Современная наука
о международных отношениях
за рубежом

Российский совет

по международным делам

Хрестоматия
в трех томах

Российский совет
по международным делам

Современная наука
о международных отношениях
за рубежом

Хрестоматия
в трех томах

Редакционная коллегия

Главный редактор докт. ист. наук, член-корр. РАН И. С. Иванов

Члены коллегии докт. экон. наук С. А. Афонцев,

докт. юрид. наук, проф. А. Н. Вылегжанин,

докт. филос. наук, проф. В. С. Глаголев,

докт. экон. наук, проф., акад. РАН А. А. Дынкин,

канд. экон. наук С. Ф. Иванов,

канд. ист. наук А. В. Кортунов,

докт. полит. наук, проф. М. М. Лебедева,

докт. экон. наук, проф. Н. А. Пискулова,

докт. ист. наук, проф. В. М. Сергеев,

канд. полит. наук Э. Г. Соловьев,

канд. ист. наук Д. В. Тренин,

канд. ист. наук А. В. Фененко,

докт. филос. наук, проф. П. А. Цыганков

Составители доктор философии В. Зубок,

и научные редакторы доктор философии Э. Ширяев,

канд. полит. наук И. Н. Тимофеев,

канд. полит. наук Т. А. Махмутов,

канд. полит. наук Е. С. Алексеенкова,

В. А. Морозов

Переводы публикаций, включенных в хрестоматию, выполнены Р. И. Алибеговым, В. В. Антоновым, А. О. Блохиной, С. А. Епифановым, Г. Б. Ермаковой, И. П. Каленовым, Л. М. Клецко, Е. В. Леоновой, В. В. Михеевым, А. А. Пименовым, Н. Сергеевой, А. Е. Таркиным, а также специалистами Русской переводческой компании.

В подготовке издания также участвовали О. С. Рождественская, В. Е. Петровский, Л. В. Филиппова, Е. С. Чимирис, Т. Латыпов.

Российский совет по международным делам не несет ответственности за содержание включенных в хрестоматию работ, достоверность использованных в них материалов, а также предлагаемые авторами выводы, обобщения, прогнозы, сценарии и т.п. Высказанные в хрестоматии мнения отражают исключительно личные взгляды и исследовательские позиции авторов и не обязательно совпадают с точкой зрения Некоммерческого партнерства «Российский совет по международным делам».

Российский совет

по международным делам

Современная наука
о международных отношениях
за рубежом

Хрестоматия
в трех томах

Том 1

НП РСМД

Москва

2015

УДК 327

ББК 66.4 (0)

С56

Выпуск хрестоматии инициирован и подготовлен
Российским советом по международным делам

С56 Современная наука о международных отношениях за рубежом : Хрестоматия в трех  томах / Под общ. ред. И. С. Иванова. — М.: НП РСМД , 2015.

ISBN 978-5-9905847-2-3

Т. 1 — 2015. 1040 с.

ISBN 978-5-9905847-3-0

Хрестоматия объединяет широкий спектр статей зарубежных исследователей международных отношений в начале XXI века: от традиционных подходов к изучению фундаментальных вопросов и проблем международных отношений и мировой политики, до более нестандартных позиций и взглядов.

Каждый раздел Хрестоматии предваряет статья видного российского международника, специально подготовленная для данного издания.

Для студентов, изучающих международных отношения, и преподавателей. Для специалистов, участвующих в подготовке решений в сфере международного сотрудничества.

УДК 327

ББК 66.4 (0)

ISBN 978-5-9905847-3-0 (т. 1) © Некоммерческое партнерство «Российский
ISBN 978-5-9905847-2-3 совет по международным делам», 2015

Современная наука
о международных отношениях
за рубежом

Хрестоматия
в трех томах

Том 1

Раздел 1. Современное развитие науки о международных отношениях

Раздел 2. Теоретические основания исследований международных отношений: концепты безопасности, войны и мира

Раздел 3. Прогнозирование в международных отношениях

Том 2

Раздел 4. Международные организации, институты и новые акторы в международных отношениях

Раздел 5. Безопасность: традиционные и новые вызовы

Раздел 6. Факторы силы в международных отношениях: военный, экономический и технологический аспекты

Раздел 7. Международные отношения и международное право: вопросы соотношения и взаимодействия

Раздел 8. Проблемы мировой экономики в науке о международных отношениях

Раздел 9. Вопросы экологии и климата в международных отношениях

Раздел 10. Проблемы народонаселения в международных отношениях

Том 3

Раздел 11. Нематериальные факторы в международных отношениях

Раздел 12. Региональные и страновые проблемы в международных отношениях

Содержание

Иванов И. С. Предисловие 11

Зубок В., Ширяев Э. Введение к хрестоматии 14

Раздел 1

Современное развитие науки
о международных отношениях

Открывая раздел

Цыганков П. А. Западные исследования международных отношений: состояние и тенденции 32

Основные тенденции развития дисциплины
в начале XXI века

Стивен Уолт. Международные отношения: мир один, теорий много 43

Джек Снайдер. Один мир — конкурирующие теории 57

Барри Бузан, Ричард Литл. Чем объясняется провал науки о международных отношениях как интеллектуального проекта и что делать дальше? 71

Фред Холлидей. Международные отношения в эпоху постгегемонии 96

Методологические парадигмы:
теория рационального выбора и ее критики

Барбара Коременоc, Чарльз Липсон, Дункан Снайдел. Модель рационального
проекта: посмотрите назад, прежде чем идти вперед 116

Информационная революция и теория международных отношений:
массовые коммуникации, Интернет и новые формы дипломатии

Бет А. Симмонc. Международные исследования в век глобальной
информатизации 157

Нормативные теории и политические доктрины
в международных отношениях: понятия и методы

Стивен Уолт. Взаимосвязь теории и политики в международных отношениях 174

Брюс Буэно де Мескита. Анализ внешней политики и модели рационального
выбора 207

Раздел 2

Теоретические основания исследований международных отношений:
концепты безопасности, войны и мира

Открывая раздел

Соловьев Э. Г. Меняющаяся наука о международных отношениях в трансформирующемся мире 234

Основные концепции и понятия реализма

Пэт Молони. Гоббс, дикость и международная анархия 244

Структурный реализм (неореализм)

Кеннет Н. Уолтц. Структурный реализм после холодной войны 279

Ричард Хаас. Век «бесполюсности»: что последует за эрой американского доминирования 320

Основные идеи и понятия либеральной теории
международных отношений

Бенджамин Миллер. Демократизация: наступательный либерализм
в сравнении с остальными теориями (теориями международных
отношений) 334

Нильс Гледич. Либеральный момент пятнадцать лет спустя 373

Эндрю Харрелл. Гегемония, либерализм и  мировой порядок: облик будущих
великих держав 405

Эдвард Мэнсфилд, Джон Пивхаус. Демократизация и международные
организации 431

Английская школа в изучении проблем
международных отношений

Эндрю Линклейтер. Международное сообщество: концепция английской
школы — размышления о перспективах западного
и незападного подходов 461

Теория демократического мира

Джон Р. Онил, Брюс Рассетт. Оценка либерального мира с других позиций:
и все-таки торговля сильнее конфликтов 476

Step-to-war: когда война становится «необратимой»

Майкл П. Колареси, Уильям Р. Томпсон. Альянсы, наращивание вооружений и возобновляющиеся конфликты: испытание модели взаимодействия, приводящего к войне 506

Конструктивизм — основные концепции и понятия

Марта Финнемор. Легитимность, лицемерие и социальная структура
однополюсного мира 533

Феликс Беренскёттер. Новый взгляд вперед: конструктивисты
как исследователи будущего 564

Политическая психология и международные отношения

Даниэль Канеман, Джонатан Реншон. Почему выигрывают «ястребы»? 598

Амитай Этциони. И вновь обратимся к «эксперименту Кеннеди» 604

Энтони К. Лопес, Роуз МакДермотт, Майкл Банг Петерсен. Размышляя о государствах. Эволюция, коалиционная психология и международная политика 612

Неомарксистские концепции и миросистемная теория

Иммануил Валлерстайн. Структурные кризисы 653

Оуэн Уорт. Переосмысление Грамши в международной политике 664

Отношение феминизма к вопросам войны и мира

Анник Т. Р. Виббен. Феминистский подход к изучению международных
отношений: старые споры и новые направления 690

Раздел 3

Прогнозирование
в международных отношениях

Открывая раздел

Тимофеев И. Н. Мировой порядок или мировая анархия? Взгляд
на современную систему международных отношений 712

Сценарии будущего миропорядка

Александр Вендт. Почему неизбежно мировое государство 757

Барри Бузан. Возможен ли «мирный подъем» Китая в условиях
современного мира? 813

Джон Айкенберри. Будущее либерального мирового порядка 853

Изменение роли старых и новых держав

Фред Бергстен. Партнерство равных. Как Вашингтону следует ответить на экономический вызов Китая 865

Стюарт Патрик. Безответственные участники? Сложность интеграции нарождающихся держав 880

Анатоль Ливен. Мир без гегемона. Холодная война и ее влияние
на последующий период 893

Родерик МакФаркуар. Россия и Америка в новой Азии. Как развитие Китая
меняет политический контекст 901

Роджер Олтман. Падение и новый подъем Запада 910

Новые региональные и глобальные альянсы

Стивен Уолт. Союзы в однополярном мире 917

Парадигма цивилизационного конфликта
и прогнозы будущих войн

Брюс М. Руссетт, Джон Р. Онил, Микэлин Кокс. Столкновение цивилизаций или dejavu реализма и либерализма? Некоторые подтверждения 961

Питер Дж. Каценштейн. «Стены» между «этими людьми»? Сравнение
взглядов на международную политику 997

Генри Киссинджер. Будущее американо-китайских отношений 1025

Об авторах и составителях 1036

Российский совет по международным делам 1039

Предисловие

Три года назад Российский совет по международным делам (РСМД) выпустил шеститомную хрестоматию «Россия в глобальном мире (2000–2011)». В этом объемном энциклопедическом издании мы попытались представить взгляды российских ученых, экспертов и политиков на современную внешнюю политику нашей страны, а также на общие процессы развития глобальной системы международных отношений в начале XXI в. Шеститомник оказался востребованным широким кругом читателей — в университетах и академических институтах, в государственных учреждениях и посольствах зарубежных государств.

Многочисленные отклики на нашу работу, комментарии со стороны членов Совета и партнерских организаций подвели нас к мысли о том, что российские дискуссии по вопросам международных отношений нужно рассматривать на фоне более широких обсуждений этих вопросов в глобальном сообществе ученых-международников. Ведь сам предмет анализа предполагает поиски не только национального, но и глобального консенсуса в отношении основных процессов, протекающих в современной мировой политике. Наука о международных отношениях не может замкнуться на изучении одного субъекта этих отношений; наиболее важные процессы, связанные с взаимодействием на мировой арене, имеют глобальный масштаб и глобальные последствия. От того, как все мы — на Западе и на Востоке, на Севере и Юге — понимаем эти процессы, зависит и наша способность объединять усилия в поисках решения трудных задач, стоящих сегодня перед человечеством.

Именно поэтому на протяжении последних двух лет РСМД работал над новой обобщающей хрестоматией, посвященной теоретическим и идейным основам международных отношений, доминирующим в современном научном мире. В трехтомном издании читателю представлены тщательно отобранные работы представителей ведущих зарубежных школ, университетов, научных и исследовательских центров. Многие из авторов включенных в хрестоматию работ активно вовлечены в систематизацию знаний о мировых политических процессах и выработку новых концепций мирового развития. Этой публикацией мы продолжаем серию работ, направленных на осмысление фундаментальных трансформаций, происходящих в системе международных отношений с начала XXI в.

Данное издание, как нам представляется, является во многих отношениях уникальным. В нем представлен максимально широкий спектр авторских статей, наглядно демонстрирующих реально существующие и возможные точки пересечения для совместной экспертной работы аналитиков из разных стран. В тоже время хрестоматия отражает и более радикальные, нестандартные позиции и взгляды, также являющиеся частью современной глобальной науки о международных отношениях. Учитывая популярность и влиятельность подобных концепций и подходов, легко понять, почему в межгосударственном общении возникают подчас трудно согласуемые позиции в соотношении самых базовых понятий и принципов. И, тем не менее, такого рода знания друг о друге являются существенным шагом к выработке адекватного взаимного восприятия и последующих совместных решений.

В РСМД всегда исходили из того, что активное взаимодействие ученых, занимающихся теорией международных отношений, может и должно стать одним из каналов неофициального диалога между государствами. Регулярный диалог экспертов по поводу адекватного объяснения протекающих в современном мире процессов мог бы содействовать эффективному прогнозированию кризисных явлений с целью минимизации их негативных последствий. Формирование единого глобального научного пространства в этой сфере должно создать новые возможности для такого диалога.

Разумеется, плодотворный научный диалог возможен при условии если не единства, то, по крайней мере, принципиальной сопоставимости методологии и методик исследований. Полагаем, что это самостоятельная большая тема, требующая отдельного изучения. В данной хрестоматии этот вопрос затрагивается лишь частично. Однако методологически проработанные материалы, включенные в трехтомник, сразу бросаются в глаза и могут послужить хорошим поводом для дискуссий в российском сообществе международников. Именно таким образом происходит прирост научного знания, которого зачастую так не хватает изучающим международные отношения и участвующим во внешнеполитических делах.

Сегодня, в крайне сложной и запутанной международной обстановке, в условиях нарастающих кризисных тенденций и обострения многих региональных и глобальных противоречий, наблюдается общий дефицит прочных концептуальных основ, которые могли бы определить четкие направления мирового развития, способные обеспечить устойчивость и предсказуемость формирующегося на наших глазах нового мирового порядка. Широкое общественное обсуждение правил игры на мировой арене пока не приносит желаемых результатов — количество пока не переходит в качество.

Однако уже сейчас можно с уверенностью отметить, старый понятийный багаж, доставшийся нам в наследство из прошедшего ХХ столетия, не может оставаться неизменным. Такие фундаментальные понятия, как «суверенитет», «право наций на самоопределение», «взаимозависимость», «баланс интересов» становятся предметом не только академических дискуссий, но и политических баталий. Появляются новые понятия и новые концепции — «гуманитарной интервенции», «обязанности защищать», «неудавшегося государства», — которые также оказываются в самом центре мировой политики. От того, сможет ли человечество договориться по этим базовым понятиям, в значительной мере зависит и наша способность возродить управляемость мировой системы.

Конечно, в трех томах невозможно полно и всесторонне представить все проблемы, над которыми работает глобальное сообщество ученых-международников. В процессе подготовки хрестоматии нам приходилось отказываться от включения в нее интереснейших материалов только потому, что мы не хотели выходить за рамки установленного объема, а также создавать тематические или методологические перекосы. Нам также хотелось представить читателю, по возможности, наиболее актуальные и свежие материалы, для чего пришлось пожертвовать некоторыми «классическими» текстами по теории международных отношений.

Учитывая указанные ограничения и определенные нами приоритеты, мы предлагаем читателям хрестоматии логику проблемного подхода к теории международных отношений. Иными словами, организующим принципом построения трехтомника является не историческая последовательность издания и не географическая принадлежность тех или иных материалов, а их привязка к тем или иным базовым проблемам современной мировой политики.

Для удобства весь массив отобранных материалов представлен в двенадцати разделах — соответственно вопросам, выделяемым большинством исследователей-международников в качестве ключевых тем современной мировой политики. Каждый раздел предваряет статья видного российского исследователя, специально подготовленная для данного издания. Не претендуя на наличие исчерпывающего перечня рассматриваемых проблем, мы все же рассчитываем, что данная публикация послужит неплохой основой для плодотворного обсуждения происходящей на наших глазах эволюции современного мирового порядка.

Президент Российского совета по международным делам (РСМД),

член-корреспондент РАН

И. С. Иванов

Введение
к хрестоматии

При составлении хрестоматии мы ставили перед собой несколько задач. Во-первых, познакомить читателя с картиной исследований по международным отношениям (MO) в начале нового тысячелетия — картиной, которая значительно усложнилась и стала отличаться от того классического облика, который еще можно найти в опубликованных в России научных монографиях и учебных пособиях. Во-вторых, мы попытались вынести на первый план ряд ключевых проблем, в том числе проблем фундаментальных, таких как власть, структуры и акторы, но также и новых, которые оказались в центре внимания исследователей за последнее десятилетие: терроризм, гуманитарные проблемы и интервенции, окружающая среда, Интернет как область международных отношений, влияние глобальных климатических изменений на международные отношения. В-третьих, мы хотели предложить вниманию российского читателя ряд успешных примеров анализа международных отношений с использованием междисциплинарных подходов, новых методологических и технических инструментов, включая математические методы, социальную психологию и антропологию, экономические науки и сравнительную культурологию.

Разнообразие подходов и методов мировой науки о МО может повергнуть неподготовленного читателя в изумление. Еще двадцать лет назад в этой области доминировали две основные теоретические школы: неореализм и неолиберализм в нескольких модификациях — институциональной, торгово-экономической и правовой. На флангах научного мейнстрима располагались подходы, основанные на марксистских и веберианских методологиях, а также феминистская школа, декларирующая пересмотр всех прежних подходов к МО с точки зрения гендера. Господствующей эпистемологической базой остается теория рационального выбора, которая в свое время открыла для специалистов по МО перспективу научной верификации путем использования сложнейших математических методик, эконометрического моделирования и социологических баз данных. Все эти направления, школы и методики продолжают существовать и в настоящий момент, но уже нельзя с прежней уверенностью говорить о мейнстриме, о безоговорочном доминировании Больших школ; заметно снизились и ожидания значимых результатов, больших прорывов и теоретических инноваций. Наблюдается фрагментация теоретического поля, дисциплины в целом на все более мелкие, эмпирические проблемы при угасании — быть может, временном и циклическом — интереса к постановке крупных вопросов и смелым обобщениям. Приходится часто слышать западных специалистов по МО, что за последние десятилетия наука не сделала новых кардинальных прорывов, не пришла к выдающимся достижениям, не породила новые парадигмы, способные задать направления для изучения и развития на годы вперед.

Сегодня либеральная школа сталкивается с серьезными вызовами, которые можно сравнить, пожалуй, лишь с состоянием либерального интернационализма в кризисные 1930-е или смутные 1970-е годы. Финансовые проблемы, прежде всего проблемы суверенных долгов, сотрясающие Европейский союз, растущий долг США и рост американской долговой зависимости от Китая поставили под вопрос многое из того, что еще недавно принималось сторонниками либерального институционализма за аксиому. Среди прочего подвергается сомнению тезис о неизбежном отмирании национальных суверенитетов, а также о способности транснациональных сетей, институтов и норм выработать аналог международного или даже глобального управления (governance). Появились попытки совместить традиционные либеральные концепции с идеей безальтернативности американского лидерства, необходимостью американского «либерального Левиафана» в качестве гаранта, что глобальный мир или по крайней мере основные его акторы, включая Китай, будут продолжать работать по «либеральным правилам», созданным на Западе.

С не менее сильными вызовами столкнулись приверженцы торгово-экономической либеральной теории мироустройства. В рамках этого теоретического направления доминировало мнение о постепенном вытеснении государственного регулирования и госкорпораций рыночными акторами и транснациональными рыночными силами, которые якобы приводят к оптимальным результатам и обеспечивают экономический рост и относительно гладкое функционирование кредитно-денежных механизмов. Затяжной финансовый кризис 2008 г. и его последствия поставили теоретиков данного направления в затруднительное положение — им непросто сформулировать рецепты выхода из кризиса на основе лишь рыночных и внегосударственных структур и акторов. Быстрое превращение экономики Китая в лидирующую экономику мира ставит «неудобные» для экспертов этого направления вопросы, в частности вопросы, относящиеся к государственному дирижизму экономического роста и государственным механизмам прямого воздействия на макроэкономические процессы.

Что касается правового направления в либеральных теориях МО, то здесь на смену недавним эйфорическим настроениям по поводу формирования региональных и глобальных «правовых режимов» и необходимости «гуманитарных интервенций» приходит — пусть не всегда и не везде — некоторое отрезвление и переоценка позиций. Реагируя на эмоциональное давление многочисленных сторонников интервенций в интересах соблюдения «гуманитарных прав», специалисты по МО пытаются вписать правовой либерализм в реалистичные рамки и критически оценивать опыт недавнего прошлого. Эта позиция особенно характерна для авторов Английской школы, поскольку Великобритания наряду с США принимала особенно активное участие в «гуманитарных войнах» начала XXI в. и извлекла из них некоторые стратегические и достаточно неприятные уроки.

В рамках этого направления продолжается обсуждение одной из самых влиятельных либеральных концепций 1990-х годов — концепции «демократического мира», согласно которой устойчивые демократические режимы предпочитают не идти на военные конфликты друг с другом. Но прежний эйфорический подход к данной концепции, характерный для 1990-х, сменился многочисленными оговорками и эмпирическими опровержениями. Сторонники концепции продолжают утверждать, что «демократии не воюют друг с другом», но сосредоточивают все большее внимание на неоднозначной корреляции между процессами демократизации и международной стабильностью. В частности, указывается на нестабильность и даже внешнеполитическую агрессивность молодых демократий под влиянием фактора национализма и его давления на внешнеполитические приоритеты демократизирующихся стран. В целом влияние концепции «демократического мира» на публицистику и политические круги западных стран, столь мощное еще десять лет назад, заметно ослабло.

Неореалистическое направление в МО, в значительной мере благодаря нынешнему глобальному кризису, выходит из оборонительного состояния, в котором находилось в течение двух десятилетий после окончания биполярного мира и холодной войны. Но нынешний неореализм также меняет свои очертания. Стройная теория Кеннета Уолтца, умершего в 2013 г., все больше расползается на составные части. Неореалисты уже не стесняются, как прежде, обращаться к проблематике, связанной с ролью внутриполитических процессов во внешней политике государств, занимаются причинами принятия решений лидерами государств, учитывают роль негосударственных акторов, даже таких факторов, как национализм, национальный характер, и социологию габитуса из постмодернистского арсенала. В какой-то мере неореалисты возвращаются к своим истокам, например к разработкам Эдварда Карра и Ганса Моргентау, где поднималось множество из этих вопросов, но которые позже, в годы стабильной биполярности, были, как многим казалось, «сняты» элегантной теорией Уолца. Сегодня эти вопросы возвращаются в научную повестку дня.

Наиболее заметной фазой расслоения и разложения Больших школ МО стало бурное распространение нового теоретического направления в исследовании МО — конструктивизма. Заявленный в новаторских статьях Александра Вендта, этот свежий теоретический подход за последнее десятилетие привлек большое количество сторонников как из реалистического лагеря, так и из лагеря либералов. Конструктивизм предложил альтернативный путь для специалистов, не удовлетворенных основными методологическими посылками Больших школ. Прежде всего, речь идет о самом главном — эпистемологии рационального поведения. За последние два десятилетия развитие политической и социальной психологии побудило научное сообщество подвергнуть рациональную модель поведения значительной ревизии. Теории, основывающиеся на рациональности принятия решений в политике, утверждают, что лидеры действуют исходя из прагматически понимаемых «национальных интересов» и на основе достоверной, реальной информации об окружающем мире. Исходя из этого, Большие теории МО могли относиться к процессу переговоров между государствами и к процессу принятия решений в каждом из государств словно к «данному» процессу, «черному ящику», который не нуждается во вскрытии и анализе. Проблема, разумеется, в том, что все эти презумпции не проявляются в реальной политике. Политические лидеры руководствуются не только прагматическими расчетами. Информация всегда фрагментарна, зачастую недостоверна и окрашена эмоциональными оценками и сиюминутными интересами. Принятие любого конкретного решения происходит не в идеальной лаборатории «чистого разума», а в напряженной, нередко кризисной атмосфере, в ситуации цейтнота. И все осложняется тем, что лидеры государств, акторов МО, могут колебаться в отношении того, что они считают «национальными интересами». Эти лидеры отличаются уникальными индивидуальными характеристиками, амбициями, склонностями и часто подвержены влиянию эмоциональных импульсов. Их внешнеполитические действия нередко исходят не из стратегических расчетов, а из краткосрочных интересов, прежде всего интересов удержаться во власти, победить на выборах, не остаться в стороне, не дать шансов оппозиции и т.п. Конструктивизм вернул эти сложнейшие проблемы в ранг проблематики МО — правда, при этом «замутив» кажущуюся ясную строгость Больших теорий.

Уход в конструктивизм из реализма и либеральных теорий также отражает неудовлетворенность исследователей внеисторическим характером обсуждения МО в рамках данных теорий. Конструктивизм вернул в научное обсуждение понятие социального, культурного, религиозного — одним словом, исторического контекста. Конструктивисты вслед за Вендтом отвергают вневременной, годный на все случаи характер теоретических построений, таких как «анархия» или «безопасность» или, ближе к современности, «суверенитет» и «государственные интересы». На первое место выступает довольно зыбкое, но вместе с тем емкое понятие «идентичность». За многие десятилетия движения к научному теоретическому аскетизму (parsimony) и засилья стандартного набора исторических примеров (case studies) — в основном из древнегреческой и древнеримской истории, европейской практики XIX в., межвоенного и послевоенного (1945 г.) периодов — ученые почувствовали потребность в живой эмпирике, в соприкосновении с меняющейся исторической реальностью. В этой связи конструктивизм также служит мостиком, который может связать теоретизированную и математизированную области исследований МО с более традиционными областями исторического знания. До конструктивизма таким связующим мостиком оставались исследования Английской школы, которая никогда не порывала связи с исторической эмпирикой. Благодаря работам конструктивистов среди специалистов по МО начал возрождаться интерес к конкретно-историческим и архивным исследованиям. Особенно это касается интереса к таким новым областям исторического знания, как «транснациональная» или «глобальная история», — где особое внимание уделяется процессам и акторам, которые влияют на международные правила игры и меняют «идентичность» государств на международной арене. Дело не ограничивается историей. Изучение изменчивой «идентичности» государств и внегосударственных акторов МО требует широкого междисциплинарного подхода, причем не на словах, а на деле, на конкретном исследовательском материале.

Следует также отметить последствия распространения математических (количественных) методик в изучении МО. Эта тенденция продолжает набирать силу прежде всего на университетских кафедрах в США и Канаде, где даже за последнее пятилетие резко возросли «нормы» требований знакомства с методами математической статистики и математического моделирования для соискателей профессорских позиций. То же касается многих ведущих журналов по МО, где описательная и содержательная часть все более напоминает не гуманитарный нарратив, а работу по высшей математике или продвинутой статистике. Математизация, регрессивный или факторный анализ бесспорно необходимы в работе с базами данных в век компьютеризированной информатики. Строгая поверка цифрами расплывчатого эмпирического «импрессионизма», характерного для позитивистских традиций прошлого, тоже не вызывает возражений. Ориентация на статистические методы справедливо отражает усталость от идеологической заданности, от субъективизма и политизации, характерной для некоторых западных исследований периода холодной войны, в сторону эмпирики, научности.

В то же время возможности математизации в качестве инструмента знания о МО не следует преувеличивать. Те, кто знаком с советской интеллектуальной историей 1950–1960-х годов, могут вспомнить о семиотике — попытке советских филологов уйти от идеологического дискурса в науку через отказ от нарратива, точнее замещения его математическими моделями языка. В советской историографии с 1970-х годов привились и количественные методы, заимствованные прежде всего из американской исторической науки. Сами по себе математические модели и обработка массовой статистики могут либо опровергнуть, либо подтвердить научные гипотезы и выводы. Но они не могут заменить процесс создания научных гипотез и не могут подменить собой знание, основанное на исторической эрудиции, опыте и интуиции каждого отдельного исследователя. Споры о сочетании этих элементов поднимаются историками и теми специалистами по теории МО, кто ведет самостоятельную работу с первичными историческими источниками, работает в архивах*. Приходится констатировать, однако, что на практике, прежде всего в Соединенных Штатах, продолжается размежевание специалистов в сфере МО на тех, кто уходит в математическое моделирование и мощные статистические выкладки, и тех, кто работает на архивно-историческом материале и пишет тексты на основе этих материалов — без математической апробации, на основе логики, интуиции, здравого смысла и традиционных исторических методик. В США на кафедрах политологии и международных исследований эти группы ученых часто не находят общего языка. Они группируются обособленно, вокруг «своих» конференций и журналов и редко пересекаются в поле дискуссий.

Следует ли представлять происходящее в США как общую тенденцию в науке о МО или речь идет о специфической «американской» и, скорее всего, нетипичной динамике? Скорее следует констатировать первое, а не последнее. Даже самый поверхностный взгляд обнаруживает доминирование в исследованиях о МО американского и, в более широком смысле, англоязычного научного сообщества. Американские и английские университеты по-прежнему, как и полвека назад, остаются главными центрами формирования теоретических и методологических знаний о МО. Наиболее очевидных факторов в этом доминировании по крайней мере три — английский язык, американоцентризм периода холодной войны и финансирование исследований. Английский язык — язык мировой науки, поэтому англоязычные журналы и научные публикации автоматически имеют мировой охват, в них публикуются исследователи от Новой Зеландии до Южной Африки, от Норвегии и Канады до России и Индии. Роль двух других факторов, американоцентризма и финансирования, тесно взаимосвязана. В ходе холодной войны, когда США приняли на себя роль лидера Запада, вопросы о месте США в мировой системе, их стратегии и реагировании на вызовы со стороны Советского Союза, вопросы ядерной безопасности и безопасности вообще в рамках биполярного мира оказались на долгое время в центре внимания исследователей МО. Американские правительственные структуры и неправительственные организации, а также тесно связанные с государством и благотворительными фондами независимые научные центры, так называемые фабрики мысли, щедро финансировали разработки в области МО. В то же время следует подчеркнуть и четвертый фактор — открытость и инновативность американского университетско-академического сообщества для подобных разработок. Разработки психологов Стэнфордского университета оказывались довольно скоро на столе экспертов по проблемам безопасности. Университеты получали и продолжают получать долгосрочные государственные заказы на разработку важнейших тем, связанных с международной безопасностью. В частности, тема правовых, политических и дипломатических методов ограничения оружия массового уничтожения недавно вновь вышла в приоритетные. Причем интеллектуальные обмены работали и работают во всех направлениях.

Характер США как страны иммигрантов и ее глобальные претензии в ходе холодной войны создали интеллектуальную атмосферу, благоприятную для появления новых теоретических разработок и их конкуренции. Начиная с выдающейся плеяды иммигрантов из Европы в 1930–1940-х годах (Ганс Моргентау и др.) каждая волна иммиграции давала новый импульс для теоретических и прикладных исследований, касающихся меняющегося мира. Среди популярных и весьма креативных специалистов по МО из последней волны назовем, к примеру, уроженцев Индии Фарида Закарию и Парага Ханну или уроженца Германии Александра Вендта. Можно ли в таком случае говорить, что относительное сокращение американской мощи ведет к концу американской гегемонии в МО? По-видимому, нет. Несмотря на все попытки ученых Франции, Германии, Италии и ряда других западных стран отобрать лидерские позиции у научного сообщества США и Великобритании, научные сообщества этих стран прочно остаются в орбите англо-американской науки. Их карьерный рост и даже утверждение их профессорских и академических позиций находятся в значительной зависимости от количества публикаций в профессиональных журналах США и Великобритании и от того, переводятся ли их книги на английский язык, а еще лучше — издаются ли они в американских и британских издательствах.

Как и любая другая гегемония, англо-американская гегемония в области исследований МО влияет на иерархию знаний, подходов и тем. Но нельзя не видеть и другую сторону данного процесса — глобализацию и диверсификацию этой гегемонии. Попросту говоря, публикации в американских и британских научных журналах все больше отражают тенденции, которые нельзя считать исключительно выражением специфически американской или какой-либо другой иерархии ценностей и подходов. На глобализацию и размывание «гегемонии» работает прежде всего растущее разнообразие теоретических концепций — в условиях расслоения Больших теорий, о которых говорилось выше. В настоящее время невозможно определить, какой журнал, какая концепция и какой методологический подход является доминирующим, определяющим будущее развитие дисциплины. Скорее, явственно обнаружилась фрагментация дисциплины, неспособность рецензентов прийти даже к подобию консенсуса по основным теоретическим понятиям, их стремление бороться до конца за «принципиальную позицию» по периферийным вопросам, трактовкам, цитированию или нецитированию определенных с их точки зрения авторитетных публикаций.

Еще больше против доминирования в узком смысле работает распространение английского языка в качестве мирового языка исследований. Можно заключить, разумеется с некоторой долей упрощения, что чем больше наука о МО становится англоязычной в мировом масштабе, тем меньше она становится исключительно американо-английской в смысле набора приоритетов, опыта, проблем и даже употребления терминов. С распространением английского языка как языка мирового научного (и всякого другого) сообщества исследования по МО все более утрачивают американоцентристский характер и отражают приоритеты, опыт и оценки специалистов, родившихся и выросших в самых разных уголках глобального сообщества. Уже отмечалось появление блестящих специалистов из Индии и Германии. Мировое научное сообщество «импортирует» также все больше талантливых ученых из Латинской Америки, Китая, Пакистана, Гонконга и других стран и регионов. Далеко не все эти люди эмигрируют в США и Великобританию, как было еще недавно. Многие из них остаются в своих странах, но пишут по-английски. Они используют инструментарий, созданный западной, прежде всего англо-американской наукой, но при этом вносят в научное обсуждение незападные, нестандартные, новаторские черты. Особенно много специалистов такого рода проявляется на стыке МО с другими политологическими и социальными дисциплинами.

После такого краткого обзора можно задаться вопросом — что могут российские наука и образование получить от мировой науки по МО? Значит ли продолжающееся разветвление Больших школ, уход в узкие темы и математизированную «научность», что за последнее десятилетие мировая наука потеряла свою ценность и актуальность для российских исследователей, всех, кто интересуется мировой динамикой? Представляется, что современное состояние мировой, прежде всего англоязычной науки по МО является затишьем перед «штурмом» — неизбежными большими дискуссиями, порожденными кризисным состоянием последних лет. Определить, в каком состоянии застигла перестройка мировой системы науку о МО, не только полезно, но и необходимо, чтобы в ближайшем будущем принять равноправное участие в дискуссиях. Тем более что анализ мировых тенденций ясно говорил: для России и российских специалистов наилучшим способом повлиять на повестку мировых исследований по МО является именно участие на равных в англоязычном полифоническом хоре. Уход в свое «языковое гетто» (французское, немецкое, израильское, русское или китайское), как и обсуждение своих региональных проблем в отрыве от общемировых, — путь бесперспективный и во многих отношениях контрпродуктивный.

Разумеется, каждый читатель волен делать свои выводы и обобщения на основе того, что он откроет для себя в настоящем издании. Позволим себе обратить внимание на следующие особенности.

Во-первых, все исследования по международным отношениям, а также эмпирические тенденции последних нескольких лет говорят, что государства остаются решающим и самым эффективным актором МО. Разумеется, было бы неразумно игнорировать громадную работу, проделанную авторами либеральных концепций, убедительно показавших, что государствам приходится действовать в новом контексте, который можно называть «глобальным» или «транснациональным». Распространение негосударственных авторов с независимой базой финансирования, интернет-революция и прежде всего размах виртуальных социальных сетей, успехи в создании правовых режимов в ряде областей (гуманитарной, охраны окружающей среды, защиты прав меньшинств и т.п.) налагают особые ограничения на государственный суверенитет и автономию — ограничения, с которыми государства, по крайней мере вне Европы, за свою историю никогда не сталкивались. В то же время оракулы «отмирания государств» и «систем государств», перехода к «экстратерриториальности» в МО явно преувеличили или переоценили эти тенденции. На самом деле государства остаются самым надежным и практическим способом решать проблемы финансов, безопасности, социальной защиты, образования и политического представительства — в едином пакете.

Европейский союз, самый смелый и успешный эксперимент по передаче национального суверенитета в руки транснациональных институтов, обнаружил в последние годы ряд серьезных противоречий между политикой и финансами, национальными и транснациональными структурами, интересами национальных электоратов в отдельных странах — и планами бюрократов в Брюсселе (не говоря уже о противоположных интересах должников в Греции, Исландии, Испании и Италии) и кредиторов во Франкфурте и Берлине. Историки констатируют, что Европейский союз, родившийся в эйфорической обстановке конца 1980-х годов, с запозданием в два десятилетия столкнулся с проблемами, которые в те годы были «заметены под ковер». Это прежде всего проблема подкрепления единой европейской валюты единой (или хотя бы консенсуальной) политической волей и центральными банковскими институтами. За пределами Европы ситуация с транснациональным опытом управления еще более сложная. Трудно найти пример, когда бы суверенные государства, прежде всего великие державы, добровольно делились частью своего суверенитета с транснациональными бюрократическими структурами. Сложные отношения великих держав с ООН — яркое подтверждение этой аксиомы: постоянное место в Совете Безопасности и право вето в нем остаются важнейшими атрибутами международной власти и влияния. Бесконечные дебаты и проблемы с созданием мировых структур по «исправлению» климата и скептическое (по меньшей мере) отношение к этим структурам в США служат еще одной иллюстрацией стремления государств противиться размыванию своего суверенитета. Скептики процесса «десуверенизации» имеют основания заявить: если суверенные государства в определенных политических и идеологических формах во второй половине XX в. более-менее научились примирять и контролировать интересы различных элит и бюрократий, разнообразных этнических, религиозных, социально-культурных, а в последнее время и гендерных меньшинств, то транснациональным и наднациональным структурам еще предстоит доказать свою дееспособность в этой сфере.

В области международного права принципы мировой юрисдикции и экстерриториальности получили немалое развитие в начале XXI в. В то же время чем больше давление со стороны международного правового поля, тем больше сопротивление великих держав, включая США, нажиму международных и транснациональных организаций. Следовательно, сильные государства стремятся сохранить за собой контроль по вопросам иммиграции, безопасности границ, уголовного права и расследования преступлений, семейного права, юридического оформления собственности и даже по правам меньшинств. В большинстве стран политические и юридические элиты продолжают считать, что они могут справиться с данными проблемами лучше, чем международные и неправительственные организации. Нужно ли говорить, что эта точка зрения, как правило, подкрепляется опросами общественного мнения, политическими интересами и практическими обстоятельствами. В этой связи можно вспомнить о старой англо-американской истине, что «всякая политика — дело местное» или «внешняя политика начинается дома».

Сторонники теорий отмирания территориальности среди сторонников либеральных подходов к МО не могут игнорировать факт, что территориальные вопросы и безопасность границ остаются важнейшим приоритетом многих стран, прежде всего тех, чьи границы были проведены без их ведома колониальными властями (например, в Гималаях, между Индией и Пакистаном, в Африке и т.п.). Недавно образованные государства также трепетно относятся к вопросам своей территориальной целостности. На фоне разговоров об отмирании границ в «единой Европе» полезно вспомнить о неразрешенных территориальных и пограничных конфликтах — среди прочих между Индией и Пакистаном, Индией и Китаем (линия Мак-Магона), Арменией и Азербайджаном, Грузией, Абхазией и Осетией. Территориальные конфликты в бывшей Югославии «разрешены» лишь с помощью военной силы НАТО.

Неореализм всегда утверждал: поскольку международная система существует прежде всего как система государств, отношения внутри этой системы неизбежно будут подчиняться императивам безопасности и поиска оптимального «места под солнцем», исходя из структуры МО и из мощи каждого отдельного государства. Новый раунд борьбы за рынки, и особенно за сырье, начавшийся в последнее десятилетие с ростом экономики Китая и других стран Азии, Африки и Южной Америки, подтверждает справедливость тезисов неореализма. Борьба за нефтяные ресурсы, океанский шельф и другие запасы полезных ископаемых неизбежно принимает форму столкновений государственных интересов, и в случае неудачи переговоров эта борьба может привести к вооруженным конфликтам. Климатические изменения также могут породить трения между государствами, прежде всего в развивающихся странах на южной периферии мировой экономики, где эксплуатация природных ресурсов имеет наиболее хищнический, нерегулируемый характер. На Севере климатические изменения также порождают конфликтную динамику. Таяние ледяного покрова в Арктике привело к конкуренции между Россией, Норвегией и Канадой. В нее с некоторым опозданием втягиваются и США. Кровавый «развод» между Северным и Южным Суданом в немалой степени обязан своей длительностью открытию запасов нефти в южной части страны.

Другим движущим мотивом межгосударственных конфликтов служит, конечно, национализм. В то время как в Европе, по крайней мере до недавнего времени, декларировалась победа над национализмом, в Юго-Восточной Азии наблюдается тенденция прямо противоположная. Все более мощный Китай чаще использует националистическую риторику для обоснования территориальных претензий в Южно-Китайском море — ответная националистическая реакция проявляется в Японии, Тайване, Вьетнаме, Малайзии, Брунее и на Филиппинах. Напряженность в отношениях между Японией и Китаем из-за спорной проблемы нескольких необитаемых островов дала повод экспертам говорить об опасности военного конфликта. Похоже, Юго-Восточная Азия может, при неблагоприятных условиях, попасть в капкан территориального экстремизма, который когда-то разрушительно сказался на стабильности в Европе перед Первой мировой войной.

Второй вывод, который можно сделать на основе материалов об исследованиях МО за последнее десятилетие, — новое качество международной системы, которая стала не только более взаимозависимой, но и более инерционной, гибкой и, можно сказать, вязкой (resilient), менее контролируемой со стороны суверенных государств. Этот вывод дополняет предыдущий и суммирует исследования специалистов либерального направления — при этом отсекая крайности данного направления. Вряд ли кто-нибудь будет отрицать факт, что наличие правовых и других транснациональных правил, норм и режимов — наряду с наличием ядерного оружия — резко повысило шансы на мирный, эволюционный, в целом цивилизованный ход изменений в МО. Но в то же время на наших глазах растет число мелких конфликтов и вызовов, связанных как с возрастанием числа акторов и сложности динамики МО, так и с сокращением числа эффективных рычагов регулирования, которые на сегодняшний день имеются в распоряжении государств и ведущих международных организаций. Про международную систему сегодня можно сказать, что она, с одной стороны, весьма вязка, инерционна и исключает резкие изменения баланса сил между государствами, а с другой стороны, весьма неустойчива и чревата большей непредсказуемостью и рисками, чем биполярная система холодной войны или система 1990-х годов, где абсолютно доминировали США.

Характер и роль американского лидерства в этой связи не случайно выходит на первый план обсуждения в исследованиях по МО. Теперь уже ни у кого не вызывает возражений тезис об относительном уменьшении американской мощи и о том, что мир переживает переход от однополярной системы к некоему иному состоянию, где существуют все более сильный Китай и другие центры силы, такие как Индия, Бразилия и Россия. Эти центры силы не готовы в той степени, как были готовы Европейский союз и Япония, безоговорочно признать американскую гегемонию. Но значит ли это, что мир ждут потрясения, которые раньше сопровождали значительные сдвиги в балансе сил и фундаментальное изменение конфигурации этих сил? Наиболее любопытным, на наш взгляд, оказывается направление анализа, которое связывает инерционность, вязкость и одновременно непредсказуемость складывающейся международной системы с шансами и даже реальными возможностями для США остаться в роли признанного мирового лидера. Сторонники подобного направления, прежде всего американские либеральные теоретики, окрестили свой подход «либеральным Левиафаном»**. Обращает на себя внимание следующее: эти теоретики уже не считают, как десяток лет назад, что процессы глобализации, десуверенизации и детерриториализации ведут к установлению «глобального правления» под руководством международных организаций. Напротив, они полагают, что, пока такое правление не будет отлажено, «либеральный Левиафан» США должен будет играть роль временного сторожа и гаранта того, что процесс либерализации международного порядка не будет повернут вспять конкуренцией держав за ресурсы, этнорелигиозными конфликтами, угрозой терроризма и прочими вызовами.

