225 6283

Факс.: +7 (495) 225 6284

E-mail: welcome@russiancouncil.ru

Совет зарегистрирован 19 апреля 2011 г. УФНС по г. Москве.
ОГРН 1117799006753. Свидетельство серия 77 №013839523.