Эту позицию можно рассматривать как новую идеологию американского превосходства. В то же время ряд теорий и подходов МО, не связанных с политическими и идеологическими заказами, также говорит в пользу инерционного сохранения американского мирового лидерства. Дело не только в бесспорной военной и научно-технологической мощи США, но и в том, что значительное число государств и других акторов международной системы остается прагматически заинтересовано в сохранении американского «лидерства». Даже те политики и страны, где принято критиковать американские порядки и внешнюю политику, полагают, что альтернативы США — будь то Китай или группа великих держав — менее благоприятны для международной стабильности и представляют значительный риск. Англичане говорят: «…the devil you know», что в вольном переводе означает: из вариантов зла предпочитаешь то, с которым привык иметь дело. Иллюстрацией подобной позиции служит отношение к американскому доллару. Несмотря на то что США многие годы являются мировым должником, а не банкиром, зарабатывают на печатании долларов и считаются основным виновником мирового финансового кризиса 2008 г. и его последствий, многие продолжают считать мировой валютой доллар, а не юань, продолжают покупать доллары и американские ценные бумаги и де-факто вручать в руки американской Федеральной резервной системы (центрального банка страны) роль неформального регулятора мировых финансов.

Еще одним важным фактором для международного консенсуса, который предпочитает видеть США, а не Китай или какую-либо коалицию держав в роли мирового лидера, является так называемая американская мягкая сила. Концепция, которую выдвинул в начале 1990-х годов гарвардский профессор, а в прошлом дипломат и государственный деятель Джозеф Най, подразумевает не только чрезвычайное глобальное воздействие американской визуальной и массовой культуры, не только притягательность мифа «американской мечты» для миллионов простых людей и не только радости американского потребительства. Речь идет о комплексе декларируемых США идеалов, о прокламируемой идентичности «друга народов и свободы». Даже несмотря на то, что эти идеалы и эта идентичность часто расходятся с практикой, для массового сознания США по-прежнему во многом остается страной динамизма и возможностей, открытой для иммигрантов со всего мира и признающей право всех, даже самых малых, стран на национальное самоопределение. Для политических элит небольших и средних стран США остается страной, которая может не только подчинить того или другого своей воле, но и взять под защиту, открыть свои рынки, защитить «слабого» от посягательств других великих держав или мелких агрессоров. Подобный имидж, пусть и подорванный за последние годы, все же дает в руки американской политики то, чего пока нет в руках лидеров Китая. Последнее десятилетие показало, что, когда перед странами Юго-Восточной Азии встает дилемма, попасть в орбиту Китая или полагаться на протекцию США, они почти без колебаний выбирают последнее — даже если идет речь о странах, таких как Вьетнам, которые в прошлом немало пострадали от американского военного вмешательства и долгие годы были в составе антиамериканского блока.

Наконец, еще одним свидетельством сильной инерции в пользу сохранения американского лидерства является то, что Китай по-прежнему, несмотря на свою быстро растущую мощь, не торопится претендовать на позиции альтернативного полюса силы и продолжает развиваться согласно старой доктрине Дэн Сяопина, которая ставит акцент на «развитии для себя» и воздерживается от увлечения ролью глобального управляющего, мирового полицейского или какой-либо другой международной ролью, выходящей за рамки непосредственных интересов китайской экономики и безопасности.

Третий вывод из материалов сборника — растущая неоднозначность оценок управляемости современного мира и роли таких факторов, как демократизация и воздействие на нее информационных сетей и распространения некоммерческих организаций (НКО). Сторонники либеральных подходов к МО надеются, что распространение Интернета и социальных сетей, таких как Facebook и Twitter, придаст новый импульс процессам демократизации. Эти люди приветствовали «арабскую весну» и серию других революционных событий, произошедших в Тунисе, Египте, Ливии и ряде других арабских государств Северной Африки и Ближнего Востока. Трудно спорить с тем, что виртуальные социальные сети и новые методы мгновенной социальной мобилизации, продемонстрированные в ходе «арабской весны», привносят новый элемент в международные отношения, не говоря о внутриполитических процессах. Даже в Китае, где Интернет находится под сильным контролем государства, интернет-сообщества начали борьбу с коррупцией, процветающей среди правительственных и партийных чиновников. Однако воздействие Интернета и новых социальных сетей на политические процессы остается новым и неизученным, а их эффекты — неоднозначными. Либеральные мечты о том, что социальные сети создадут новые «глобальные», транснациональные идентичности, способные ослабить чувства национальной и государственной принадлежности, пока не сбываются. Вместе с тем транснациональные интернет-сети порождают не только рациональные и позитивные проявления, но и агрессивно-иррациональные. Яркий пример тому — активность исламистских экстремистских сетей и их способность рекрутировать добровольцев для идеологически обоснованного насилия и террористических актов.

Распространение и роль НКО, еще недавно не вызывавших никакой критики в англоязычном поле исследований по МО, также начинает вызывать все больше вопросов. Сторонники либеральных подходов продолжают утверждать, что при благоприятных обстоятельствах НКО превратятся в наиболее важных и эффективных акторов МО. Они утверждают, что НКО из-за своих скромных размеров, сетевого построения и высокой мотивации активистов превосходят неповоротливые бюрократические государственные структуры. Также либеральные теоретики утверждают, что НКО более демократичны, «ближе к людям» и лучше реагируют на потребности и проблемы, возникающие в разных частях мира. Наконец, сторонники либеральных подходов считают, что НКО более прозрачны и менее коррумпированы.

Так ли это? Как говорится, жюри еще не вынесло своего решения по этому вопросу. Во-первых, встает вопрос о некоррумпированности и прозрачности этих НКО и других негосударственных (меж- и надгосударственных) акторов международных отношений. Коррупция и забюрократизированность международных организаций, прежде всего ООН, является притчей во языцех уже многие десятилетия, и все попытки улучшить ситуацию путем реформ дали весьма ограниченные результаты. Ситуация с НКО лучше, но не столь безоблачна. Зависимость многих НКО от крупных фондов задает условия строгой отчетности, но ряд НКО финансируется частными донорами и массовым сбором пожертвований (в последнее десятилетие преимущественно через Интернет), что уже делает прозрачность и отчетность весьма проблематичной.

Во-вторых, встает проблема демократичности и политической легитимности всего сектора НКО. ООН и другие международные организации по крайней мере имеют легитимность, которая создается их членами, суверенными государствами. Позиционируя себя в качестве активистской международной элиты преимущественно с либеральными целями и гуманитарными задачами, НКО не имеют никакого «политического мандата», кроме весьма эфемерного, по сути дела плебисцитарного, одобрения своей деятельности некоей «общественностью». Руководителей НКО никогда никто не выбирал (разве только иногда узким кругом сотрудников), и элемент меритократического элитаризма среди их кадров подменяет, по крайней мере на словах, политическую репрезентативность. Большинство НКО уважает законы стран, где они действуют, но есть и тенденция ставить себя над этими законами. НКО WikiLeaks и ее лидер Дж. Ассанж своей неоднозначной деятельностью бросили вызов не только монополии государств на секретную информацию, но и самой возможности для государств вести дипломатические отношения и собирать информацию без большого риска разоблачений секретов. Наконец, НКО и различные международные организации могут не столько реагировать на реальные международные проблемы, гуманитарные кризисы и прочее, сколько с помощью умелых пиар-кампаний в сотрудничестве с симпатизирующими им журналистами создавать ситуации, требующие их вмешательства. Иными словами, формируется эффект «самопризвания» на международную арену в качестве организаций, альтернативных якобы неэффективным или нежелающим решать проблемы государственным лидерам и чиновникам.

В целом приходится констатировать, что ни ООН, ни другие международные организации, ни НКО не способны в настоящее время заместить собой роль суверенных государств (что подкрепляет наш первый вывод).

Четвертый и последний вывод говорит о новой популярности неомарксистских и других подходов, рассматривающих МО с точки зрения социально-экономических конфликтов, порождаемых современным капитализмом и неравенством. Если до кризиса 2008 г. статьи видных сторонников «миросистемного подхода» о «капиталистическом хаосе» вызывали порой насмешку и недоумение, теперь они внушают уважение и привлекают внимание. Центральной и благодатной темой для сторонников конфликтных теорий и подходов оказалось явное противоречие между глобализированной экономикой и социальным прогрессом, между повесткой финансового и технологического успеха, в целом конкурентного успеха, с одной стороны, и сохранением и увеличением социального капитала, прежде всего качества человеческого общества, с другой. Глобализация, утверждают сторонники конфликтных подходов, с неизбежностью ведет к ослаблению не только индустриального, но и послеиндустриального «среднего класса» в США и других ведущих странах западного мира. Обострение конкуренции в условиях дерегулированных или нерегулированных рынков порождает относительное снижение заработной платы и ухудшение положения массовых категорий рабочей силы, особенно в производственной сфере. Национальные элиты превращаются в «глобализированные», т.е. не несущие никакой ответственности за социальные контракты внутри отдельной страны, перед рабочими и «средним классом» этой страны. Все их интересы, помыслы и карьеры связаны с транснациональной свободой для капиталов, товаров, услуг и их собственных карьер.

Сторонники феминистского направления в МО, столь активные в 1990-х годах, в последнее десятилетие несколько утратили свой запал. Феминистки по-прежнему утверждают, что все практики международных отношений отражают «маскулинные», опасные и отжившие установки. Но феминистские исследования и их выводы не отвечают на главные вызовы современных МО — как реагировать на кризис глобальных финансов, что делать с кризисом Евросоюза, как отвечать на региональную нестабильность, «арабскую весну» и вызов международного терроризма. Феминистским теоретикам предстоит более четко объяснить, чем «феминные» установки могут обернуться в конкретной практике международных отношений.

В заключение: наш выбор и анализ литературы, относящейся к современным международным отношениям, не претендует на безошибочную объективность и не исчерпывает богатства современной литературы по международным отношениям. Мы надеемся, однако, что представленные публикации стимулируют российских ученых к активному диалогу с зарубежными коллегами и использованию российских подходов и идей в изучении международных практик.

В. Зубок, Э. Ширяев

Раздел 1

Современное развитие науки о международных отношениях

Открывая раздел

П. А. Цыганков

Западные исследования международных отношений: состояние и тенденции

Введение

Публикуемые в предлагаемой вниманию российского читателя книге переводы статей зарубежных ученых-международников отражают как современное состояние науки — ее центральные достижения и проблемы, прорывы и слабости, трудности и перспективы, — так и наметившиеся в настоящее время тенденции дальнейшей эволюции и, возможно, самого существования теории международных отношений как самостоятельной области социально-политического знания. Мы находим здесь определенный, хотя, конечно же, далеко не полный срез основных течений — мейнстрима современной международной теории, представленного известными именами ученых и их трактовкой современного состояния и тенденций в исследовании международных отношений и мировой политики.

1

Авторы принадлежат к разным школам международно-политической науки. Так, Стивен Уолт — один из учеников и последователей основателя неореализма Кеннета Уолтца. Он приобрел авторитет в академических кругах уже в конце 1980-х годов после публикации книги «The Origins of Alliances»1, в которой предложил дополнить теорию баланса сил теорией баланса угроз. Согласно последней, степень, в которой государство угрожает другим, есть продукт его совокупной силы, географической близости, наступательной способности и агрессивности его намерений. При этом важное значение имеют не столько декларации и даже не реальные намерения государств или их союзов, угрожающие интересам других государств или союзов, сколько восприятие их поведения в качестве такового. В 2006 г. в соавторстве с видным сторонником наступательного реализма Джоном Миршаймером Уолт опубликовал встретившую неоднозначные отклики статью о влиянии на внешнюю политику США существующего в стране влиятельного произраильского лобби. Оставаясь убежденным сторонником необходимости мирового превосходства Америки, Уолт вместе с тем последовательно критикует руководство страны за стратегические ошибки, способные помешать Соединенным Штатам оставаться державой номер один.

Идеи реализма в его неоклассической версии отстаивает и Джек Снайдер. Подобно Уолту, он является сторонником гибкой формы американского превосходства («консенсусного доминирования»). Его перу принадлежат многочисленные работы по вопросам войны и мира, гегемонии и империи, демократии и насилия. В опубликованном в 2012 г. сборнике «Power and Progress: International Politics in Transition»2 он возвращается к критике стратегии демократизации авторитарных государств, настаивая на неоднозначности так называемого «закона Дойла» и на склонности «демократизирующихся» режимов к вооруженным конфликтам. Что касается теории международных отношений, то в последние годы, наряду с анализом ее современного состояния, соотношения с внешнеполитической практикой и других вопросов, его внимание привлекают проблемы, связанные с ролью так называемых универсальных ценностей. В этой связи Снайдер рассматривает универсализм западной либеральной традиции как препятствие для политических преобразований в ином социокультурном контексте, которое может быть преодолено на пути прагматической стратегии. Подобная стратегия требует учета интересов потенциальных противников реформ, укрепления позиций групп, проявляющих личную заинтересованность в демократии или верховенстве правовых норм. Демократические преобразования должны быть основаны на этических ценностях конкретной культуры и предполагают решение таких причин нарушений прав человека, как бедность, неграмотность, вооруженные конфликты и слабость государства.

Известные британские теоретики международных отношений Барри Бузан и Ричард Литл прошли эволюцию от неореализма в его европейской версии до конструктивизма либерального толка в копенгагенском прочтении. Будучи приверженцами плюралистического подхода к изучению международных отношений, близкого к традициям Английской школы, они стремятся переосмыслить ее идеи о становлении в рамках анархической системы международных отношений общества государств, разделяющих общие правила, нормы и ценности. Указанные идеи авторы делают своего рода исходным пунктом для обоснования положения об эволюции международных отношений в направлении «зрелой анархии» и «мирового общества». С этой точки зрения международная система характеризуется сочетанием созревающей анархии в мире в целом и остатками незрелой анархии в его отдельных регионах, принимающей форму постоянной борьбы за доминирование. Поэтому в ее изучении могут оказаться полезными положения классического реализма и неореализма и объяснительная методология, опирающаяся на детерминистские подходы. Однако этих подходов по меньшей мере недостаточно для исследования международного общества государств, основанного на их идентичностной близости и институализации общих интересов. Здесь гораздо более уместной станет совместимая с основными концептами современного конструктивизма понимающая методология, восходящая к идеям Гроция и философии рационализма. Что же касается идеи мирового общества, то она связана с таким понятием Английской школы, как революционаризм, или с кантианством и свойственным для него апеллированием к универсальному правовому долгу и приоритетом индивидуальных свобод над интересами и целями государств. При этом Бузан и Литл настаивают на необходимости совмещения всех элементов постулируемой ими триады для изучения международных отношений как единого процесса.

Умеренной версии реализма близок и Фред Холлидей, профессор Лондонской школы экономики (ниже публикуется печатная версия его прощальной лекции в этом качестве). В то же время определенный отпечаток на проблематику его научного творчества наложило увлечение в ранние годы марксизмом. В частности, это отразилось на исследовании трех версий интернационализма, который он определяет как «обширную совокупность идей, настолько же неопределенных, как и их противоположность — национализм, и тем не менее повлиявших на серьезные учения по международным вопросам прошлых двух-трех столетий, очевидно присутствующих в современном мире». А приверженность методологии и подходам политической социологии международных отношений позволила ему поднять — во многих случаях раньше, чем это сделали конструктивисты, — такие проблемы, как все более актуальная в наши дни значимость социальных революций в истории и формировании международной системы; «темная» сторона глобализации; культура и язык; и, наконец, гендерный вопрос как занимающий все еще незаслуженно малое место в международных исследованиях.

Бет Симмонс — президент Ассоциации международных исследований, профессор Гарвардского университета и директор Центра международных отношений, специалист в области международного права, международной политэкономии и социологии международных отношений. Ее работа «Who Adjusts? Domestic Sources of Foreign Economic Policy During the Interwar Years, 1924–1939» была признана Американской ассоциацией политической науки лучшей книгой 1994 г., а в 2010 г. другая книга Симмонс, «Mobilizing for Human Rights: International Law in Domestic Politics», отмечена премией Вудро Вильсона и другими престижными наградами. В сфере ее научных интересов находятся развитие международных правил защиты и поощрения прямых иностранных инвестиций, сотрудничество в области международного права, содействие распространению прав и свобод человека через международные и внутренние законы и политику. В исследовательских подходах она близка взглядам сторонников взаимозависимости и либерального институционализма.

В методологическом плане перечисленные выше авторы придерживаются скорее так называемых традиционных подходов, опирающихся на анализ источников и литературы, исторические примеры и аналогии, различные виды наблюдения. Они основываются на положениях нормативной или эссенциалистской политической теории, а в плане методологии опираются на интуитивизм и нацеливают научный поиск на дедуктивные методы доказательства формулируемых гипотез. Методы эссенциалистских теорий в основе своей направлены на понимание, т.е. выяснение значения и роли исследуемого объекта в международной политике.

Другая группа авторов публикуемых статей принадлежит к сторонникам научных или строгих методов исследования, которые опираются на детерминистский подход, направленный на объяснение изучаемых объектов. В этих целях они применяют критерии верифицируемости и/или фальсифицируемости (опровергаемости) получаемых результатов эмпирическими данными. Они широко используют не только данные, но и методы естественных и точных наук, антропологии, археологии и даже приматологии. Широкое применение находят формальные методы, в частности моделирование. Так, уже в 1960-х годах для анализа таких проблем, как гонка вооружений между супердержавами, сдерживание путем ядерного устрашения и балансирования на грани войны, контроль над вооружениями, торговые переговоры, сотрудничество между государствами и т.п., использовались прогностические модели, основанные на теории игр. При подобном подходе международные акторы рассматриваются как рациональные игроки: каждый из них исходит в своей политике из собственных интересов и в то же время учитывает то, что, по его мнению, будут делать другие.

Ниже публикуется статья Брюса Буэно де Мескиты, который уже с 1970-х годов известен рядом успешных прогнозов политических событий, сделанных путем компьютерного моделирования на основе теории игр. Буэно де Мескита консультирует Барака Обаму, состоит в должности штатного консультанта ЦРУ, к его мнению прислушиваются известные экономисты^3. ЦРУ утверждает, что точность его прогнозов достигает 90%4. Буэно де Мескита исходит из того, что политические акторы остаются людьми и, какие бы социальные или политические институты (государство, международная организация, НКО, ТНК и т.д.) они ни представляли, действия их мотивированы личными интересами (рациональными целями): соображениями карьеры, богатства, власти и т.п. При этом политический актор имеет четкое представление о формулируемых им целях и опирается на полную свободу действий в их достижении. «Таким образом, — утверждает Буэно де Мескита, — предположение о рациональности распространяется как на изучение целей, так и на идентичность акторов, преследующих эти цели. Оно ограничивает только то, как акторы выбирают действия, данные их желания и верования».

Сторонниками теории рационального выбора являются также Барбара Коременос, Чарльз Липсон и Дункан Снайдел — авторы работы «Рациональный проект: Взгляд назад, чтобы идти вперед». В традициях модернистов 1960-х годов они активно включают в поле международных исследований внутриполитические процессы и внутреннюю политику, исходя из убеждения, что государство — не более чем абстракция, поэтому его поведение может быть понято только как совокупность многообразных и противоречивых интересов различных политических и общественных групп, а также отдельных лиц. Авторы поставили цель исследовать вопрос о причинах различий в способах организации и деятельности международных институтов на основе пяти переменных: членство, область действия, степень централизации задач, субъекты осуществления контроля в рамках института и, наконец, его гибкость в приспособлении к меняющимся обстоятельствам. «Мы прибегли к теории рационального выбора, — пишут они, — для разработки ряда проверяемых и опровергаемых гипотез… проверили эти предположения в конкретных областях военной безопасности, мировой экономики и охраны окружающей среды». Главный вопрос, который они перед собой ставят, — как именно определенные характеристики институтов способствуют сотрудничеству? Авторы признают, что окончательного ответа на этот вопрос их работа не дает, поэтому предлагают развернуть широкую научную дискуссию по рассматриваемой проблеме, которая могла бы приблизить к искомому ответу. Но существует ли его достаточно полная версия, которая могла бы продвинуть сотрудничество в международных отношениях на пути их усовершенствованной институализации?

Энтони К. Лопес, Роуз Макдермотт и Майкл Банг Петерсен считают центральной проблемой международных отношений модель конкуренции и агрессии между политическими группами, какими и являются отдельные государства. В этом они ссылаются на высказанное Робертом Гилпином реалистское положение: «В условиях ограниченности ресурсов и конфликтности люди выступают в роли “племенных видов”, которые противостоят друг другу на уровне коалиций». В качестве объяснения постоянства и многообразия проявлений данного явления авторы предлагают теорию коалиционной психологии. Подобно Фукидиду и Буэно де Меските, они выводят ее из неизменности человеческой природы, однако в отличие от первого опираются на новейшие достижения науки, а в отличие от второго (и модели рационального актора) — пытаются найти причины (и, соответственно, формулировать прогнозы) на пути эмпирического изучения анцестральной среды обитания, способные, по их мнению, в сочетании с «целевым анализом» находить критерии способности к развитию психологической адаптации и объяснять причины в том числе и нерационального поведения агрессивных политических групп, в частности государств. Интересно и то, что авторы настаивают на операциональности широко раскритикованного восприятия международных игроков (в том числе государства, группы индивидов и т.п.) как унитарных акторов: «Современная психология наделена эвристическим потенциалом, который для упрощения понимания низводит группы до унитарных акторов».

Коалиционная психология дополняет как подход сторонников рационального проекта, так и теорию рационального выбора Буэно де Мескиты и в то же время частично уточняет, смягчает и даже местами опровергает присущую им определенную категоричность. Ее суть в том, что многие «иррациональные» решения необязательно являются результатом общих ограничений человеческого познания (таких, как ограниченная рациональность). Скорее, они могут отображать активацию весьма сложных механизмов обработки информации, функционирующих на основе предположений, которые, вполне вероятно, уже не соответствуют реалиям современной жизни, но сохраняются в нашем сознании в качестве фактически неизменных моделей реакции биологических особей на изменения окружающей среды (входную информацию). При этом объяснение поведенческой вариативности в эволюционной психологии как следствия взаимодействия универсальных психологических механизмов с изменяющимися условиями окружающей среды не противоречит объяснению агрессивности поведения как следствия других эволюционных процессов, таких как генетическая мутация и дрейф, которые изучались, в частности, Конрадом Лоренцем, а дополняет его. По мнению авторов, «эволюционная психология способна дать ясные, опровержимые, ожидаемые прогнозы политического поведения людей. В основном эти выводы относятся к третьей группе прогнозов (т.е. прогнозов о модели поведения) и вряд ли спрогнозируют конкретное время или факт наступления события».

2

При всех различиях методологических подходов, используемых методов и исследовательской проблематики публикуемые статьи отражают и то общее, что волнует авторитетных представителей современной теории международных отношений (ТМО), и то, каким они хотели бы видеть ее дальнейшее развитие. Поскольку представленные публикации охватывают достаточно продолжительный период (1998–2011 гг.), мы можем судить о тенденциях в осмыслении международных реалий, эпистемологических проблемах ТМО и круге вопросов, поднимаемых англосаксонскими авторами. В этом контексте можно выделить несколько концептуальных проблем, представляющихся важными для развития теории.

Первая касается предметного поля ТМО. Здесь мы видим озабоченность, с одной стороны, возможной утратой ее специфики и автономии в связи с постоянным расширением проблемного поля, а с другой — с отсутствием так называемой Большой или Метатеории в духе валлерстайновской мир-системной теории. Как подчеркивают Бузан и Литл, узкое понимание сводит международные отношения к межгосударственным, а учет новых явлений делает внешние границы дисциплины нечеткими. С их точки зрения, тмо должна, во-первых, преодолеть евро- и западоцентризм, а во-вторых, разрушить междисциплинарные перегородки, отделяющие ее от политологии, экономики, социологии, истории и других наук, используя в этом отношении пример эвристического потенциала мир-системного подхода Иммануила Валлерстайна. Кроме того, методологический плюрализм требует возрождения традиций Английской школы — совмещения теоретических позиций в преодолении войны парадигм.

Напротив, Фред Холлидей настаивает на традиционной точке зрения: субдисциплины ТМО, в том числе и основные теоретические школы, должны быть сохранены. Вместе с тем, по его мнению, к ним должно добавиться исследование новой проблематики: все еще не вызывающего достаточного внимания гендерного измерения международных отношений; значения социальных революций; культуры и языка; «темной стороны» глобализации. Однако, в свою очередь, это не может не «утяжелять» исследовательские задачи дисциплины, расширяя границы ее предметного поля едва ли не до полного размывания. В любом случае речь, по-видимому, идет об активно обсуждаемой едва ли не с самого появления ТМО незавершенности формирования ее предмета, вызывающей явную неудовлетворенность профессионалов.

В тесной связи с этой проблемой предметного поля находится и уже упомянутый выше вопрос о методологии и методах исследования (и более широко — об используемых исследовательских средствах) международных отношений. Здесь мы имеем дело с продолжением «мерами затухающего и мерами возгорающегося» на протяжении последних шестидесяти с лишним лет спора об эффективности и уместности так называемой теории рационального выбора. Ее отстаивают ряд представленных в нашей книге авторов (Буэно де Мескиты, Коременос, Лопес и др.), склонных к использованию методов наук, которые, как правило, не относятся к социальным дисциплинам. Другие, со своей стороны, продолжают считать, что «академические исследования не должны стремиться к жесткому понятию научности, присущему позитивизму» (Холлидей). Скептически относится к методу рационального выбора и Уолт. С его точки зрения, хорошая теория должна быть завершенной, а у Буэно де Мескиты нет ответа на вопрос, когда лидеры приходят к решению. В свою очередь, сторонники рационального проекта солидаризируются с известным конструктивистом Александром Вендтом в том, что любой подобного рода подход неизбежно включает в себя нормативный инструмент. По мнению Коременос, Липсона или Снайдела, рациональный проект, тем не менее, привносит некоторые преимущества в нормативный анализ. Эти преимущества они видят в соединении нормативных и рациональных проектов, с чем трудно спорить, — особенно если принимать во внимание масштабность и специфику исследуемого объекта.

Еще один из «проклятых вопросов» теории международных отношений, который поднимают практически все авторы публикуемых статей, — это вопрос о пользе или вреде межпарадигмальных споров. Здесь авторы публикуемых статей далеки от единодушия. Так, Бузан и Литл полагают, что подобные споры приводят к фрагментации и секторной узости науки о международных отношениях. Уолт и Снайдер, напротив, считают, что конкурентный подход полезен. Различие в позициях и взаимная критика — хорошая проверка каждой из парадигм: хотя ни одна из них не дает полного знания, но, зная все, мы лучше подготовлены (Уолт). Поэтому самым благоразумным курсом является использование взглядов каждой из трех теоретических традиций в качестве проверки иррационального изобилия других (Снайдер). Оставаясь умеренным реалистом и полагая некоторые альтернативы реализму неубедительными и слишком туманными, Холлидей также выступает против доминирования реализма в исследовании международных реалий и призывает принимать во внимание важность альтернативных подходов. Наконец, коалиционные психологи исходят из того, что границы парадигм нежесткие и оставляют достаточно простора для интеллектуальных маневров… Что же касается представителей рационального проекта, с их точки зрения данный вопрос не имеет того значения, которое ему придается: сторонникам соперничества парадигм свойственно преувеличивать антагонизм различных подходов и игнорировать их взаимодополняемость, считают они. «Наша цель, — пишут они, — состоит в понимании мира, а не в праздной победе над другими теориями». Близких позиций придерживается и Буэно де Мескита.

Практически все публикуемые авторы затрагивают и проблематику государства. Наблюдаемое с конца 1960-х годов массовое вторжение негосударственных акторов в мировую политику породило оживленную теоретическую дискуссию о меняющейся роли государства в мировой политике. Начатая работами Джозефа Ная и Роберта Кохейна еще в 1970-х годах, она получила особенно бурное развитие в 1990-х, когда публикуется множество трудов о вытеснении государств на второстепенные роли в мировой политике, об их ослаблении, упадке и даже отмирании под натиском транснациональных акторов^5, о «реванше гражданского общества» над государством и о формировании «глобального гражданского общества»6, о моральном превосходстве «альтруистических» НКО над государствами-«эгоистами»7... Ряд исследователей, впрочем, утверждает, что подобные взгляды не имеют под собой серьезной основы и оторваны от действительности^8.

Публикуемые статьи показывают, что как вышеуказанная проблематика, так и дискуссия не исчезли, а в чем-то даже обострились в 2000-х годах, наполняясь в то же время и новым содержанием. Так, например, проблематику государства, управления и гражданского общества затрагивает Бет Симмонс. Говоря о глобальной информатизации, она напоминает, что вопрос ее влияния на возможности государства в отношениях с обществом поднимался теоретиками взаимозависимости уже в конце 1960-х годов, а в 1990-х обсуждался вопрос об упадке экономической автономии государств в связи с глобализацией экономики. В обоих случаях, как и во время более ранних информационных революций, например изобретения книгопечатания, «информационное поле битвы» не остается односторонним, так как правительства имеют не меньше возможностей, чем их негосударственные оппоненты.

В свою очередь, представители коалиционной психологии, не отрицая важности других акторов, подчеркивают: «Государства формируют почти все важные институты, и для простоты мы ограничиваем наш анализ ими». Буэно де Мескита также считает, что, «по-видимому, есть причины верить государственно-центричным представлениям, иначе они не имели бы столь многочисленных сторонников и столь длинной истории». В то же время его модель рационального исходит из эгоизма личных интересов акторов, в роли которых могут выступать не только государства, но и многонациональные негосударственные действующие лица, социальные группы или конкретные индивиды.

С другой стороны, межгосударственная система, утверждают Бузан и Литл, не может рассматриваться как вечная с точки зрения времени и места. Они настаивают на необходимости исторического подхода: межгосударственной системы не было до XVII в., и вполне возможно представить, что ее не будет в дальнейшем. А для ответа на вопрос, что появится на ее месте, надо, по их мнению, вернуться к понятию империи. Во-первых, необходимо пересмотреть содержание данного понятия, не отказываясь от рассмотрения империй как своего рода типа международных систем. Во-вторых, обращаясь к наследию Английской школы, они призывают не отказываться от представления об эволюции международных отношений как пути от международной системы через международное общество к мировому обществу.

Подчеркивая, что реализм в многообразии его версий не случайно остается доминирующей парадигмой в ТМО, Фред Холлидей отстаивает необходимость расширения проблематики типов интернационализмов, гендера и т.п. и тем самым призывает к выходу за традиционные рамки реалистской проблематики, включая государство. Ту же мысль мы находим у Стивена Уолта. Утверждая, что реализм, скорее всего, останется наиболее полезным инструментом в изучении международных отношений, он в то же время подчеркивает, что реалистская парадигма не дает объяснения всему, поэтому анализ с позиций реализма всегда должен дополняться либеральными и конструктивистскими исследованиями. Таким образом, в области рассматриваемой проблематики наметился явный компромисс, преодоление манихейских подходов, что, разумеется, не случайно: события мировой политики не оставляют места для односторонних позиций. Отсюда вывод о том, что и в будущем, как утверждает Уолт, роль государства, вероятно, останется важной темой научных исследований.

Заключение

Как уже говорилось в самом начале, публикуемые здесь статьи дают неполный срез течений американской, а тем более — англосаксонской международно-политической мысли. Разумеется, палитра международных исследований в США и Великобритании гораздо более многокрасочна, состав ученых, включающий сотни и сотни сторонников различных исследовательских школ и течений, — намного шире, а спектр исследуемых тем и проблематик — значительно богаче. Вместе с тем работы многих из публикуемых в этой хрестоматии авторов значительно реже переводились на русский язык и потому относительно меньше известны широкой отечественной публике, по сравнению, например, с работами таких ученых, как Джозеф Най, Роберт Кеохейн, Збигнев Бжезинский, Генри Киссинджер, Александр Вендт, Иммануил Валлерстайн и многие другие. При этом они достаточно репрезентативны не только в том, что отражают современное состояние и тенденции в исследовании международных отношений и мировой политики, но и в присущем (прежде всего, американским исследованиям) прагматизме. Иначе говоря, независимо от концептуальных предпочтений и используемых методов, публикуемые в настоящей хрестоматии работы объединяет убежденность в способности научного знания укреплять позиции США и их союзников в мире.

Не случайно одной из главных проблем, волнующих авторов, остается соотношение теории и внешнеполитической практики США. Стивен Уолт прямо ставит вопрос: какой вклад может внести теория в практику внешней политики, и, объясняя причины возрастающего, по его мнению, разрыва между ними, формулирует конкретные рекомендации, что должно быть сделано для преодоления сложившейся ситуации. Ненадежные теоретические ориентиры, подчеркивает Джек Снайдер, ведут к упрощенным представлениям о том, как вызвать изменения, скажем, при вторжении в Ирак… Хорошую теорию высказывают близкую мысль Бузан и Литл, помимо всего, должна отличать полезность рекомендаций. А работы Буэно де Мескиты, сторонника рационального выбора актора, как и приверженцев рационального проекта (Коременос, Липсон, Снайдел), прямо нацелены на формулирование именно таких рекомендаций.

Объектом внешней политики США и все в большей мере ЕС является весь мир. Значение и вес других государств, их национальные интересы, безопасность, стабильность, экономическое развитие, традиции, организация внутренней жизни, социокультурные ценности и т.д. — все это измеряется степенью их присоединения к глобальным (западным) тенденциям. Понятно, что в таком контексте публикуемые материалы представляют для нас двойной интерес. С одной стороны, важно понимать, что мы имеем дело с представителями западной (а по существу — американской) школы международных исследований, которая на сегодняшний день является наиболее продвинутой, плодотворной и развитой. С другой стороны, принимая во внимание все ее достижения, важно также осознавать, что американская (и в целом западная) международная теория не является универсальной. Несмотря на то что нередко ее именно такой и представляют, она отражает социокультурный контекст и приоритеты одной — хотя и наиболее развитой — части мира. Помимо задач теоретического, эпистемологического, культурного характера она выполняет и вполне определенную прагматическую и идейную миссию: научное обеспечение собственной внешней политики и распространение западных ценностей.

Отсюда для отечественных международников вытекает необходимость внимательно следить за достижениями западной международно-политической мысли, перенимать все самое передовое, иначе говоря — продолжать учиться у ее наиболее видных представителей. Вместе с тем для нас важны выявление и артикуляция потребностей практики внешней политики собственной страны и выработка собственных концептуальных подходов, отвечающих этим потребностям. В этом миссия и ответственность российских международников.

Примечания

1 Walt S. M. The Origins of Alliances. Ithaca; N.Y.: Cornell University Press, 1987.

2 Snyder J. Power and Progress: International Politics in Transition. N.Y.: Routledge, 2012.

3 См.: Сурин Д. Не игрушки // Итоги. 2010. № 24 (731). [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.itogi.ru/paradox/2010/24/153465.html.

4 Уолш К. Будущее глазами Нового Нострадамуса // inoСМИ.ru. 2009ю 24 октября. [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://inosmi.ru/usa/20091024/156421425.html.

5 См., напр.: Talbott S. Globalization and Diplomacy: A Practitioner’s Perspective // Foreign Policy. Fall 1997. Issue 108.

6 См., напр.: Florini A. M. The Third Force. The Rise of International Society. Washington; Carnegy Endowment for International Peace, 2000; Schechter M. G. The Revival of Civil Society: Global and Comparative Perspectives. N.Y.: St. Martin’s Press, 1995.

7 Bertrand Badie. De la souveraineite2 a1 la capacite2 de l’État / Marie-Claude Smouts (dir.). Les nouvelles relations internationales: pratiques et the2ories. Paris: Presses de Sciences Po, 1998. Р. 46–50.

8 См., напр.: Non-State Actors in World Politics / William Wallace, Daphne Josselin (eds). Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2002. Р. 36–37; Smouts M.-C., Battistella D., Vennesson P. Dictionnaire des relations internatiоnales. Approches. Concepts. Doctrines. Paris: Dalloz, 2003. Р. 379; Samy Cohen. La re2sistance des États: La de2mocratie face aux de2fis de la mondialisation. Paris: Editions du Seuil, 2003. Р. 53–54; Гай Питерс Б. Глобализация, управление и его институты // Отечественные записки. 2004. № 2 (16). [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.strana-oz.ru/?numid=17&article=808.

Основные тенденции развития
дисциплины в начале XXI века

Стивен Уолт

Международные отношения:
мир один, теорий много***

Зачем людям, определяющим политический курс и претворяющим его затем в жизнь, нужны исследования ученых в области международных отношений? Те, кто управляет внешней политикой, часто игнорируют теоретиков (и нужно признать, что нередко на то есть веские основания), но между абстрактным миром теории и реальным миром политики неизбежно существует связь. Нам нужны теории, чтобы придать смысл тому огромному потоку информации, который обрушивается на нас ежедневно. Даже те политики, которые пренебрегают теорией, должны при принятии решений опираться на собственные (часто несформулированные) идеи об устройстве мира. Трудно разработать эффективную стратегию, если чьи-то базовые, организационные принципы ошибочны, равно как и сложно построить работающие теории без достаточных знаний о реальном мире. Все используют теории, знают они об этом или нет, и разногласия по поводу политического курса, как правило, коренятся в более глубоких расхождениях в вопросе об основных силах, формирующих международные отношения.

Возьмем, к примеру, текущие споры о том, как реагировать на Китай. С одной точки зрения, восхождение Китая на мировой арене — самый последний пример тенденции к тому, что набирающие мощь державы меняют соотношение сил в мире потенциально опасным способом, в частности потому, что вместе с их влиянием растут и амбиции. С другой точки зрения, в будущем решающее значение для Китая будет иметь следующее: изменится ли поведение страны в результате интеграции в мировые рынки и (неизбежного?) распространения демократических принципов. Есть и еще одна точка зрения: отношения между Китаем и остальным миром будут определяться вопросами культуры и идентичности. Почувствует ли Китай себя (и почувствуют ли остальные) одним из членов мирового сообщества или же будет вести себя обособленно, требуя к себе особого отношения?

Точно так же по-разному выглядят споры о расширении НАТО в зависимости от того, какая теория берется за основу. С точки зрения «реалиста» расширение НАТО — это попытка распространить влияние Запада (далеко за пределы традиционной сферы жизненно важных интересов США) в период ослабления России, которая может вызвать резкую реакцию со стороны Москвы. С либеральной точки зрения такое расширение поможет укрепить зарождающиеся демократии в странах Центральной Европы и внедрить механизмы управления конфликтами НАТО в потенциально неспокойном регионе. Человек, имеющий третью точку зрения, может подчеркнуть важность включения Чехии, Венгрии и Польши в западное сообщество по обеспечению безопасности, члены которого разделяют общие ценности, что практически полностью исключает возможность войны.

Ни один подход не может объяснить всю сложность современной мировой политики. Однако при наличии целого арсенала противоречивых идей мы гораздо лучше подготовлены, чем при обладании одной общепринятой теорией. Конкуренция теорий позволяет выявить их сильные и слабые стороны, посодействовать их усовершенствованию и в то же время найти ошибки в традиционных научных знаниях. Нужно следить за тем, чтобы новаторский поиск преобладал над дрязгами, и при этом приветствовать и поощрять неоднородность мнений современных ученых.

Откуда берут свое начало теории?

Изучение международных отношений лучше всего описать как продолжительную конкуренцию между традициями реализма, либерализма и радикализма. Реализм выводит на первый план устойчивую склонность к конфликту между государствами. Либерализм предлагает пути смягчения таких конфликтных тенденций. Радикализм описывает как можно изменить всю систему государственных отношений. Границы между этими традициями весьма размыты, и целый ряд важный работ идеально не вписывается ни в одну из них. Однако споры внутри этих традиций и среди них во многом определили каждую дисциплину.

Реализм

Реализм был доминирующей теоретической традицией в период холодной войны. Этот подход изображает международные отношения как борьбу эгоистичных государств за власть и в целом пессимистически оценивает перспективы освобождения мира от конфликтов и войн. Доминирование реализма во время холодной войны объясняется тем, что он дает простое, но убедительное объяснение таким понятиям, как война, союзники, империализм, преграды для сотрудничества, и другим международным явлениям, а также тем, что центральный элемент реализма — соперничество — был главной чертой советско-американских отношений.

Конечно, реализм — это не одна теория. Взгляды реалистов значительно расширились за время холодной войны. «Классические» реалисты, такие, как Ганс Моргентау и Рейнгольд Нибур, полагали, что государства, подобно людям, обладают внутренним желанием доминировать над другими, что вынуждает их вести войны. Моргентау подчеркивал преимущества классической многополярной системы баланса сил и считал биполярное противостояние Соединенных Штатов и Советского Союза особенно опасным.

Напротив, теория «неореализма», выдвинутая Кеннетом Уолтцем, игнорировала человеческую природу отношений и концентрировалась на влиянии международной системы. По мнению Уолтца, международная система состоит из ряда великих держав, каждая из которых стремится выжить. Поскольку система анархична по своей природе (то есть нет центральной власти, защищающей государства друг от друга), каждой стране приходится выживать своими силами. Уолтц утверждал, что при таком условии более слабые страны будут уравновешивать более сильные вместо того, чтобы подстраиваться под них. В отличие от Моргентау он считал, что биполярная система более стабильна, чем многополярная.

Важным элементом, который вывел реализм на новый уровень, стала теория нападения и защиты, изложенная Робертом Джервисом, Джорджем Квестером и Стивеном Ван Эверой. Эти ученые утверждали, что война наиболее вероятна, когда страны могут легко захватить друг друга. Однако когда защита представлялась более простой задачей, чем нападение, то безопасность увеличивалась, стимулы к расширению падали, и могло развиваться сотрудничество. И если защита имела преимущество и страны могли отличать орудия нападения от орудий защиты, то тогда они могли приобретать средства для своей защиты, не представляя угрозы другим, тем самым смягчая последствия анархии.

По мнению таких «оборонительных» реалистов, страны просто стремятся выжить, и великие державы могут гарантировать себе безопасность путем образования союзов и оборонительных военных доктрин (как, например, доктрина ответного ядерного удара). Неудивительно, что Уолтц и другие неореалисты верили, что Соединенные Штаты занимали отличные позиции в смысле безопасности на протяжении большей части холодной войны. Больше всего они опасались, что США могут потерять все, чего добились, если займут во внешней политике слишком агрессивную позицию. Таким образом, под конец холодной войны мрачные размышления Моргентау о человеческой природе в реализме были отодвинуты на задний план, и зазвучали более оптимистичные нотки.

Либерализм

Главный вызов реализму был брошен большим семейством либеральных теорий. Одна ветвь либеральной философии утверждает, что в условиях экономического взаимодействия государства не захотят применять силу в отношении друг друга, так как война поставит под угрозу их благополучие. Вторая ветвь, которая часто ассоциируется с президентом Вудро Вильсоном, считает, что ключ к установлению мира на планете — распространение демократии. Они опираются на предположение, что демократические государства по своей сущности более миролюбивые, чем авторитарные. Третья теория, которая появилась совсем недавно, провозглашает: международные организации, такие как Международное энергетическое агентство и Международный валютный фонд, могут помочь обуздать эгоистичное поведение некоторых государств, побуждая их к отказу от быстрой прибыли в угоду более очевидным преимуществам длительного сотрудничества.

Хотя некоторые либералы высказывают идею, что новые транснациональные игроки, в частности многонациональные корпорации, постепенно забирают власть у государств, в целом в либерализме центральное место в международных отношениях отводится государствам. Все либеральные теории сходятся в том, что сотрудничество оказывает куда большее влияние на поведение государств, чем предлагает «оборонительная» версия реализма, но каждая из либеральных теоретических версий предлагает свое объяснение для этого влияния.

Радикальные подходы

До 1980-х годов главной альтернативой основным традициям реализма и либерализма был марксизм. Если реализм и либерализм принимали государственную систему как данность, то марксизм предлагал не только иное объяснение международному конфликту, но и рецепт фундаментальной трансформации существующего миропорядка.

В ортодоксальной марксистской теории первопричиной международного конфликта является капитализм. Капиталистические страны сражались друг с другом вследствие непрерывной борьбы за прибыли и враждовали с социалистическими государствами, так как видели в них зарождающееся зерно своего упадка. Напротив, неомарксистская теория «зависимости» акцентировала внимание на отношениях между высокоразвитыми капиталистическими державами и менее развитыми государствами. Согласно этой теории, первые, благодаря порочной связи с правящими классами развивающегося мира, разбогатели за счет эксплуатации вторых. Необходимо было вытеснить эту паразитирующую элиту и поставить у власти революционное правительство, преследующее цели автономного развития.

Обе теории были дискредитированы еще до окончания холодной войны. Богатая история экономического и военного сотрудничества передовых промышленных держав показала, что капитализм не обязательно приводит к конфликту. Болезненный раскол, который поделил коммунистический мир, показал, что социализм не всегда ведет к гармонии. Теория зависимости также не выдержала проверку эмпирикой, так как начало расти понимание того, что, во-первых, активное участие в мировой экономике — это более быстрый путь к благополучию, чем автономное социалистическое развитие, и, во-вторых, многие развивающиеся страны доказали свою способность успешно договариваться с многонациональными корпорациями и другими капиталистическими институтами.

После того как марксизм пал жертвой своих собственных ошибок, общую структуру этой теории взяла на вооружение группа теоретиков, которые многое позаимствовали из работ постмодернистов в области литературной критики и социальной теории. Этот «деконструктивистский» подход проявлялся в открытой критике попыток изобрести общие или универсальные теории, такие как реализм или либерализм. Его сторонники подчеркивали важность языка и дискурса в формировании социальных результатов. Однако эти ученые первоначально только подвергали критике основные парадигмы, но не предлагали взамен никакой альтернативы, поэтому на протяжении большей части 1980-х годов оставались меньшинством несогласных.

Внутренняя политика

Но не все теории о международных отношениях, существовавшие во время холодной войны, укладываются в рамки реалистической, либеральной или марксистской парадигмы. Так, например, в целом ряде важных научных работ рассматриваются характеристики государств, правительственных организаций или отдельных лидеров. Под эту категорию подпадает демократическая ветвь либеральной теории, а также попытки некоторых ученых, таких как Грэм Эллисон и Джон Стайнбрунер, используя теорию организации и бюрократическую политику, объяснить поведение во внешней политике, или Роберта Джервиса, Ирвинга Джаниса и других ученых, которые применяли социальную и когнитивную психологию. По большей части все эти попытки не ставили цель создать общую теорию поведения на международной арене, а лишь были направлены на выявление других факторов, которые могли бы заставить государства вести себя вопреки ожиданиям реализма или либерализма. Таким образом, большую часть такой литературы скорее следует считать дополнением к трем основным парадигмам, нежели альтернативным подходом к анализу международной системы в целом.

Новые складки в старых парадигмах

После окончания холодной войны учения о международных отношениях достигли большого многообразия. Особенно выделяются неамериканские голоса. Растет число допускаемых методик и теорий. Ученые в своих работах поднимают новые вопросы, такие как этнический конфликт, окружающая среда и будущее государства.

Но при этом создается ощущение хорошо забытого старого. Вместо того чтобы положить конец борьбе конкурирующих теоретических традиций, окончание холодной войны дало начало новым дебатам. По иронии, чем больше общества перенимают идеалы демократии, свободных рынков и прав человека, тем больше возникает разногласий между учеными, изучающими этот феномен.

Возвращение реализма

Хотя по окончании холодной войны некоторые авторы и заявили, что реализму суждено закончить свою жизнь на академической свалке, слухи о его кончине были преждевременны.

Совсем недавно теория реализма внесла очередной вклад, обратив внимание на проблему относительной и абсолютной выгоды. В ответ на заявление институционалистов о том, что международные организации позволят государствам жертвовать краткосрочными преимуществами ради получения выгоды в более отдаленной перспективе, реалисты Джозеф Грико и Стивен Краснер отмечают, что анархия заставляет страны беспокоиться не только о получении абсолютной выгоды от сотрудничества, но и том, как эти выгоды будут распределяться между участниками. Логика предельно ясна: если одно государство получает больше выгод, чем его партнеры, то постепенно оно набирает силы, а его партнеры со временем становятся все более уязвимыми.

Кроме того, реалисты оперативно занялись изучением новых вопросов. Так, Барри Поузен предлагает реалистическое объяснение этнического конфликта. Он пишет, что в результате распада многоэтнического государства соперничающие этнические группы могут оказаться в условиях анархии, что порождает сильные страхи и вынуждает отдельные группы применять силу, чтобы улучшить свою относительную позицию. Проблема значительным образом обостряется, когда на территории каждой группы находятся анклавы, населяемые представителями других этнических групп, — как в бывшей Югославии, — потому что каждая сторона будет стремиться раньше другой вытеснить этнические меньшинства и расширить свою территорию, чтобы населить ее другими представителями своей этнической группы, которые находятся за пределами границ. Реалисты также предупредили, что НАТО в отсутствие конкретного врага может столкнуться с растущей напряженностью в своих рядах и что расширение присутствия организации на восток может привести к ухудшению отношений с Россией. Наконец, некоторые ученые, как, например, Майкл Мастандано, утверждают, что внешняя политика США в целом соответствует принципам реализма, так как все действия этой страны по-прежнему направлены на сохранение своего доминирующего положения и построение послевоенного порядка таким образом, чтобы он отвечал интересам Америки.

Наиболее интересным концептуальным явлением внутри реалистической парадигмы стало появление разделения на «наступательную» и «оборонительную» ветки теории. Оборонительные реалисты — Уолц, Ван Эвера и Джек Снайдер — полагают, что государства мало заинтересованы в военном захвате и утверждают, что затраты на экспансию в целом превосходят выгоды от нее. Соответственно, они уверены, что войны за власть происходили в основном потому, что группы внутри страны намеренно пытались разжечь ощущение угрозы, а также из-за излишней уверенности в эффективности военной силы.

Сегодня эта точка зрения оспаривается на разных фронтах. С одной стороны, как отмечает Рэндалл Швеллер, предположение неореалистов о том, что страны всего лишь стремятся к выживанию, искусственно «подтасовывает колоду», потому что исключает угрозу появления захватнических государств, которые стремятся изменить этот статус-кво, таких как Германия при Адольфе Гитлере и Франция при Наполеоне Бонапарте. Такие страны-захватчики не ценят статус-кво и готовы пойти на риск уничтожения ради достижения своих целей. С другой стороны, Питер Либерман в книге «Приносят ли завоевания прибыль?» (Does Conquest Pay?) приводит ряд примеров из истории — оккупация фашистами Западной Европы и гегемония Советского Союза на территории Восточной Европы, — которые показывают, что преимущества завоевания часто превосходят затраты. Это ставит под сомнение заявление о том, что военная экспансия уже нецелесообразна с экономической точки зрения. С третьей стороны, «наступательные» реалисты, такие как Эрик Лэбс, Джон Миршаймер и Фарид Закария, утверждают, что анархия побуждает все государства к максимальному увеличению своей относительной силы просто потому, что ни одна страна никогда не может знать наверняка, когда появится держава, которая действительно попытается изменить статус-кво.

Такие различия во взглядах помогают объяснить, почему реалисты не согласны друг с другом в некоторых вопросах, например в вопросе будущего Европы. С точки зрения оборонительных реалистов, например Ван Эверы, война редко приносит прибыль и обычно является следствием наличия милитаризма, гипернационализма или других разрушающих факторов. Поскольку Ван Эвера уверен, что в Европе после окончания холодной войны эти действующие силы отсутствуют, он приходит к выводу: регион «подготовлен для мира». Миршаймер и другие наступательные реалисты, напротив, считают, что анархия заставляет мощные державы конкурировать друг с другом вне зависимости от внутренних характеристик государства и что борьба за безопасность вернется в Европу, как только с арены уйдет миротворец — США.

Конкурирующие парадигмы

Реализм

Либерализм

Конструктивизм

Основное теоретическое положение

Сконцентрированные на себе государства постоянно борются за власть или безопасность

Над заботой о власти преобладают экономические и политические принципы (стремление к благополучию, приверженность либеральным ценностям)

Поведение власти обусловливается мнениями элиты, коллективными нормами и социальной идентичностью

Главные объекты анализа

Государства

Государства

Отдельные личности (особенно элита)

Основные инструменты

Экономическая и особенно военная власть

Варьируются (международные организации, экономический обмен, продвижение демократии)

Идеи и дискурс

Современные теоретики

Ганс Моргентау, Кеннет Уолтц

Майкл Дойл,
Роберт Кеохейн

Александр Вендт,
Джон Ругги

Примеры современных работ

Уолтц «Теория международной политики», Миршаймер «Назад в будущее: нестабильность Европы после окончания холодной войны» (International Security, 1990)

Кеохейн «После гегемонии»,

Фукуяма «Конец истории?» (National Interest, 1989)

Вендт «Анархия — это то, что делают из нее государства» (International Organization, 1992)

Козловский и Кратохвил «Понимание изменений в международной политике» (International Organization,1994)

Прогнозы на период после окончания холодной войны

Возвращение открытой конкуренции сильных держав

Увеличение сотрудничества по мере распространения либеральных ценностей, свободных рынков и международных организаций

Агностицизм, потому что не может прогнозировать содержание идей

Главное ограничение

Не учитывает международные изменения

Склонна игнорировать роль власти

Лучше описывает прошлое, нежели прогнозирует будущее

Новая жизнь для либерализма

Поражение коммунизма спровоцировало волну самовосхваления на Западе. Наиболее ярким примером стало постыдное заявление Фрэнсиса Фукуямы, что человечество достигло «конца истории». История оставила без внимания такое бахвальство, но триумф Запада придал заметный стимул развитию всех трех ветвей либеральной мысли.

Наверное, самым интересным и важным событием стала оживленная дискуссия о «демократическом мире». Хотя самый последний этап этой дискуссии начался еще до развала Советского Союза, влияние ее значительно возросло в условиях роста числа демократических систем и, как следствие, выстраивания отношений между ними.

Теория демократического мира — это получившее свое дальнейшее развитие предположение о том, что демократические государства по своей сущности более миролюбивы, чем автократические государства. Оно строится на идее, что, хотя демократии воюют не реже других государств, они редко воюют (если воюют вообще) друг с другом. Ученые Майкл Дойл, Джеймс Ли Рэй и Брюс Рассетт предложили несколько объяснений такой тенденции, и самое известное, что демократии следуют правилам компромисса, которые исключают применение силы в отношении групп, разделяющих те же принципы. Сложно представить более будоражащую умы полемику, которая в последнее время развернулась в научных кругах на эту тему, особенно в той части, что утверждение «Демократии не воюют друг с другом» стало существенным оправданием действий администрации президента Билла Клинтона, направленных на расширение сферы демократического правления.

По иронии, вера в демократический мир стала основой политики США в тот момент, когда начали появляться дополнительные исследования, содержащие уточнения к этой теории. Во-первых, Джек Снайдер и Эдвард Мэнсфилд отметили, что государства могут быть гораздо более склонны к войне, когда они находятся в процессе перехода к демократии, так что попытки экспортировать демократию на самом деле могут привести к худшим последствиям. Во-вторых, критики Джоан Гова и Дэвид Спиро заявили, что кажущееся отсутствие войны между демократиями обусловлено тем, как и кто определял смысл демократии, а также относительным недостатком демократических государств (особенно до 1945 г.). Кроме того, Кристофер Лэйн отмечает тот факт, что в прошлом, когда демократии подходили к состоянию войны, их решение сохранить мир в конечном счете имело мало общего с демократическими принципами. В-третьих, четкие свидетельства того, что демократии не воюют друг с другом, относятся исключительно к периоду после 1945 г., и, как подчеркивает Гова, отсутствие конфликта в этот период в большей степени было связано с общим стремлением западных демократий не допустить распространения влияния Советского Союза, нежели с их общей верой в демократию.

Либеральные институционалисты также продолжили адаптировать свои теории к реальности. С одной стороны, ключевые тезисы теории институционализма со временем стали более скромными. Международные институты, говорится сейчас, содействуют сотрудничеству между государствами, когда таковое в интересах всех задействованных государств. Но имеется в виду, что эти институты не могут заставить государства вести себя тем или иным образом, если это противоречит собственным интересам государства (более подробно этот вопрос рассматривается в статье Роберта Кеохейна). С другой стороны, некоторые институционалисты, такие как Джон Даффилд и Роберт Маккалла, стали осваивать новые горизонты этой теории, где самое заметное место заняло изучение НАТО. По мнению этих ученых, глубоко институционализированный характер НАТО помогает объяснить, почему организация смогла выжить и адаптироваться, несмотря на исчезновение ее главного врага.

Экономическая ветвь либеральной теории также остается довольно влиятельной. В частности, некоторые ученые недавно предположили, что «глобализация» мировых рынков, увеличение числа транснациональных сетей и неправительственных организаций, стремительное распространение глобальных информационных технологий — все это подрывает власть государств и заставляет переключить внимание с военной безопасности на экономическое и социальное благополучие. Детали новые, но базовая логика осталась прежней: общества всего мира вовлечены в паутину экономических и социальных связей, и высокая цена разрыва этих связей гарантирует отсутствие односторонних действий со стороны государства, в частности применения силы.

В таких обстоятельствах перспектива войны между передовыми промышленными демократиями выглядит весьма отдаленной. Кроме того, привлечение Китая и России в мир капитализма наилучшим образом будет способствовать экономическому процветанию и миру, особенно если в процессе в этих государствах появится сильный средний класс и умножатся усилия, предпринимаемые в целях демократизации. Стоит «подсадить» государства на финансовое благополучие, и конкуренция между ними перейдет из политической в экономическую плоскость.

Такая точка зрения была оспорена учеными, которые утверждают, что фактические масштабы «глобализации» куда скромнее и что эти различные операции по-прежнему совершаются в обстоятельствах, которые формируются и регулируются государствами. Тем не менее мнение, что экономические силы превосходят инерцию традиционной политики великих держав, получило широкое распространение среди ученых, экспертов и лиц, определяющих политический курс влиятельных стран. В будущем роль государства, вероятно, останется важной темой научных исследований.

Теории конструктивизма

Если в реализме и либерализме главное внимание уделяется материальным факторам, таким как власть или торговля, то конструктивистский подход подчеркивает важность идей. Вместо того чтобы принимать государство как данность и считать, что оно просто стремится к выживанию, конструктивисты относятся к интересам и индивидуальным особенностям государств как к пластилину в руках истории. Они уделяют пристальное внимание обсуждениям в обществе, потому что обсуждения отражают и формируют мнения и интересы, а также определяют принятые нормы поведения. Следовательно, конструктивисты придают большее значение источникам изменений, и такой подход во многом заменил собой марксизм и стал представлять собой исключительный радикальный взгляд на международные отношения.

Важную роль в придании идеям конструктивизма статуса признанной теории сыграло окончание холодной войны, потому что ни реализм, ни либерализм не смогли спрогнозировать это событие и потом объяснить его. Зато объяснение было у конструктивистов: в частности, бывший президент СССР Михаил Горбачев революционизировал внешнюю политику Советского Союза, взяв на вооружение новые идеи, как, например, идею «общей безопасности».

Кроме того, принимая во внимание факт, что мы живем в эпоху, когда старые нормы подвергаются сомнению, некогда четкие границы размываются, а проблемы идентичности становятся все более заметными, едва ли удивительно, что ученых привлекают подходы, в которых эти проблемы ставятся на первое место. В действительности, с точки зрения конструктивистов, центральное место в мире после окончания холодной войны занимает вопрос: как различные группы понимают свою идентичность и свои интересы. Хотя конструктивизм не умаляет значимости власти, он подчеркивает то, как появляются интересы и идентичность, как они развиваются и влияют на способы понимания и реагирования государства на возникающую ситуацию. Поэтому очень важно, видят ли себя европейцы прежде всего представителями нации или континента, смогут ли Германия и Япония переосмыслить свое прошлое, чтобы играть более активные роли на международной арене, и примут ли США на себя роль «мирового полицейского» или нет.

Теории конструктивизма довольно разнообразны и не предлагают единого перечня мнений ни по одному из вышеупомянутых вопросов. Исключительно на концептуальном уровне Александр Вендт утверждает, что реалистическая концепция анархии не объясняет должным образом, почему между государствами происходят конфликты. Главный вопрос в том, что понимается под анархией. По словам Вендта, «анархия — это то, как ее воспринимают государства». Другая ветвь теории конструктивизма концентрируется на будущем территориального государства, утверждая, что взаимодействие между странами и распространение общепринятых гражданских ценностей разрушает традиционную привязанность к той или иной стране и создает кардинально новые формы политической ассоциации. Другие конструктивисты уделяют внимание роли норм, заявляя, что международное право и другие нормативные принципы уничтожили некогда существовавшие понятия суверенности и изменили набор легитимных целей, для достижения которых государство может использовать свою власть. Общей идеей во всех этих направлениях является способность дискурса облекать в форму то, как политические игроки видят себя и определяют свои интересы, а значит, меняют свое поведение.

Пересмотр внутренней политики

Как и в период холодной войны, ученые продолжают изучать влияние внутренней политики на поведение государств. Внутренняя политика, безусловно, занимает центральное место в обсуждении теории демократического мира. Ряд ученых, и среди них Снайдер, Джеффри Фриден и Хелен Милнер, проанализировали, как внутренние группы по интересам могут искажать процесс формирования предпочтений государства и способствовать неблагоприятному поведению на международном уровне. Джордж Даунс, Дэвид Роки и другие эксперты изучили вопрос: способны ли внутриполитические институты помочь государствам справиться с вечной проблемой неопределенности, а психологи с помощью теории перспектив и других новых инструментов попытались объяснить, почему те, кто принимают решения, не действуют рационально (более подробно о принятии решений во внешней политике можно прочитать в статье Маргарет Херманн и Джо Хэйгана).

Также за последнее десятилетие резко возрос интерес к понятию культуры. Такое явление отчасти напоминает конструктивизм, где главное внимание уделяется идеям и нормам. Так, например, Томас Бергер и Питер Катценштейн пытались с помощью культурных факторов объяснить, почему Германия и Япония до сих пор избегают более независимой политики в военной сфере; Элизабет Кьер предложила культурную интерпретацию военных доктрин Великобритании и Франции в период между войнами, а Иэн Джонсон объяснил черты преемственности в китайской внешней политике глубоко укорененной формой «культурного реализма». Об этой же тенденции свидетельствуют пугающие предсказания Сэмюэла Хантингтона о неминуемом «столкновении цивилизаций». Аргументируя свою точку зрения, он опирается на утверждение, что более широкие культурные связи сейчас вытесняют привязанность к национальным культурным традициям. В этих и других работах культура определяется самым разным образом, и пока еще не существует полноценного объяснения, как она работает или насколько продолжительным может быть ее влияние. И все же культурологические взгляды за последние пять лет прочно вошли в моду. Эта тенденция отражает более широкий интерес к вопросам культуры в научном мире (и в дискуссии среди широких слоев населения), а также является реакцией на всплеск этнических, националистических и культурных конфликтов после развала Советского Союза.

Концептуальные инструменты завтрашнего дня

Эта полемика отражает многообразие современных учений о международных отношениях. Но существуют и точки их соприкосновения. Многие реалисты признают важность национализма, милитаризма, этнической принадлежности и других внутренних факторов; либералы согласны, что власть занимает центральное место в поведении на международной арене; некоторые конструктивисты допускают, что идеи будут оказывать большее воздействие, если будут подкреплены влиятельными государствами и устойчивыми материальными силами. Границы парадигм проницаемы, и есть большие возможности для интеллектуальных маневров.

Какие из этих широких взглядов больше всего проливают свет на современные международные отношения, а какие политикам следует иметь в виду при составлении курса в новом веке? Хотя многие ученые (и немалое количество политиков) не хотят это признавать, но наиболее убедительной общей системой взглядов для понимания международных отношений остается реализм. Государства продолжают уделять большое внимание распределению сил и беспокоятся о вероятности крупного конфликта. Помимо прочего, эта постоянная озабоченность балансом сил и безопасностью объясняет, почему многие азиаты и европейцы в настоящий момент страстно хотят сохранить — а иногда и расширить — военное присутствие США на своих территориях. Чешский президент Вацлав Гавел предупредил, что если НАТО не увеличит свое присутствие, то «нас может ждать новая глобальная катастрофа… которая может стоить нам гораздо больше двух мировых войн». Эти слова вряд ли сказал бы человек, который считает, что соперничество крупных держав искоренено навсегда.

Что касается Соединенных Штатов, то за последнее десятилетие страна показала, как сильно она хочет быть страной «номер один» и как она стремится сохранить свое доминирующее положение. США, воспользовавшись своим текущим превосходством, продвигали свои предпочтения везде, где возможно, даже рискуя разозлить многих своих давних союзников. Америка добилась неравных соглашений о контроле над вооружением с Россией, возглавила противоречивые усилия по поддержанию мира в Боснии, предприняла меры по расширению НАТО на восток ближе к границам России и выражает все большее беспокойство в связи с растущей мощью Китая. Вашингтон неоднократно выступал за придание большего значения принципу многосторонних отношений и за увеличение роли международных организаций, но при этом проявлял неуважение к ООН и Всемирной торговой организации каждый раз, когда их действия не отвечали интересам США. Америка не поддержала остальные страны мира при подписании конвенции о запрете производства противопехотных мин и проявила вежливую неуступчивость на экологическом саммите в Киото. Хотя американские лидеры умело обрамляют свои действия высокопарными разговорами о «мировом порядке», в большинстве случаев они преследуют собственную выгоду. Таким образом, окончание холодной войны не положило конец политике с позиции силы, и поэтому реализм, скорее всего, останется единственным полезным инструментом в нашем интеллектуальном арсенале.

Однако реализм не дает объяснения всему, и мудрый правитель будет всегда держать в голове ключевые идеи конкурирующих парадигм. Либеральные теории дают инструменты, которые может использовать государство для претворения в жизнь общих интересов, выделяют мощные экономические силы, с которыми сталкиваются государства и общества, а также помогают нам понять, почему страны могут иметь разные базовые предпочтения. Парадоксально, но в силу того, что защита со стороны США снижает риск региональных противоборств и способствует поддержанию «либерального мира», установившегося после 1945 г., эти факторы могут приобрести бóльшую значимость, пока США продолжат обеспечивать безопасность и стабильность во многих частях мира.

Между тем, конструктивистские теории наилучшим образом подходят для анализа того, как идентичность и интересы могут меняться с течением времени, вызывая едва заметные изменения в поведении государств, а иногда провоцируя далекоидущие и неожиданные перемены в международных отношениях. Если политическое самоопределение в Европе продолжит дистанцироваться от принципа государства-нации в сторону регионов или европейского самоопределения в более широком смысле, то это будет иметь большое значение. Равно как будет иметь значение и то, станет ли национализм постепенно вытесняться в результате сближения цивилизаций, о котором говорил Хантингтон. Реализм мало что говорит о таких перспективах, и политики могут упустить момент изменения, если оставят такие возможности без должного внимания.

Коротко говоря, все перечисленные выше конкурирующие взгляды охватывают важные аспекты мировой политики. Мы бы ограничили свое понимание мировых тенденций, если бы удовольствовались только какой-либо одной из этих теорий. «Настоящий дипломат» будущего должен быть осведомлен о неизбежной роли власти в реализме, учитывать понимание внутренних сил в либерализме и время от времени бросать конструктивистский взгляд на мировые перемены.

Джек Снайдер

Один мир — конкурирующие теории****

Исследования по международным отношениям, как предполагается, дают нам представление о том, как функционирует мир. Это нелегкая задача, и даже лучшие теории терпят в этом неудачу. Но они могут развеять иллюзии и дать возможность избежать расхожих ярлыков, таких как «неоконсерваторы» или «либеральные ястребы», которые преобладают в дебатах о внешней политике. Даже в радикально изменяющемся мире классические теории могут многое сказать.

Американское правительство прошло череду из несколько болезненных раундов политического самоанализа, пытаясь выяснить, что же явилось причиной сбоя 11 сентября 2001 г. Разведывательное сообщество стоит перед радикальной перестройкой; военные тотчас развернулись в сторону нового врага; возникло новое громадное федеральное агентство по координации внутренней безопасности. Однако остается вопрос: явились ли события 11 сентября также провалом в теоретическом плане? В академических дебатах все еще доминируют знакомые теории о функционировании мира. Вместо радикальных перемен научное сообщество приспособило существующие теории под новые реалии. Имел ли успех этот подход? Может ли теория международных отношений что-нибудь сообщить творцам политики?

Шесть лет назад политолог Стивен М. Уолт издал популярный обзор этой сферы деятельности («Мир один, теорий много», 1998 г.). Он дал краткое описание трех доминирующих подходов: реализма, либерализма и обновленной формы идеализма, так называемого конструктивизма. Уолт утверждал, что эти теории формируют общественный дискурс и политический анализ. Реализм сосредоточивается на меняющемся балансе сил между государствами. Либерализм выдвигает на первый план возрастающее число демократических государств и турбулентность демократических переходов. Идеализм освещает изменяющиеся нормы суверенитета, прав человека и международного правосудия, увеличение места религиозных идей в политике.

Влияние этих интеллектуальных конструкций простирается далеко за пределы университетских аудиторий и преподавательских сообществ. Творцы политики и публичные комментаторы используют составные части всех этих теорий при формулировании решений дилемм глобальной безопасности. Президент Джордж У. Буш обещает бороться с терроризмом, распространяя либеральную демократию на Ближнем Востоке, и утверждает, что скептики, называющие себя «реалистами», не учитывают тот главный момент, что «Америка всегда находится в большей безопасности, когда свобода распространяется по миру». В еще более эклектичной манере cоветник по национальной безопасности Кондолиза Райс, в прошлом профессор Стэнфордского университета политологии, объясняет, что новая доктрина Буша — смесь прагматичного реализма и либеральной теории в духе президента Вудро Вильсона. Примечательно, что во время кампании по выборам президента США (в 2004 г. — Ред.) сенатор Джон Керри высказался подобным же образом: «Наша внешняя политика достигла великих результатов, — сказал он, — только тогда, когда объединила реализм и идеализм». Теория международных отношений также формирует и передает способ мышления общественных интеллектуалов, которые транслируют и распространяют академические идеи.

Летом 2004 г. два влиятельных законодателя неоконсервативной мысли, политический комментатор Чарльз Краутхаммер и политолог Фрэнсис Фукуяма, вступили в спор по вопросу о применении этих концептуальных парадигм американской политики в Ираке. Поддерживая ближневосточную политику правительства Буша, Краутхаммер привел доводы в пользу наступательной комбинации либерализма и реализма, которую он назвал «демократическим реализмом». Фукуяма утверждал, что Краутхаммер, призывая к использованию силы и в Ираке, закрывает глаза на то, что война в Ираке нелегитимна. Эта проблема, продолжал он, «наносит ущерб как реалистической части нашей повестки дня, ослабляя нашу силу, так и идеалистической ее части, подрывая образ Америки как воплощения определенных идей и ценностей».

На деле реализм, либерализм и идеализм, даже когда они начинают влиять на выработку политики, нередко служат лишь интеллектуальным витринным оформлением для примитивных взглядов на мир. Эти теоретические подходы, понятые должным образом, могут дать многое практической политике. Реализм прививает прагматическое видение роли власти и предупреждает, что силовые перегрузки, могут нанести ущерб интересам государства. Либерализм прежде всего анализирует потенциал сотрудничества зрелых демократических государств, особенно когда они создают эффективные институты такого сотрудничества. Но тот же либерализм отмечает тенденцию демократических государств объявлять крестовые походы против тирании и склонности вновь появляющихся демократий к межэтнической нестабильности. Идеализм обращает особое внимание на ценностный консенсус как фундамент для любого устойчивого политического порядка, но он также признает, что достижение такого консенсуса часто требует идеологической борьбы, а следовательно, и большей угрозы для конфликтов.

Каждая теория предлагает фильтр, чтобы посмотреть на сложную картину мира. Также теории помогают объяснить, что лежит за общими положениями и политической риторикой во внешней политике. И что еще более важно, теории конкурируют и подвергают одна другую сомнению и проверке. Их эффективное использование обнажает слабости в аргументах — слабости, которые могут привести к заблуждениям в политике.

От теории к практике

Реализм

Либерализм

Идеализм
(конструктивизм)

Основатели

Ганс Моргентау

Кеннет Уолтц

Адам Смит

Иммануил Кант

Александр Вендт

Джон Рагги

Мыслители

Джон Миршаймер

Роберт Пейп

Стивен Уолт

Майкл Дойл

Роберт Кеохейн

Дж. Джон Айкенберри

Кэтрин Сиккинк

Майкл Барнетт

Марта Финнемор

Исполнители

Отто фон Бисмарк

Генри
Киссинджер

Брент Скоукрофт

Вудро Вильсон

Кофи Аннан

Билл Клинтон

Махатма Ганди

Усама бен Ладен

Антиглобалистское движение

Неоконсерваторы

Активисты движений за права
человека

Реализм все еще реалистичен?

В основе теории реализма заложено положение, что международные отношения — это борьба за власть среди эгоистических государств. Хотя некоторые ведущие теоретики реализма, особенно покойный политолог из Чикагского университета Ганс Дж. Моргентау, глубоко пессимистично относятся к человеческой натуре, реализм не является теорией отчаяния. Действуя с полной ясностью, государства могут смягчать причины возникновения войны, находя способы уменьшения страхов и угроз, которые они создают друг для друга. И при этом реализм не обязательно аморален; реалисты подчеркивают, что безжалостный прагматизм в использовании власти может привести к более мирным — пусть не идеальным — международным отношениям.

В либеральных демократиях многие считают, что реализм надо ненавидеть. Придуманный в значительной степени политэмигрантами из Европы в конце Второй мировой войны, реализм выступал противоядием от наивной веры, что только международные институты и закон могут сохранять мир. Эмигранты-реалисты полагали, что именно такие представления и проложили путь к (Второй мировой. — Ред.) войне. В последние десятилетия реалистичный подход наиболее полно и ясно был сформулирован американскими теоретиками, но и теперь он продолжает оставаться популярным за пределами Соединенных Штатов. Влиятельный автор и редактор Йозеф Йоффе достаточно образно объяснил, почему так сильны реалистические традиции Германии (имея в виду громадное воздействие США на послевоенное развитие Европы, Йоффе однажды назвал Америку «усмирителем Европы»). Нынешняя внешняя политика Китая имеет корни в реалистичных идеях, которые зародились в глубине тысячелетий. В ходе модернизации своей экономики, вступая в международные институты, такие как Всемирная торговая организация, Китай ведет себя способом хорошо понятным реалистам: мощь его вооруженных сил медленно, но верно растет по мере роста его экономической мощи, и при этом Китай уклоняется от конфронтации с превосходящими американскими силами.

Реализм после 11 сентября многое правильно понял и объяснил. Реалистов не удивляет важная роль военной силы и постоянное возникновение конфликтов даже в век глобальной экономической взаимозависимости. Самый очевидный успех реалистической теории — ее объяснение мощного военного ответа Соединенных Штатов на террористические атаки 11 сентября. Когда государство становится значительно сильнее любого противника, оно в конечном счете использует эту мощь для расширения своей сферы влияния, будь то в целях безопасности, благополучия или из других побуждений. Соединенные Штаты использовали свою военную мощь, действуя, по мнению некоторых, как империя, в значительной степени потому что они этой мощью обладали.

Труднее реалистам объяснить, почему единственная в мире супердержава объявила войну «Аль-Каиде», негосударственной террористической организации. Ведь по реалистической модели государства обычно конфликтуют с государствами. Как принять в расчет роль сильных и жестоких индивидуальных акторов в мире государств? Реалисты указывают, что центральные бои в «войне с террором» велись против двух государств (Афганистан и Ирак) и велись они государством (США. — Ред.), а не Организацией Объединенных Наций и не неправительственными организациями (НГО).

Даже если реалисты признают вызов своим построениям со стороны негосударственных игроков, теория реализма все же дает важный инструмент объяснения поведения и побуждений этих игроков. Ученый-реалист Роберт А. Пэйп, например, утверждал, что использование самоубийц для террористических акций может быть рациональной, реалистической стратегией для руководства движений национального освобождения, стремящихся избавиться от оккупации их стран демократическими державами. Другие ученые применяют стандартные теории конфликта в условиях анархии, чтобы объяснить этнические конфликты в странах с разрушенной государственностью. Политический реализм и его прозрения — глубокая и всесторонняя интеллектуальная традиция, имеющая корни в классических работах Фукидида, Никколо Макиавелли и Томаса Гоббса. Эта традиция вряд ли может быть списанной со счетов только потому, что некоторые негосударственные акторы в настоящее время в состоянии прибегать к насилию.

Развитие событий после 11 сентября видимо подрывает одно из основных понятий реализма: равновесие сил. Стандартная реалистическая доктрина говорит, что более слабые государства объединяются для защиты от более сильных и тем самым восстанавливают равновесие сил. Так, например, в конце XIX столетия, когда Германия объединилась и стала ведущей военной и индустриальной державой Европы, Россия и Франция (а позже и Великобритания) образовали блок, чтобы уравновесить германскую мощь. Но сейчас не возникает никакой комбинации держав, чтобы уравновесить Соединенные Штаты в военном отношении, и ни о каком балансе теперь и речи не идет. Реалисты пока не смогли объяснить, что же произошло с центральным постулатом их теории. Некоторые теоретики предполагают, что все дело в географическом удалении Соединенных Штатов и их относительно добрых намерениях — эти факторы могли умерить инстинкт к восстановлению баланса сил. Державы второго ряда больше волнуются по поводу непосредственных соседей и рассматривают Соединенные Штаты как фактор сохранения региональной стабильности, например в Восточной Азии. Другие ученые настаивают, что вооруженное сопротивление американским силам в Ираке и Афганистане, а также нежелание американских союзников следовать в фарватере США фактически и означает переход к балансированию против американской гегемонии. Напряженные отношения Соединенных Штатов с Европой можно интерпретировать по-разному. Французская и немецкая оппозиция недавней американской политике (вторжения в Ирак. — Ред.) может рассматриваться как классическая политика балансирования. Но при этом ни Франция, ни Германия не бросают вызов американскому военному превосходству. Эти государства попытались подорвать американскую моральную легитимность и сдержать США при помощи сети многосторонних институтов и режимов международных соглашений, т.е. они действовали не так, как предсказывает стандартная реалистическая теория.

Несмотря на эти концептуальные трудности, реализм жив и творчески пересматривает свои базовые принципы в обстановке после 11 сентября. Несмотря на изменяющиеся конфигурации власти, реалисты остаются непоколебимыми в своем утверждении, что политика должна быть основана на реальной силе, а не на пустой браваде или иллюзиях о мире без конфликтов. Накануне недавней войны с Ираком несколько видных реалистов подписали открытое письмо против вторжения в эту страну — считая подобное не стратегической политикой, а самоослеплением гордыней и мощью. Также ввиду последствий этой войны многие видные мыслители призвали к возвращению к реализму. Группа ученых и общественных интеллектуалов (включая меня) даже сформировала Коалицию реалистичной внешней политики, которая призывает к более скромному и благоразумному подходу. В декларации принципов коалиции говорится: «Движение к империи должно быть немедленно остановлено». Эта коалиция, при всей политической разности, в значительной степени вдохновляется реалистической теорией. Среди ее членов столь разные люди, как бывший сенатор от демократов Гэри Харт и Скотт Макконнелл, исполнительный редактор журнала American Conservative, что иллюстрирует силу теории международных отношений объединять людей не по эфемерным политическим ярлыкам, а на основе действительно базовых знаний.

Разобщенный дом либерализма

Либеральная школа теории международных отношений, наиболее известными сторонниками которой были немецкий философ Иммануил Кант и американский президент Вудро Вильсон, утверждает, что реализм погряз в прошлом и не учитывает прогресс в отношениях между нациями. Либералы видят медленный, но неотвратимый уход от анархического мира, мира реалистов, в силу того, что торговля и финансы образуют новые связи между нациями и способствуют распространению демократических норм. Поскольку избранные народом лидеры реагируют на интересы народа (несущего основные тяготы войны), либералы считают, что демократические государства не будут нападать друг на друга, будут считаться с легитимностью друг друга и не будут бояться друг друга. Многие либералы также полагают, что верховенство закона и прозрачность демократических процессов облегчают международное сотрудничество, особенно когда оно закреплено многосторонними институтами и соглашениями.

У либерализма в США такие сильные позиции, что весь американский политический спектр, от неоконсерваторов до защитников прав человека, принимает либеральные постулаты как очевидные. За пределами Соединенных Штатов также утвердилось либеральное представление, что только избранные правительства законны и достойны доверия. Таким образом, неудивительно, что либеральные рецепты постоянно используются в ответ на сегодняшние вызовы безопасности. В то же время продолжается жестокая борьба между различными школами и ответвлениями либеральной мысли. И сторонники, и критики правительства Буша прибегали к либеральному канону, но делали упор на совсем разные его элементы.

Администрация Буша выдвигает на первый план поощрение демократизации, но при этом повернулась спиной к международным институтам, восхваляемым либеральными теоретиками. Американская стратегия национальной безопасности (сентябрь 2002 г.), известная своей поддержкой превентивной войны, говорит о потребности продвигать демократию как средство борьбы с терроризмом и умножения мира. Программа «Вызов тысячелетия» выделяет часть американской помощи зарубежным странам в зависимости от успехов этих стран в продвижении (по ряду критериев) в сторону демократизации и законности. Устойчивой поддержкой, которую Белый дом оказывает продвижению демократии на Ближнем Востоке — даже на фоне событий в Ираке и возрастающего антиамериканизма в арабском мире, — либерализм демонстрирует эмоциональную и риторическую силу своего влияния.

Претензии либерализма на статус мудрого проводника политики имеют под собой достаточно оснований. В течение двух прошлых десятилетий положение о том, что демократические институты и ценности помогают государствам лучше сотрудничать друг с другом, остается наиболее изучаемой теорией международных отношений и выдержало испытание реальностью. Тезис, что демократические государства никогда не ведут войны друг с другом, выступает в роли почти непреложного закона в общественных науках.

Но теория «демократического мира» имеет важные оговорки, которые совершенно игнорирует администрация Буша в стремлении продвигать демократию по либеральным рецептам. В своих статьях о демократическом мире политолог Колумбийского университета Майкла В. Дойл предупреждал, что, хотя демократические государства никогда не воюют друг с другом, они склонны к мессианской борьбе против воинствующих авторитарных режимов, чтобы «сделать мир безопасным для демократии». Он отметил именно склонность американской демократии чередовать периоды политики слепого мессианского интервенционизма с периодами отжившего свое изоляционизма, что в начале холодной войны подтолкнуло реалистов к призыву проводить более расчетливую и благоразумную внешнюю политику.

На переходе к демократии страны со слабыми политическими институтами имеют большую, чем другие государства, вероятность развязать международные и гражданские войны. В таких странах, как Армения, Бурунди, Эфиопия, Индонезия, Россия и бывшая Югославия, за прошлые 15 лет вслед за экспериментами с массовой политикой и выборами следовали войны против других стран или взрыв насилия в обществе. Частично это насилие вызвано спорами этнических групп, когда каждая из групп добивается национального самоопределения. Это типичная проблема новых многонациональных демократических государств. В более укорененных новых демократиях зарождающиеся политические институты часто не могут направить массовые требования в конструктивное русло или гарантировать компромиссы среди конкурирующих групп. В этом смысле демократическая система представительских институтов работает несовершенно, и общественные дебаты могут быть узурпированы националистами. Насилие, которое мешает эксперименту с демократией в Ираке, только конец главы в бурной истории, начавшейся с Французской революции.

Современная либеральная теория также указывает, что возрастающий демократический процесс рождает иллюзию, в которой все нации должны пользоваться преимуществами самоопределения. Остающиеся за бортом этого процесса прибегают к насилию, чтобы обеспечить свои демократические права. Некоторые из этих движений направляют свою борьбу против демократических или полудемократических государств, которые они рассматривают как оккупантов — такое происходило в Алжире в 1950-х годах, в Чечне, Палестине и Тамильском районе Шри-Ланки. Насилие также может быть направлено против демократических сторонников репрессивных режимов, к примеру против США, ввиду их поддержки правительств Саудовской Аравии и Египта. Демократии становятся привлекательными мишенями для террористических кампаний движений национального освобождения именно потому, что в них правительства ответственны перед электоратом за «цену» терроризма.

Для современных теоретиков либерализма также не очевидно, что молодые демократические режимы и неолиберальная экономическая политика — взаимодополняющие вещи. Свободная торговля и многогранная глобализация, цели, продвигаемые устойчивыми демократическими странами, часто действуют разрушительным образом на начинающие демократии. Воздействие мировых рынков на общества, которые традиционно держатся на патронаже и протекционизме, может разрушить социальные отношения и привести к конфликту между потенциальными победителями и проигравшими. В других случаях всемирная свободная торговля может придать привлекательность сепаратизму в маленьких областях, где сосредоточены прибыльные природные ресурсы. Хотя подпитываемый торговлей экономический бум в Китае стимулировал улучшение отношений с развитыми демократическими государствами, в то же самое время нарастала вероятность конфликта между относительно богатым населением приморских районов страны с живущими в нищете сельскими жителями.

Настойчиво защищая достоинства демократии, правительство Буша не обращало большого внимания на эти сложности в либеральной мысли — или на акцент либерализма на важности международных институтов. Будучи далеким от попыток гарантировать другим государствам, что Соединенные Штаты придерживаются конституционного порядка, Буш не подписал Статут международного уголовного суда, отклонил Киотский экологический протокол, ультимативно диктовал изменения в договоренностях о контроле над вооружениями России и вторгся в Ирак, несмотря на возражения Организации Объединенных Наций и в среде ближайших союзников.

Последняя либеральная теория предлагает вдумчивые возражения против выбора политики правительства. Незадолго до 11 сентября политолог Дж. Джон Айкенберри изучил попытки установить международный порядок победителями в основных схватках в 1815, 1919, 1945, 1989 гг. Он утверждал, что даже самый сильный победитель должен был получить добровольное сотрудничество побежденных и других слабых государств, предложив взаимно привлекательную сделку, зафиксированную в международном конституционном порядке. Демократические победители, как он обнаружил, имеют лучший шанс создать работающий конституционный порядок, такой как Бреттон-Вудская система после Второй мировой войны, потому что его прозрачность и легитимность делают их обещания заслуживающими доверия.

Опровергает ли сопротивление правительства Буша строительству международных институтов либеральную теорию версии Айкенберри? Некоторые реалисты говорят, что опровергает и что недавние события демонстрируют: международные институты не могут ограничивать державу-гегемон, если ее предпочтения изменяются. Но международные институты могут, тем не менее, помочь скоординировать результаты, которые находятся в пределах долгосрочных взаимных интересов и гегемона, и более слабых государств. Айкенберри не утверждал, что главные демократические государства застрахованы от ошибок. Государства могут действовать вопреки стимулам, установленным их положением в международной системе, но они будут страдать от последствий и, вероятно, учиться исправлять свой курс. В ответ на одностороннюю позицию Буша Айкенберри писал, что у Соединенных Штатов остаются сильными стимулы взять на себя инициативу в установлении многостороннего конституционного порядка. Рано или поздно маятник качнется назад.

Лидирующие бренды

Теории

Реализм

Либерализм

Идеализм
(конструктивизм)

Ключевые положения

Государства конкурируют за власть и безопасность

Распространение демократии, глобальные экономические связи и международные организации будут укреплять мир

Международная политика формируется убедительными идеями, общими ценностями, культурными и общественными идентичностями

Ключевые акторы в международных отношениях

Государства, которые ведут себя похоже, независимо от типа их правительств

Государства, демократические институты и коммерческие интересы

Сторонники новых идей, сеть транснациональных активистов и неправительственные организации

Основные инструменты

Военная сила и государственная дипломатия

Демократические институты и глобальная коммерция

Идеи и ценности

«Мертвая зона» теории

Не учитывает прогресс и изменения в международных отношениях и понимании, что легитимность может служить источником военной силы

Не в состоянии понять, что демократические режимы выживают, только если они обеспечены военной силой, некоторые либералы забывают, что переходы к демократии иногда насильственны

Не объясняет, какие структуры державы и социальные условия учитывают изменения ценностей

Что теория объясняет о мире после 11 сентября

Почему США ответили агрессией на террористические атаки; неспособность международных институтов сдерживать военное преимущество

Почему распространение демократии стало настолько неотъемлемой частью существующей стратегии США в области национальной безопасности

Повышение роли полемики о ценностях; важность транснациональных политических сетей (сторонников прав человека или террористических)

Что теория не объясняет о мире после 11 сентября

Невозможность малых держав достичь военного баланса с США; важность негосударственных акторов, таких как «Аль-Каида»; интенсивная направленность США на демократизацию

Почему США не удалось работать с другими демократическими государствами через международные организации

Почему нарушения прав человека продолжаются, несмотря на интенсивные активные действия в защиту гуманитарных норм и усилий в направлении международного правосудия

Новые одежды идеализма

Идеализм, т.е. вера, что внешняя политика должна направляться этическими и юридическими стандартами, также имеет длинную родословную. Вторая мировая война вынудила Соединенные Штаты признать действительность как есть, но незадолго до нее госсекретарь Генри Стимсон обличал шпионаж на том основании, что «джентльмены не вскрывают чужую почту». Во время холодной войны такой наивный идеализм приобрел дурную славу в киссинджеровских коридорах власти, а также среди ученых-прагматиков. Но недавно новая версия идеализма, названная ее создателями конструктивизмом, заняла видное место в дебатах по теории международных отношений. Конструктивизм полагает, что социальная действительность создается через ценностные дебаты — утверждение, во многом заимствованное у общественных движений, поборников прав человека и международных правозащитиков. Недавние события работали на возрождение этой теории; события после 11 сентября сделали роль идеологий, индивидуальности, убеждений и межнациональных сетей крайне актуальной.

Виднейший вклад в развитие теории конструктивизма принадлежит американцам, но вклад Европы также значителен. Европейские философские течения помогли теоретически обосновать конструктивизм, и «Европейский журнал международных отношений» (European Journal of International Relations) стал одним из основных печатных органов конструктивистского направления. Быть может, самым важным оказывается все более легалистский подход Европы к международным отношениям в процессе формирования Европейского союза из совокупности суверенных государств, что обеспечивает плодородную почву для концепций идеализма и конструктивизма в международной политике.

В то время как реалисты подробно рассматривают равновесие сил, а либералы силу международной торговли и демократии, конструктивисты полагают, что дебаты об идеях являются фундаментальным строительным материалом международной жизни. Люди и группы становятся сильными, если они могут убедить других принимать свои идеи. Понимание народом своих интересов зависит от идей, которыми он обладает. Конструктивисты находят абсурдным идею некоторых опознаваемых и неизменных «национальных интересов», которую лелеют некоторые реалисты. Особенно в либеральных обществах имеется частичное совпадение между конструктивизмом и либеральными подходами, но эти два подхода различны. Конструктивисты утверждают, что их теория глубже, чем реализм и либерализм, так как объясняет происхождение сил, продвигающих эти конкурирующие теории.

Для конструктивистов международные перемены следуют из работы интеллектуальных предпринимателей, которые привлекают на свою сторону новые идеи и тех, кто «называет имена и клеймит», чье поведение отклоняется от принятых стандартов. Следовательно, конструктивисты в своем продвижении перемен часто изучают роль международных сетей активистов, таких как Хьюман Райтс Вотч, или Международная кампания по запрету противопехотных мин (International Campaign to Ban Landmines). Такие группы типично раскрывают и предают гласности информацию о нарушениях юридических или моральных стандартов, по крайней мере риторически поддерживаемых сильными демократическими государствами, включая «исчезновения» во время правления аргентинских военных в конце 1970-х годов, концентрационных лагерей в Боснии и огромного числа смертельных случаев от мин среди гражданских лиц. Эта гласность затем используется, чтобы заставить правительства принять определенные меры, такие как учреждение трибунала по военным преступлениям или заключение договора о фугасах.

Наличие этих движений часто используют и как прагматические аргументы, и идеалистические, но их отличительная сила проистекает из способности выдвинуть на первый план отклонения от глубоко укоренившихся норм должного поведения.

Прогрессивное движение пользуется самым большим вниманием ученых конструктивистов, но эта теория также помогает объяснить динамику нелиберальных международных сил, таких как арабский национализм или исламистский экстремизм. Профессор Майкл Н. Барнетт в своей книге «Диалоги в арабской политике: переговоры в региональном порядке» (Dialogues in Arab Politics: Negotiations in Regional Order), вышедшей в 1998 г., исследует, как расхождение между государственными границами и межнациональными арабскими политическими идентичностями требует от уязвимых лидеров соперничать за легитимность с радикалами по всему арабскому миру — динамика, которая часто держит умеренных заложниками оппортунистов, которые занимают крайние позиции.

Конструктивистская мысль может также придать способность более широкого проникновения в суть идей и ценностей существующего международного порядка. Политолог Дэниэл Филпотт в книге «Революции в суверенитетах: как идеи формировали современные международные отношения» (Revolutions in Sovereignty: How Ideas Shaped Modern International Relations), вышедшей в 2001 г., демонстрирует, как религиозные идеи протестантской реформации помогли сломать средневековый политический уклад и обеспечили концептуальную основу современной системы светских суверенных государств.

Рассуждая о мире после 11 сентября, Филпотт сосредоточился на вызове светскому международному порядку, изложенному политическим исламом. «Нападения и более широкий выход на поверхность государственной религии», говорит он, должны побудить ученых в области международных отношений «направить гораздо больше усилий на понимание стимулов движений по всему земному шару, которые переориентируют цели и политику». Он отмечает, что и у либеральных движений за права человека и радикальных исламских движений имеются транснациональные структуры и принципиальные побуждения, которые бросают вызов традиционному превосходству своекорыстных государств в международной политике. Поскольку конструктивисты полагают, что идеи и ценности помогли сформировать современную государственную систему, они ожидают, что интеллектуальные конструкции будут решающими в ее преобразовании — с положительными или отрицательными последствиями.

Однако, когда речь заходит о том, чтобы дать совет, конструктивизм указывает в двух несовместимых направлениях. Мнение, что политические порядки результат разделяемого понимания, выдвигает на первый план потребность в диалоге между культурами о соответствующих правилах игры.

Это предписание соответствует акценту либерализма на установлении согласованного международного конституционного порядка. И все же понятие кросс-культурного плохо сочетается со взглядом многих идеалистов, будто они уже знают, что правильно, а что неправильно. Для подобных идеалистов существенная задача состоит в том, чтобы клеймить нарушителей прав и склонять сильных акторов к продвижению надлежащих ценностей и приведению нарушителей к ответственности в соответствии с международными (в общем, западными) стандартами. Так же как реализм и либерализм, конструктивизм включает в себя разные подходы для разных людей.

Озадаченные переменами

Ни одна из трех теоретических традиций не способна объяснить перемены — существенно слабая сторона в такие бурные времена. Например, реалисты оказались не в состоянии предсказать конец холодной войны. Даже после того, как это произошло, они имели тенденцию предполагать, что новая система станет многополюсной («назад к будущему», как выразился ученый Джон Дж. Миршаймер). Аналогично либеральная теория демократического мира более сильна в том, что происходит после того, как государства становятся демократичными, чем в предсказании расчета времени демократических переходов, уже не говоря о рецептах, как заставить такие переходы происходить мирно. Конструктивисты способны описывать изменения в нормах и идеях, но они слабы в области материальных и институциональных обстоятельств, необходимых, чтобы поддерживать возникновение консенсуса о новых ценностях и идеях.

Неудивительно, что с такими ненадежными ориентирами, предлагаемыми теоретическими кругами, высшие чиновники, активисты и публичные комментаторы принимают желаемое за действительное или становятся жертвами упрощенного мышления о том, как вызывать изменения, скажем, при вторжении в Ирак или учреждая Международный уголовный суд. Вместо хорошей теории перемен самым благоразумным курсом становится использование взглядов каждой из трех теоретических традиций в качестве проверки иррационального изобилия других. Реалистам придется объяснить, имеет ли политика, основанная на подсчете сил, достаточную легитимность для продолжения. Либералы должны решить, могут ли возникающие демократические институты отразить выступление против них интересов сильных стран, или как международные институты могут скоординировать державы-гегемоны, склонные идти своим путем. Идеалистов нужно спросить о стратегических, институциональных или материальных условиях, в которых, видимо, будет распространяться ряд идей.

Теории международных отношений утверждают, что они объяснили, как действует международная политика, но каждая из преобладающих в настоящее время теорий не сумела достичь этой цели. Один из основных вкладов, который может сделать теория международных отношений, — это не предсказание будущего, а предоставление лексикона и концептуальной структуры, чтобы задать жесткие вопросы тем, кто думает, что изменять мир легко.

Барри Бузан, Ричард Литл

Чем объясняется провал науки о международных отношениях как интеллектуального проекта и что делать дальше?*****

Почему мы считаем, что международные отношения (МО) как интеллектуальный проект потерпели фиаско? Данный проект кажется во многих отношениях вполне успешным. Это в высшей степени привлекательный предмет для преподавания: число студентов неуклонно растет, равно как увеличивается и количество различных кафедр, институтов и курсов при университетах. Научные ассоциации привлекают все новых и новых членов и получают непрерывно увеличивающиеся дотации, создаются новые научные центры, занимающиеся изучением МО. Вопросам МО посвящены десятки специализированных журналов, на страницах которых ведутся оживленные дебаты на разные темы. И хотя вопрос о том, являются ли МО отдельной дисциплиной или лишь отдельной областью исследований, до сих пор не решен, следует признать, что МО представляют собой определенную предметную область, объединяющую тысячи людей в единое интеллектуальное сообщество. Вселенная МО обладает огромной энергией и непрерывно растет, при этом большинство обитателей данной вселенной полностью удовлетворены своей жизнью.

В то же время, несмотря на весь свой внутренний динамизм, вселенная МО остается крайне изолированной от других социальных наук и истории. Данную изоляцию можно сравнить с полупроницаемой мембраной, которая пропускает к МО поток идей, идущий от других дисциплин, но препятствует их распространению в обратном направлении. В данной работе мы попытаемся отойти от общепринятой теории, согласно которой теоретическая фрагментация считается нормальным и неизбежным положением дел, с которым мы должны либо согласиться, либо принять его как данность. Мы постараемся привести аргументы в пользу холистического исторического подхода с учетом потенциальной междисциплинарной ценности понятия «международные системы».

Границы МО как интеллектуального проекта^1

Все дисциплины, так или иначе, заимствуют или крадут друг у друга, и в этом смысле МО не исключение. Реализм, возникший после Второй мировой войны, черпал свои идеи из самых разных источников — от Блаженного Августина до Макса Вебера^2. Бихевиористы получали методологические наводки из разработок в области политологии. Неореализм заимствовал многие идеи из микроэкономики. Специалисты по теории систем брали идеи из кибернетики. Постмодернизм уходит корнями в континентальную философию, а конструктивизм — в работы социологов, таких как Питер Бергер и Томас Лукманн^3. Специалисты по вопросам стратегии во многом опирались на теоретические идеи Шеллинга, который, выучившись на экономиста, увлекся трудами по теории игр^4.

Однако если мы поставим вопрос по-другому и спросим себя, а что другие дисциплины почерпнули для себя из МО, то обнаружим, что в остатке мы имеем если не полный ноль, то крайне незначительный результат. Работы Шеллинга по стратегии конфликтов оказали сильное влияние на различные отрасли, однако большая часть его идей не относится к МО. Безусловно, существуют и исключения. Так, Майкл Манн считает, что историческая социология, совершив «набег» на ближайшие области, вернулась с «трофеями», полученными у реалистов^5. При этом данная связь с реализмом возникла лишь после того, как историческая социология независимо пришла к выводу, что «война порождает государство, а государство порождает войны»6. Пол Шредер, хотя и активно критикует МО как направление, подчеркивая методологические различия между историей и социологией, в последних своих работах высказался в пользу усиления обмена идеями и избегания ненужных конфликтов между дисциплинами^7. Джон Льюис Гэддис, Джек С. Леви и другие отмечали, что взаимодействие между специалистами по всемирной истории и специалистами по МО может дать значительный результат, и призвали избегать академических войн за разделение сфер влияния^8. Следует упомянуть еще об одном положительном междисциплинарном влиянии, которое оказали такие ученые, как Ричард Эшли, Дэвид Кэмпбелл, Майкл Шапиро и Роб Уокер на критическую политгеографию^9. Безусловно, можно привести и другие исключения. Однако все эти исключения не влияют на общую закономерность: теории МО не получили широкого распространения за пределами собственной дисциплинарной области.

Более того, специалисты по МО почти не оказали влияния на общественные дискуссии вне академических кругов, в отличие от трудов историков, например, Э. Х. Карра, Уильяма Х. Макнилла, Пола Кеннеди, социологов, таких как Иммануил Валлерстайн, Майкл Манн или Энтони Гидденс. Идеи Сэмюэла Хантингтона стали известны общественности благодаря выдвинутой им спорной концепции «столкновения цивилизаций». Ранее Генри Киссинджер и Збигнев Бжезинский стали широко известны за пределами научного сообщества, благодаря занимаемым ими высоким политическим постам. Однако «великие имена» в теории МО, такие как Хедли Булл, Ганс Моргентау, Роберт Гилпин, Стивен Краснер, Роберт Кеохейн, Джеймс Розенау и Кеннет Уолтц, практически неизвестны за пределами их дисциплины^10. Конечно, можно говорить об успешном экспорте идей МО в рамках дебатов по вопросам демократического мира, которые оказали значительное влияние на другие науки и области, о чем свидетельствует, в частности, широкая популярность работ Фрэнсиса Фукуямы. Вместе с тем следует отметить, что многочисленные проблемы и сложности с этой концепцией, на которые указывали специалисты-международники, в дебатах просто игнорировались. Бедность экспорта идей из МО противоречит самоопределению данной научной области как исконно меж- и многодисциплинарной по самому предмету изучения: ведь если междисциплинарность научной области сводится лишь к заимствованию из других дисциплин, статус ее оказывается весьма сомнительным.

Самоограниченность МО оказывается еще очевиднее, если задуматься о природе самого предмета. Существует узкий, в целом традиционный взгляд, что МО прежде всего рассматривают отношения между странами. Данная точка зрения относит данный предмет к политологии, определяя сферу деятельности МО как подразделение науки о международной или мировой политике. Такое описание можно было бы отнести к раннему этапу формирования англо-американских МО, однако постепенно понимание предмета расширилось. При этом «политика» по-прежнему остается его ключевым предметом исследования. Начиная с конца 1950-х годов ученые Английской школы принимали всерьез и историю и концепцию «международного общества», а начиная с 1970-х годов в сферу деятельности МО вернулась экономика. Конец холодной войны вызвал бурный рост интереса к социологической проблематике идентичности, а также к моральным и юридическим вопросам прав человека. В последние несколько десятилетий укрепляется мнение, что объектом исследования МО выступает система международных отношений, и не только в ее политических и военных измерениях, а также в экономическом, социологическом и даже историческом смыслах.

В 1990-х годах глобализация стала все больше занимать умы авторов работ по МО. Размах глобализации предполагает, что система международных отношений должна пониматься уже не только как межгосударственная система, а как совокупность сетевых взаимодействий, связывающая людей. Постепенно предмет МО трансформируется в изучение того, как организовано человеческое сообщество с точки зрения политических, экономических, социальных и экологических аспектов и каким образом взаимосвязаны данные аспекты. Подобное смещение угла зрения объясняет как непрерывные попытки «сместить» государство в качестве центра исследований МО, так и невозможность преуспеть в этом деле.

Если этот обзор верен, то те определения, которые дают своей дисциплине международники, претендуют на нечто большее, чем просто мультидисциплинарный конгломерат. МО может, а по сути и должна стать своего рода метадисциплиной, систематически связующей макроаспекты социальных наук и истории. Место МО в рамках интеллектуального и научного направления исследований заключается именно в налаживании связей и определении общих основ и принципов в условиях проницаемости междисциплинарных границ. Конкурентным преимуществом данной научной дисциплины является возможность создать холистическую теоретическую базу для ведения конструктивного диалога со специалистами в области политики, экономики, юриспруденции, социологии, антропологии и истории. В настоящее время эта возможность не реализована, и в этой статье мы надеемся указать дорогу для ее реализации. Если холистический подход в МО не возобладает, то существует опасность, что изучение глобализации приобретет безнадежно фрагментированный характер, распадется по различным другим дисциплинам, среди которых МО будет одной из многих. Работы Валлерстайна показали, быть может, наилучшим образом возможность междисциплинарного подхода и провал традиционных МО.

Валлерстайн и мировые системы

Теория Валлерстайна оказала огромное влияние на научные дебаты в рамках различных дисциплин. В 1970-х годах он высказал идею, что основной недостаток социальных наук — их всеобщее развитие как закрытых систем. Он выступал против разделения на политологию, экономику и социологию и против выделения истории из социальных наук, поскольку это приводило к созданию концептуальных границ, которые изолировали политические, экономические и социальные науки друг от друга. Чтобы стереть эти границы, Валлерстайн предложил использовать понятие «мировые системы» в качестве базовой единицы. Влияние его идей быстро росло, и вскоре ученые, занимающиеся различными социальными науками, знали его теорию, а также следили за многочисленными попытками ее опровергнуть. Кроме этого, его работа оказала большое влияние на политическую активность на левом фланге и на построения критиков Запада в третьем мире.

В известном смысле Валлерстайн вошел в дверь, которая была открыта и для МО. Многие специалисты в области социальных наук и историки осознавали, что тратят слишком много времени на изучение единиц социальной жизни и слишком мало на исследование отношений между ними и изучение образуемых на их основе систем. Ученые начали искать понятийную и проблемную сетку, которая позволила бы им перейти к макроанализу. Теория «мировых систем» была ответом на эти поиски. В то время как география использовала труды Валлерстайна для изучения современных «мировых городов»11, археология и антропология модифицировали его идеи и достаточно эффективно использовали их для описания систем древности и систем за пределами западного мира^12. Специалисты по мировой истории приняли его концепцию как вызов подходу, где за основу принимались отдельные цивилизации^13. Даже Макнилл, будучи сторонником данного подхода, признавал, что теория Валлерстайна — «основной претендент» на создание макроисторической концпеции^14. И что бы ни писал Васкес о том, что теории мировых систем не удалось оказать влияние на МО, ссылки на этот подход можно встретить повсюду. Кроме того, есть систематические попытки реализовать данный подход применительно к МО^15.

С другой стороны, в иных социальных науках ни один теоретик международных отношений не пользуется такой известностью, как Валлерстайн — в МО. Понятие «международные системы», которое возникло раньше понятия «мировые системы», не рассматривается учеными в других дисциплинах как ценное или полезное^16. Ни одна из метафорических моделей в МО — начиная от бильярдных шаров и паутины до многослойных пирогов и клеточных контейнеров — не проникла в другие научные сферы. Само понятие «международная система» остается непонятным и чуждым — оно не только не стало общеупотребимым, но даже не входит в словари других дисциплин.

Относительный успех Валлерстайна нельзя объяснить какими-то его особыми прозрениями или особой способностью его теории завораживать и завоевывать умы. Несмотря на несомненное влияние его модели, значительная часть теоретических построений Валлерстайна оспаривается и отвергается. Его концепция далека от того, чтобы стать консенсусной основой, подходящей для анализа мировой истории. Макнилл отмечал, что специалисты по мировой истории «по-прежнему находятся в поиске более адекватной концептуализации истории человечества», а согласно Уильяму Грину, «дебаты по данному вопросу еще только начинаются»17. Большинство специалистов по МО вряд ли согласны с тезисом Валлерстайна, что военно-политический сектор мировых систем можно рассматривать как эпифеноменальный. Это же большинство считает, что анализ Валлерстайна охватывает лишь ряд областей земного шара, остальные остаются «черными дырами»18. И наконец, при всей идеологической привлекательности, которую имели когда-то труды Валлерстайна в глазах политических активистов, его идеи вышли из моды с конца 1980-х годов, а между тем его теория не утрачивает своей интеллектуальной привлекательности.

Столь широкий интерес к теории Валлерстайна объясняется, прежде всего, растущим интересом к социальным наукам и истории к макроанализу. Учитывая растущую озабоченность вызовами глобализации и многочисленные претензии к теории «мировых систем», поражает, что МО до сих пор не предложили иную, более привлекательную альтернативу теории Валлерстайна. Есть два основных объяснения для этого фиаско. Первое заключается в превалировании неисторического, а подчас и антиисторического подхода к понятию международной системы. Второе состоит в довольно бездумном согласии принять теоретическую фрагментацию как данность и в нехватке воли к работе над большой теорией.

«Вестфальские оковы» МО

Как самостоятельная дисциплина МО с момента своего появления имели прогрессивную направленность. Основную проблематику этой дисциплины предопределила Первая мировая война — поставившая под вопрос роль войны как института международного сообщества. Опыт мировой войны показал великим державам, что стремительное наращивание военных средств разрушения может поставить под угрозу существование всей цивилизации, если державы будут позволять вовлекать себя в общемировые конфликты. Создание ядерного оружия в 1945 г. лишь сделало аксиомой то, что было очевидно уже тридцать лет назад (а ряд дальновидных наблюдателей это осознали и раньше). С тех пор важнейшей особенностью МО остается специализация данной дисциплины на политических вопросах настоящего и ближайшего будущего^19. Поскольку в прошлом не существовало индустриальных войн и оружия массового поражения, теоретики достаточно легко скинули со счетов историю, отведя ей периферийное место и низкую значимость. Данная тенденция продолжает усиливаться, особенно в США, где доминантой стало понимание общественных процессов через призму экономического рационализма и естественных наук, что само по себе порождает пренебрежение к истории^20.

Таким образом, традиционным подходом в МО стало отчасти отторжение истории, отчасти пренебрежение ею^21. Постепенно данное отношение приобрело форму, которую мы определили бы как «вестфальские оковы» — распространенное мнение, что модель межгосударственных отношений, созданная в Европе в XVII в., служит эталоном для международной системы на все времена и для любых стран. Следуя этому, теоретики МО в большинстве своем игнорировали постулат Английской школы о том, что история требует «выявления несхожести прошлого и настоящего»22. Напротив, если эти теоретики обращались к истории, они в основном отмечали в прошлых международных системах сходства с нашей^23. Упоминания в теории МО фактов из досовременной истории сводятся, главным образом, к ссылкам на конкретные события и ситуации, которые подтверждают тезис об анархической структуре вестфальской системы: греческие и итальянские города-государства или «воюющие государства» Китая^24.

Этот внеисторичный и европоцентристский подход, несмотря на очевидный снобизм и узость, нашел себе подспорье в том неоспоримом факте, что европейская система получила распространение в глобальном масштабе за счет процессов колонизации и деколонизации (или, следуя стерильным понятиям неореализма, за счет «социализации и конкуренции») и навязала собственную политическую форму всему человечеству. К сожалению, в современных МО молчаливое согласие с данным культурным предрассудком стало практически общепринятым. Речь идет не только об узкозападном взгляде на мир, но и о тех ученых-международниках, которые похоронили собственное, отличное от западнического видение исторических и культурных традиций^25. Замкнутый круг евроцентричного внеисторизма невольно, но неизбежно приводит к изолированности МО и отчасти объясняет, почему понятие «международной системы» не вышло за пределы дисциплины и не повлияло на широкие дебаты.

Нам представляется, что концептуальные основы традиционных МО страдают от неумения ученых-международников освоиться с далеким прошлым. Отрицание исторического подхода можно рассматривать как рациональную стратегию, если речь идет о текущих вопросах войны и мира, однако представляет собой значительную проблему при попытке осмыслить гораздо более масштабные процессы образования, эволюции и трансформации международных систем. Смешивая в одной пробирке особенности европейского опыта и особенности всех иных международных систем, «вестфальские оковы» не только препятствуют взаимодействию МО с другими дисциплинами, но и ограничивают масштабы и возможности самой теории МО.

Предположение, что все международные системы должны иметь одни и те же характерные особенности, на первый взгляд позволяет внести ряд упрощений, тем самым делая возможным сведение крупномасштабных и сложных процессов мировой политики к сравнительно простой, вневременной модели. При этом основными элементами являются суверенные государства, имеющие четко обозначенные границы и централизованную государственную власть. Их взаимодействие определяется возможностями транспортного сообщения и наличием связей, необходимых для настолько тесного взаимодействия всех государств, которое позволяет, по крайней мере в теории, заключать союзы или вести войны друг с другом. Такие военно-политические отношения являются основными процессами, формирующими систему. Необходимыми составляющими данной системы полагаются войны, баланс сил, дипломатия и анархическая структура, поскольку они определяют доминирующую логику выживания. Исключительно тесные взаимоотношения между всеми элементами данной системы позволяют упростить теорию, что во многом объясняет ту готовность, с которой многие ученые в области МО добровольно надевают на себя «вестфальские оковы».

В то же время возможны и другие подходы. Обращает на себя внимание следующее замечание Уайта:

«Политический калейдоскоп греческих и эллинистических времен представляется современным для нас, в то время как величие имперского мира Древнего Рима и христианское единство Средневековья кажутся нам далекими и чужими»26.

Действительно ли греческие и эллинистические времена кажутся столь современными? А мир Римской империи и Средневековье для нас столь «далекие и чужие», как пишет Уайт? В трудах геополитиков, таких как Хэлфорд Маккиндер, историков цивилизаций, таких, как Маршалл Ходжсон и Макнилл, а также компаративистов, таких как Эрик Джонс, можно найти размышления о возможной концептуализации международных систем, отличные от теорий МО^27. Все авторы исходят из концепции, которая охватывает всю Евразию, все культуры, а также кочевников, перемещающихся по всей территории.

Более широкий исторический подход может открыть новое понимание истоков и будущего современной глобальной международной системы. Для изучения значимости данной концепции и понимания принципов ее функционирования в настоящем необходимо обратиться к ее истории. Такое понимание требует не просто селективного выбора различных периодов и мест, относящихся к древней и классической эпохе, на протяжении которых имели место анархические структуры, аналогичные вестфальской. Исторический подход требует от ученых понимания, какая система или какие системы, если таковые были, существовали до того, как Европа вытеснила их своей анархической моделью.

В качестве примера возможных преимуществ, которые позволяет получить использование мирового исторического подхода в теории МО, рассмотрим вопрос об изменениях. Неореализм, представляющий пример вестфальского подхода в чистом виде, осуществляет поиск наиболее значимых исторических трансформаций в глубинных структурных переходах от анархии к иерархии. Учитывая исходное допущение, что международные системы должны быть анархическими, данный подход будет весьма логичным, поскольку подобные переходы действительно приводят к прекращению существования системы. Однако, обладая даже поверхностным знанием классических исторических изменений, данные постулаты следует поставить под сомнение. Переход от анархии к иерархии и обратно был обычным явлением для международных систем древней и классической эпохи и являлся следствием роста и падения великих империй. Макнилл утверждал, что структуры имперских государств были невероятно стойкими и, несмотря на ущерб, наносимый восстаниями и набегами, данные структуры восстанавливались в практически неизменном виде. Если мы возьмем Евразию, Америку до экспедиции Колумба или Африку, стандартной формой цивилизованного правления там являлась «сословная полиэтническая империя», а не суверенное государство. Таким образом, на смену анархическим системам традиционно приходили господствующие империи^28. С точки зрения мировой истории фундаментальным типом трансформации в международных системах, определяющим ту или иную эпоху, выступает скорее изменение структуры доминантных единиц системы, а не переход от иерархии к анархии.

В этом смысле не следует сильно огорчаться, что установление взаимосвязи между МО и исторической социологией привело к еще большему усилению внеисторизма МО. Хотя данное взаимодействие позволило повысить осведомленность специалистов по МО в области мировой истории, тем не менее наиболее популярной концепцией оставалась идея, что «государство порождает войну, а война порождает государство», идея, которая использовалась в поддержку тезиса реализма о вневременном характере политики грубой силы как определяющей особенности человеческого бытия^29. Основываясь на допущении, что анархический характер межгосударственных отношений позволяет объяснить непрерывное возникновение войн, данные идеи отображают распространенный, но крайне обедненный подход МО к понятию международной системы^30. Данные теории, хотя и являются во многих отношениях весьма демонстративными, часто упрощают давно сформировавшееся мнение о неизменности основных особенностей международной политики.

Гидденс пишет, что возникновение международных отношений «совпало с появлением национальных государств», тем самым исходя из того, что Европа представляет собой первый и единственный пример международной системы^31. И хотя мы согласны, что европейская международная система превалировала в традиционных МО, невозможно согласиться, что данная дисциплина должна основывать фундаментальные положения своей теории на столь узкой исторической базе. Теория и история иногда плохо уживаются, однако, как показал Валлерстайн, данный союз может дать достаточно продуктивный и убедительный результат, которого не смогли бы достичь ни та ни другая в отдельности.

Несмотря на все аргументы, приведенные выше, доминирования вестфальской модели еще недостаточно для объяснения причин, почему МО не удалось инициировать междисциплинарные дебаты. В конце концов в изначальной работе Валлерстайна, хотя и не в трудах его последователей, рассматривается прежде всего ситуация после 1500 г., хотя и в контексте структурных трансформаций более ранних периодов. Второй важнейшей причиной провала МО стал отказ от попыток создания Большой теории.

Отказ от попыток создания Большой теории

Успех и междисциплинарная известность теории мировых систем Валлерстайна, а также дебаты вокруг данной теории можно также объяснить следующим: Валлерстайн намеренно создавал Большую теорию, масштабное и всеобъемлющее объяснение мира людей. Благодаря обращению к истории он сделал свою теорию общедоступной, а благодаря теории смог придать истории форму. Можно принимать или не соглашаться с его аргументами, но в любом случае следует признать, что Валлерстайну удалось предложить значимую концепцию, объединив то, что в рамках традиционного академического подхода обычно считается несовместимым. В результате специалисты самых разных дисциплин смогли использовать данный подход применительно к своим концепциям и тем самым проверить, каким образом понятие мировых систем может способствовать углубленному пониманию предмета их исследований, а также, в свою очередь, внести свой вклад в развитие общей теории мировых систем.

Сложно представить более сильный контраст между успехом распространения данного интегрального подхода и провалом попыток МО экспортировать свой фрагментационный подход. В самой дисциплине и за ее пределами широко распространено мнение, что МО среди социальных наук — «отстающие». Сторонники теории мировых систем утверждают: МО «потерпели неудачу» и призывают предложить им достойную замену^32. Философ Алан Райан указывает на «слабость теоретизирующих построений по международным отношениям и превосходство качественной описательной истории над так называемыми теориями^33. Внутри МО к мнению Райана можно добавить опасения тех, кто считает, что теория распалась на фрагменты, не сводимые к целому и не имеющие смысла^34.

В чем же конкретные причины подобной самоизоляции теории МО? Безусловно, существует стандартный процесс отмежевания различных академических областей исследования друг от друга за счет создания собственных глоссариев, журналов и профессиональных ассоциаций. Данный процесс препятствует любым попыткам наладить все междисциплинарные отношения, тормозит как импорт, так и экспорт идей. Казалось, данная проблема должна быть менее актуальной для МО, поскольку с момента появления данной дисциплины МО много позаимствовали для своей теории у других дисциплин. Следует также упомянуть два более очевидных фактора: узость специализации, когда ведущие теоретики по МО ограничивают предмет своих исследований военно-политическими отношениями, а также тенденция к фрагментации, которая лишь усиливается, поскольку теоретики слишком увлеклись поиском идеологических, эпистемологических и онтологических несоответствий.

Узость специализации

Общепринятым фактом считается утверждение, что для изучения окружающего нас мира необходимо распределить участки работы. Фернан Бродель писал, что историки «с целью упрощения ситуации подразделяют историю на отдельные области (и называют их политической, экономической, социальной и культурной историей)»35. Рассмотрение международных систем в рамках отдельных секторов, так называемых направлений деятельности со своими типами деятельности, единицами, связями и структурами, — давно установившаяся практика в МО, и подобный подход редко вызывает вопросы в доминирующей теории МО.

На первый взгляд может показаться, что теория Валлерстайна страдает тем же дефектом. Валлерстайна часто обвиняли в экономическом детерминизме, поскольку, с одной стороны, он утверждает, что главным двигателем капиталистической мировой системы является постоянное «наращивание» капитала^36, а с другой демонстрирует «тенденцию к редукционизму, рассматривая политические процессы как эпифеноменально обусловленные экономическими причинами»37. Однако данные высказывания совершенно не учитывают амбициозность и гибкость его построений. Теоретическая схема Валлерстайна включает целый спектр экономических, политических и социальных феноменов применительно ко всей истории человечества. Даже если его построения можно упрекнуть в чрезмерном упрощении, то их точно нельзя назвать скучными, лишенными воображения, узкими, неамбициозными или чуждыми актуальным проблемам общества. Он, по крайней мере, попытался разобраться в общей картине мира, и именно благодаря всеобъемлющему характеру мировых систем, включающих различные области и направления, его теория привлекательна для столь широкого круга людей.

В МО не создано ничего подобного. Две основные работы в рамках американского реализма, написанные после 1945 г.: Morgenthau’s Politics Among Nations и Waltz’s Theory of International Politics, четко определяют свой предмет уже в самом названии, исходя из положения, что обращение к одной конкретной области является необходимым условием для эффективного построения теории. Неореалисты с легкостью рассуждают о политической структуре, анархии-иерархии, полярности как о структуре системы и не задаются вопросом о существовании других сил, которые могут оказать влияние на международную систему. Таким образом, реализм, некогда доминировавший и по-прежнему сохраняющий свои позиции в теории МО, ограничивает свой предмет одной-единственной областью^38. Александр Вендт в своей последней работе «Социальная теория международной политики» (Social Theory of International Politics) продолжает данную традицию^39. Такое зауживание облегчает рассуждения и имеет смысл для ученых, которые занимаются исключительно вопросами войны и мира. Однако подобный подход оказывается безнадежно узким и чрезмерно упрощенным для представителей других дисциплин, а также все чаще и чаще и для специалистов в области МО.

С нашей точки зрения, сведение области интересов исключительно к политике ограничивает возможности и результаты изучения международной системы и исключает системы, которые определяются экономическим и/или социокультурным взаимодействием. Подобное ампутирование других аспектов имеет два негативных последствия. Во-первых, оно во многом препятствует пониманию, каким образом развиваются международные системы, усиливая евроцентричный и внеисторический характер МО. Во-вторых, препятствует формированию связей между отдельными областями, которые нередко определяют формирование и действие политических структур.

Наверное, наиболее значимой попыткой МО создать кросс-секторальную теорию была концепция гегемонной стабильности, созданная в рамках международной политэкономии. Была сделана попытка связать политические и экономические структуры, однако полученный в итоге результат не выдерживал конкуренции с мировыми системами. В результате данную концепцию ограничили узким периодом истории, и она никогда не использовалась для решения ключевых вопросов, таких как соотношение между внутренними характеристиками государства-гегемона и происходящим из этого международным экономическим порядком. Кроме этого, никогда не уделялось должного внимания столкновению между идеей гегемонной стабильности и аргументами реалистов, которые утверждали, что существование однополярных систем маловероятно, и даже если бы такие системы существовали, то они были бы крайне нестабильны. В конечном счете в работах по международной политэкономии неореализм стал владычествовать безраздельно. После объединения концепций неолибералов и неореалистов в единое целое, которое Вейвер назвал «нео-нео», или рационалистическим синтезом, начались дебаты относительно возможности рационального выбора и сотрудничества при анархии^40.

Можно было бы ожидать, что развитие международной политэкономии с ее либеральным ядром позволит расширить предмет теории МО и включить в него экономику. Такова была цель Сьюзен Стрендж и других ученых. И хотя, безусловно, определенный прогресс в данном направлении был, либеральный подход сам по себе склонен к фрагментации, поскольку отделяет экономическую сферу от политической. В результате «нео-неопартнерство» помешало интеграции исследований по безопасности и международной политэкономии^41. В итоге доминирующая теория МО сделала свой выбор в пользу узкомасштабного, ограниченного подхода, а не крупномасштабных, больших теорий.

Фрагментация

Оглядываясь назад, на историю дисциплины, трудно удержаться от выводов, что, аналогично тому, как люди становятся похожи на своих собак, так и доминирующее течение МО стало приобретать характер своего предмета, в соответствии с определением, ограниченным «вестфальскими оковами». За редкими исключениями предпочтение отдается фрагментации, в результате получается анархическая борьба островков, воюющих каждый за свою парадигму, а не имперская интеграция или федеральный архипелаг теоретически множественной большой теории.

И хотя интерес к идее создания великой теории не исчез, создается впечатление, что ученые отдают предпочтение разработке конкурирующих концепций, которые разбивают теорию на два противоборствующих лагеря, при этом основополагающим принципом выступает идея о конкуренции теорий. Парадоксально, но в результате мы иногда имеем уменьшение масштабности дебатов^42. Данное стремление к фрагментации лучше всего заметно на примере так называемых великих дебатов, которые отличаются крайней эмоциональностью и проходят между непримиримыми оппонентами, каждый из которых утверждает, что именно в его словах содержится истина и что именно он стремится защитить МО от ошибочных и пагубных последствий следования доктрине оппонента^43. Кроме этого, следует отметить, что большую часть данных вопросов и идей МО позаимствовали у других дисциплин, повторяя интеллектуальные оппозиции, сформированные в прошлом и при других обстоятельствах, при этом нередко в МО отсутствовали условия, которые изначально привели к возникновению спора по данному вопросу^44. Другими словами, МО находятся в периферийной области, где вопросы, которые яростно обсуждались и даже иногда решались в других областях, всплывают слишком поздно и обсуждаются людьми, не имеющими надлежащей квалификации для их решения.

Данное критическое замечание ни в коем случае не стоит воспринимать как насмешку. В рамках МО, безусловно, должны решаться методологические, онтологические и эпистемологические вопросы, которые касаются области исследования МО. Однако пока превалирует подход, при котором современная теория представляет собой оживленные схоластические дебаты относительно нерешаемых эпистемологических вопросов, МО не имеют шансов распространить свое влияние на другие дисциплины. С точки зрения внутреннего развития дисциплины такая ситуация делает создание последовательной теоретической базы практически невозможным. Если посмотреть на данную ситуацию со стороны, то МО представляются разрозненной, неизменно дискутирующей дисциплиной, не имеющей определенного направления развития. Результаты четвертых дебатов не обнадеживают, учитывая сохранение доминирующего подхода, предполагающего ведение позиционных войн и существование взаимоисключающих идей. Рационалисты по-прежнему безапелляционно поддерживают эпистемологию позитивизма и открыто считают, что рациональный выбор является «великой теорией». Постмодернисты угрожают обрушить на всех бездонный поток критики, включая антагонизм самой идее создания великой теории. Конструктивисты стремятся к поиску компромисса, в целом гораздо с большим интересом относятся к истории, методологическому плюрализму и созданию великой теории, однако они не могут избежать участия в эпистемологической, онтологической и методологической войне, которая разворачивается вокруг них^45.

Объединение МО и мировой истории

Нет ничего необычного в возможном синтезе МО и мировой истории, при этом данный союз позволит проводить исследование международных отношений без каких-либо ограничений. В частности, анализируя происхождение многонациональных корпораций, Карл Мур и Дэвид Льюис пришли к выводу, что утверждения относительно победы англо-американской модели экономики оказываются «наивными» при обращении к фактам мировой истории^46. Поскольку в результате такого объединения и МО, и мировая история окажутся только в выигрыше, к неустранимым препятствиям на пути к их союзу можно отнести лишь привычку и инертность. Теория МО, включающая понятие международных систем, имеет потенциал для создания базы, которая позволит разработать последовательный и плодотворный подход к решению задачи написания мировой истории. И наоборот, не вызывает сомнений, что мировая история представляет оптимальную основу для разработки и проверки теории МО. Если данный союз приведет к взаимовыгодному сотрудничеству, то необходимо будет создать базу, которая подойдет для анализа мировой истории и позволит решить существующие долгое время вопросы, касающиеся мировой истории международных систем.

При правильном подходе специалисты по мировой истории будут готовы к данному союзу. У них вновь возник интерес к поиску всеобъемлющей концепции, которая позволила бы проследить эволюцию человеческого общества во времени и пространстве и в то же время смогла бы устранить ограниченность исторических хроник, обусловленную конкретным временным периодом, или определенной нацией, или континентом. В то же время достаточно нелегко освободиться от ограничений, налагаемых данными общепринятыми, узкими концепциями прошлого. Специалисты по мировой истории ведут дебаты по поводу концепции, которая оптимальным образом подойдет для описания мировой истории. Если наша точка зрения верна, то концепция международных систем могла бы стать решением данных проблем.

Будучи зажатой в «вестфальские оковы», теория МО также нуждается в расширении сферы деятельности. Без более полного понимания всех форм, которые могут принимать международные системы, а также всех определяющих факторов и критериев невозможно надлежащим образом строить теории касательно структуры или процесса и, по сути, невозможно рассуждать о трансформациях систем. Поскольку межгосударственная система существовала вплоть до современной эпохи, условия, при которых возникли, развивались и трансформировались другие международные системы, практически, а часто и вовсе не учитывались. Следовательно, сложно пытаться концептуализировать, что в дальнейшем может произойти с нашей нынешней системой в условиях растущей глобализации.

Если распространить идею международных систем на мировую историю, то очень важно расширить сферу деятельности и возможный спектр структур и выйти за пределы военно-политической области. В частности, необходимо иметь возможность идентифицировать империи как международные системы. Вместо того чтобы рассматривать историю Римской империи как историю города-государства, которая привела к образованию более масштабной и сложной формы, можно было бы рассматривать ее как этап более длительной истории средиземноморской международной системы, в ходе которой политическая структура приняла скорее иерархическую, нежели анархическую форму. Данная смена парадигмы приведет как минимум к изменению метафорических выражений, аналогично тому, как во время холодной войны существовала разница между восприятием Советского Союза как государства или империи (а значит, как исчезнувшего типа международной подсистемы). Однако значимость данного подхода гораздо масштабнее и шире, нежели простое изменение метафор. Рассмотрение Римской империи и Советского Союза как отдельных типов международных систем требует пересмотра содержания самого термина и принципов его концептуализации, что способствовало бы созданию нового словаря, новых аналитических средств, которые позволят ученым описывать и прошлое, и будущее^47.

Культивирование теоретического плюрализма

Хотя мы согласны с Уолцем, что несомненным достоинством теории служит ее простота, мы полагаем, что без более «насыщенной», более целостной формы теоретизирования масштабные и сложные макрофеномены, такие как международные системы, просто невозможно описать должным образом, поскольку невозможно их полностью охватить с позиций только одной области или с позиций теории эпистемологического монизма. Соответственно, в качестве первоочередной задачи теоретикам в области международных систем необходимо не столько показать различие и несоразмерность различных теорий, сколько продемонстрировать их взаимодополняемость, пояснить возможное разделение сфер влияния между ними и возможность сосуществования статических и динамических элементов систем. При необходимости преодоления давно устоявшейся тенденции к фрагментации нужно развивать теоретический плюрализм. Необходимо заменить тезис о том, что различные концепции МО должны противоречить и конкурировать друг с другом, на идею о том, что интереснее и продуктивнее развивать данные концепции параллельно^48. В процессе поиска данной цели необходимо разработать более открытые подходы к международным системам, которые позволят заранее оценить характер доминирующих единиц системы, не будут наделять преимуществами какую-либо одну область деятельности и не будут постулировать доминирование одного из способов объяснения. Все эти вопросы должны оставаться исторически последовательными.

Подобный теоретический плюрализм нельзя назвать абсолютно чуждым для теории МО, однако в настоящее время он не популярен. Моргентау, которого часто считают родоначальником классического реализма, и Хедли Булл (Hedley Bull), один из основных представителей Английской школы, вставали на позиции теоретического плюрализма, позволявшие им часто непреднамеренно объединять разные теоретические позиции^49. На смену сторонникам плюралистского подхода пришли авторы, придерживающиеся более методологически изолированной позиции, что привело к тому, что доминирующее направление МО встало на путь теоретического монизма. Непрекращающийся интерес к трудам Моргентау и Булла объясняется тем, что им удалось легко свести воедино конкурирующие идеи, которые сторонники различных идеологических, эпистемологических и онтологических парадигм обычно стремятся не объединять. Эти ученые с легкостью опираются на теоретические концепции, традиционно полагаемые абсолютно несовместимыми. Необходимо вернуть к жизни плюралистский подход, однако при этом важно не потерять более изолированный строгий подход, предложенный Уолцем. Только развивая методологический плюрализм, теория МО может рассчитывать на применение идей, предложенных специалистами по мировой истории.

Почему следует использовать концепцию Английской школы?

Почему мы рекомендуем следовать подходу, который хорошо известен уже четыре десятилетия, который многие считают достаточно традиционалистским и которому до сих пор не удалось завоевать доминирующие позиции в МО за счет собственных преимуществ? Каким образом Английская школа может помочь преодолеть дисциплинарные границы, учитывая, что основатели данной школы столь демонстративно игнорируют рассмотрение экономического сектора? И каким образом это может придать большую последовательность и связность теории МО, если подход с позиций «международного общества» можно рассматривать как еще одного конкурента в войне парадигм?

В трудах Английской школы уже намечен путь, которому необходимо следовать МО. В частности, обозначен подход к исследованию МО с иных системных позиций, которые кардинально отличаются от принципов, используемых американскими учеными^50. Согласно утверждению Холлиса и Смита, последний пытался рассматривать международные системы с внешних позиций, в то время как первый пытался сочетать внутренний и внешний подходы, позитивизм и исторический подход^51. Первые попытки использовать принципы мировой истории в качестве теоретической базы принадлежат Мартину Уайту^52, его труды признаются «гениальным новаторством»53. В подходе Уайта ясно прослеживается методологическая и тематическая опора на исследования исторической социологии и мировой истории и намечается тенденция к анализу международных систем с точки зрения сравнительного анализа мировой истории^54. Другие авторы, в частности Хедли Булл, признавали необходимость синтеза американской и английской систем, в том числе за счет аналитического разграничения понятий «международные системы» и «международное общество»55. Следует, правда, отметить, что данные утверждения не привели к внедрению ни историзма, ни плюрализма. Подход Английской школы — ресурс в МО недооцененный и малоисследованный. Несмотря на то что в континентальных академических кругах Английская школа сохраняет свои лидерские позиции, однако в рамках основного течения МО с явным доминированием американских идей данная школа находится лишь на периферии.

При этом вклад Английской школы — это не просто подход, использующий понятие «международного общества», который представляет собой нечто среднее между реализмом и либерализмом, но и последовательная основа для развития теоретического и методологического плюрализма^56. И хотя в основополагающих трудах данные три подхода традиционно, хотя, возможно, и не совсем точно именуются Гоббсовским, Гроцианским и Кантианским, или реализмом, рационализмом и революционизмом^57, их можно также трактовать в рамках концепции, основанной на разграничении трех понятий: международные системы, международное общество и мировое общество.

Первая концепция международных систем, в основе которой лежат труды Гоббса и классического реализма, описывает силовую политику государств, считая анархию центром теории МО. Данная традиция в целом развивается параллельно с основными идеями неореализма и использует структурные способы объяснения и методологию позитивизма. Вторая концепция международного общества восходит к трудам Гроция и философскому рационализму. Концепция рассматривает институционализацию общих интересов и национализацию государств, при этом центром теории МО является создание и поддержание общих норм, правил и институтов. Несмотря на возможность провести параллель между данным подходом и теорией политических режимов, он имеет скорее конститутивные, нежели инструментальные последствия, использует способы объяснения с позиций правовых отношений и методологию герменевтики. И наконец, концепция мирового общества связана с именем Канта и революционизмом, рассматривает индивидуумов, неправительственные организации и население Земли в целом как основное средоточие мировых социальных идентичностей и образований, а также ставит во главу теории МО понятие трансцендентности государственной системы^58. Данная позиция может показаться аналогичной транснационализму, однако имеет гораздо более глубокие связи с нормативной политической теорией и критической методологией.

Данная концептуальная триада позволяет гибким образом разложить понятие «международная система» на ее непосредственные составляющие. В итоге мы получаем эксплицитно плюралистскую теоретическую позицию, которая признает одновременное существование, а не конкуренцию нескольких парадигм и является отличительной чертой подхода Английской школы. В этом отношении важно учитывать возможное объединение идей Английской школы и конструктивистов, которые пытались соотнести понятия международных систем Гоббса и международного общества Гроция^59. Однако при этом они рассматривали системы и общества как возможные пути концептуализации международной реальности, а не как элементы одной реальности^60. Еще более важным постулатом Английской школы является идея о том, что все три элемента могут всегда действовать одновременно в рамках непрерывного сосуществования и взаимодействия, при этом вопрос в том, насколько крепкие связи и взаимоотношения между ними. Теоретический плюрализм выходит за пределы традиционного восприятия дискуссии между парадигмами как войны между несовместимыми подходами и целями и, по мнению Вейвера, делает попытку «объединить традиции и теории, которые традиционно не связаны друг с другом»61. Данные возможности делают Английскую школу не просто традиционным, ориентированным в прошлое подходом или еще одним участником в дискуссии между парадигмами, а концепцией с мощным потенциалом.

Действительно, теоретический плюралистский подход требует при анализе международных систем излагать три параллельных видения предмета исследования и задаваться вопросом, как эти три подхода соотносятся друг с другом. Данный подход не требует отрицания существующих концепций и принципов, а оптимизирует их. Специалисты в области МО уже знают, каким образом следовать традициям Гоббса, Канта и Гроция, однако на деле предпочитают рассматривать данные концепции как конкурирующие. Необходимо изменить сам подход МО и признать, что данные системы — не альтернативные, взаимоисключающие интерпретации, а взаимосвязанные системы концепций, каждая из которых отражает одну из граней реальности. Необходимо задаться вопросом не какая из этих концепций правильная, а что мы получаем в результате их комбинирования. В более широкой перспективе вопрос можно сформулировать следующим образом: как данные концепции эволюционируют вместе, каким образом идентифицировать основные трансформации, которые определяют сдвиги в различные эпохи, происходящие в ходе исторического развития международных систем.

Английская школа могла быть стать исходной точкой в процессе пересечения междисциплинарных границ, благодаря ее «открытому» подходу к вопросам эпистемологии. Несмотря на то что методологический плюрализм считается необходимым условием для междисциплинарного сотрудничества, на деле мы получаем разные ситуации. Большая часть авторов Английской школы имели больший успех во взаимодействии с другими теоретиками и практиками МО, нежели со специалистами, относящимися к другим дисциплинам. Несмотря на отсутствие внимания к экономическому сектору, они признавали свою связь с историей, международным правом и, до некоторой степени, особенно Мэннинг, с социологией. Однако в нашем случае гораздо важнее потенциал концепции, нежели имеющийся опыт. Английская школа разработала ясные концепции, объединяющие МО, историю и разные направления социальных наук, и данные теории нужно и можно взять за основу. В то же время, несмотря на отсутствие связи с международной политэкономией, эта трилогия и три ключевых понятия могут плодотворно использоваться и для данной области, и, в частности, могут внести ясность в достаточно запутанную, но тем не менее центральную с точки зрения политики концепцию глобализации.

Заключение

В этой статье показано, что ключевым моментом в процессе улучшения позиций МО является обращение к истории и использование теории, предлагаемой Английской школой. При этом мы отдаем себе отчет о проблемах, связанных с применением такого подхода. Данная теория представляется наиболее перспективной исходной позицией, при этом сама Английская школа требует существенного обновления и модификации даже при условии абстрагирования от ее незатейливого подхода к методологии. Ряд понятий Английской школы, в частности понятие «мирового общества», до сих пор слабо проработаны, и необходимо еще многое сделать для установления необходимой связи с сопряженными дисциплинами.

В то же время МО удастся в полной мере освободиться от оков вестфальской системы только после завершения интеграции с мировой историей и принятия точки зрения на международные системы как на «великую» теорию. Любая великая теория в области международных отношений должна иметь возможность создания структурно четкого, однозначного и интересного описания мировой истории. Только в этом случае МО смогут занять позиции, которые позволят им стать метадисциплиной. В противном случае МО рискуют быть поверженными на своей же территории интеллектуальными «вторжениями» со стороны других дисциплин и в конечном счете утратить холистский подход, который является главным преимуществом МО. Как показано выше, границы многих дисциплин, сопряженных с МО, при правильном подходе легко проницаемы. Такая открытость границ дает МО хорошие возможности для развития, но одновременно может представлять собой опасность, если МО позволит другим дисциплинам вторгнуться на свою территорию.

Примечания

1 Внешние границы МО достаточно размыты и пересекаются со страноведением, феминизмом, концепциями развития и рядом других областей. При широком толковании понятия в МО следует включить теоретиков мировых систем, специалистов по всемирной истории, геополитиков, а также исторических социологов. В рамках данной работы мы ограничим значение понятия МО ключевым направлением, которое, прежде всего, связано с политологией и основными областями которого являются международная безопасность, международная политэкономия, международные институты и теория международной политики. Мы ни в коей мере не отрицаем наличие важных работ в данных направлениях, однако это не умаляет наших опасений относительно самоизоляции МО как дисциплины.

2 Подробнее о связи с идеями Августина см. Alastair J. H. Murray, Rearticulating Realism (Киль: Keele University Press, 1997). О связи с идеями Вебера см. Michael J. Smith, Realist Thought from Weber to Kissinger (Батон-Руж, LA: Louisiana State University Press, 1986).

3 Peter L. Berger and Thomas Luckmann, The Social Construction of Reality: A Treatise in the Sociology of Knowledge (Хармондсворт: Penguin Books, 1971).

4 Thomas C. Schelling, The Strategy of Conflict (Кембридж, MA: Harvard University Press, 1980).

5 Michael Mann, review of The Empire of Civil Society by Justin Rosenberg, British Journal of Sociology 46, no. 5 (1995): 555.

6 Charles Tilly, ‘War Making and State Making as Organised Crime’, in Bringing the State Back In, eds. Peter B. Evans, Dietrich Rueschemeyer and Theda Skocpol (Кембридж: Cambridge University Press, 1985).

7 См. Paul W. Schroeder, ‘Quantitative Studies in the Balance of Power’, Journal of Conflict Resolution 21, no. 1 (1977): 3–21; Paul W. Schroeder, ‘The 19th Century International System: Changes in Structure’, World Politics 39, no. 1 (1986): 1–26; Paul W. Schroeder, ‘Historical Reality versus Neorealist Theory’, International Security 19, no. 1 (1994): 108–148; и Paul W. Schroeder, ‘History and International Relations Theory’, International Security 22, no. 1 (1997): 64–74.

8 ‘Symposium: History and Theory’, International Security 22, no. 1 (1997): 5–85 and John Lewis Gaddis, ‘International Relations Theory and the End of the Cold War’, International Security 17, no. 3 (1992–3): 5–58.

9 В том числе см. работы: John Agnew and Stuart Corbridge, Mastering Space: Hegemony, Territory and International Political Economy (Лондон: Routledge, 1995); Gearóid Ó Tuathail, Critical Geopolitics: The Politics of Writing Global Space (Миннеаполис, MN: Minnesota University Press, 1996); и Simon Dalby, ‘Writing Critical Geopolitics: Campbell, Ó Tuathail, Reynolds and Dissident Scepticism’, Political Geography 15, no. 6/7 (1996): 655–660.

10 Можно также вспомнить работы Сьюзен Стрендж, которые оказали значительное влияние на науки по изучению бизнеса, а также Дитера Зенгхааса, которые внесли вклад в теории развития. Однако данные исключения из общего правила крайне немногочисленны. В последние годы изоляция МО возросла. Такие авторы, как Валлерстайн, Манн и Гидденс, которым, по нашему мнению, удалось пересечь междисциплинарные границы, все чаще упоминаются в литературе по МО и изучаются в рамках курсов по МО. Однако поскольку все они пришли к МО из социологии, то было бы неправомерно относить их к числу теоретиков МО, как это нередко делают.

11 См.: Peter J. Taylor, Political Geography: World Economy, Nation-State and Locality (Харлоу: Longman, 1993) и Paul L. Knox and Peter J. Taylor, eds. World Cities in a World-System (Кембридж: Cambridge University Press, 1995).

12 См., в частности: Guillermo Algaze, The Uruk World System: The Dynamics of Expansion of Early Mesopotamian Civilisation (Чикаго: University of Chicago Press, 1993); Christopher Chase-Dunn and Thomas D. Hall, Rise and Demise: Comparing World-Systems (Боулдер, CO: Westview Press, 1997); Christopher M. Edens and Philip L. Kohl, ‘Trade and World Systems in Early Bronze Age Western Asia’, in Trade and Exchange in Prehistoric Europe, eds. Chris Scarre and Frances Healy (Оксфорд: Oxbow Books, 1993); Kristian Kristiansen, Europe Before History (Кембридж: Cambridge University Press, 1998); Michael Rowlands, ‘Centre and Periphery: A Review of a Concept’, in Centre and Periphery in the Ancient World, eds. Michael Rowlands, Morgens Larsen, and Kristian Kristiansen (Кембридж: Cambridge University Press, 1987); и Edward M. Schortman and Patricia A. Urban, ‘Living on the Edge: Core/Periphery Relations in Ancient South-eastern Mesoamerica’, Current Anthropology 35, (1994): 401–430. Наиболее широкое применение концепции мировых систем принадлежит, однако, Barry K. Gills, Andre Gunder Frank, ‘The 5000-year World System’, in The World System: Five Hundred Years or Five Thousand (Лондон: Routledge, 1993).

13 См.: Stephen K. Sanderson, ed., Civilisations and World Systems: Studying World-Historical Change (Уолнат-Крик: Altamira Press, 1995) и William H. McNeill, ‘The Rise of the West After Twenty-Five Years’, in The Rise of the West: A History of the Human Community, ed. William H. MacNeill (Чикаго: University of Chicago Press, 1991).

14 William H. McNeill, ‘The Changing Shape of World History’ in World History: Ideologies, Structures and Identity, eds. Philip Pomper, Richard H. Elphick and Richard T. Vann (Оксфорд: Blackwell, 1998), 26–27.

15 John A.Vasquez, The Power of Power Politics: A Critique (Лондон: Frances Pinter, 1983); W. Ladd Hollist and James N. Rosenau, eds., World Systems Structure: Continuity and Change (Беверли-Хиллс: Sage, 1981) и Pat McGowan and Charles W. Kegley Jr., eds., Foreign Policy and the Modern World-System (Беверли-Хиллс, LA: Sage, 1983).

16 Barry Buzan and Richard Little, International Systems in World History: Remaking the Study of International Relations (Оксфорд: Oxford University Press, 2000).

17 McNeill, ‘The Changing Shape’, 26–27; William A. Green, ‘Periodising World History’, in World History, 62.

18 Michael Adas, ‘Bringing Ideas and Agency Back In: Representation and the Comparative Approach to World History’, in World History, 86.

19 Мы не предлагаем МО сменить эту ориентацию. Однако, по нашему мнению, исследование настоящего и ближайшего будущего не должно осуществляться ценой игнорирования прошлого. Так, невозможно оценить значимость текущих изменений без понимания того, какие системные изменения произошли в прошлом.

20 Гаддис задавался вопросом, почему МО выбрали модель (экономического рационализма. — Ред.), которая столь плохо подходит для предмета МО, вместо того чтобы взять в качестве теоретической и методологической матрицы геологию, палеонтологию или биологию. См.: History, Theory and Common Ground, International Security 22, no. 1 (1997): 78.

21 Безусловно, нельзя отрицать наличие значительного числа работ, посвященных исследованию истории Вестфальской системы. См.: Charles F. Doran, The Politics of Assimilation: Hegemony and its Aftermath (Балтимор, ML: Johns Hopkins Press, 1971); Andreas Osiander, The States System of Europe, 1640–1990 (Оксфорд: Oxford University Press, 1994); George Modelski and William R. Thompson, Seapower in Global Politics, 1494–1994 (Басингсток: Macmillan, 1988) and Karen A. Rasler and William R. Thompson, The Great Powers and Global Struggle 1490–1990 (Лексингтон, KN: University Press of Kentucky, 1994). Однако до недавнего времени данные исследования не выходили за рамки изучения Вестфальской системы. Приблизительно два десятилетия основополагающая книга Роберта Гилпина War and Change in World Politics (Кембридж: Cambridge University Press, 1981) просто игнорировалась. В настоящее время наметились определенные изменения. См.: Robert A. Denemark, Jonathan Freidman, Barry Gills and George Modelski, eds., World System History (Лондон: Routledge, 2000) and Christian Reus-Smit, The Moral Purpose of the State: Culture, Social Identity, and Institutional Rationality in International Relations (Принстон, NJ: Princeton University Press, 1999). Следует также отметить важность подхода с точки зрения мировой истории, который встречается в описании МО с позиции марксизма в работе Джастина Розенберга. См.: The Empire of Civil Society: A Critique of the Realist Theory of International Relations (Лондон: Verso, 1994).

22 Herbert Butterfield, The Whig Interpretation of History (Лондон: Bell, 1949), 10.

23 Важной особенностью «вестфальских оков» является допущение, что аналитики аксиоматично принимают международную систему как закрытую систему идентичных единиц. Конструктивисты, в частности А. Вендт, и даже те специалисты по МО, которые особенно чувствительны к историческим различиям, такие как Реус-Смит и Розенберг, при изучении греческих городов-государств не учитывают, что данные города-государства существовали в рамках общей международной системы.

24 Эта тенденция избирательного отбора фактов истории, чтобы подтвердить построения и теории относительно настоящего и отсечь все альтернативы к осмыслению МО, не является чем-то новым для данной дисциплины. Почти 200 лет назад Арнольд Герен создал руководство, содержащее описание развития европейской системы государств, в котором писал о структурном сходстве греческих и итальянских городов-государств и государств диадохов, образованных после распада империи Александра Великого. См.: A Manual of the History of the Political System of Europe and its Colonies (1819; репринт, Лондон: Henry G. Bohn, 1857).

25 О природе китайского «мирового порядка» см.: John King Fairbank, The Chinese World Order: Traditional China’s Foreign Relations (Кембридж, MA: Harvard University Press, 1968). 26 Martin Wight, Power Politics (Хармонсворт: Penguin, 1979), 24.

26 Martin Wight, Power Politics (Хармонсворт: Penguin, 1979), 24.

27 Halford J. Mackinder, ‘The Geographical Pivot of History’ Geographical Journal 13, no 4 (1904): 421–437; Marshall G. S. Hodgson, Rethinking World History: Essays on Europe, Islam and World History (Кембридж: Cambridge University Press, 1993); William H. McNeill, The Rise of the West: A History of the Human Community (Чикаго: University of Chicago Press, 1963); William H. McNeill, Plagues and Peoples (Лондон: Penguin, 1976); и Eric L. Jones, The European Miracle: Environment, Economies and Geopolitics in the History of Europe and Asia (Кембридж: Cambridge University Press, 1987).

28 Adam Watson, The Evolution of International Society (Лондон: Routledge, 1992); Barry Buzan, Charles Jones and Richard Little, The Logic of Anarchy: Neorealism to Structural Realism (Нью-Йорк Columbia University Press, 1993); Barry Buzan and Richard Little, ‘The Idea of “International System”: Theory Meets History’, International Political Science Review 15, no. 3 (1994): 231–255; William H. McNeill, ‘The Fall of Great Powers: An Historical Commentary’, Review 17 (1994): 123–143; Stuart K. Kaufman, ‘The Fragmentation and Consolidation of International Systems’, International Organization 51, no. 2 (1997): 173–208; и Barry Buzan and Richard Little, International Systems in World History.

29 Theda Skocpol, States and Social Revolutions: A Comparative Analysis of France, Russia and China (Кембридж: Cambridge University Press, 1979); Tilly, ‘War Making’; и Michael Mann, The Sources of Social Power: A History of Power from the Beginning to AD 1760 (Кембридж: Cambridge University Press, 1986).

30 Steve Hobden, International Relations and Historical Sociology: Breaking Down Boundaries (Лондон: Routledge, 1998).

31 Anthony Giddens, The Nation-State and Violence (Кембридж: Polity, 1985), 4.

32 Robert A. Denemark, ‘World Systems History: From Traditional International Politics to the Study of Global Relations’, International Studies Review 1, no. 2 (1999): 44.

33 Парируя утверждение Райана, можно сослаться на то, что проводимое им разделение между теорией и историей сводится на нет поисками действенной теоретической базы, которые ведутся историками. Тем не менее высказывание Райана отражает неспособность МО произвести позитивное впечатление на представителей других дисциплин. См.: ‘A Theory of Growing Concerns’, review of From Wealth to Power, by Fareed Zakaria, Times Higher Educational Supplement 27, no. 11, (1998): 27.

34 Yale H. Ferguson and Richard W. Mansbach, The Elusive Quest: Theory and International Politics (Колумбия: University of South Carolina Press, 1988); Kalery J. Holsti, The Dividing Discipline: Hegemony and Diversity in International Theory (Бостон: Allen and Unwin, 1985).

35 Fernand Braudel, The Perspective of the World: Civilisation and Capitalism 15th-18th Century, vol. III (Лондон: Fontana Press, 1985), 17.

36 Taylor, Political Geography, 7.

37 Aristide R. Zolberg, ‘Origins of the Modern World System: A Missing Link’, World Politics 33, no. 2 (1980–1): 255; Christopher Chase-Dunn, ‘Interstate System and Capitalist World-Economy: One Logic or Two?’, International Studies Quarterly 25, no. 1 (1981): 19–42; и James E. Dougherty and Robert L. Pfaltzgraff, Contending Theories of International Relations: A Comprehensive Survey (Нью-Йорк: Harper and Row, 1990), 257.

38 Действительно, реалисты стремятся объединить военные и политические структуры и рассматривать их как единое целое.

39 Alexander Wendt, Social Theory of International Politics (Нью-Йорк: Cambridge University Press, 1999).

40 Ole Wæver, ‘Four Meanings of International Society: A Trans-Atlantic Dialogue’, in International Society and the Development of International Relations Theory, ed. Barbara A. Roberson (Лондон: Pinter, 1998).

41 Barry Buzan, Ole Wæver and Jaap de Wilde, Security: A New Framework for Analysis (Боулдер, CO: Lynne Rienner, 1998), 195.

42 Традиционные реалисты и либералы, исходя из радикально отличающихся философских школ, имеющих собственные нормативные подходы, разошлись по широкому спектру вопросов, включая экономику и политику. См.: Robert D. McKinlay and Richard Little, Global Problems and World Order (Лондон: Pinter, 1986). Однако в настоящее время дебаты между ними гораздо менее масштабны и сводятся к вопросу о том, стремятся ли государства к абсолютному или относительному усилению власти.

43 Вейвер выделяет четыре типа дебатов: спор реалистов и идеалистов о том, что должно доминировать — анализ или предписание; спор бихевиористов и традиционалистов о роли позитивистских методов и эпистемологии; спор реалистов, либералов и марксистов о базовой онтологии МО и единиц анализа; и наконец, спор рационалистов, конструктивистов и постмодернистов об эпистемологии и методах, имеющий достаточно большой и сложный перечень вопросов. См.: Wæver, ‘Four Meanings’.

44 Немаловажное исключение из данного тезиса недавно привел Александр Вендт, который, спустя десятилетие после публикации двух других важных работ: World of Our Making и Rules Norms and Decisions, попытался рассмотреть вопрос о целесообразности изучения МО с позиций конструктивизма. См.: Nicholas G. Onuf, World of Our Making (Колумбия: University of South Carolina Press, 1989) и Friedrich Kratochwil, Rules Norms and Decisions (Кембридж: Cambridge University Press, 1989). При этом, в отличие от своих конструктивистских предшественников, Вендт пытается определить некий средний курс (via media), который использует ряд конкурирующих аргументов и постмодернистов, и позитивистов. И хотя Вендту не удалось «удовлетворить» ни один из противоборствующих лагерей, он убедительно показал, что многие методологические дебаты, проводимые в рамках данной дисциплины, основаны на ложных дихотомиях и могут быть в принципе решены или по крайней мере по ним можно достичь определенного компромисса. См.: ‘Forum on Wendt’, Review of International Studies 26, no. 1 (2000): 123–80.

45 Вендт достаточно успешно выполняет функции посредника в своей работе: Social Theory of International Politics.

46 Karl Moore and David Lewis, Birth of the Multinational: 2000 Years of Ancient Business History: From Ashur to Augustis (Копенгаген: Copenhagen Business School Press, 1999), 18.

47 Невозможно придумать более явного доказательства отсутствия у МО средств для логичного анализа прошлого или будущего, нежели ссылки на настоящее в терминах неомедиевализма и неофеодализма. Подробнее о неомедиевализме см.: Hedley Bull, The Anarchical Society (Лондон: Macmillan, 1977), о неофеодализме см.: Philip Cerny, ‘Globalization and the Changing Logic of Collective Action’, International Organization 49, no. 4 (1995): 595–625. Единственная особенность, которая связывает средневековый и современный миры, заключается в том, что ни тот ни другой оптимальным образом не укладываются в вестфальскую модель. Следовательно, необходима более сложная концепция, которая бы позволила выявить сходства и расхождения между различными этапами истории международных систем.

48 Тезис о несоразмерности концепций можно рассматривать как современную тенденцию в МО. Изначально она была выгодна дисциплине, поскольку позволяла прекратить беспочвенную полемику и обосновывала право на существование иных парадигм, кроме реализма. В результате союза «нео-нео» данная тенденция уступила место большей терпимости и, можно сказать, поддержке теоретического плюрализма, хотя дебаты о том, требует ли плюралистский подход придания равного веса всем концепциям или выделения одних концепций по отношению к другим, без сомнения, будут продолжаться. Вендт пытается создать некий средний путь между эпистемологией позитивизма и онтологией постпозитивизма. Возможно, следует признать правоту тезиса, что использование какой-либо версии научного реализма представляется самым простым способом. См.: Social Theory, 90 and 155. Более сложные варианты пути, позволяющие исключить проблему несоразмерности концепций, были предложены Вейвером. См.: ‘The Rise and Fall of the Inter-paradigm Debate’, in International Theory: Positivism and Beyond, eds. Steve Smith, Ken Booth and Marysia Zalewski (Кембридж: Cambridge University Press, 1996).

49 См.: Hans J. Morgenthau, Politics Among Nations (Нью-Йорк: Knopf, 1973) и Bull, The Anarchical Society.

50 В рамках данной работы мы не будем вдаваться в дискуссию, инициатором которой был Тим Данн, относительно границ Английской школы. См.: Inventing International Society: A History of the English School (Бэсингсток: Macmillan, 1998). В данном случае мы принимаем широкое толкование, предложенное в работе Barry Buzan, ‘The English School: An Underexploited Resource in IR’, Review of International Studies (forthcoming, 2001).

51 Martin Hollis and Steve Smith, Explaining and Understanding International Relations (Оксфорд: Clarendon Press, 1990).

52 Martin Wight, Systems of States (Лейстер: Leicester University Press, 1977).

53 David S. Yost, ‘New Perspectives on Historical States-Systems’, World Politics 32, no. 1 (1979): 151–168; Adam Watson, The Evolution of International Society (Лондон: Routledge, 1992); and Buzan and Little, International Systems.

54 Buzan and Little, International Systems.

55 Dunne, Inventing International, 125.

56 Richard Little, ‘Neorealism and the English School: A Methodological, Ontological and Theoretical Reassessment’, European Journal of International Relations 1, no. 1 (1995): 9–34; Richard Little, ‘International System, International Society and World Society: A Re-evaluation of the English School’, in International Society and the Development; и Richard Little, ‘The ES’s Contribution to the Study of International Relations’, European Journal of International Relations 6, no. 3 (2000): 395–422.

57 Gabriele Wight and Brian Porter, eds., International Theory: The Three Traditions: Martin Wight (Лейстер: Leicester University Press, 1991). Эта параллель менее очевидна в оригинальной формулировке Уайта, нежели при последующем использовании данных понятий.

58 Революционизм описывает главным образом разные формы универсалистского космополитизма и мог бы включать и коммунизм, однако, как утверждал Вейвер, его обычно относят к либерализму. См.: ‘International Society: Theoretical Promises Unfulfilled?’, Co-operation and Conflict 27 (1992): 98.

59 В работе Ole Wæver, ‘Does the English School’s Via Media Equal the Contemporary Constructivist Middle Ground?’ высказывается предостережение от игнорирования упрощенного подхода к этим параллелям (статья, представленная на ежегодной конференции Британской ассоциации международных исследований в г. Манчестер в декабре 1999 г.). Более общий обзор соотношения теории Английской школы с институционализмом, конструктивизмом и постструктурализмом см. в работе: Wæver, ‘Four Meanings of International Society’.

60 Вендт излагает данную позицию в своих трудах, где он предлагает три модели международной культуры. В системе Гоббса все участники рассматриваются как враги, в системе Гроция (Вендт называет ее системой Локка) — как соперники, а в системе Канта — как друзья. Следовательно, в международной системе возникает эмпирический вопрос относительно доминирующей культуры, а также о степени интернализации. И хотя Вендт указывает, что его подход — лишь один из многих возможных, он также пишет, что твердо верит в трансисторический характер допущения о том, что структура культуры может вместить в себя всю историю. Хотя Вендт считает, что большую часть мировой истории можно описать в терминах теории Гоббса, а, следовательно, в терминах, отличных от вестфальской системы, похоже, что постановка во главу угла государств и анархии затрудняет понимание, каким образом его теория может стать основой для трансисторического анализа. В данном случае ирония в том, что Вендт, наряду с Фридхеймом, предложил один из наиболее интересных подходов к анализу иерархии в международных отношениях. См.: Alexander Wendt and Daniel Friedheim, ‘Hierarchy under Anarchy: Informal Empire and the East German State’, in State Sovereignty as a Social Construct, eds. Thomas J. Bierstekerand and Cynthia Weber (Кембридж: Cambridge University Press, 1996). См. также: Stephen D. Krasner, ‘Wars, Hotel Fires and Plane Crashes’, in ‘Forum on Wendt’, 133.

61 Wæver, ‘International Society’, 121.

Фред Холлидей******

Международные отношения в эпоху постгегемонии**

В этой статье я хочу затронуть тему, которая в силу моих убеждений и опыта мне ближе, чем любая другая. Это тема интернационализма^1. В разные моменты жизни мне приходилось становиться участником так называемых «космополитических сообществ»: совсем недавно — в Лондонской школе экономики (ЛШЭ). Прежде — в леволиберальном американском аналитическом центре Института политических исследований и его европейском отделении — Транснациональном институте, где в качестве исследователя я был задействован с 1973 г. и до момента моего присоединения к коллективу Школы в 1983 г. Еще раньше — в журнале по марксистской теории «Новое левое обозрение», членом редакционной коллегии которого я состоял с 1969 по 1983 г. А до всего вышеперечисленного я стал участником самого древнего сообщества, оказавшего на меня устойчивое интеллектуальное и нравственное воздействие, — адептом Римской католической церкви.

Двадцать пять лет в ЛШЭ

Время работы в Лондонской школе экономики для меня, педагога и участника сообщества, объединяющего представителей более чем 150 государств, было отмечено множеством незабываемых впечатлений и встреч. Работа в учебном заведении, где в течение одной недели встречаешь студентов из 30 и более стран, при этом расположенном в самом центре такого густонаселенного многонационального города, коим является Лондон, была самой настоящей привилегией. Я с гордостью вспоминаю тот день в 1987 г., когда я пригласил в Школу Вилли Брандта — немецкого демократа, патриота и яростного противника фашизма, прибывшего в Лондон для презентации своей книги. В ходе своего визита в тот волнующий исторический момент он был представлен одному из величайших деятелей ЛШЭ — доктору Анне Бом, давнему секретарю Школы, бежавшей из нацистской Германии в 1930-х годах.

Я также с радостью вспоминаю, как пригласил Мухаммада эль-Румайхи, профессора социологии из Кувейта, выступить в «Новом театре» во время оккупации его родины Ираком. Среди тех, на чьих выступлениях в Школе я присутствовал, восхищения достойны президент Билл Клинтон, президент Нельсон Мандела (его я наблюдал танцующим на сцене театра «Павлин»), а также президент моей собственной страны, доктор Мэри Робинсон, Робин Кук, Кофи Аннан, президенты Бразилии Фернанду Энрики Кардозу и Лула, президент Коста-Рики Оскар Ариас, на встрече с которым мне выпала честь председательствовать в 1988 г. Покойная Беназир Бхутто тоже входит в число персон, которых я пригласил выступить в Школе в феврале 2000 г.

В октябре 1982 г., когда я приступил к исполнению обязанностей на кафедре международных отношений Центра международных исследований в должности научного сотрудника, ситуация на мировой арене была весьма не похожа на сегодняшнюю: шел первый срок президентства Рейгана; во Франции к власти недавно пришел Миттеран; Брежнев все еще правил СССР; Манделе предстояло провести в заключении еще восемь лет; правление Хомейни было в самом разгаре, Тэтчер только что одержала победу в конфликте в Южной Атлантике.

С тех пор мы пережили окончание холодной войны, распад СССР, войну в Югославии, ирано-иракский конфликт, войну в Кувейте и в Ираке, а также начало процесса глобализации и события 11 сентября 2001 г. Такие явления, как «постмодернизм», «новый мировой порядок», «новые лейбористы», «постпозитивистская революция» и «однополярный мир», заявили о себе и в целом прекратили существование. «Конец истории» продолжает существовать, хотя изрядно сдал позиции. Такое явление, как «столкновение цивилизаций», интеллектуальный эквивалент «теорий» эфира и флогистона, все еще сохраняет свое пагубное влияние.

За время работы в ЛШЭ я удостоился прекрасной возможности сотрудничать с пятью директорами. Каждый из них оказал особое вдохновляющее влияние на Школу и, что очень важно, поддерживал сотрудников и сообщество Школы в их деятельности как в хорошие, так и в тяжелые времена. Это Ральф Дарендорф, И. Г. Пейтел, Джон Эшуорт, Тони Гидденс и нынешний директор Говард Дэйвис. Руководители той ЛШЭ в указанном порядке были родом из Германии, злейшего врага Великобритании в XX столетии, а также из бывшей крупнейшей британской колонии — Индии, что само по себе показатель международной открытости данного учебного заведения. Именно И. Г. Пейтел в своих выступлениях на посту руководителя Банка Индии и главы Всемирного банка не раз обращал внимание на важность немонетарных общественных благ, одно из которых — образование, и призывал не оценивать достигнутые результаты и оказанные услуги в денежном измерении.

Мой богатый разнообразный опыт общения с директорами ЛШЭ позволил мне прийти к бесспорному выводу: при всем значении уклада, традиций, бюджета и времени в современных учебных заведениях чрезвычайно важную роль играют лидерские качества, репутация, проницательность и убеждения руководителя. Определить наличие этих качеств подчас трудно, но их отсутствие понятно всем, от студента до профессора. Что касается наличия данных качеств у руководителей ЛШЭ, Школа всегда оставалась на высоте.

Постгегемония и доминирование США

И сейчас я хочу перейти к обозначенной теме — международным отношениям в эпоху постгегемонии. Сама тема и термин «постгегемония» в моей работе получат троякое толкование: во-первых, я буду размышлять о природе американского могущества и о трудностях, с которыми американский унилатерализм столкнулся на протяжении последних лет; во-вторых, я поделюсь своими мыслями о собственно развитии «Международных отношений» (МО) как дисциплины, а также о прекращении в рамках международных отношений теоретического и дисциплинарного доминирования одной интеллектуально гегемонистской парадигмы, а именно сфокусированного на государственности реализма. И наконец перейду к теме моей вводной лекции двадцатилетней давности: поведаю о своем осмыслении давнего объекта моих исследований — интернационализма. В частности, я буду говорить о том, как все три существующие концепции интернационализма, несмотря на глобализацию самого мира, за прошедшие 20 лет одна за другой утратили свою логическую стройность и репутацию. В то же время — что само по себе служит для меня величайшим источником удовольствия и вдохновения — политическая теория, социология и международные отношения породили массу новых исследований — интеллектуально и концептуально стройных — на темы интернационализма, космополитизма и мирового гражданства.

А теперь обратимся к проблеме будущего американского могущества, или, как это с излишним оптимизмом называют вашингтонские идеологи, к американской «империи». В текущий год президентских выборов (2008. — Ред.) интерес к США во всем мире значительно возрос. С начала 1960-х годов, когда Кеннеди и Никсон боролись за пост президента, я не могу припомнить такого интереса и энтузиазма: словно весь мир желает видеть Америку более дружелюбной и открытой. Споры о природе американского могущества имеют весьма продолжительную историю. На заре XIX столетия де Токвиль предсказывал будущее мироустройство с преобладанием двух континентальных государств — России и Америки. Редактор журнала Time Генри Люс в 1941 г., накануне решающего вступления США в войну как в Тихом океане, так и в Европе, предсказал «век Америки». С тех пор появилось множество людей, которые с момента развития космической программы СССР в 1950-х годах, революций 1960–1970-х годов в странах третьего мира (Вьетнам, Иран) и до выхода Японии, Европы, а теперь и Китая на роль ведущих экономических держав предсказывали прекращение доминирования, гегемонии США, или, выражаясь терминами, вошедшими в обиход политологов после холодной войны, конец «однополярного» мира.

Бесспорно, когда-нибудь доминирование США в мире ослабнет; не ясно лишь, появится ли в обозримом будущем другая держава, по могуществу равная этой и способная конкурировать с ней на мировой арене, что в течение четырех десятилетий удавалось СССР, пусть и с заметно более слабых позиций. Более вероятным представляется мир с одной доминирующей и несколькими средними державами — ситуация, которую я охарактеризовал бы как «спорная однополярность». Америка была и останется державой номер один, хотя многие считают иначе. В своей знаменитой книге «Восход и закат великих держав», изданной в 1988 г., Пол Кеннеди говорит об «имперском перенапряжении», об отрыве политических и стратегических целей от экономической и, что не менее важно, финансовой реальности. Данная книга подготовила почву для появления целого ряда подобных работ, среди последних — работа историка социологии Майкла Манна «Непоследовательная империя», труд под названием «После Суэца», принадлежащий заслуженному обозревателю газеты Guardian Мартину Вуллакотту, а также метагегельянские размышления Тони Негри и Майкла Хардта в их труде «Империя» и исламистский триумфализм «Аль-Каиды», ее единомышленников и подражателей.

Между тем в течение последних месяцев финансовая пресса пестрит сообщениями об ипотечном кризисе в США, о долгосрочных опасностях дефицита текущего платежного баланса, излишка долларовых средств в обращении за пределами США. В странах Персидского залива ведущие инвесторы отказываются от доллара, точно так же, как они отказались от фунта стерлингов в 1967 г. В августе 2007 г. общая сумма вкладов в долгосрочные ценные бумаги США сократилась на 69,3 млрд долл., установив тем самым исторический рекорд. Недавно президент Венесуэлы Чавес и президент Ирана Ахмадинежад провозгласили закат доллара как мировой валюты.

На недавнем семинаре, проведенном на нашей кафедре, профессор Роберт Сингх из лондонского колледжа Биркбек, соавтор книги под заглавием «После Буша», пояснил, почему его не убедили аргументы в пользу заката американского могущества, и, предложив свою трактовку ряда спорных вопросов, изложил альтернативную точку зрения. Во-первых, о закате американского могущества говорили уже не раз, особенно в конце 1980-х годов; однако в 1990-х годах в сфере военных расходов, международного влияния, поп-культуры или информационных технологий Соединенные Штаты Америки намного опередили всех своих конкурентов. Во-вторых, по материальным показателям силы (hard power) США, вне всяких сомнений, находятся впереди, обладая самым крупным военным бюджетом и потенциалом, по-прежнему имея самую сильную и динамичную экономику по сравнению с любым другим государством мира и даже сегодня обеспечивая 20% выпуска мировой продукции. Доход на душу населения составляет около 40 тыс. долл., в то время как в Китае — лишь 2300 долл.

В-третьих, следует отметить значительное международное влияние, которым располагают США: государство имеет международные договоры с 84 странами, а из 200 государств мира лишь пять — Северная Корея, Иран, Сирия, Куба, Венесуэла —заклятые враги Америки.

В-четвертых, несмотря на то, что влияние США в мире несколько ослабло, в последние годы на Ближнем Востоке, в Европе и в Латинской Америке Америка обладает громадным потенциалом и вполне способна вернуть утраченные позиции.

В-пятых, ведущие соперники США намного слабее, чем кажутся: российская военная мощь явно преувеличена, а в Китае экономика и общество, не говоря о политической системе, подвергаются все возрастающему давлению.

В-шестых, несмотря на враждебность по отношению к Соединенным Штатам, обусловленную оккупацией Ирака и нарушением прав человека в Гуантанамо, люди во всем мире продолжают восхищаться американским образом жизни, а многие из них хотят жить в этой стране. Наконец, что, возможно, важнее всего, представители США, как в среде политической элиты Вашингтона или в Демократической партии, так и вся нация в целом, не проявляют очевидного желания отказываться от своего первенства и исключительности. Вне зависимости от того, насколько дружественным может быть характер новой политики США, программы ведущих кандидатов в президенты продолжают прогнозировать доминирование США и, вероятно, отражая точку зрения избирателей, демонстрируют ограниченный интерес к необходимости обращения к дипломатии и работе с международными институтами и слабую осведомленность в их существовании^2. Новый президент, избранный в 2009 г., лишь отчасти изменит проводимую политику. В одностороннем или многостороннем порядке Вашингтон продолжит желать если не контроля, то лидерства во всем мире.

Вместе с тем за этой дискуссией могут скрываться иные, порой более трудноразрешимые вопросы. Прежде всего, как это повлияет на экономику США, а также на мировую экономику в целом, на проводимые США военные кампании в Ираке и Афганистане? В мире, где политика и экономика считаются тесно взаимосвязанными, здесь пока можно отметить поразительно малую взаимозависимость. Четырьмя десятилетиями ранее война во Вьетнаме стала главным фактором падения доллара и роста взаимозависимости. Очевидно, что текущие войны в Ираке и Афганистане потребляют и будут потреблять колоссальные финансовые ресурсы и будут подрывать доверие к США. Однако до сих пор экономический эффект этих войн представляется весьма незначительным. Кризис доверия к финансовой системе США вызван ипотечной и торговой статистикой, а не проблемой Ирака. Распространение инфляции, в частности рост цен на нефть, отражает рыночную конъюнктуру, особенно спрос в Китае и нехватку нефтеперерабатывающих мощностей, а не сокращение объемов экспорта нефти Ираком или военные и гражданские расходы по проводимым там операциям.

Однако почему Соединенные Штаты так долго не признавали кризиса, возникшего в результате вмешательства в Ирак? Те, кто работал там с американскими и британскими вооруженными силами, уже в начале 2004 г. знали, что ситуация в Ираке не стабилизируется. Начиная со второй половины 2005 г. многие члены конгресса, в том числе республиканцы с тесными связями в военных кругах, например, сенатор Джон Мурта, а также участники боевых действий в Ираке, говорили о чрезвычайной обстановке в этой стране. Общеизвестно, что великие державы с большой неохотой признают неприятную для них реальность, что продемонстрировали США в связи с иранской революцией 1978–1979 гг., а СССР — в связи с утратой своих позиций в Восточной Европе во второй половине 1980-х годов. И все же, несмотря на все доклады, прения в конгрессе, критику, маневры, сегодня США остаются в том же болоте при отсутствии какой-либо последовательной стратегии — политической, дипломатической или военной — как и в 2004 или 2005 г.

Как получилось, что великая держава, развязавшая войну с двумя ближневосточными государствами, Афганистаном и Ираком, и сейчас замышляющая третью войну с Ираном, на уровне принятия решений не имеет экспертов по этим странам в круге, где принимаются решения? Имеющиеся данные свидетельствуют, что эксперты по Ираку и Ирану, работающие в Вашингтоне или других городах США, систематически исключаются из политических дискуссий, а их места занимают разношерстная кучка безответственных и нередко коррумпированных политических эмигрантов, экспертов по «терроризму», самозваных «экспертов по безопасности» и прочие сомнительные личности. В наши дни большинство из тех в США, кто с важным видом разглагольствует об Иране, никогда там не были и не способны написать даже статью для газеты, не говоря уже о научном очерке по истории, культуре или политике этой страны.

Наконец, возникает вопрос, касающийся не только самой сути современной политики США на Ближнем Востоке, но также характера и источников внешней политики США и процесса принятия решений. Этот вопрос настолько очевиден, если не сказать — прост, что часто не замечается в пылу полемики и самооправдания, и это затрудняет его рассмотрение: почему собственно Джордж Буш решился на вторжение в Ирак? Обман, связанный с «оружием массового уничтожения» и последующими политическими ошибками, оставил данный вопрос, который обычно даже не задавался, без ответа. Однако чем ближе к нему подбираешься, тем менее ясными представляются причины. Общепринятые теории, вроде тех, что говорят о «военно-промышленном комплексе», «империализме США» или «войне против терроризма», не объясняют, что произошло. Многие авторы предлагают прямые, более конкретные и однофакторные объяснения, начиная от влияния Саудовской Аравии и «нефтяного фактора», до евангелистских христиан, израильского лобби, неоконсервативного бряцания оружием после событий 11 сентября 2001 г., а также просто желания Джорджа Буша-младшего «завершить начатое» в 1991 г. и отомстить за предполагаемые покушения на жизнь его отца, предпринятые Саддамом Хусейном в Кувейте в 1993 г. Наилучшим ответом может быть сочетание «всех вышеозначенных факторов», однако, если когда-либо будет вынесен полный исторический вердикт, он должен будет включать анализ и теоретических, и эмпирических оснований. На подобный вердикт также сильно повлияет то, чем закончится данный конфликт, но ни форма, ни сроки этого на данный момент не могут быть спрогнозированы.

Из этого общего обсуждения злободневного аналитического вопроса я попытаюсь извлечь один или два методологических и дисциплинарных урока. Прежде всего, нам, скорее всего, никогда не представится возможность получения окончательных или даже приблизительных ответов на вопросы о загадках американской империи, а также на вопрос о закате США, поскольку такова характерная, изменчивая и заведомо неопределенная природа большей части общественных наук: первопричины Первой мировой войны до сих пор остаются предметом академических споров. В то же время проблема гегемонии США предполагает и, я надеюсь, поясняет, что во многих вопросах, имеющих несомненную важность в современном мире, академические исследования не могут и не должны стремиться к установлению неизменной, позитивистской концепции по поводу того, что является научным. Столкнувшись с наивной шумихой о количественных подходах в социальных науках, включая и международные отношения, не будем забывать, что естественные науки сами по себе не следуют данной модели, что наглядно продемонстрировали те, кто знает химию и прочие науки изнутри (это показали, например, Карл Поппер, Пол Фейерабенд и Томас Кун)3. Все знания, будь то в сфере естественных или общественных наук, являют собой сочетание технических навыков, достоверных сведений, сравнений, интуитивных догадок и, что очень важно, здравомыслия.

В этом смысле для МО, как и для всех прочих общественных наук, полезно привести аргумент великого американского социолога Ч. Райта Миллса из его классической работы «Социологическое воображение», где утверждается, что социология и, само собой разумеется, все общественные науки, в конце концов, представляют собой «ремесла». В ремеслах требуются не только навыки и подготовка, но нечто большее. Будучи вытесняемой современным интеллектуальным и профессиональным конформизмом и склонностью избегать риска, присущего соременной культуре интеллектуализма, общественная наука, равно как и любая другая область исследований, задействует воображение и требует вызова условностям: Эйнштейн как-то заметил, что он не умнее всех остальных, а лишь любопытнее.

Постгегемония и МО в качестве дисциплины

Мое представление о МО остается верным тому, чему нас учили в ЛШЭ, и это представление мы унаследовали от более раннего, эксцентричного, но вдохновляющего поколения педагогов. Надеюсь, что, вне зависимости от возникающих модных тенденций и новых проблем, ни один студент не получит степень бакалавра наук или магистра наук на нашей кафедре, не познав основ предмета, который мы так долго изучали, как не может студент языковой специальности не знать грамматики или математик не знать алгебры и анализа. Такие основы включают знание истории международной системы и ознакомление с главными теоретическими школами, концепциями стратегии и безопасности, с тем, что мы называем «внешнеполитическим анализом», т.е. изучением внутренних и внешних факторов, формирующих внешнюю политику. Я также надеюсь, что такие студенты, заканчивающие ЛШЭ, будут понимать и исследовать ряд нормативных вопросов, связанных с правосудием, правами человека, ведением войны и экономическим развитием, формирующих вторую половину основ предмета, параллельно преподаваемым нами аналитическим вопросам.

В целом обучение на нашей кафедре в течение последних десятилетий шло под влиянием так называемой Английской школы, практикующей государственно-центричный подход, существующий наряду с ортодоксией исключительно силовой политики, которая имеется в североамериканских университетах, но разбавленный признанием роли международного права, международных институтов и норм, а также, что самое важное, неким ощущением, что международная система — не просто зона неослабевающего и непреходящего конфликта, а система, которая подвергается изменениям, реформированию и долгосрочным улучшениям. Другими словами, это осторожный либеральный взгляд на международные отношения. У меня есть серьезные разногласия с последователями Английской школы, не в последнюю очередь из-за их взглядов на историю, весьма умеренных взглядов на «расширение» международного сообщества и их концепцию «государства», однако я признаю и горячо поддерживаю их определение той сферы, тех вопросов и концепций, которые нам следует преподавать и обсуждать.

Реализм, в принятом в США державно-политическом смысле либо в варианте Английской школы, преподаваемом в ЛШЭ, в течение десятилетий был доминирующей, «гегемонистской» парадигмой в пределах заданной дисциплины. В некотором роде каждый из вариантов реализма в более суровых условиях текущего столетия испытывает ренессанс. Хотя я считаю, что некоторые альтернативы реализму являются неубедительными и слишком туманными, без теоретической, исторической или эмпирической основательности, я полагаю, что в интеллектуальной сфере больше нельзя терпеть доминирования или гегемонии указанных видов реализма. В своей теоретической работе в ЛШЭ я пытался сместить фокус дебатов, по крайней мере в трех ведущих направлениях. Прежде всего, под влиянием международной политической социологии, я утверждаю, что нам нужно заменить видение истории, а также концепцию государства, поддерживаемую реализмом, на концепцию, в широком смысле заимствованную из Маркса и Вебера, хотя я хотел бы повторить, что государство не может быть исключено и им нельзя пренебречь как категорией, даже несмотря на наличие альтернативных тенденций, отрицающих уместность государства или утверждающих, что все будет отброшено с расширением глобализации.

Что касается истории, следует признать проницательность социологов и историков, например, Эрика Хобсбаума с его работами по последним двум столетиям, и отметить, что идеологии и конфликты международных государственных систем, а фактически и самих государств коренным образом отличаются от предшествующих конфликтов. Я являюсь убежденным сторонником явления, которое Карл Поланьи в своей работе, посвященной историчности рынков, назвал «Великой трансформацией», и того, что Эрнест Геллнер на теоретическом жаргоне, ставшем его визитной карточкой, назвал «большой пропастью». Подобный подход может иметь множество применений, из которых упомяну лишь два. Прежде всего, в нашем исследовании международных институтов, таких как ООН или ЕС, следует отойти от юридической или институциональной перспективы, которая анализирует лишь формальные структуры, воздерживаясь от любых утверждений по практическому применению в мире таких концепций (какими бы желанными они ни были) как «наднациональность». Во-вторых, в анализе распространения идей радикального исламизма и вооруженных исламистских группировок, признавая все те новые пути пересечения границ идеями и людьми, нам нужно и далее рассматривать их в современном контексте, где по-прежнему доминируют государства. Идеи радикального ислама, будь то «исламское правительство» Аятоллы Хомейни или «джихад против крестоносцев» со стороны Усамы бен Ладена, представляют собой современные идеи, ориентированные на получение и сохранение контроля над государствами, притом что активность каждого и лояльность большинства из их последователей остается сосредоточенной на государствах. Даже терроризм, определенная часть которого транснациональна по устремлениям и участию, большей частью ограничен одним государством, являясь, некоторым образом, «терроризмом в одном отдельно взятом государстве».

В подобных условиях, когда МО преобразуются при помощи договоренностей и концепций международной исторической социологии, я бы предложил для текущих и последующих исследований и преподавания четыре инновационных — я бы даже сказал «постгегемонистских» — направления. В первом особо подчеркивается решающее значение гендера во всех международных и социологических вопросах. МО стали одной из последних общественных наук, которая затронула гендерный вопрос. Но, к чести ЛШЭ, первый в мире спецкурс, доступный для преподавания по указанному предмету и возникший в результате конференции, проведенной Кафедрой международных отношений в 1988 г., был прочитан именно в этой Школе. При переложении в область МО восприятия феминистских трудов в истории, политике, экономике, праве или социологии я утверждал, что любой процесс в сфере международных или транснациональных отношений — будь то война или торговля, дипломатия или права человека, общественные движения, религия или гражданское общество, международное право или переселение и уж тем более глобализация во всем ее многообразии — характеризуется наличием гендерной составляющей.

Такое в высшей степени фальсифицируемое, попперовское представление может быть в один прекрасный день опровергнуто, однако остается неопровергнутым уже два десятилетия. Приведем конкретный пример, особо типичный для Испании с ее крупными общинами переселенцев из Латинской Америки, арабских государств и Филиппин: когда женщины переводят на родину свои заработки, они отправляют деньги исключительно другим женщинам — это определенный аспект глобализации, заслуживающий более пристального внимания, поскольку формирует схему перевода миллиардов фунтов стерлингов с севера на юг каждый год. Давно пора обратить пристальное внимание и заявить протест в отношении в высшей степени гендерно-дифференцированного и дискриминационного импорта двух широко распространенных процессов: «борьбы с терроризмом» и противопоставляемого ей джихада, а также распространения Интернета. Грубо говоря, события, которые привели к трагедии 11 сентября 2011 г., и уж тем более события, последовавшие за этой трагедией, означали повсеместную, неистовую и глубоко консервативную ремаскулинизацию общественного пространства, деятельности и образности по всему миру, будь то самодовольная кичливость Джорджа Буша, Дональда Рамсфельда или Арнольда Шварценеггера либо угрожающая, напыщенная, предусматривающая ношение оружия культура Усамы бен Ладена, Муктады ас-Садра, ХАМАС, Хезболлы и прочих бородатых и кровожадных патриархов, которых породили последние годы. С обеих сторон не просто имеются мощные силы, связывающие политику безопасности с новым подчинением и усмирением женщин, но и сама природа подобных конфликтов, а также вселяемый ими страх способствуют вытеснению женщин из общественного пространства и общественных подмосток.

Что касается распространения Интернета, так сказать, потенциального освободительного инструмента, его гендерные последствия, например, для правописания и корректности обращения, с учетом полного отсутствия политического или социального авторитета в данной сфере, в ужасающих масштабах породили нормативный хаос, а также нравственную деградацию — и очень немногие политики на это реагируют. Своим брутальным изображением сексуальных и человеческих отношений Интернет вызвал беспрецедентное со времен вторжений варваров обесценивание человеческих ценностей, неподдельных чувств, неприкосновенности частного пространства, уважения к другим людям и норм приличия. Влияние всего этого на гендерные отношения еще предстоит выяснить.

Второе направление, на которое я хочу обратить внимание, — значимость социальных революций в истории и формировании международной системы^4. Один из моих основополагающих аргументов в МО состоит в том, что наряду с исследованиями войн и вопросов безопасности, проблем, долгое время остающихся предметом рассмотрения МО, нужно также рассматривать первоочередную важность революций в формировании современной системы, причем не только в XX в., но и в трех предшествовавших ему столетиях. Эволюция современной системы перемежается с возникновением и распространением революций, а также противодействия им и контрреволюций, которые они вызвали в 1648, 1789, 1848, 1917 гг., либо периодическим повторением революций в предпоследний год каждого десятилетия XX в.: в Китае в 1949 г., на Кубе в 1959 г., в Ливии в 1969 г., в Иране и Никарагуа в 1979 г., и, что можно в равной мере со всеми вышеприведенными событиями считать революцией, — возрождением демократии в Восточной Европе в 1989 г. Хотя мой аргумент представляется логичным и был озвучен повсеместно, он не оказал значительного влияния на исследование международных отношений ни в Европе, ни в США; и написанная мной (соответственно) в 1999 г. книга на данную тему бесследно канула в небытие. В самом деле я с интересом и неким подобием разочарования отмечаю, что в своей последней работе о силах, которые задали векторы развития в XX в., профессор Нил Фергюсон выделил три аспекта, демонстративно не включающие социальные потрясения или революции. Другое дело, сохранится ли в ХХI в. характерное для XX столетия пренебрежение значением общественных переворотов и восстаний в академическом исследовании мировой истории. Новости из Багдада, Кабула, Исламабада и ряда других мест говорят об обратном.

Третье важное направление — культура и язык. По данному вопросу мы, как специалисты по МО, не выполнили свою работу. Мы оставили данную сферу открытой для людей, любящих упрощать, таких как Сэмюэл Хантингтон, что оказалось губительным, если не по намерениям, то по последствиям. Слишком часто работа по вопросам культуры и предположительному возникновению культурных различий бывает монополизирована теоретиками — теологами, философами, политическими идеологами, чьи намерения благородны, часто толерантны, но которые фактически очень мало знают об обсуждаемых странах или проблемах. Нам нужно исследование культуры в контексте ее воздействия на внешнюю политику, международные институты, глобализацию, которое основано на знании конкретных обществ, религий и политических контекстов и, будучи выведенным непосредственно из прозрений политической социологии, уходит от абстрактности, которой в данной дисциплине немало.

В современной академической жизни, не считая литературу, теоретические и компаративные исследования языка, его социального и, позвольте заметить, международного и глобализованного контекста в значительной степени игнорируются. Я предполагаю, что отчасти это вызвано теоретической предвзятостью, порожденной ошибочным гегемонизмом экономических исследований; однако это также отражает слепоту и глухоту живущих в предположительно одноязычной англосаксонской вселенной по отношению к остальному человечеству. Бум «культурных исследований» был во многом одноязычен. Исследование социального поведения в одной стране, в первую очередь связанное с социальными изменениями или миграцией, исследование глобализации без учета множественных расколов, взаимодействий и социолингвистики, сопровождающей данный процесс, является главным солипсистским недостатком университетской системы западного мира. В подобных ЛШЭ университетах не обучают языкам как таковым; однако преподавание самого языка, без связанных с ним теоретических убеждений, похоже на обучение умению совершать покупки без изучения экономики или способам голосования без знания теории демократии. Нигде так явно не выступает наивность и ограниченность имперской гегемонии в ее культурном компоненте. Отдавая дань особым интеллектуальным качествам нации, в окружении которой мы ведем свою работу, т.е. англичан, я хотел бы внести предложение в пользу возрождения в основе общественных наук исследования указанной важнейшей сферы человеческой деятельности.

Наконец, на более пессимистической и, в старом понимании МО, «реалистической» ноте я хотел бы призвать МО уделять внимание — гораздо больше внимания, чем сейчас, — темной, скрытой, незаконной стороне глобализации. Бывают моменты, когда, изучая литературу по теме мирового гражданского общества, международных институтов, механизмов регулирования, нам кажется, что мы видим лишь одну сторону вопроса, которую, по аналогии, можно представить как светлую сторону Луны^5. В журналистских сообщениях встречается следующий штамп: для сегодняшних мировых преступников, всех классов и наций, границы не имеют значения. Современное государство, даже если оно не испорчено коррупцией и фальсификацией (что наблюдается примерно в трех четвертях из всех государств мира), до такой степени утратило контроль над перемещением людей и финансов через свои границы, что это внушает тревогу. Никто не знает, сколько денег и товаров (в том числе оружия), сколько людей перемещаются по миру без документов, незаконно, что вызвано коррупцией и незаконной практикой и/или использовалось для их распространения^6. Здесь нам следует с полной ответственностью признать — ничто из вышеупомянутого: ни незаконный оборот наркотиков, ни легализация незаконных доходов, ни сексуальная эксплуатация женщин и остальных, ни прочие факторы — не существовало бы, если бы в богатых странах «нашего» якобы более совершенного Запада не было спроса на подобные товары и услуги. Более того, осмелюсь предположить, что подобная деятельность неотделима какой-то стеной от функционирования наших обществ и экономик и не может рассматриваться как что-то маргинальное. Я повторюсь, она является ее неотъемлемой частью, равно как темная сторона Луны неотделима от светлой стороны: определенным, неясным и лишь эпизодически понятным образом мы имеем дело с современным эквивалентом работорговли в экономиках Атлантического бассейна XVIII в., новой системой обращения товаров, услуг и перемещения людей, которая в настораживающей степени связана с процветанием более богатых стран^7.

Создание мировой столицы отложено

Третий аспект моей «постгегемонистской» повестки затрагивает проблему, которую я на протяжении последних лет прорабатываю в серии исследовательских очерков и которая два десятилетия назад сформировала тему моей вступительной лекции в этом университете, — интернационализм. Под интернационализмом я понимаю обширную совокупность идей, настолько же неопределенных, как и их противоположность — национализм, и, тем не менее, повлиявших на серьезные учения по международным вопросам прошлых двух-трех столетий, очевидно присутствующих в современном мире^8; совокупность идей, основанных на убеждении, что мир становится все более интегрированным и единым, что данный объективный процесс сопровождается растущим ощущением международной принадлежности, идентичности, ответственности, даже гражданства, и — важнее всего — что два указанных процесса и их взаимодействие, вообще говоря, желательны и образуют «нечто положительное».

Здесь мы подошли к связующему звену между «гегемонией» и «постгегемонией», поскольку в ходе своей лекции в 1987 г. я выделил три типа интернационализма, каждый из которых отражал вышеупомянутые универсальные темы: либеральный интернационализм, во многом выведенный из работ Канта, подчеркивающий международные институты и право, пытающийся с течением времени улучшить мир посредством действий государств, гражданского общества и отдельных личностей; революционный интернационализм, унаследованный от Маркса и Ленина, пытающийся объединить мир, уничтожить капитализм и войны посредством общественных переворотов и преобразований; и определенный мной позднее «гегемонистский» интернационализм, который также можно назвать империализмом или «империей», — объединение и гомогенизация мира в результате доминирования одного государства, одной экономики и культуры.

Спустя двадцать лет я хотел бы во всеуслышание повторить и заявить о достоверности такой аналитической или, по меньшей мере, систематизирующей идеи, при всей ее неопределенности. Мои собственные поверхностные предположения и представления 1988 г. были проработаны и аргументированы до степени, которой я никогда не смог бы представить, такими авторами в сфере МО, как Эндрю Линклейтер, Кимберли Хатчингс, Крис Браун, Мервин Фрост и Мартин Шоу, а в более широком смысле, наряду с прочими, Тони Гидденсом, Мэри Калдор, Дэвидом Хелдомом, Кваме Энтони Аппиа, Пико Айером, Стивеном Тулмином, Ульрихом Беком, Арджуном Аппадураи и Брайаном Барри. Что касается всех трех вариантов интернационализма — их плюсы уровновешиваются их минусами. По вопросу гегемонистского интернационализма, воплощенного в течение двух последних десятилетий с момента окончания холодной войны в стремлении США к однополярному миру и глобальному доминированию, вряд ли что-то можно добавить к вышесказанному: он неизбежно пал жертвой собственных амбиций, спровоцировав ответную реакцию, которая, однако, была в равной степени мотивирована сходными державническими претензиями на региональную гегемонию (Россия, Китай, Иран, Венесуэла, Бразилия), как и другими внедержавными альтернативами.

Со своей стороны, прогресс либерального интернационализма выражается в расширении и формализации Европейского союза: по всем, даже самым скромным меркам, это незаурядное достижение — объединение десяти государств-участников в 2005 г. — установило мир в большей части Европы впервые за тысячелетие.

Определенный прогресс в международном праве, в частности отмена иммунитета для бывших глав государств^9, учреждение Международного уголовного суда (МУС), распространение норм международного права на гендерные преступления в военное время, стал дополнительным укрепляющим фактором такого развития.

В некоторых отношениях и технологический прогресс, прежде всего возможности международной коммуникации, незамедлительно и бесплатно предлагаемые Интернетом, а также создание виртуальных сообществ и сетей расширили возможности мирового сообщества и формирование общих ценностей. Развитие многонациональных городов, таких как Лондон, Берлин, Лос-Анджелес и Барселона, также можно рассматривать через призму либерального интернационализма и мультикультурализма.

Однако по мере развития глобализации либеральный интернационализм столкнулся с многочисленными трудностями: многие, фактически большинство влиятельных государств не ратифицировали договор о МУС, многие не разрешают свободный обмен информацией. Ослабление политической власти таких институтов, как ООН и ЕС, их сопротивление демократическим и управленческим реформам, неудачи в осуществлении радикальных и неординарных перемен, а также ослабление прочих институтов (например, ОБСЕ) указывает, что государственные, национальные интересы укрепились. В равной степени укрепление национализма, политики национальных идентичностей, подчинения императивам безопасности таких вопросов, как вопросы прав, свободы слова, миграции, передвижения, даже упрощение снятия средств со счета в банке или приобретения недвижимости, демонстрирует эрозию видения либерального интернационализма. Главный вопрос, остающийся нерешенным и наиболее опасным, — судьба самой важной и когда-то рьяно провозглашаемой формы либеральных интернационалистических действий в защиту прав человека и мира, а именно гуманитарного вмешательства: то, что в 1990-х годах было главной надеждой, сейчас стало кошмаром для Ирака и Афганистана. «Борьба с терроризмом», развернувшаяся после 2001 г., также вызвала отход от идей либерального интернационализма, международного права, соблюдения правил и норм ведения войны, мирового сообщества и дипломатии. И это при том, что «Аль-Каида», ее подражатели и последователи провозглашают с яростью, которую редко встретишь в современном мире, возвращение к партикуляризму, отказ от общепринятых норм и ненависть к «другим». Здесь мы уже не впервые сталкиваемся с проблемой, которую Гегель назвал «совой Минервы» — птицы мудрости, вылетающей из укрытия только после заката солнца. Пока мои коллеги-преподаватели, включая иногда и меня самого, продолжили утверждать, поддерживать, воображать формы международного сотрудничества, гражданства и целенаправленной политики, не в самую последнюю очередь посредством реформирования существующих институтов, курс развития мировых событий был развернут в прямо противоположном направлении. Партикуляристские интересы государств, как являющихся давнишними гегемонами, так и кандидатами на данную роль, снова подтвердили свое доминирование и предъявили претензии на исключительные прерогативы не только в отношении новых инструментов международного права (таких, как МУС), но и в отношении потока инвестиций, имущественных прав в мире экономики и, что самое важное для нас, — в мире ценностей.

Было бы ошибкой утверждать, что третья, революционная, форма интернационализма вышла из испытаний с лучшей репутацией. После спячки в 1990-х годах мы наблюдали возрождение, к признакам которого можно отнести избрание Чавеса президентом Венесуэлы в 1998 г., а также проведенные в 1999 г. в Сиэтле протесты против ВТО, в большинстве случаев знакомых форм радикального интернационализма, будь то Глобальное движение за правосудие, возникшее в Порту-Алегри, либо сотрудничество в политике и символизме, новой коалиции радикальных государств, включающей Венесуэлу, Боливию и Иран, с поддержкой их со стороны Кубы. Несмотря на глобальный размах явления и сопутствующую шумиху, данное движение все же имеет коренные недостатки, ряд которых слишком хорошо известен по ранним этапам исторического развития революционного интернационализма, прежде всего коммунистического движения: предпочтение риторики и риторической политики тщательно проанализированным действиям или подготовке; неумение отделить инициативы негосударственных и социальных деятелей с повесткой от манипуляций со стороны государств; представление целей и деятельности под общим термином «сопротивление» — понятием, которое слишком часто смешивает освободительные тенденции с тенденциями авторитарной социальной программы. Недавние события в сфере организованного транснационального насилия, прежде всего распространение влияния «Аль-Каиды» и сопутствующей ему негосударственной, революционной формы насилия демонстрируют, что не все революционное и интернационалистское является желаемым или способствует достижению целей установления мира и равенства в современном мире.

Парадоксальный результат таких событий, как распространение новых бесплатных форм коммуникации по Интернету, состоит в том, что при возникновении новых форм международного сотрудничества и сообщества силы, которые их формируют, могут также порождать и другой результат. Хочу еще раз повторить: интернационалистское, космополитическое видение, неоднократно проявлявшееся в течение двух последних столетий, было блокировано, парировано и в значительной степени замещено противоположными, партикуляристскими тенденциями. Подлинный интернационалистский порядок, в котором разнообразие культур, множественность политических сообществ существуют в рамках мирового этического, институционального и общественного порядка, остается вопросом на повестке дня, проектом, который может быть однажды реализован. Однако в современном мире не много факторов, заставляющих нас поверить, что в ближайшей перспективе это может быть возможным на любом из континентов. Существуют острова прогресса, но этого недостаточно: мировая столица в одном государстве — не вариант.

Заключение

В данной статье я провел ряд наблюдений о состоянии общественных наук, ситуации в мире, состоянии МО, приняв в качестве исходного упорядочивающего вопроса природу «постгегемонистской» ситуации в отношении каждой из указанных сфер. При этом я ссылался на события 1988 г. и публикацию в данном журнале моей вступительной лекции на тему интернационализма. Однако имеются другие, более ранние даты, содержащие цифру «8», годовщины которых могут ожидаться в текущем году, которые я буду упоминать, наследие которых, при условии его широкого критического толкования и восстановления, я также хотел бы использовать.

Первая дата — 1968 г. — период молодежных и студенческих бунтов по всему миру, движения, в рамках которого я проявил себя активным, полным энтузиазма и довольно оптимистичным участником. Как показывают выступления Тони Блэра и Николя Саркози, в моду вошло осуждение, так сказать, «перемывание косточек» событий 1968 г.; с некоторой риторической натяжкой можно сказать, что этот период считается источником многих современных бед. Разумеется, без отрицательных качеств не обошлось, однако для тех из нас, кто принимал участие в тех событиях и разделял их надежды, осталось также интеллектуальное наследие, которое со временем подтвердило свои практические и благоприятные последствия. Прежде всего, кампании и лозунги того времени характеризовались интересом и приверженностью всемирной борьбе за раскрепощение и свободу от колониального господства, от империализма или авторитарной коммунистической диктатуры; за интернационалистское видение политики, культуры, языка и отношений, что (по меньшей мере, в моем случае) стало центральной темой моей последующей работы, в том числе в должности профессора ЛШЭ. Кроме того, 1968 г. стал периодом серьезного интеллектуального горения, изучения альтернативных идей организации общества, психоанализа, литературных и музыкальных экспериментов, разработки концепции альтернативного мира. Стержнем любого академического учреждения и его внутреннего мира является интеллектуальное возбуждение и любопытство, что весьма далеко от утомительного застоя управленческой и якобы «научной» общественной науки, господствующей сегодня. Это было время, когда мы стремились читать как можно больше, когда деятели культуры говорили об идеях, а не о ценах в аукционных залах. И еще не настало время, когда в темах общественного обсуждения стали преобладать футболисты, ведущие ток-шоу, наследные принцы, архитекторы и прочие аналогичные личности, толпы дутых авторитетов, пустословов и пустоцветов, которые теперь, по-видимому, задают направление общественного дискурса.

Если 1968 г. чем-то и запомнился, так это вызовом принятию данного, традиционного, устоявшегося: бунтом политическим, общественным и интеллектуальным, вызовом неизменности, эссенциализму категорий государства или класса, власти или религии, семьи, идентичности, пола, местонахождения. В этом смысле я хотел бы отдельно упомянуть и выделить для особой похвалы тех социологов, которые сочли своей обязанностью идентифицировать и подвергнуть критике неизбежность, данность, предопределенную необходимость социальных и политических форм: критиков экономики, политических институтов, пола и семьи, международных отношений и, прежде всего (давайте не будем этому поддаваться), всяческих предрассудков, религии и всех связанных с этим форм вымысла и суеверного интеллектуального шарлатанства, маскирующегося в судьбоносные термины. В частности, позвольте упомянуть шесть персон, достойных особого уважения: Сократа, Ибн Хальдуна, Антонио Грамши, Карла Поланьи, Симону де Бовуар и нашего покойного коллегу Эрнеста Геллнера, замечательного интеллектуального лидера, преподававшего в ЛШЭ в период моей работы.

Избегая излишнего экскурса в прошлое, я хотел бы завершить данную статью краткой ссылкой на еще одно число «8»: 1848 г., когда бунт и интеллектуальный подъем распространились по всей Европе. Из всех работ, опубликованных в том году, ни одна не оказала большего влияния, чем труд Маркса и Энгельса «Манифест коммунистической партии», именно таково его правильное название. Указанная работа создала основу альтернативного мира. Пусть этот мир оказался недосягаемым и, во многих отношениях, нежелательным, но эта картина содержала живописные свидетельства, как капитализм распространяется в мировом масштабе, снося на своем пути все «Китайские стены», что практически прозвучало как реклама современной глобализации.

Здесь я все же хотел бы обратить внимание на завершающие слова «Манифеста», а также на знаменитую и многозначительную ошибку их перевода на северокитайский язык, допущенную в первой версии от 1910 г. китайскими студентами, проходившими обучение в Японии. Вместо знаменитых и часто неверно понимаемых слов «Пролетарии всех стран, соединяйтесь! Вам нечего терять, кроме своих цепей», в данной версии на китайском было указано: «Научные работники всех стран, соединяйтесь! Вам нечего терять, кроме своего стыда»10. Как и в предыдущей лекции примерно десять или около того лет назад^11, я не могу найти лучших слов для заключения.

Примечания

1 Изначально подобный интерес к интернационализму был вызван не абстрактными идеологическими или нравственными убеждениями, а влиянием моих отца и матери, нонконформиста из Йоркшира и ирландской националистки, соответственно приверженных диссидентской политической культуре. Текст моей вступительной лекции, представленной в ЛШЭ в 1987 г., был опубликован под заголовком «Three concepts of internationalism» в журнале International Affairs 64: 2, Spring 1988. Среди последующих моих статей по теории и истории интернационализма — лекция «Опасности сообщества» («The perils of community»), посвященная Эрнесту Геллнеру, представленная в 1998 г. и опубликованная в журнале Nations and Nationalism 6: 2, 2000 г; главы 3 и 4 моей книги «Революция и мировая политика: восход и закат шестой великой державы» (Revolution and world politics: the rise and fall of the sixth great power. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 1999); раздел «Иллюзии различия» моей книги «Мир в 2000 году» (The world at 2000. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2001); глава «Судьба солидарности: предназначение и злоупотребления» в книге «Преступление, общественный контроль и права человека: очерки памяти Стэна Коэна» (Crime, social control and human rights: essays in honour of Stan Cohen. Oxford: Deer Park Productions, 2007) под редакцией Кристин Чинкин и Дэвида Даунза; раздел «Революционный интернационализм и его опасность» в книге «Революция при формировании современного мира» (Revolution in the making of the modern world. London: Routledge, 2008) под редакцией Джона Форана, Дэвида Лэйна и Андре Зивковица. C учетом своей работы, проведенной в 2003–2005 гг. в рамках гранта, полученного от Фонда Леверхюльме на осуществление двухлетних научных исследований в должности старшего научного сотрудника, в данный момент я готовлю два тома очерков, где данная тема изучается в условиях современной действительности. Перечисленные статьи более абстрактной или исторической направленности сопровождаются рядом образцов анализа примеров революционного интернационализма — с одной стороны (Revolution and foreign policy, the case of South Yemen 1967–1987 [Cambridge: Cambridge University Press, 1990]; Revolution and world politics [Basingstoke: Palgrave, 1999]), а также критикой националистических, религиозных и прочих идеологий — с другой стороны (Islam and the myth of confrontation [London: I. B. Tauris, 1995]; Nation and religion in the Middle East [London: Saqi, 2000]; 100 myths about the Middle East [London: Saqi, 2005]).

2 Anatol Lieven, ‘Relearning the art of diplomacy: most candidates have no idea what it involves’, The Nation, 19 Nov. 2007.

3 По иронии судьбы, мое самое первое посещение профессорской столовой ЛШЭ состоялось в начале 1970-х годов, во время моей работы в издательстве «Версо», когда я пришел пообедать с философами науки Имре Лакатосом и Полом Фейерабендом. Мне поручили редактирование рукописи книги Фейерабенда «Против метода» (Against method). Поскольку сноски в ней давались на латинском языке (что было связано с демонстрацией, как Галилей пришел к верным выводам, но использовал ложные данные), а у меня было классическое образование, мне поручили подготовить текст к публикации, что само по себе стало незабываемым опытом самообразования. Разумеется, я снимаю с себя ответственность за предложенную Фейерабендом анархическую теорию познания и за необыкновенный успех, который впоследствии заслужила эта книга. Меня несколько опечалило, что лишь на склоне лет моя вечно полная энтузиазма и непредсказуемая коллега Сьюзан Стрейндж «открыла» Фейерабенда. Зато я обнаружил, что годы работы в качестве редактора в «Версо» хорошо подготовили меня к руководству исследовательскими работами и проблемам, с ним связанным. Задолго до прихода в ЛШЭ я сталкивался с авторами, которые после сдачи почти завершенного черновика исчезали на длительное время, тщательно и одержимо перерабатывали текст и, в ряде случаев, так и не появлялись снова.

4 В данном разделе обобщается моя работа «Революции и мировая политика» (Revolution and world politics) и ряд связанных с ней ситуационных исследований.

5 Мое собственное чувство озабоченности, если не тревоги по данному вопросу возникло, в частности, в ходе научного руководства в ЛШЭ докторской диссертацией Падидех Тости на тему международных масштабов наркоторговли («Законные и противозаконные секторы», 2006). Здесь я хотел бы выразить ей свою особую признательность по данному вопросу. В число авторов, затронувших данную проблему, входят журналист Миша Гленни — работа «МакМафия: преступление без границ» (McMafia: crime without frontiers. London: Bodley Head, 2008); Пидэр Керби — «Уязвимость и насилие: влияние глобализации» (Vulnerability and violence: the impact of globalisation. London: Pluto, 2006); Мозес Наим c работой «Противозаконность: как контрабандисты, торговцы наркотиками и имитаторы грабят мировую экономику» (Illicit: how smugglers, traffickers and copycats are hijacking the global economy. New York: Doubleday, 2005); Майкл Вудивисс cо своей работой «Гангстерский капитализм: Соединенные Штаты Америки и восход мировой организованной преступности (Gangster capitalism: the United States and the rise of global organized crime. London: Constable & Robinson, 2005). В этом отношении особую важность также имеют ежегодные доклады организации «Transparensy International».

6 См. Мировые противозаконные отрасли: анализ роли наркотиков в международных отношениях (Global illicit sectors: an analysis of drugs in international relations). 2006. Декабрь.

7 Здесь я бы еще раз хотел перечислить конкретные, уникальные в мировом масштабе качества ЛШЭ как исследовательского центра, вспоминая студента из государства Средней Азии, который пришел ко мне однажды и из внутреннего кармана достал список с номинированными в долларах суммами, за которые в его стране можно было купить всех ведущих министров правительства.

8 Здесь можно принять термин Витгенштейна «кластерная концепция». Аналогичное употребление, с последними расширяющими заключениями из работы моего коллеги Ричарда Лейарда, можно применить в отношении термина «счастье».

9 Самым незабываемым моментом моей карьеры лектора в ЛШЭ стало утро одного из октябрьских дней 1998 г., когда я сообщил студентам группы МО-410 (изучавшей основной курс для получения степени магистра наук), собравшимся в аудитории «Гонконг», причем большая часть из них, очевидно, внимательно следила за новостями на выходных, об аресте в прошлую субботу в Лондоне бывшего чилийского диктатора генерала Пиночета. Мое заявление было встречено одобрительными возгласами, взмахами блокнотов и импровизированным танцем одной студентки из государства Карибского бассейна на первом ряду.

10 Это цитата из лекции, которую я посетил, будучи студентом-третьекурсником в Оксфорде в 1966/67 учебном году. Читал данную лекцию профессор Конрад Брандт, американский специалист по китайской политике и автор работы «Неудача Сталина в Китае». Насколько мне известно, профессор Брандт так и не опубликовал данную лекцию или источник своего рассказа.

11 ‘The chimera of the “International University?” ’, International Affairs 75: 1, January 1999.

Методологические парадигмы:
теория рационального выбора и ее критики

Барбара Коременос, Чарльз Липсон,
Дункан Снайдел

Модель рационального проекта:
посмотрите назад, прежде чем идти вперед*******

Почему международные институты организованы по-разному? Одни, такие как Всемирная торговая организация (ВТО) и Всемирная организация здравоохранения, стремятся расширить и без того немалое число своих членов. Другие, такие как Организация экономического сотрудничества и развития и «Группа восьми», намеренно ограничивают возможность членства. Некоторые организации, например, ООН, охватывают чрезвычайно широкий диапазон проблем. Другие же сосредоточены на одном-единственном виде продукции (Организация стран—экспортеров нефти, ОПЕК) или единственной проблеме (Конвенция по международной торговле вымирающими видами дикой фауны и флоры). Одни — Международный валютный фонд (МВФ), например, — выполняют множество централизованных задач и даже ведут переговоры по деликатным вопросам экономической политики с государствами-членами. Другие всего лишь организуют встречи и и обмениваются информацией, как это делает для своих членов Форум азиатско-тихоокеанского экономического сотрудничества. Большинство институтов всем своим участникам предоставляют равные голоса. Но несколько наиболее серьезных институтов, куда входят Международный валютный фонд, Европейский союз (ЕС) и Совет Безопасности ООН, дают более крупным членам большее количество голосов и право наложения вето. Некоторые институты, такие как Организация договора о космосе, построены на твердых обещаниях. Другие, подобные ВТО, позволяют государствам более гибко подходить к своим обязательствам, когда страны сталкиваются с необычными обстоятельствами. Все эти институты пытаются решать серьезные проблемы международного сотрудничества, однако структурно они построены по-разному. Чем объясняются эти различия в институциональных проектах?1 Рациональный проект ставит перед собой единственную главную цель: выявить связи между конкретными проблемами сотрудничества и их институциональными решениями. Чтобы преобразовать эту широкую цель в осуществимую программу исследований, мы разложили саму идею «проекта» на пять измеряемых координат, в которых институты заметно разнятся.

ЧЛЕНСТВО Кого принимают и исключают

СФЕРА ДЕЙСТВИЯ Какие проблемы охватывают

ЦЕНТРАЛИЗАЦИЯ Насколько централизованы главные задачи

КОНТРОЛЬ Кто осуществляет контроль в рамках института

ГИБКОСТЬ Как приспосабливаются к изменяющимся обстоятельствам

Авторы настоящего специального выпуска журнала «Международная организация» использовали эти оценки в своих статьях, что позволяет нам сравнить и объединить результаты. Чтобы объяснить различия в институциональном дизайне, мы сосредоточились на четырех независимых переменных, которые часто используются для объяснения успеха или провала сотрудничества: обеспечивание исполнения и распределение проблематики, число вовлеченных акторов и некоторые типы неопределенных обстоятельств. Мы прибегли к теории рационального выбора для разработки ряда проверяемых и опровержимых предположений, объясняющих особенности проектов международных институтов с точки зрения этих независимых переменных; мы представили эти гипотезы во введении к журналу. В последующих статьях мы их проверили в конкретных областях военной безопасности, мировой экономики и охраны окружающей среды. Наконец, Александр Вендт предложил свою независимую точку зрения на наши попытки. В этой статье мы предлагаем краткий обзор полученных данных и обсуждаем повестку дня предстоящего исследования.

Главная цель рационального проекта состояла в разработке объясняющей модели и ее эмпирической проверки. Мы попросили авторов исследований конкретных примеров оценить все наши гипотезы или их отдельные положения, которые имели отношение к их примерам, и привести другие объясняющие аргументы, которые они сочтут необходимыми. Мы не просили их оценивать наши предположения с точки зрения конкурирующих теоретических объяснений (например, проистекающих из реализма или конструктивизма). Действительно, мы намеренно отступили от точки зрения, принятой Александром Вендтом, который приводит доводы в пользу необходимости противопоставления одних теорий другим. В то время как такая «трехсторонняя борьба» имеет право на существование, она не является ни необходимой, ни желательной^2. Она не является необходимой, потому что гипотезы, такие как наши, могут быть проверены путем сравнения с эмпирическими доказательствами независимо от других теорий. Наш подход адекватен, потому что наша цель состоит в понимании мира, а не в праздной победе над другими теориями^3. Кроме того, конкуренция среди теорий имеет тенденцию преувеличивать антагонизмы подходов и вместе с тем пренебрегать их взаимной дополняемостью. Действительно, большинство исследований в международных отношениях косвенно признали гипотезу, которая является ошибочной, что аргумент может считаться верным, если доказано, что альтернативный аргумент неверен. Данное предположение упускает один момент: все наши аргументы неполны, а альтернативные мнения могут объяснить различные аспекты этой же самой проблемы. Более конструктивный подход — необходимость оценивать каждую теорию по собственным критериям и серьезно относиться к альтернативам, спрашивая себя, что они могут нам объяснить из того, что другие теории объяснить не в состоянии. В этой работе мы принимаем именно эту стратегию при использовании иных подходов в качестве путеводителей по недостаткам нашего проекта, и в спекулятивной манере спрашивая себя, могут ли эти недостатки быть исправлены в рамках нашей структуры. Наш подход — не единственно возможный подход рационального выбора к институциональному проекту^4. Мы сосредоточиваемся на акторах — обычно, но не обязательно они являются государствами, — пытающихся решить общие проблемы на международном уровне^5. Мы подчеркиваем специфические проблемы, которые играют центральную роль в литературе по рациональному выбору, такие как неопределенность, свободные связи, согласие между собой и борьба за распределение ролей. Альтернативные рационалистические подходы могли бы выделить акторов с различными мотивами — такими, как максимизация избирательной поддержки внутри стран или предоставление «ренты» ключевым группам, — и сосредоточиться на разных объясняющих переменных^6. Кроме того, по рациональному выбору в области международных отношений (МО) имеется достаточное количество литературы, которая обращается, среди прочего, к смежным вопросам о том, как сделать предпочтения актора эндогенными, рассматривать ли институты в статических или динамических состояниях и какую степень агрегирования использовать. Мы не пытаемся охватить все это разнообразие подходов к рациональному выбору^7; хотя, подчеркнем еще раз, мы размышляем, можно ли использоваться часть этих подходов для улучшения нашего анализа. Наша работа — одна из систем взглядов на рациональный проект, а не единственная и всеобъемлющая. Тем не менее в рамках изучения вопроса рационального выбора мы попытались обеспечить широту обзора материала. Одни исследования являются абстрактными и дедуктивными; другие — более детальные и эмпирические. В одних рассматриваются проблемы безопасности, в других — экономические или экологические. В принципе наши гипотезы должны охватить все типы международных проблем и институтов и все типы международных акторов. Разнообразие примеров, включенных в эту работу, являет собой шаг в этом направлении. Мы начнем с краткого обзора полученных данных и оценки того, как обстояли дела с гипотезами рационального проекта. Мы рассмотрим результаты по каждой зависимой переменной и кратко обсудим независимые переменные. Результаты в общем были получены положительные, хотя в нескольких областях они неоднозначны или неокончательны. Тогда мы обращаемся к более широким значениям полученных нами данных, концентрируясь на нескольких темах, непосредственно связанных с институциональным проектом и его систематическим исследованием. Прежде всего мы определим уровень формализации. Главные вопросы здесь — компромиссы, связанные с созданием полностью дедуктивных моделей. Во-вторых, мы приходим к выводу, что понятие «власть» должно быть проанализировано более полно и четко. Наше обсуждение вопросов управления является по крайней мере шагом в этом направлении. Мы также поднимаем вопросы о том, как внутренняя политика затрагивает международные институты. Внутренняя политика вспомогательна по отношению к модели рационального проекта, но мы попытались уйти от того, чтобы, когда о ней заходит речь, использовать ее ситуативно или в качестве объяснения постфактум. Наконец, мы начинаем диалог о том, как и почему институты изменяются, в частности, как они отвечают на изменяющиеся предпочтения, внешние потрясения и другие факторы.

Эмпирические результаты

Проект Рационального дизайна иначе ставит вопрос о том, как институты способствуют сотрудничеству. Он анализирует, как конкретные институциональные черты для этого нужны, и, проанализировав важность институционального дизайна, также дает и более детальную картину того, как институты выполняют свою работу.

Однако, прежде чем мы уйдем в детали, обратим особенное внимание на три общих наблюдения о международных учреждениях.

Во-первых, важна централизация. Она позволяет акторам управлять различными видами неопределенности, с которой они сталкиваются, и способствует сотрудничеству, когда проблем возникает слишком много. Однако централизация — не вопрос «стабильности» или даже формализации. Она отражает важные роли, которые центральные акторы играют в координации и коммуникации между участниками. Во-вторых, фактор членства важен, но он работает иначе, чем мы ожидали. Его влияние проявляется не в том, что долгосрочный вопрос в области МО об обязательности решений (принуждения) игнорируется, напротив, влияние этого фактора осуществляется через более мягкую (но не менее важную) задачу по предоставлению информации и гарантий. В-третьих, гибкость — один из самых важных элементов дизайна международных институтов. Она обеспечивает первичную работу с неопределенностью, присущей международной политике, и является средством решений вопросов о распределении ресурсов.

Имея в виду этот краткий обзор, мы и рассмотрим определенные данные по гипотезам и переменным институционального проекта.

Сводка полученных данных

В табл. 1 сведены гипотезы и результаты восьми примеров изучений конкретных случаев, представленных в этой работе. Не каждое из них совпадало с конкретной гипотезой, поэтому мы попросили авторов сосредоточиться только на тех, с которыми их исследование соприкасалось наиболее тесно, положительно или отрицательно. Действительно, одна из областей предположений (S1, СФЕРА ДЕЙСТВИЯ увеличивается с ростом ЧИСЛЕННОСТИ) не была затронута ни одним из исследований. Мы также попросили авторов обратить особое внимание на предположения, где их случаи дали отрицательные результаты или где причинные механизмы отличались от обсуждаемых гипотез. Таким образом пустые ячейки в таблице означают не отсутствие отрицательных доказательств, а просто указывают, что определенные элементы инстуционального проекта либо не относились к нему, либо не входили в рамки конкретного исследования^8.

В целом результаты надежно поддерживают гипотезы рационального проекта. Почти 70% полученных данных однозначно подтвердились, и приблизительно 11% однозначно не подтвердились. (Оставшиеся результаты отклонялись в одну или другую сторону и часто предполагали изменение самой модели.) Однако однозначность полученных данных изменялась от одного элемента институционального проекта к другому, таким образом, мы в свою очередь рассматриваем значения полученных данных по различным институциональным зависимым. В то время как мы интересуемся тем, говорят ли результаты в пользу модели рационального проекта, мы в одинаковой мере интересуемся независимыми значениями полученных данных.

Членство

В то время как все результаты положительны, предположения о роли членства стали главным источником удивления в наших теоретических ожиданиях. Два из предположений — M2, ограничение ЧЛЕНСТВА усиливается с ростом НЕОПРЕДЕЛЕННОСТИ В ПРЕФЕРЕНЦИЯХ и M3, ЧЛЕНСТВО увеличивается с ростом проблемы ДИСТРИБУЦИИ — однозначно оправдались в двух случаях без существенных оговорок. Но предположение M1, ограничение ЧЛЕНСТВА усиливается с ростом проблемы ПРИНУЖДЕНИЯ, было опровергнуто во всех трех случаях, в которых к нему обращались. Мы ожидали, что членство будет играть существенную роль в принуждении (обеспечение принятия решений), действуя как механизм исключения возможности отказа от сотрудничества. Этот акцент на членстве как механизме исключения следовал из нашей опоры на логику общественных благ, заметной в теории международных отношений начиная со времен теории стабильности гегемонов. По размышлении мы поняли, что наша неудача в поисках подтверждения этого ожидания усилилась стилизованным наблюдением, что государства редко исключаются из международных институтов. Это делает осуществление принуждения через членство в значительной степени нерелевантным, так как отклоняющиеся от общепринятых линий поведения, очевидно, редко наказываются таким образом. Вместо этого изучение конкретных случаев показало роль нескольких различных механизмов членства. Рональд Митчелл и Патрисия Кейльбах обнаруживают, что ограничение членства не поможет решить проблему принуждения в ситуациях наличия асимметричных внешних факторов, потому что оно не побуждает нарушителей присоединяться к этим организациям. Если немецкая промышленность сливает химикаты в Рур, а голландцы, живущие ниже по течению, страдают, вряд ли проблему поможет решить то, что Германию исключат из процесса принятия институциональных решений. Эндрю Кидд показывает, как работает членство в качестве информационного и гарантирующего механизма. Критерии членства не только подают сигналы о возможных союзниках, но также в отношении третьих сторон оказывают значительное влияние на возможность им доверять. Наконец, подтверждение в исследовании Джеймса Морроу гипотезы M3, содержащее положение, что ЧЛЕНСТВО увеличивается с ростом проблемы ДИСТРИБУЦИИ, требует изменения аргумента. Данное членство решает проблему распределения в конвенциях о военнопленных не увеличением возможности компромиссов среди большего числа государств, а в соответствии с конвенциями, которых государства выражают свое согласие с рядом правил и стандартов, что является корнем проблемы распределения. Таким образом, мы узнали из предложенных модификаций, что иногда имеются альтернативные логики институционного проекта и что важно обратить внимание на эмпирические детали конкретных случаев. Такой пересмотр таит в себе и новые возможности, и опасности для модели рационального проекта. Новые возможности заключаются в том, что при таком подходе можно иметь дело с широким диапазоном проблем, и мы не должны ограничиваться рассмотрением только модели общественных благ или любой другой исследовательской рамкой. Переформулирование системы взглядов позволяет охватить разные контексты и нюансы и дает возможность эмпирическим аномалиям подготовить почву для прогрессивных теоретических разработок. Опасность, хорошо понимаемая критиками рационального выбора, состоит в том, что в угоду соответствия данным будут изменяться модели. Нашим ответом на это должно стать признание существования подобных опасностей (которые не уникальны для рационального выбора) и подчеркнуть, что такие «данные» следует рассматривать больше в режиме исследования, чем в режиме подтверждения гипотезы. Если ее пересмотр подтверждается многократными конкретными примерами, мы могли бы утверждать, что она начинает приобретать существенную эмпирическую поддержку^9.

Наконец, так как вопросы о членстве всегда занимали центральное место в дискуссии о международной политической экономии многосторонних отношений по сравнению с двусторонними связями и глобализмом, а также с регионализмом, относительный недостаток данных в статьях политической экономии весьма удивителен. Вместо того чтобы неодобрительно молчать об этом, подобная ситуация, однако, отражает заинтересованность авторов в изучении различных проблем институционального дизайна. Рассмотрим две статьи, которые вообще не обсуждают членство. Уолтер Маттли обеспокоен вопросом, почему частные акторы предпочитают один арбитражный суд другому. Ограничения по участникам в его анализе являются нерелевантными элементами проекта. То же верно и для Питера Розендорфа и Хелен Мильнер, создающим модель с двумя акторами, чтобы исследовать пункты договоров, дающие право невыполнения каких-либо обязательств. Но перенесение их модели на большее количество участников может потребовать дополнительных элементов проекта, включая ограничения членства. Насколько серьезной становится проблема борьбы с шумом, когда большее количество участников пытаются обойти исполнение обязательных пунктов договора? Насколько вероятны стратегии принуждения в больших группах? Другими словами, стали бы институциональные меры доказательством для новых переговоров? Логика Розендорфа и модели Мильнер совпадает с нашими гипотезами о членстве, но эти данные все же должны прорабатываться подробно.

Область действия

Данные надежно подтверждают гипотезу S2 о том, что СФЕРА ДЕЙСТВИЯ увеличивается с ростом проблемы ДИСТРИБУЦИИ, и гипотезу S3: СФЕРА ДЕЙСТВИЯ увеличивается с ростом проблемы ПРИНУЖДЕНИЯ. В их детальном и полном исследовании проблем окружающей среды Митчелл и Кейльбах находят очень сильное подтверждение этих двух предположений. Кроме того, они предлагают существенные расширения этих гипотез, включая в анализ воздействие симметрии и асимметрии и дифференцируя положительные и отрицательные взаимосвязи. Например, когда некоторые государства загрязняют окружающую среду, а другие страдают от последствий, институты, полагающиеся в большой степени на санкции, не способны добиться общего согласия. «Загрязнители» знают, что такие меры неизбежно приведут к санкциям против них и вряд ли приведут к какой-либо выгоде. Неудивительно, что они пытаются заблокировать их или отказываются присоединиться к договору или организации. Однако у расположенных вниз по течению государств есть альтернатива. Они могут прибегнуть к сторонним выплатам этим странам, загрязняющим окружающую среду, для того чтобы остановить эти процессы. У этого подхода имеются недостатки: он изобилует проблемами коллективного действия и, возможно, неблагоприятных противодействий, но реально обещает выгоду для обеих сторон. Разнородность акторов приводит к специфическому институциональному проекту, который расширяет количество участников, вознаграждая за хорошее поведение. Это потенциально открывает более широкий круг вопросов по способам рассмотрения фактора «силы» в пределах системы взглядов рационального проекта. Однако, хотя эти данные подтверждают гипотезы, они не решают вопросы обобщенности вне конкретного случая. Мы считаем данные Джона Ричардса относительно области действия в вопросах авиации явно отрицающими нашу гипотезу, хотя их можно прочитать по-разному. Он утверждает, что область действия авиационной организации Бермудского договора была определена потребностью государств-участников охватить все аспекты конкуренции в авиации. Это показало, что эта сфера уже включает то, что Ричардс отмечает как экстенсивную область «внутри вопроса», таким образом, дальнейшие внешние взаимосвязи здесь не нужны. Это напоминает постоянно существующую проблему в теории международных отношений с решением вопроса взаимосвязей: определение областей проблемы само является эндогенным.

Централизация

Гипотезы о централизации получили чрезвычайно мощную поддержку, которая привлекает внимание к нашему осмыслению концепта централизации. Мы не приравниваем централизацию к «формальным» международным организациям. Организации со штаб-квартирами могут просто служить форумами встреч для государств, которые, возможно, вообще не станут посылать на них делегацию. Международная организация труда, кажется, подходит под это описание: в одном смысле это чрезвычайно формализованный институт, но в области выполняемых независимых задач она характеризуется относительно низкими уровнями централизации. Отрицательные данные, хотя и относительно немногочисленные, подсказывают, как расширить наше понимание централизации. Два случая отрицательных данных найдены в анализе международных авиационных рынков Ричардса. Он утверждает, что эти данные получены из-за необычного взаимодействия между централизацией и контролем. Часть проблемы заключается в осуществлении эмпирической проверки степени централизации организации Бермудского договора. Например, наиболее важные решения, такие как маршруты, въезды/выезды и число пассажиров, были установлены двусторонними соглашениями и поэтому не были централизованы. Но у Международной ассоциации воздушного транспорта (IATA) была действительно централизованная способность устанавливать плату за проезд. В частности, IATA потребовала, чтобы все страны единодушно установили плату за проезд на главных маршрутах (в пределах регионов и между регионами), и плата за проезд на всех коротких маршрутах высчитывалась по согласованной цене на главных маршрутах. IATA также добавила ограниченный централизованный мониторинг и обеспечила исполнение решений в форме инспекторов по проверке платы за проезд, которые контролировали соответствие с согласованными платами за проезд и выписывали штрафы за их несоблюдение. Несмотря на эти централизованные механизмы, Ричардс утверждает, что Бермудский институт заменяет контроль централизацией для преодоления проблемы неопределенности. Другой отрицательный результат — данные Морроу по гипотезе C4, ЦЕНТРАЛИЗАЦИЯ усиливается с ростом проблемы ПРИНУЖДЕНИЯ (обеспечение выполнения решений). В этом случае источник проблемы принуждения лежит во внутренней двухуровневой проблеме государства, между ним и его солдатами. Поскольку правила обращения с военнопленными осуществляются в зоне военного конфликта, страны должны быть в состоянии контролировать и ограничивать своих солдат в зоне военного конфликта. Снова Морроу использует альтернативную рационалистическую логику — ту, которая сосредоточивается на внутренних акторах, а не государствах как ведущих акторах.

Маттли дает подтверждение свидетельства для трех гипотез. Например, он понимает централизацию как институциональную договоренность, которая координирует взаимодействие двух акторов, устанавливает процедуры, собирает информацию и служит окончательным арбитром. Эти роли делают централизацию очень полезной для решения как проблем принуждения, так и проблем неопределенности. Проблемы принуждения возникают, когда участники больше не собираются взаимодействовать друг с другом, т.е. нет даже и тени будущего. Маттли утверждает, что централизованный институт обеспечивает процедурные гарантии и контроль, чтобы преодолеть проблемы нарушений (гипотеза C4). Неопределенность в состоянии мира создает другую большую проблему, усугубленную фактом того, что компании из различных областей и их руководители часто говорят на разных языках. Институциализированные арбитражные процедуры уменьшают неопределенность в том, какие правила применять, и повышают уровень понимания этих правил (гипотеза C2, ЦЕНТРАЛИЗАЦИЯ усиливается с ростом НЕОПРЕДЕЛЕННОСТИ СОСТОЯНИЯ В МИРЕ).Одно интересное открытие имеет отношение к централизации и нежеланию государств делегировать власть международной организации. Есть два положительных подтверждения для гипотезы C4, ЦЕНТРАЛИЗАЦИЯ усиливается с ростом проблемы ПРИНУЖДЕНИЯ. Однако ни в одном из этих случаев делегирование государствами полномочий международной организации не делает ее центральным актором. Случай Маттли включает частные фирмы, а не государства. Для Томаса Оутли центральный актор — это по существу Соединенные Штаты. Наличие сильного государства, а не международной организации, играющей роль центрального актора, также распространено в качестве гарантий в международных соглашениях. Посмотрите на роль Соединенных Штатов в ближневосточных мирных соглашениях. Также важно отметить, что централизация одной функции не обязательно служит платформой для дальнейшей централизации. Исследование Роберта Пара «групповых переговоров» в торговле XIX столетия — хороший пример. Так же послевоенный торговый режим, зафиксированный в Генеральном соглашении по тарифам и торговле (ГАТТ), был сгруппирован или централизован в течение многих десятилетий прежде, чем партнеры решили создать более разносторонний институт с группой по спорам, большим штатом и некоторыми полномочиями по учреждению повестки дня. В случае военнопленных, как показывает Морроу, государства никогда не стремились выйти за пределы многосторонних соглашений и институтов общих правил. Поскольку наша концепция централизации очень широка, важной частью познания должно стать разложение этого понятия на различные компоненты. Централизованные задачи могут быть обычными, такими как организация встреч и сбор информации, предоставляемой государствами-членами. Но государства могут также делегировать «более сильные» централизованные задачи, которые колеблются от контроля внутри самих государств до организации международного принудительного осуществления решений. Это более тонкое дифференцирование задач лишь неявно обозначено в наших гипотезах, и его анализ требует решения ряда важных эмпирических и теоретических вопросов.

Наконец, вопреки общему предположению, что централизованные институты более эффективны, высокий уровень централизации не всегда лучше. Государства проектируют международные институты для удовлетворения определенных потребностей, и децентрализованные решения часто решают эту задачу более эффективно.

Контроль

Данные по контролю, хотя главным образом являются положительными, незначительны, таким образом, мы не требуем от них слишком много. Два положительных результата по гипотезе V3, УПРАВЛЕНИЕ повышается с ростом НЕОПРЕДЕЛЕННОСТИ СОСТОЯНИЯ В МИРЕ, подтверждают нашу общую догадку, что международные институты важны в решении проблем неопределенности — пункт, к которому мы возвратимся позже. Исследование Оутли также подтверждает в некоторой степени гипотезу V2, асимметрия УПРАВЛЕНИЯ увеличивается с ростом участников (ЧИСЛЕННОСТИ). Правила принятия решения Европейского платежного союза (ЕПС) отражает компромисс между интересами США и Европы. Как источник твердой валюты, Соединенные Штаты хотели, чтобы ЕПС осуществлял существенный контроль над макроэкономической политикой европейских правительств. Соединенные Штаты установили принцип принятия решения большинством в руководящем правлении ЕПС и получили дополнительное влияние через спонсируемые США программы помощи, содержащие определенные условия. У европейских участников, однако, была озабоченность относительно распределения ресурсов и неопределенности. Эту озабоченность удалось решить путем ограничения полномочий руководящего правления и предоставления каждому европейскому правительству права вето по решениям этого руководящего правления в Организации европейского экономического сотрудничества. Пример ЕПС иллюстрирует другую общую черту правил контроля: они, возможно, должны быть довольно сложными, чтобы уравновешивать конкурирующие потребности разных участников. Был один отрицательный результат в полученных данных, в котором государства не отказались от индивидуального контроля, поскольку численность членов, увеличивающаяся в авиации, отражает существенные уступки государств в суверенитете во время воздушных транспортировок, что является как символической, так и практической целью обеспечения безопасности.

Гибкость

Гипотезы о гибкости получили очень сильную поддержку. Это особенно интересно, потому что гибкость как измерение институционализации не была широко изучена. Наши результаты показывают, что это постоянная и важная особенность международного институционального проекта и что рациональная модель, видимо, может значительно расширить наши знания об этом.

Эмпирические разработки показывают, что гибкость еще более важна, чем мы ожидали теоретически. Анализ Оутли европейской торговли и платежей после Второй мировой войны, анализ Ричардса организации IATA, а также анализ Розендорфа и Мильнера торговых соглашений иллюстрируют, как гибкость может применяться для изменений в рамках существующих институтов. Эти условия в каждом случае позволяют акторам реагировать на непредвиденные изменения в экономической сфере, не изменяя правилам института. Включение таких условий избавляет организацию от потрясений, которые при иных условиях могли бы угрожать ее существованию.

Гибкость также важна, если акторы осваивают со временем новые технологии и задачи. Относительно арбитражного регламента в быстро изменяющихся отраслях промышленности Маттли утверждает, что «фирмы, действующие на передовой новых разработок и обмена информацией, вероятно, предпочтут гибкую форму урегулирования споров».

Важно, что авторы предлагают расширенное определение гибкости. Оутли выступает за следующее определение: сами правила позволяют некоторые послабления в обязательных ограничениях. Оутли исследует торговлю и деньги, а Морроу сделал подобные выводы из правил обращения с военнопленными. Его аргумент напоминает о недавнем внимании, уделенном механизмам «мягкого закона», позволяющим государствам получать много преимуществ от легализации правил, которые не особенно сильно их сковывают^10. Поскольку обращение с военнопленными трудно оценить, а случаи нарушения правил столь же трудно обнаружить, необходимо проявить некоторую гибкость, чтобы избежать ошибочных наказаний. Гибкость, другими словами, помогает акторам бороться с «помехами» в системе^11. Если бы каждое явное нарушение (включая несуществующие) вызвало реакцию, то разгорелась бы практически война «зуб за зуб». Рациональные акторы, хорошо знающие о проблемах, являющихся результатом ошибочных санкций, имеют серьезные основания стремиться к созданию системы с некоторой гибкостью^12. Анализ Морроу предлагает весьма любопытное соотношение между гибкостью и неопределенностью в поведении, соотношение, которое мы не исследовали во введении к этой работе. Кроме того, в то время как мы закодировали соотношение данных Морроу между гибкостью и распределением (гипотеза F2) как отрицательное, стоит отметить, что он действительно раскрывает некоторую гибкость в конвенциях о военнопленных, которая помогает решить проблему распределения, как он ее определяет. Важно, что государства могут подать заявление на резервирующие пункты к конвенции во время ратификации. И, как Морроу заявляет, «они могут также сделать разъясняющие утверждения о том, как они интерпретируют части конвенции или возражают против членства другого государства в конвенции во время ратификации». Резервирующие пункты и разъясняющие утверждения являются формами гибкости, которые теоретически не обсуждались во введении. Комментарии Вендта о гибкости уходят корнями в дружественные дебаты, в которых он обсуждает и проект рациональной модели. Он предполагает, что в определенных областях проблемы, таких как права человека или, например, окружающая среда, доминирует «логика уместности» таким образом, что государства предпочтут, чтобы их поведением управляли твердые критерии^13. В поддержку этой мысли Вендт отмечает, что «нет никакого исключения из правил для массового убийства в системе прав человека»14. В то время как этот конкретный драматический пример, конечно, неоспорим, в соглашениях о правах человека, по сравнению с экономическими соглашениями, например, достаточно много лазеек (24 против 5,4%)15. Таким образом, это предварительное свидетельство предполагает, что наши гипотезы также применимы к области прав человека. Однако, в то время как мы воодушевлены данными относительно гибкости, Митчелл и Кейльбах мудро указывают, что жесткость также имеет преимущества, которых в гипотезе о гибкости не наблюдается. Как они утверждают, государства «будут сторониться гибкости и принимать более обязательные, определенные правила в том случае, если, как в асимметричных проявлениях, институциональные выгоды каждой стороны будут критически зависеть от выполнения другой стороной точных условий договора».

Альтернативы проекта

Альтернативы проекта важны и с теоретической, и с эмпирической точек зрения. Согласно гипотезам, к проблемам распределения, например, могут относиться членство, область деятельности и гибкость. Теоретически, мы не предлагаем аргументов, которые объясняют использование одного подхода вместо другого или выбор различных комбинаций моделей. Возможно, что замещаемость среди альтернатив проекта ослабляет наши эмпирические результаты. Например, если мы находим подтверждение для одного предположения (такого, как C3, ЦЕНТРАЛИЗАЦИЯ усиливается с ростом ЧИСЛЕННОСТИ), мы не можем предположить, что другое предположение, обращаясь к той же самой проблеме (такой, как S1, СФЕРА ДЕЙСТВИЯ увеличивается с ростом ЧИСЛЕННОСТИ), обязательно осталось бы верным. (Гипотетический) выбор централизации в ущерб сферы деятельности может отразить дифференцированные издержки альтернативных проектных решений, или он мог быть результатом сохранения области деятельности при обращении к некоторым другим проблемам, таким как распределение. Сделать обобщение о взаимодействиях модели трудно. Ричардс находит, что государства не создавали централизованные институты в ответ на неопределенность в состоянии мира, распространенного на рынках авиации (гипотеза C2). Вместо этого они полагались на сильные механизмы управления (гипотеза V3). Ричардс не дает данных по предположению C2, потому что для решения проблемы использовалось V3. Морроу, однако, находит отрицательные результаты как для предположения М1 (ограничение ЧЛЕНСТВА усиливается с ростом проблемы ПРИНУЖДЕНИЯ), так и для предположения C4, ЦЕНТРАЛИЗАЦИЯ усиливается с ростом проблемы ПРИНУЖДЕНИЯ. Так как оба предположения обращаются к проблемам принуждения, логика замещаемости, видимо, не работает^16.

Независимые переменные

Хотя нас больше всего интересуют зависимые переменные институционального проекта, некоторые из полученных данных о важности различных независимых переменных могут также быть полезны для будущего исследования. Две из «традиционных» объясняющих переменных в МО — принуждение и число — относительно неважны в исследуемых случаях. Переменная «количество членов» появляется только в пяти случаях проверки гипотезы, хотя четыре из них являются ее подтверждениями; «принуждение» появляется восемь раз, но в половине этих случаев гипотеза не подтверждается. В отличие от этого «распределение» появляется в девяти случаях, из которых семь являются подтверждениями гипотезы. Это обеспечивает мощную поддержку недавнему предложению ученых вывести вопрос о распределении ресурсов и обязанностей на передний план в анализе международных отношений. Еще более поразительно, что неопределенность в ее различных формах играет главную роль во всех гипотезах. Она появляется в четырнадцати различных случаях, из которых тринадцать подтверждают гипотезу. Безусловно, это могло быть результатом нашего особого интереса к неопределенности как переменной, которая послужила основой для большего числа гипотез, основанных на ней. Неопределенность всегда занимала центральное место в исследованиях международной политики, особенно в исследованиях, направляемых недавними открытиями в моделях теории игр. Необходимо обратить внимание на то, какую роль она может играть в объяснении институционального проекта и как хорошо эти результаты объясняют решающие институциональные особенности. Этот успех показывает, что абстрактные модели могут иметь существенное эмпирическое значение, когда с ними должным образом работают.

Привлечение моделей также вынудило нас разделить принуждение и неопределенность как независимые переменные. Поэтому наше определение проблемы принуждения весьма узкое: учитывая стратегическую структуру проблем сотрудничества, имеются ли у акторов стимулы обманывать, что препятствует возможности повторного взаимодействия и поддержания сотрудничества? Наш аналитический выбор привел к некоторым важным выводам. Принимая во внимание, что ученые в области МО имеют тенденцию собирать много понятий в группу под рубрикой «проблемы принуждения», наши результаты показывают, что многие из них более точно характеризуются как проблемы неопределенности. Когда мы не знаем, что делает государство X, мы боимся, что оно может обманывать; когда мы не знаем предпочтение государства X, мы боимся, что оно предпочитает обманывать. Институты полезны в преодолении проблем «принуждения», вызванных неопределенностью, но решение проблем принуждения, как мы определяем их, требует изменения стимулов или даже предпочтений. Ни в одном случае мы не находим последнего; Митчелл и Кейльбах дают один пример первого. Должны быть отмечены два более широких значения нашего определения неопределенности. Во-первых, мы дифференцировали виды неопределенности — в предпочтении, в поведении и в состоянии мира — и показали, как более ясная конкретизация неопределенности важна для разработки требований об определенных институциональных особенностях. В целом, достигнута ли конкретика через более детальные «словесные» интерпретации или через формальные производные, она существенна для более тонкого институционального подхода, который мы защищаем. Во-вторых, Вендт правильно указывает, что мы используем обычную концепцию неопределенности как эквивалент рискам (т.е. распределение вероятности по известным результатам). Она не обращается к более широким концепциям неопределенности как действительно неизвестному, где возможные исходы не могут быть перечислены или их вероятности неизвестны. Эта критика справедлива и отражает наше решение сосредоточиться на измерениях институционализации, где мы можем наиболее продуктивно применить существующую теорию рационального выбора. Хотя мы признаем опасность допустить в нашем анализе определения с точки зрения доступных методологических инструментов, было бы большой ошибкой позволить проблемам, которые мы в настоящее время не можем решить, препятствовать тому, чтобы мы занялись теми проблемами, которые мы можем решить. Наше более ограниченное представление о неопределенности также имеет определенный смысл, поскольку государства не создают обширные институты вслепую. Действительно, ключевой аспект ведения переговоров о соглашениях — это замена неопределенностей общим пониманием (или общеизвестными фактами) по имеющейся проблеме. Например, первые годы переговоров о глобальном потеплении сосредоточивались на достижении такой общности и институциональное продвижение близко привязано к успеху на этом фронте. Некоторые аспекты процесса схождения к общепринятой истине могут лежать вне рационального выбора, который предлагает важное свойство дополнения конструктивистским и другими мыслительными подходами. Как обращаться с этими более широкими формами неопределенности — это область активного исследования и среди теоретиков игр, и среди сторонников альтернативных моделей принятия решения^17.

Расширенные рамки

Уровень формализации

Подход рационального проекта был раскритикован как «недостаточно формальный» (теми, кто предан полностью дедуктивным моделям, основанным на аксиомах) и «слишком абстрактный и формальный» (теми, кто видит рационалистический подход как приводящий к слишком малой конкретике, эмпирически релевантным результатам). Хотя эти жалобы противоречивы, мы полагаем, что каждая из них имеет серьезные основания, которые должны быть приняты во внимание. Всесторонний и точный набор гипотез, формально полученных из аксиом, является привлекательной, хотя и труднодостижимой целью в общественных науках. К сожалению, такие общие модели международных институтов находятся вне досягаемости текущих исследований в области МО^18. Наши первоначальные предположения направлялись полученными моделями. Но они имели тенденцию быть ограниченными моделями для довольно определенных обстоятельств, которые мы должны были расширить и «получить» более общие предсказания о международных институтах. Чтобы удовлетворять высоким стандартам жесткости, авторы формальных статей в этой работе должны были тщательно ограничить свою сферу исследования и оставаться на несколько абстрактном уровне. Эти статьи иллюстрируют возможности углубления большой модели рационального институционального проекта, не строя всестороннюю, общую теорию, а составляя специфические, но все же связанные теории в рамках крупной системы рациональных взглядов. Усилия привнести в нее внутреннюю политику (которую мы обсудим позже) иллюстрируют возможности расширения нашего анализа, основываясь на других рациональных подходах к институциональному проекту; они также показывают ограничения формальных подходов. Хотя единственная дедуктивная модель — это слишком сильная натяжка, мы надеемся, что показали, как могут быть сделаны успехи при систематическом, но менее строгом формальном подходе к тем же самым вопросам. Наша цель состояла в том, чтобы разложить последовательную и весьма общую аналитическую модель и затем вывести, относительно формально установленных полученных данных, ряд гипотез, которые могли быть проверены путем сравнения с наблюдаемым набором институциональных проектов. При этом мы относились серьезно к часто повторяемым (и иногда не напрасным) обвинениям, что подходы рационального выбора испытывают недостаток эмпирической проверки, практически не привносят ничего нового и не в состоянии освещать политические процессы реального мира и их результаты^19. Наши результаты показывают, однако, что эти недостатки не обязательны для рациональной модели при анализе институционального проекта. С эмпирической точки зрения мы уже обсудили существенные результаты, которые стали результатами проекта. В то время как исследования конкретных случаев могли бы быть закончены без модели рационального проекта, она послужила подспорьем для отдельных исследований и, что еще более важно, обеспечила систематический способ свести вместе эмпирические результаты. Это позволяет нам сделать сравнения всех конкретных случаев, увидеть, что работает, а что нет, и понять, какие потребности следует изменить в конкретных обстоятельствах отдельных конкретных примеров. Результаты далее показывают, что эмпирические данные, выбранные в рациональной модели, не обязательно должны быть конкретными для данного случая. Сами гипотезы были явно опровергаемы, и у некоторых, как оказалось, не было серьезного подтверждения. Предложенные модификации теории предлагались для усовершенствования и улучшения ее объясняющей возможности, не вынуждая ее найти эмпирическое подтверждение. С теоретической точки зрения гипотезы появились благодаря существующим моделям, и несколько статей показывают, как предположения могут быть развиты далее через формальный анализ. Анализ Розендорфа и Мильнера пунктов, предусматривающих отказ от взятого обязательства в торговых соглашениях, развивает одно из предположений по гибкости (Fl, ГИБКОСТЬ повышается с ростом НЕОПРЕДЕЛЕННОСТИ СОСТОЯНИЯ В МИРЕ) и показывает, как оно может быть получено другим способом. Они сосредоточиваются на другом виде неопределенности (во внутренней политике) и показывают, что гипотезы более обобщаемы, даже если они обеспечивают дополнительную глубину механизмов, лежащих в основе предположения. Это хороший пример того, как абстрактная модель может совместить разные независимые аргументы. Это также представляет существенное «углубление» теории, привлекая другие рационалистические подходы. Аналогично модель Кидда начинается с основного предположения о том, что в таких организациях, как НАТО, критерии членства служат дорогостоящими сигналами исключения государств, не расположенных к сотрудничеству. Он исследует, что происходит, когда страна, не являющаяся ее членом, видит эту группу как потенциально враждебный союз. Это связано с важными дебатами в политике о том, не следует ли некоторые страны — особенно те, что были частью Советского Союза, — включить в НАТО ради провокационных воздействий на Россию. Формальный анализ показывает, что чем более ограничивающие критерии членства, тем менее провокационно выглядит расширение для внешней державы. Если критерии достаточно ограничивающие, то расширение может фактически не вызывать тревоги, сигнализируя, что союз не расширяется настолько, насколько это было бы, если бы у него были действительно агрессивные проекты относительно внешней державы. Таким образом, формальный анализ ведет нас за пределы известных фактов, чтобы показать возможности, обычно не обсуждаемые в рамках дебатов о политике по расширению НАТО. Несколько эмпирически обоснованных статей дают полезную информацию о том, как может быть изменена система взглядов, чтобы лучше объяснить международный опыт. Митчелл и Кейльбах расширяют концептуальное основание сферы деятельности, дифференцируя положительные и отрицательные взаимосвязи и понимая, что внешняя среда может быть асимметрична. Пар вводит понятие кластеров как определенный тип централизации, которая особенно связана со статусом «самой привилегированной нации» и увеличением числа акторов. Эти исследования иллюстрируют, как комбинация теоретических и эмпирических полученных данных может сделать ценный вклад в последующие теоретические работы в структуре рационального проекта. Могло бы показаться странным, что наши «исследования конкретных примеров» включают в себя две статьи, которые формально служат, прежде всего, основой для создания гипотез в рамках рациональной модели в различных условиях (статьи Кидда и Розендорфа и Мильнера). Для Пара формальный анализ является всего лишь предпосылкой к статистическому анализу. Все же включение даже просто формальных пунктов является разумным по двум причинам. Во-первых, гипотезы, которые мы обозначили во введении, представляют собой начало (или продолжение) работы по обеспечению подхода рационального выбора, который необходим, чтобы выйти на проект международных институтов. Как теперь должно быть ясно, теория рационального выбора, применимая к институциональному проекту, богата и сложна. Попытка охватить все значения теории даже при нашем большом наборе гипотез была бы слишком смелой с нашей стороны. Кроме того, как эмпирическое, так и теоретическое исследование конкретных примеров показывает, что изменение контекста существенно отражается на самом проектировании институтов. Аналитические статьи представляют первый шаг, демонстрирующий, как логика рационального проекта может развиваться по-разному, в зависимости от этих изменений. Во-вторых, и это, возможно, удивит некоторых читателей, аналитические статьи действительно имеют существенное эмпирическое содержание. Каждая моделирует определенную проблему, которая была идентифицирована как опытным путем, так и теоретическим. Каждая формируется с того, что иногда называют «стилизованные факты», широко использующиеся моделирующими практиками, но часто осуждаемые эмпириками^20.

Но хорошие факты должны иметь эмпирическое подтверждение. В общем, они мало чем отличаются от линии регресса, которая передает общую тенденцию ряда данных даже при том, что она не должна пройти (и таким образом характеризоваться строгой точностью) через отдельные значения. В то время как они не охватили детали какого-либо единственного примера, такие стилизованные резюме часто передают больше общей информации о наборе конкретных случаев, чем любое подмножество конкретных случаев. Поскольку модели сводят важные стилизованные факты, они дают объяснения многим эмпирическим данным. Конечно, они не являются непроверенными тестами в любом случае, но как руководства по развитию лучшего теоретического понимания они способствуют существенно большему количеству эмпирического содержания, чем это обычно отмечается^21.

Наконец, критики ставят вопросы о подходящей теории для конкретных задач. У тех, кто фактически строит модели, будет меньше проблем на этот счет просто потому, что они знают, как трудно построить разумную модель, которая соответствует любому потенциальному наблюдению. Если бы это было возможно, то же самое было бы еще более верным относительно вербальной теории, так как в принципе вербальная теория относится к категории формальных теорий и даже более того. Помимо этого, явность предположений в формальном анализе открывает его для исследования, что облегчает исключение неправдоподобных предположений и ошибок в логике. Фактически, сводя вместе широкий диапазон гипотез, модель рационального проекта налагает более сильные требования к однородности в различных исследованиях. Например, если различные гипотезы находятся в противоречии, эти различия должны быть оправданы и объяснены с точки зрения основных предположений.

Власть

Критический анализ с позиции фундаментального реализма, помимо его общего скептицизма по поводу важности международных институтов, заключается в том, что институциональный подход пренебрегает властью^22. Мы не делали акцент на концепте власти в развитии наших гипотез, потому что формальная литература не дает на это достойного ответа^23. Однако наши гипотезы о контроле действительно касаются отношений власти в пределах институтов и грубо согласуются с реалистичными моделями (в частности гипотеза V2, асимметрия КОНТРОЛЯ увеличивается с асимметрией числа участников (ЧИСЛЕННОСТИ, и до некоторой степени гипотеза V3, КОНТРОЛЬ возрастает с ростом НЕОПРЕДЕЛЕННОСТИ СОСТОЯНИЯ В МИРЕ). Хотя и удивительно, что эмпирическая поддержка этих гипотез недостаточно широкая, они, однако, демонстрируют возможность слияния таких рассуждений в пределах модели рационального проекта. Две статьи иллюстрируют альтернативные способы включения фактора власти в существующую модель. Пересмотр Митчеллом и Кейльбахом сферы деятельности, изменяющейся относительно асимметричных внешних проявлений, позволяет естественно включить этот фактор в общую схему. Если жертва менее сильна, чем нарушитель, возможность принуждения мала. Следовательно, должна использоваться политика вознаграждения. Если бы жертва была более сильна, мы ожидали бы, что будет использоваться принуждение, так как это менее затратно с точки зрения жертвы. Их пример загрязнения Рейна подкрепляет это предположение: более слабое государство-жертва, Нидерланды, должно было дать компенсацию более сильному государству-нарушителю, Франции. Важно и то, что этот анализ может быть расширен за пределы экологической области на область безопасности, где, как утверждают реалисты, власть играет самую важную роль. Рассмотрим асимметричные внешние проявления между Соединенными Штатами и Северной Кореей, которая подрывает существующую систему нераспространения ядерного оружия^24. В этом случае нарушитель — явно более слабое государство; следовательно, в то время как и вознаграждение, так и принуждение в принципе были бы возможны, мы ожидаем увидеть принуждение. В конечном счете Соединенные Штаты вознаградили Северную Корею передачей ей водяных реакторов. Хотя это может показаться удивительным на первый взгляд, более тщательный анализ конкретного случая объясняет этот выбор. Автаркия Северной Кореи означает, что она не очень уязвима для принудительной тактики, такой как экономические санкции. Как показывают Митчелл и Кейльбах, «власть государства, таким образом, относительна и зависит от конкретного вопроса: насколько уязвимы и зависимы другие страны от ресурсов, которыми оно управляет»25. Это указывает на трудность проведения операционализации концепта силы как объясняющей переменной. Власть может также играть важную роль в случаях политической экономии, как показывает Оутли на примере роли американской власти в прямом воздействии на проект европейской системы платежей. Альтернативно власть могла бы служить промежуточной переменной. Например, во время переговоров в Бреттон-Вудсе американский руководитель использовал свои полномочия на ведение переговоров для максимального ограничения вклада в Международный валютный фонд до той степени, до которой конгресс пожелал бы его одобрить, таким образом гарантируя, что никакое другое государство не имело бы в этом большего контроля, учитывая пропорциональное голосование^26. Это иллюстрирует гипотезу V2, асимметрия КОНТРОЛЯ увеличивается с ростом участников (ЧИСЛЕННОСТИ), т.е. власти, хотя логика немного отличается от той, что мы предложили в своей статье.

Таким образом, ничто в структуре рационального проекта не мешает включить власть как дополнительную независимую переменную. Мы ожидали бы, что это улучшит наше понимание важных параметров институтов, особенно, но не только, относительно проблем безопасности. Например, решения о членстве во время холодной войны в большой степени подчинялись жесткому контролю, проводимому западными державами, которые предпочитали не допускать коммунистические государства во многие международные экономические институты по серьезным политическим и идеологическим причинам. Следовательно, хотя мы не подчеркивали реалистичный подход к рассмотрению власти в нашей структуре, мы расцениваем его как совместимый с ней, особенно учитывая, что основная логика реалистичной модели рациональна. Таким образом, мы не рассматриваем рациональный проект как решение каких-либо так называемых споров между неолиберальными и реалистичными подходами. Вместо этого данная модель обеспечивает аналитический способ свести вместе различные независимые предположения, чтобы проверить их опытным путем. Те, кто подчеркивают роль власти, предлагают альтернативный подход, предполагая, что власть взаимодействует сложным способом с другими разъясняющими переменными и ее включение в модель может, таким образом, подорвать всю структуру^27. Простой способ не учитывать фактор власти как независимую переменную — применить статистическую теорию опускаемых переменных. Исключение независимой переменной может оказать влияние на предполагаемое воздействие остающихся независимых переменных. Но эта угроза возникает только в том случае, если включенные переменные коррелируют с невключенными.

В нашей структуре не ясно, что власть должна коррелировать с нашими независимыми переменными: число, серьезность проблемы распределения, серьезность проблемы принуждения и три вида неопределенности. Рассмотрим, например, три вида неопределенности. Состояние мировой неопределенности стремится иметь черты технологии или окружающей среды (такие, как состояние в мире при ведении переговоров о глобальном потеплении) и, следовательно, вряд ли соотносится с властью. Относительно неопределенности в предпочтении или поведении, вероятно, можно было бы утверждать, что сильные государства более склонны скрывать информацию. Все же мы также замечаем сегодня, что деятельность самого сильного государства, Соединенных Штатов, является одной из самых прозрачных. Следовательно, нет причины думать, что эти независимые переменные так или иначе коррелируют между собой. В любом случае это проблема, к которой плотно работают эмпирические исследователи, стремящиеся применять нашу модель в зависимости от конкретного случая. Наша теоретическая структура работает тогда, когда все другие факторы, такие как власть, считаются постоянными.

Наконец, разъяснительные рычаги власти могут играть роль в независимых условиях совместной сделки^28, другими словами, «кто что получает»29. Кроме того, цели самих институтов могут быть затронуты сильными государствами. Учитывая, что мы работаем с институтами, которые уже созданы, исход может оказаться нетривиальным.

Внутренняя политика

Наша структура преднамеренно не включает или исключает внутреннюю политику. Авторы были вольны включить внутренние политические соображения в той степени, которую они посчитают соответствующей для объяснения их конкретных примеров. Мы не навязывали им специфическую модель внутренней политики, так как нет никакой широко принятой модели, доступной в литературе, и ее новая разработка была вне области этого исследования. Мы предусматривали, что внутренняя политика не будет рассматриваться как конкретная для данного случая предпосылка или как объяснение постфактум. Мы также попросили, чтобы авторы охватили действие внутренней политики через переменные в нашей структуре, если это было возможно.

В какой-то мере, несмотря на рамки структурного реализма, у всей международной политики есть внутренние корни. С точки зрения рационального выбора государства являются абстрактными образованиями, предпочтения которых могут пониматься только как скопление других интересов (иногда равных решению определенных проблем)30. Таким образом, вопрос не в том, иметь ли дело с этими предпочтениями, а в том, как с ними лучше всего работать. В некоторых случаях (хороший пример — экспертиза Митчелла и Кейльбаха в отношении экологических институтов) правильным ответом будет следовать устоявшимся традициям МО, которые рассматривают государства как унитарных акторов. Рассматривая государства как субъектов, у которых свои интересы превалируют над интересами охраны окружающей среды, Митчелл и Кейльбах приводят убедительное объяснение институциональной области деятельности, не вводя в анализ посторонние и сложные внутренние политические проблемы. Кидд, с другой стороны, частично приоткрывает «черный ящик» внутренней политики, считая демократию сигналом умеренной политики. Но добавление более подробных внутренних факторов усложнило бы его анализ, не добавив при этом ничего существенного.

Среди оставшихся авторов, которые действительно вводили внутренние переменные в свои исследования, мы находим два широких подхода. Первый включает ключевые аспекты внутренней политики как внешние факторы, затрагивающие государственные интересы или ограничения. Второй частично расценивает внутреннюю политику как фактор эндогенный или включает ее в общую модель институционального выбора. Это различие примерно соответствует различию между рассмотрением внутренних факторов как определенных вне модели и включающих внутреннюю политику как второй уровень в модели с двумя уровнями. Примеры показывают несколько способов включения экзогенных внутренних политических факторов в институциональный проект. Некоторые исследования выдвигают на первый план несколько внутренних признаков как инвариантных особенностей окружающей среды, в которой действуют международные институты. Например, в исследовании коммерческого арбитража Маттли внутренняя юридическая окружающая среда накладывает внешние ограничения на арбитражные институты. И в проектировании институтов, и в оспаривании отдельных случаев участники должны рассматривать внутренние суды. Имеет значение, что внутренние суды более сильно реагируют на «мониторинговый» арбитраж и что суды в некоторых странах, таких как Индия и Сингапур, иногда отвергают арбитражные решения или блокируют их исполнение.

Другие исследования включают общие внутренние особенности как внешние объяснительные переменные. Эти особенности затрагивают внутренние интересы и, таким образом, влияют на существование и дизайн международных институтов. Например, согласно Ричардсу, внутренние коммерческие интересы объясняют, почему Соединенные Штаты Америки хотели, чтобы международные институты в авиации способствовали конкуренции, а Великобритания хотела более жесткого регулирования. Поскольку американские авиалинии в то время были более эффективными, чем британские, они, вероятно, выиграли бы больше от режима конкуренции. Так же анализ обращения с военнопленными, проведенный Морроу, основан на экзогенном внутреннем факторе японских культурных представлений о пленных, немецких представлений о славянских и западных пленных и т.д. Важно не перепутать анализ предпочтений с системным анализом, который иллюстрируется в исследовании Морроу. Ему не нужно выяснять, как немцы, японцы, американцы или британцы приобретали свои модели поведения в отношении военнопленных, для него важно только, что они у них были. Спецификация интересов Морроу любопытна в рамках рационального выбора аналитической структуры, как это делают в других статьях, которые принимают этот подход для включения в исследование внутренних факторов. Можно рассматривать государственные предпочтения и с точки зрения общих целей, таких как достижение эффективности или обеспечение переизбрания или поддержание власти в целом. Даже подходы, которые, кажется, исключают внутреннюю политику из анализа, все равно ее учитывают в этом случае. Митчелл и Кейльбах, например, косвенно считают, что государства ставят перед собой цели для повышения эффективности, но при этом не исследуют цели внутренних заинтересованных групп более подробно. Статья Оутли относительно системы платежей после Второй мировой войны дает богатое описание того, как национальное предпочтение меняется в зависимости от внутренних политических и экономических интересов. У европейских участников варьировались цели по занятости, которые играли центральную роль в определении национальных предпочтений по различным международным схемам платежей.

В других конкретных случаях внутренняя политика рассматривается как источник внешних потрясений для международных институтов. В статье Розендорфа и Мильнера создатели торговых институтов обеспокоены тем, что внутренняя политика может дестабилизировать институты, поэтому они пытаются справиться с этим, встраивая в институт пункты договора, предусматривающие отказ от взятого обязательства. Источники потрясений формально не определены, но, по-видимому, исходят из изменений в относительно важных экономических или политических факторах, на которые влияют отечественные производители и потребители, исходя из своих интересов. Точно так же Ричардс, анализируя то, как отмена госконтроля в авиации угрожала международному порядку, пришел к выводу, что «шок» от американской отмены госконтроля явился результатом простых внутренних факторов^31. Но когда Соединенные Штаты прекратили регулирование в авиации на внутренних рейсах, они существенно подорвали Бермудский институт, который регулировал авиаперевозки за границей.

Во втором подходе внутренняя политика в некоторой мере рассматривается как внешняя, так как она влияет на внешнее поведение государства. Оба социологических исследования в области торговли принимают этот подход. Пар использует модели в области торговой политики, чтобы в своей модели оправдать предпочтения правительств. Определенно, он использует модель электорального предпочтения, чтобы выявить интересы правительства по ненулевым внутренним тарифам и нулевым иностранным тарифам. Эти интересы помогают Пару построить модель по торговым переговорам, на которой он основывает свои основные теоретические выводы. Аналогично в анализе Розендорфа и Мильнера неофициальная модель внутренней политики подкрепляет их формальную модель. Правительство заботится и о потребительском благосостоянии, и о состоянии фирмы, отражая беспокойство должностных лиц о переизбрании.

Сочетание двух общих подходов выводит внутренних акторов в международную игру первого уровня. Исследования Ричардса и Маттли включают в свой международный анализ и государства, и корпорации, тем самым иллюстрируют этот подход. Для простоты, однако, оба исследования опускают внутренний анализ того, как фирмы лоббируют свои интересы в национальных правительствах. В данном промежуточном примере это никак не препятствует внутренним переговорам. Вместо этого у внутренних акторов имеют прямую возможность повлиять на международные сделки, таким образом они становятся международными акторами.

Из этих статей в этом журнале мы получаем три урока по внутренней политике. Во-первых, рациональный выбор обеспечивает несколько альтернативных способов включить внутреннюю политику в анализ международного институционального проекта. Во-вторых, рассматривается ценность теоретической гибкости при включении внутренней политики в анализ. В некоторых случаях она может раскрыть суть некоторых международных институциональных мер, в других — быть совершенно бесполезной. Кроме того, когда внутренняя политика важна, ее роль может существенно изменяться в конкретных случаях, и лучше всего к ней подходить по-разному. Наконец, исследования показывают, как эти вопросы могут быть включены в исследования рационального выбора в международных отношениях, обходясь без глубокого анализа внутренней политики.

Предпочтение и изменение предпочтений

Мы не накладывали на авторов никаких обязательств по выбору акторов^32. Вместо этого мы попросили их определить конфигурации преференций с точки зрения распределения и проблем принуждения, относящихся к их исследованиям. Подход к предпочтениям как к устойчивым и экзогенным факторам прост и надежен, поэтому так всегда делают в моделировании рационального выбора. Он также помогает избежать появления «обнаруженных предпочтений», где сами предпочтения выведены из тех самых явлений, которые они должны объяснять.

Рассмотрение предпочтения как экзогенного фактора не подразумевает, что оно является специально взятым для конкретного случая или же произвольным. Несколько исследований находят ясные теоретические подкрепления для предпочтения, которое они предлагают. Это самым ясным образом показано в формальных статьях, например в статьях о торговых учреждениях (Пар, Розендорф и Мильнер), в которых правительственные цели обусловлены обеспокоенностью благосостоянием внутри страны, распределением ресурсов и последствиями этого и соответствующими избирательными стимулами. Действительно, все статьи определяют цели акторов заранее, а именно: должны ли они улучшить обращение с захваченными в плен солдатами (Морроу) или улучшить свой внешний денежно-кредитный баланс, достигая других внутренних экономических целей (Оутли). Такие предположения, как правило, основаны на любом существующем эмпирическом и теоретическом согласии в области деятельности и на конкретном знании имеющейся проблемы.

Подобное четкое разделение предпочтений актора — одно из главных достоинств любой рационалистической структуры. При этом также напрашивается серьезный вопрос о правильности альтернативных классификаций. Например, правда ли то, что желание активизировать выборщиков или преследование целей эффективной экономической политики может лучше объяснить торговую политику? Или то, что предпочтения государств изменяются (под влиянием внутренних или внешних факторов), и это влияет на институты? Об этом мы поговорим в следующем разделе.

Отношения между неизменными предпочтениями и ограничениями являются основой для эмпирического анализа изменения предпочтений. Неизменные предпочтения — существенно устойчивые предпочтения, но многосоставные акторы или акторы, действующие в тесных обстоятельствах, могут иногда с пользой изменять их, в зависимости от контекста. Рассмотрим среду с двумя уровнями, которые мы обсудили ранее, где один уровень — дипломатические отношения между государствами, а другой — уровень внутренней политики в пределах каждого государства. Воздействие одного уровня на другой можно рассматривать с точки зрения ограничений, которые один уровень налагает на другой. В этой модели с двумя уровнями руководитель должен договариваться о международном соглашении, подлежащем ограничению в виде внутренней ратификации. Альтернативное осмысление должно рассматривать эти два уровня как один — составные части стремящегося к единству актора, а результат внутренней торговли как изменение в предпочтении. Самым ярким примером был бы успешный торговый режим, который усиливает интересы свободной торговли и значительно ослабляет протекционистские силы^33. Накопление этого процесса создало бы «торговые государства» с совсем другими целями по сравнению с их торговыми предшественниками^34.

Рассматривая через эту призму пункты договора, предусматривающие отказ от взятого обязательства, Розендорф и Мильнер считают, что государства создают институты, так что в какой-то момент в будущем у них могут измениться интересы (вместо того же самого предпочтения, но при различных внутренних ограничениях). Также мы часто говорим о богатых и бедных странах, имеющих разные мнения по некоторой проблеме (например, качество окружающей среды), но это различие в предпочтениях может быть альтернативно выражено в различных ограничениях (например, уровней развития). В то время как желательно представить эти отношения как неизменные предпочтения и различные ограничения, иногда оказывается полезным для получения эмпирических данных пожертвовать частью данной общности в пользу большей определенности в предпочтениях (косвенно включающих и ограничения). Это позволяет нам определять вероятные предпочтения, используя эмпирическое знание о конкретных случаях, и идентифицировать изменение предпочтения в рамках конкретных случаев.

Примером определения опытным путем изменения предпочтений может служить ситуация, когда государство становится демократическим (или коммунистическим или фашистским). Предположение заключается в том, что мы можем приписать разные (международные) интересы внутренним лидерам, действующим при различных ограничениях, наложенных разными видами режима. Это позволяет нам прослеживать воздействие от изменения предпочтений, но не дает понимания сути изменений, которые остаются внешними.

Связанный с этим источник изменения — здесь скорее в ценностях, а не в предпочтениях — происходит в рамках акторов, поскольку они изучают, как функционирует мир, и поэтому расширяют свое информационное ограничение. Институциональная гибкость облегчает этот вид изучения, понижая риски в соглашениях, в то время как государства смотрят, как работает соглашение^35. Доверие в вопросах безопасности иллюстрирует другой вид получения информации: государства развивают способность предугадывать предпочтения друг друга и предсказывать вероятное поведение, как показывает анализ Кидда. Когда такое получение информации происходит на коллективном уровне, оно может создать альтернативное и более устойчивое равновесие, которого государства добиваются частично через проектирование соответствующих институтов. Данный взгляд отражает понимание того, что сообщества безопасности — это, прежде всего, группировки государств, которые развили общие ожидания о мирном поведении друг друга, ожидания, которые в этом случае изменяют их индивидуальное и, следовательно, коллективное поведение. В этом смысле наша система взглядов охватывает важную идею, что «анархия — это то, что государства создают сами», и она показывает, как рациональная цель и институты играют ведущую роль в строительстве альтернативного равновесия^36.

Другой случай, когда предпочтения меняются, — участие в процессе различных акторов (с разными предпочтениями). Правила членства, например, определяют, какие акторы включены в институт и какие предпочтения, таким образом, должны учитываться в его проекте. При увеличении числа членов, как правило, будет увеличиваться разнородность группы. Принятие неправительственных организаций или других частных акторов, например, может добавить ценный опыт и информацию, но также добавляет новые голоса и новые интересы. Кроме того, хотя мы не рассматривали международные организации как акторов, в определенных ситуациях они выполняют ту же роль. Некоторые организации, такие как ЕС, являются главными игроками, которые имеют существенную независимость и власть — их предпочтение оказывает главное влияние на результаты решения вопросов.

Даже если акторы те же, их предпочтение может измениться эндогенно. Например, участие в рамках международных институтов может изменить цели участников и компромиссы, на которые они идут. Успешные международные экономические отношения типично повышают интересы государств в преследовании более глубоких форм экономического сотрудничества. Устойчивое развитие структуры ГАТТ/ВТО — хорошая тому иллюстрация, как и создание единой европейской валюты. Эти изменения находятся действительно среди «приобретенных» предпочтений, т.е. предпочтений сформированных в условиях ограничений, наложенных поведениями других акторов и установленных окружающей средой. Следовательно, неизменные предпочтения постоянный фактор и недостаток рационального подхода.

Подобное обсуждение предпочтений иллюстрирует возможные недостатки в структуре рационального проекта, что не уменьшает его ценность. Скорее они указывают на проблемы развития теории и возможность ее проверки. В некоторых случаях теорию рационального выбора придется изменить при помощи вспомогательных и даже конкурирующих теорий. Одним источником может быть другой рациональный подход с более детальной моделью формирования предпочтений, как в нашем более раннем обсуждении внутренней политики. Другим источником может стать внешний рационалистический подход, как предложено в теории Вендта о логике уместности. Продолжающиеся дебаты о логике последствий и уместности касаются степени, до которой они действительно являются независимыми — а мы полагаем, что они до определенной степени, частично, независимы — или глубоко переплетены между собой. Конечно, одна из причин, которую мы увидели, заключается в последствиях появления «ядерного табу», режимов прав человека и делегитимизации дачи взятки. И все же эти изменения также отражают коренные перемены в предпочтениях, которые выходят за пределы такого прямого влияния.

Динамика институционального изменения

В этой работе мы рассматривали институты как компоненты равновесия. Они разработаны для обращения к определенным проблемам, и их поддерживают, в свою очередь, те, кто извлекает пользу из существующего порядка вещей. Этот подход позволяет нам понимать, почему у институтов есть свои особенности, и сравнение через равновесие (сравнительную статику) обеспечивает понимание того, как институты приспосабливаются к различным обстоятельствам. Хотя сила эмпирически полученных данных подтверждает и нашу стратегию, и наш взгляд на институты, гипотеза о равновесии только косвенно затрагивает вопросы об институциональных изменениях.

Анализ равновесия может также обеспечить более надежное руководство для более динамического анализа. Понимание того, как взаимодействуют компоненты равновесия, помогает определить обстоятельства, при которых равновесие нарушено и когда появится новое равновесие^37. Когда изменение в одном или более основных параметров игры, таких как число игроков или степени оценки игроками будущего, нарушает равновесие, тогда игроки находятся в том же положении, в каком были, когда первоначально договаривались о нем: они должны установить новое равновесие. Часто изменение не является настолько существенным; старое равновесие продолжает оставаться жизнеспособным, в то время как устанавливается новое^38. Используют или нет государства появляющиеся в результате этого возможности, по крайней мере частично, зависит от оригинального институционального проекта. Например, запланированные обзорные конференции и возможности новых переговоров могут облегчить сдвиги в Парето-оптимальном состоянии^39. Важно, однако, что, как только институт сформирован, подмножество игроков может использовать возможности изменений равновесия, чтобы эксплуатировать других игроков^40. Еще раз скажем: возможность таких редистрибутивных шагов зависит от оригинального проекта в частности от правил контроля.

Вообще говоря, изменение становится самым интересным, когда имеется несколько вариантов равновесия, включая потенциальное, что зависит от новых институциональных мер. Так как разное равновесие может благоволить разным акторам, выбор одного из них будет иметь политическую подоплеку. Ставка здесь больше, чем технические изменения, вызванные изменением обстоятельств. Скорее, внешние изменения приведут к жесткому политическому торгу, цель которого — институциональное равновесие. Изменить институциональное равновесие часто трудно, потому что те, кто извлекает выгоду из текущих обстоятельств, сопротивляются переменам. Этот консервативный уклон закреплен и другими факторами. Первыми являются затраты на сделку — мертвый груз, который уменьшает или даже уничтожает прибыль от изменяющегося равновесия. Во-вторых, многие международные акторы не склонны к риску и отказываются играть в азартные игры на непроверенных решениях. Наконец, институты рассматриваются как акторы, которые могут иметь интерес к защите связанного с ними равновесия, даже если оно неэффективно. Эта тенденция может быть другой при наличии институциональных механизмов, которые способствуют постепенному изменению в рамках института. В конечном счете, такое сопротивление ограничено способностью государств выходить из неэффективных институтов.

Институциональная стабильность означает, что существующие институциональные меры определяются не просто существующими условиями (центр сравнительного статического анализа), но также и историческим развитием института («зависимость от выбранного пути развития»). Поскольку существующие институты отражают свое развитие, они значительно отличаются от того, что могло бы быть создано заново. Важный пример: голос поднимающихся держав, вероятно, будет недооценен, а голоса прежних сверхдержав будут иметь больше силы в давно существующих институтах по сравнению с тем, как они были бы оценены в совершенно новых институтах. Из-за институциональной «неподвижности» и зависимости от пути развития институциональный проект будет горячо оспариваться, так как возможности выбора сохраняются и легко не меняются^41.

Институциональная «неподвижность» приводит к парадоксу «стабильности/неустойчивости» институтов. Стабильность институтов — их главная ценность, так как она позволяет акторам преследовать свои цели, включая и планы обновления института. Действительно, если бы институты были очень податливы, то они не смогли бы решить проблем, стоящих перед государствами. Все же эта неподвижность также означает, что в течение долгого времени интересы институтов могут значительно отличаться от коллективных целей государств и неэффективно удовлетворять текущие потребности. Таким образом, та самая стабильность, которая придает институтам их ценность, также позволяет им создавать вызывающее неустойчивость давление с изменением внешних условий. Поэтому одна из самых больших проблем в институциональном проекте заключается в поиске оптимального компромисса между неподвижностью и гибкостью. Здесь мы можем различить два вида институционального изменения: один нацелен на создание нового институционального равновесия, другой — на поддержку существующего равновесия перед лицом изменения внешних обстоятельств^42.

Многие исторические события международной институционализации повлекли за собой существенное межгосударственное обсуждение и поиск мер, которые могли бы улучшить взаимодействие государств. Это особенно очевидно в более исторически ориентированных исследованиях данного журнала. Оутли, например, прослеживает институциональное изменение от появления двусторонних торговых соглашений до многостороннего европейского платежного союза. Ричардс также анализирует, как развитие Бермудского института шло под влиянием изменений в технологии самолетостроения и послевоенных особенностях рынка, и предполагает, что разрушение этого строя было результатом изменяющихся интересов государств. Изменения также рассматриваются в более формальных статьях, как показывается в исследовании Кидда о важности динамики заверений в расширении НАТО. Такие институциональные новшества начинаются с ясного понимания невозможности предсказать все будущие непредвиденные обстоятельства и зависимости результатов от выбранного пути развития. Действительно, проектировщики институтов часто решают те проблемы, которые появились во время сбоя в работе и распада более ранних институтов. Поэтому они пытаются предвидеть последствия работы институтов, избавиться от неверных решений облегчить процесс принятия правильных решений для развития и создать институциональные механизмы для реагирования на то, что они предвидеть не смогли.

Некоторые параметры рационального проекта институционализации — гибкость, контроль и централизация — влияют на то, как институты могут быть разработаны, чтобы приспособиться к изменяющимся обстоятельствам, даже если эти обстоятельства не были предусмотрены изначально. В частности, гипотезы о гибкости описывают то, как институты приспосабливаются к непредвиденным изменениям, представленным неопределенностью. Здесь отдельные акторы имеют возможность приспособить свое поведение к новым обстоятельствам, но они должны сделать это так, чтобы сохранить стабильность институциональной договоренности. Параметры централизация и контроль предлагают пути, при которых сам институт обладает силами приспособить свои правила для встречи с новыми и непредвиденными обстоятельствами. Таким образом, секретариат может быть уполномочен реализовывать цели организации в специфическом рабочем виде деятельности или группа по спорам может интерпретировать правило, если члены не достигают согласия. По важным вопросам участники иногда открыто голосуют, например, по некоторому новому виду деятельности или правилу.

Таким образом, то, как в рамках рационального проекта понимается развитие институтов, несколько отличается от позиции, которой придерживаются Роберт Аксельрод и Роберт Кеохейн: они признают, но не акцентируют внимание на возможностях рационального институционального проекта. Они описывают формирование международных режимов как «нащупывание», когда государства полагаются «на эксперимент и метод проб и ошибок в попытках улучшить текущую ситуацию, основываясь на недавнем опыте»43. Мы соглашаемся, что эволюционный выбор (или нащупывание) — важный аспект динамического изменения, но мы подчеркиваем, что рациональный проект, при всех его недостатках, является центральным в создании, поддержании и дальнейшем развитии международных институтов. Кроме того, мы полагаем, что акцент Вендта на альтернативных рациональному проекту эволюционных моделях практически скрывает все его достоинства. Рациональный проект может использовать в своих интересах эволюционную удачу, сознательно укрепляя и имитируя успешные проекты. Более того, высшие чиновники иногда упреждающе экспериментируют с альтернативными проектами и выбирают «победителей», отказываясь от «проигравших». Хотя параллельные эксперименты обычно ограничиваются маленькими проектами (операционными организациями, например, как Всемирный банк или Комитет ООН по вопросам продовольствия и сельского хозяйства), многие международные институты были сформированы «экспериментами», скрытыми в их прошлых функциях. Рациональные проектировщики учатся на опыте. Они придерживаются мер, которые работают, и изменяют те, которые не работают. Это не должно отрицать возможность незапланированных событий, но хороший институциональный проект охватывает централизацию, гибкость и другие аспекты, разработанные для использования непредвиденного в своих интересах^44. Рациональные проекты даже относятся к примерам, где институциональное формирование было «спонтанным». Рассмотрим суверенитет и систему государств непосредственно. Хотя эти отношения появились спонтанно вокруг межгосударственной деятельности, государства впоследствии формализовали и ратифицировали неофициальные правила, которые сформировались до этого. То же случилось с общепринятым законом в более широком смысле. Он был кодифицирован, чтобы сделать его более точным и гарантировать, что ожидания, которые он влечет за собой, широко поняты. В ответ на изменения в коммуникациях, транспортировке, окружающей среде и военной технологии использовались формальные переговоры, чтобы изменить и обновить международное право, включая правила суверенитета.

Кроме того, институты, у которых имеется централизация, самостоятельно станут приспосабливаться к новым правилам. Их институциональные цели не идентичны интересам у государств, но они должны проявить внимание к ним, чтобы добиться своего. Международные организации, такие как Всемирный банк и Международный валютный фонд, которые нуждаются в постоянной поддержке и финансировании со стороны государств, должны реагировать на их потребности и все чаще на потребности неправительственных организаций, которые в состоянии оказать давление на государства. Наконец, мы не согласны с утверждением Вендта о том, что рациональный проект не может справиться с тем, что Вендт называет «невидимой рукой» функционализма, где выгодные результаты объясняются структурными особенностями системы. Взгляд Вендта, кажется, основан на том, что рациональный проект должен управлять поведением акторов полностью, до самого низшего микроуровня. Но в этом нет необходимости: рациональный проект часто концентрируется на создании макроструктур, которые работают, прежде всего управляя децентрализованной деятельностью. Многие из лучших проектов берут только широкие параметры и позволяют отдельным акторам заниматься деталями. Хорошим примером, конечно, служит рынок. Рынки часто появляются спонтанно, но, когда они не появляются, они могут быть поддержаны институциональным проектом с точки зрения создания прав собственности и мер по облегчению обмена. Институциональный проект может также использоваться для ломки барьеров на рынках, которые, возможно, появились по другим причинам, или служить определенным имущественным правам. В этом свете частично можно отметить развитие ГАТТ/ВТО, тогда как попытки ввести в Киотском протоколе рыночные права на выбросы загрязняющих элементов являются отсылкой к модели «невидимой руки». Еще раз скажем: мы полагаем, что не следует пытаться отделить проект «невидимой руки рынка» от объяснений рационального проекта, важнее понять их взаимодействие. Итак, хотя анализ равновесия сосредоточивается на текущих обстоятельствах, он также дает важный взгляд на изменения. Назревающие изменения могут рассматриваться с точки зрения недостатков существующего равновесия; решить эти проблемы можно поиском нового равновесия. Конечно, анализ равновесия едва ли достаточен для полного понимания институционального преобразования и изменения. Но без этого знания мы не можем их полностью понять.

Заключение

Наша программа исследований хотя и весьма амбициозная, но не всеобъемлющая. Вендт в нашем анализе обнаруживает несколько существенных пробелов. Мы заканчиваем обсуждением двух вопросов, с которыми соглашаемся. Первый — о необходимости оценить эффективность институтов и ценность нормативного анализа, и второй — который, нам кажется, находится не на своем месте, — понимание того, что мы все время смотрели в зеркало заднего вида.

Институциональная эффективность

Вендт правильно замечает, что, даже если институты разработаны согласно принципам рациональной модели, в реальности принципы сами могли быть ошибочными. Мы соглашаемся, что оценка институциональных проектов для их эффективности — важная задача, которая должна быть тесно связана с продолжающейся работой над институциональным проектом. Эта стало причиной дебатов на конференциях, материалы которых собраны в данном журнале. Мы решили вынести за скобки рассмотрение эффективности, чтобы сконцентрироваться на переменных проекта. Тем не менее наша возможность объяснить устройство режима, основываясь на предпосылке эффективности, косвенно подтверждает наличие этой предпосылки.

Изучение конкретных примеров говорит, по крайней мере косвенно, об эффективности. Например, Маттли показывает, что рост международного коммерческого арбитража произошел именно потому, что он предоставляет частным сторонам более эффективный способ решить определенные виды споров. Митчелл и Кейльбах объясняют, как Рейнская конвенция по хлоридам дала результаты, когда Франция и Германия поддержали голландские усилия по ограничению выбросов. Оутли показывает, как определенные институциональные меры европейского платежного союза были привязаны к его эффективности в решении проблем распределения дохода среди его государств-членов. Действительно, эмпирические обсуждения элементов проекта на практике должны в конечном счете повлечь за собой некоторую оценку эффективности институциональной договоренности. Однако мы соглашаемся, что более детальное исследование эффективности, включая анализ того, изменяют ли государства проекты, когда эффективность невысока, было бы ценным дополнением к нашему анализу.

Исследование эффективности будет особенно интересно в ситуациях, когда для решения задачи имеются альтернативные проекты. Например, проблему принуждения можно было бы решить путем ограничения членства, сферы деятельности, централизации или некоторой комбинации этих институциональных черт. Но одна только теория не может сказать нам, какие комбинации будут выбраны. Таким образом, эмпирическое исследование эффективности проникает непосредственно в более сложные вопросы взаимодействий в проекте, — в качестве замещения и в качестве дополнения, — которые наши простые двумерные предположения не охватывают^45. Кроме того, эффективность поднимает проблему о наличии в проекте «ловушек», посредством чего поддерживается субоптимальное институциональное равновесие проекта даже при том, что имеется альтернативная и превосходящая модель. Такое исследование требует не только дальнейшего интенсивного сравнительного анализа институтов, но и исследования институционального развития в течение долгого времени, поскольку акторы перестраивают проекты, чтобы лучше обратиться к проблемам, которые стоят перед ними. Наконец, заявление Вендта о том, что рациональный проект не подходит для использования, когда мы не понимаем или «объективного» мира, или наших «подлинных интересов» (его терминология), неоправданно. Поскольку мы говорим во введении, что одна из ключевых целей создания более централизованных институтов состоит в уменьшении неопределенности «во всем мире» (гипотеза C2). К примеру, международные организации спонсируют международное исследование и информационный обмен, чтобы продвинуть познание данных проблем. Международные конференции и процессы, основанные на законах, не носящих обязательного характера, часто нацелены на продвижение более общих пониманий не только проблем, но и общих интересов участников^46. Таким образом, рациональные проекты могут решить проблему неопределенности, которые, в чем мы согласны с Вендтом, являются столь важными в международной институционализации.

Нормативные соображения

Касательно указания Вендта на необходимость расширить наш анализ, чтобы включить в него нормативные соображения, мы можем согласиться, потому что любой подход рационального проекта неявно включает в себя нормативный элемент: он проходит через все цели проектировщиков, через все интересы, за которыми они должны следить, и, возможно, через саму его ориентацию на действие. Все заслуживает серьезного внимания. Рациональный проект сосредоточивается на стимулах (хотя не обязательно материальных) для решения проблем, таких как коллективное действие. Но он чрезвычайно мало освещает вопросы источников предпочтений, которые лежат в основе этих стимулов, и вопросы развития коллективных ценностей, которые могли быть полезны для институционального проекта. Это не проблема сути рационального проекта, а проблема общего вопроса взаимосвязи положительного и нормативного анализов. Рациональный проект в этом не уступает другим, и мы утверждаем, что он даже привносит некоторые преимущества в нормативный анализ.

В нескольких местах Вендт предполагает, что логика уместности более точно настроена на нормативные проблемы, чем наша рациональная логика последствий. В то время как нормативно привлекательные понятия «права» (или законность, обязанность, справедливость и т.д.) могут обеспечить основание для логики уместности, обратное в них не содержится. Рабовладельцы, члены гестапо и колониальные державы — все действуют «соответственно» с точки зрения их собственных идентичностей, но не с точки зрения, по крайней мере, некоторых нормативных критериев. Точно так же рациональный проект может быть мотивирован нормативно привлекательными целями — справедливостью, равенством, альтруизмом, — но он также может быть мотивирован нравственно предосудительными целями. Таким образом, мы соглашаемся с Вендтом, что рациональный проект ценен и, возможно, даже необходим для достижения нормативно привлекательных целей, но этого недостаточно. Вендт упускает другую потенциально важную связь между рациональным и нормативным анализами. Эффективность — основная ценность рационального проекта, и она несет собственную существенную нормативную нагрузку. Безотносительно наших определенных целей рациональный проект способен помочь нам в их наилучшем достижении. В этом ограниченном смысле положительная коннотация «рационального» не случайна^47. К тому же, если нормативная теория международных институтов состоит в том, чтобы быть практичной, она должна иметь дело с проблемами, с которыми работает рациональный проект. Нормативные соображения должны направлять то, чего мы хотим достичь, проектируя наши институты, но эта модель должена также принимать во внимание стимулы акторов в рамках этих институтов.

Рациональный проект неизменно смотрит вперед

Наконец, мы не согласны с предположением Вендта о том, что рациональный проект используется только для ретроспективного анализа. Мы бы охарактеризовали программу исследований рационального проекта как программу, использующую опыт прошлого — опыт усовершенствованный и подкрепленный теорией только для того, чтобы предусмотреть непредвиденные обстоятельства, которые могут ожидать нас за следующим поворотом. Вендт утверждает, что «любая теория... которая анализирует только прошлые события, будет иметь ограниченную ценность для анализа будущего». Но так как мы еще не можем проверить наши теории, связанные с будущим, у нас нет лучшей альтернативы. Хорошо проверенная теория вселяет в нас некоторую веру в наше понимание ситуации и оправдывает проецирование полученных данных на новые обстоятельства. Вендт прав в том, что в соответствии с его самой крайней формой неопределенности: когда не известно буквально ничего о будущем, рациональная модель вряд ли окажется полезной (кроме как предложения ряда институциональных мер для уменьшения нашего невежества). Но в этом случае никакая другая модель тоже не справится. К счастью, многие проблемы, перед лицом которых мы оказываемся, демонстрируют достаточную связь с настоящим и сходство с прошлыми проблемами, опыт которых можно проецировать на будущее. Рациональный выбор обеспечивает возможность для подобной проекции.

Кроме того, многие институциональные особенности, которые мы исследуем, — особенно централизация, контроль и гибкость — существенны при объяснении различных видов неопределенности в будущем. Хотя мы выводим наше гипотезы о них с точки зрения неопределенности, которую мы считаем риском, эти же самые институциональные особенности, вероятно, были бы также релевантны и для работы с «более глубокими» видами неопределенности, которые предлагает Вендт. Если мы не знаем точно, что нас ожидает в будущем, мы должны выбрать ту модель или институциональные меры, которые проявили себя как наиболее подходящие, способные реагировать на непредвиденные обстоятельства.

Если мы и рассчитываем, что модель будет ориентирована на будущее, это еще не означает, что его проектировщики должны быть всезнающими. Если мы говорим, что американские отцы-основатели не могли представить сегодняшнюю Конституцию США, это не значит, что мы считаем, что их проект значительно хуже альтернатив (таких, как статьи конфедерации) или что их проект не оказал значительного влияния на сегодняшнюю Конституцию. Величие американской Конституции и причина, по которой она стала объектом для многочисленных подражаний, в том, что она решила многие основные проблемы, стоявшие перед страной в конце XVIII в. Она также оказалась настолько эффективной и устойчивой, что более поздние поколения не пожелали отказаться от нее, даже когда она была не в состоянии удовлетворить все их потребности. Она остается важным институтом, потому что содержит условия для интерпретации и возможность адаптации к новым условиям. Действительно, один из ключевых пунктов рационального проекта состоит в том, что, поскольку мы не можем предвидеть будущее, мы должны проектировать институты, способные к решению проблем, которые возникнут в будущем^48.

Наконец, существенная напряженность в рамках проекта рационального выбора объясняет, почему, если превосходящая институциональная конструкция возможна, акторы все еще не перешли к ней. Зачем исследовать рациональный проект кроме тех документов, договоренность по которым уже достигнута? Но это принижает вклад теории рационального выбора, т.е. демонстрация того, что рациональные люди в среде принятия коллективных решений автоматически не достигают своих оптимальных результатов. Причин несколько, включая многоуровневые равновесия, зависимость от выбранного пути и ошибки. Но, возможно, самая важная причина — существование скрытого информационного ограничения: акторы не знают, какие институциональные проекты решают их конкретные проблемы^49. Процесс познания в международных отношениях был неровным, потому что ни государственные лидеры, ни ученые полностью не понимают институциональный проект. Свидетельство тому, например, трагический распад Версальской системы или отказ от Лиги Наций и несовершенные достижения ООН. Но сравните их с такими успехами, как ВТО, НАТО и ЕС, из которых практики и ученые могут извлечь уроки для будущих проектов.

Лучше всего объединять данные эмпирические уроки, комбинируя их с сильным теоретическим знанием. Эта публикация — неполная разработка проекта. Мы надеемся увидеть, что эта работа получит широкую огласку, чтобы другие ученые могли оценить ее результаты и проверить, окажутся ли наши изначальные гипотезы верными в будущем.

Примечания

1 Во введении к этой работе мы определяем международный институт достаточно широко, чтобы включать в это понятие соглашения, но не так широко, чтобы включать сюда скрытую торговлю. Коременос, Липсон и Снайдел. Международная организация (IO) 55, 4, Осень 2001 г. С. 1051–1082. 2001 Фонд IO и Массачусетский технологический институт.

2 Ван Эвера, 1997.

3 У нас были прагматические причины, чтобы придерживаться «двухсторонней» борьбы между нашими предположениями и свидетельствами. Во-первых, мы не хотели расходовать энергию наших авторов на дебаты на темы, в которых есть такие части речи, как «-ология» и «мета-»; мы попросили их сосредоточиться на том, чего может достичь рациональный взгляд. Во-вторых, мы не чувствовали себя компетентными настолько, чтобы представить, например, предположения конструктивиста или реалиста об институциональном проекте. Если бы они «проиграли» такую борьбу, то нас обвинили бы в нечестности из-за нашей некомпетентности. Мы призываем третьих лиц присоединиться к этому интеллектуальному усилию и верим, что отдачи всегда больше от деятельности в качестве союзников, чем в качестве противников.

4 Мы благодарны анонимному рецензенту за напоминание нам об этом пункте.

5 Подход рационального проекта может включать негосударственных акторов и не ограничивает способность международных институтов действовать автономно. Многонациональные фирмы и межнациональные заинтересованные группы могут и совершать действия на международном уровне, и иногда формировать определенные институты, как ясно дает понять Маттли. Подход рационального проекта может включать любой тип намеренно действующего актора. Практически, однако, государства формируют почти все важные международные институты, и для простоты мы иногда ограничиваем наш анализ ими. Мы также признаем, что государства могут намеренно пожелать предоставить международным институтам большее количество автономных полномочий, чтобы те удовлетворяли их целям. Согласно Эндрю Моравчику, основные члены ЕС сделали именно так. Моравчик, 1998.

6 Согласно известной работе Джорджа Стиглера, Мансура Олсона, Дугласа Норта и других, стремление к ренте является центральным в организации государственных отношений и отношений государство — общество. Их взгляды на внутреннюю политику могут быть расширены на международные картели, включая организации производителей, таких как ОПЕК, и, возможно, на более широкий диапазон международных институтов.

7 Многие из этих проблем затронуты у Лейка и Пауэлла в 1999 г.

8 Эти умолчания действительно свидетельствуют о другой проблеме: возможности небеспристрастного выбора. Результаты изучения конкретных случаев, где присутствуют как независимая переменная (X), так и зависимая институциональная переменная (Y), могли бы сверх интерпретироваться как предложение «достаточного» условия о том, что «X ведет к Y». Но «умолчания» указывают, что X может присутствовать без обязательного наличия Y. Таким образом, требование «достаточности» было бы неправильным. В идеале мы должны сравнить все конкретные случаи, чтобы понять то, что определяют другие факторы, когда X имеет вероятностное влияние на Y, а когда он его не имеет. Хотя мы не знаем о каких-либо ситуациях, где такая проблема возникает, любая интерпретация этих полученных данных должна быть, таким образом, соответственно ограничена. Даже с умолчаниями, однако, превосходство положительных полученных данных все же говорит нам, что данный фактор при определенных обстоятельствах действительно влияет на институциональный проект.

9 Наконец, мы подчеркиваем, что предположения рационального проекта не подгонялись под результаты. Мы разработали эту систему взглядов прежде, чем начались исследования конкретных примеров. Мы впоследствии усовершенствовали нашу терминологию, убрали одну гипотезу, когда она не подтвердилась, и убрали еще другую, когда оказалась, что она была тождественна еще одной гипотезе. Иными словами, все гипотезы были сформулированы до проведения оценок. Гипотеза, которую мы убрали по теоретическим причинам, имела дело с влиянием распределения на централизацию и обладала слабой эмпирической поддержкой. Другая обращалась к влиянию распределения на контроль и имела сильную эмпирическую поддержку. Удаление этих предположений не затрагивает все результаты.

10 Эбботт и Снайдел, 2000.

11 Морроу определяет помехи как «неспособность определить точно, что случилось, и то, как можно точно определить ответственность другой стороны за конкретный случай».

12 Объяснение этого вида гибкости может быть найдено у Даунса и Роки, 1990; они утверждают, что перед лицом неопределенности в поведении оптимальные стратегии часто те, которые определяют пороги, приводящие в действие ответные реакции.

13 Вендт. Этот том. С. 1028.

14 Там же.

15 См.: Коременос, 2000, который анализирует случайную выборку 149 международных конвенций. Также появляются подобные результаты по гибкости конвенций о правах человека, когда мы исследуем условия пересмотра, пункты договора, предусматривающие отказ от взятого обязательства, и условия о внесении поправок.

16 Возникает дополнительная проблема, потому что мы не представляем исчерпывающий набор предположений. А кроме того, как мы заявляем во введении, не все представленные предположения вытекают из этой тщательно определенной модели.

17 Ферон и Вендт указывают, что параллельные критические анализы рационального выбора с точки зрения ограниченной рациональности (такие, как у Саймона) были с тех пор значительно разъяснены и конкретизированы последующей работой над неполными информационными играми. См.: Ферон и Вендт, 2001; и Саймон, 1957. Продолжающаяся игра — теоретическая работа в эволюционной традиции исследует значения пределов рациональности, включая неведение о возможных исходах. Фуденберг и Левин, 1998; и Рубинстейн, 1998.

18 Шубик приводит почти идентичный аргумент относительно применения теории игры при объяснении деловой активности. Шубик, 1982.

19 Уолт, 1999.

20 Стилизованный факт — итоговое утверждение об обстоятельствах или отношениях, которые наблюдаются через широкий диапазон конкретных ситуаций и взяты как вставка в моделирование или как нечто, требующее объяснения через него.

21 Пар (комментарии с Коременос и Снайдел) предлагает интересное наблюдение, что более формальные статьи обращаются только к одному или двум предположениям, тогда как неформальные статьи обращаются к четырем–девяти предположениям. Это отражает силу формального исследования в изучении логики специфического предположения и силу эмпирических случаев в исследовании свидетельств на многократных предположениях в рамках конкретного примера.

22 Миршаймер, 1994–1995.

23 Власть, как известно, трудно осмыслять и теоретизировать — и в традиционной и в формальной литературе. Пример последнего — попытка рассматривать терпение (т.е. низкая учетная ставка) как полномочие для осуществления власти в моделях соглашений, которые мы находим неубедительны с независимой точки зрения.

24 Этот пример из Кима, 1999.

25 Митчелл и Кейльбах. Этот том. С. 898.

26 Этот пример приводит Вильбаргер, 1999.

27 Мы благодарны анонимному рецензенту за обращение к этому вопросу.

28 Это приводится не для того, чтобы обвинить нас в недостатке концентрации на проекте. Наоборот, проект имеет значение, если независимые переменные будут учтены в исследовании и постоянно присутствовать в нем.

29 Конечно, один из элементов нашего проекта, сфера деятельности, по сути независимая переменная. Действительно, определение сферы деятельности может зависеть от возможности сильных государств исключать какие-либо вопросы из повестки дня (сельское хозяйство вне вопросов ГАТТ, например) или навязать их включение в повестку дня (услуги в ВТО, например).

30 Мы рассматриваем факторы, такие как положение государства в международной экономике или его положение относительно международного распределения власти как ограничения и условия окружающей среды, а не как предпочтение. Конечно, в течение долгого времени окружающая среда может обусловливать государственное предпочтение. Предположения рационального проекта, однако, являются сравнительными статическими гипотезами.

31 Наши категории не предназначены для классификации каждой статьи отдельно. Например, рассмотрение Ричардсом внутренних факторов соответствует и «грубым особенностям», и «внешним потрясениям».

32 Для всестороннего обсуждения связанных с этим проблем см.: Лейк и Пауэлл, 1999, особенно введение и главы Питера Гуревича и Джеффри Фридена.

33 Роговски, 1989.

34 Розенкранц, 1986.

35 Коременос, 2001а.

36 Вендт, 1992.

37 Кальверт, 1995.

38 Коременос, 2001б.

39 Коременос, 1999б.

40 См.: Найт, 1992 и Грубер, 2000.

41 Очень поучительный пример — существующая трудность, с которой разные государства столкнулись на пути к достижению соглашения о телевизионных стандартах (даже при том, что все извлекли бы выгоду из общего стандарта) из-за будущих последствий для конкурентоспособности. См.: Остин и Мильнер, 2001; и, более широко, Эбботт и Снайдел, 2001.

42 Это похоже на теорию Краснера об изменении режима и изменении внутри режима. Краснер, 1983.

43 Аксельрод и Кеохейн, 1986. С. 251.

44 Для краткого обзора дополнений друг другу и разногласий в отношениях между рациональным выбором и эволюционными подходами см.: Калер, 1999.

45 Для более полного обсуждения см. введение к этой работе.

46 Эбботт и Снайдел, 1998 и 2000. На более техническом уровне Вендт неверно истолковывает значения «теории второго наилучшего выбора». Теория второго наилучшего выбора не рекомендует нам прекратить попытки «максимизировать ожидаемую полезность». Вместо этого она помогает избежать проблем при поиске лучшей альтернативы.

47 Фактически одна из самых захватывающих областей исследования в международных отношениях была о роли нормативных факторов в воздействии на международные результаты через убеждение и прямое воздействие. Маргарет Кек и Кэтрин Сиккинк отмечают, что нормативные акторы должны действовать стратегически и принимать во внимание проблемы институционального проекта, если они хотят достичь своих целей. Короче говоря, нормативные акторы нуждаются в хороших институциональных моделях. Кек и Сиккинк, 1998.

48 По схожим причинам нет никакой необходимости предполагать, что институциональные проекты подходят для исследования всех случаев. Лучшие проекты, подобные проектам о правах собственности на рынке, часто устанавливают широкие параметры, в пределах которых отдельные акторы определяют конкретные результаты по всем своим действиям.

49 Таунсенд, 1988.

Информационная революция и теория международных отношений:
массовые коммуникации, Интернет и новые формы дипломатии

Бет А. Симмонс

Международные исследования в век глобальной информатизации********

Век глобальной информатизации ставит новые интересные вопросы в исследованиях международных отношений. В настоящем докладе президента Ассоциации международных исследований (International Studies Association) представлен обзор последних разработок в области информационных технологий, которые поставляются на глобальный рынок и оказывают влияние сегодня — и будут влиять и далее — на политические и общественные отношения по всему миру. Эти новые технологии представляют собой существенный фактор в межгосударственных отношениях, равно как и в отношениях между государством и гражданским обществом. Они также открывают пути использования новых форм глобальной отчетности и участия в системах управления. Наконец, целый ряд технологий служит новым и весьма эффективным средством сбора данных для нашего исследования и дает возможность формулировать новые вопросы. В результате президент Симмонс приходит к выводу, что ныне эмпирические методы исследования становятся привлекательными как никогда ранее. В то же время она предупреждает, что не следует пытаться возлагать бремя мыслительной работы на те самые технологии, которые мы в первую очередь применяем в целях инновационных исследований.

Свое выступление я решила посвятить теме, которая имеет большое значение для мирового сообщества, для нашей профессии, но также волнует и меня. Я имею в виду роль, которую играют глобальные информационные и коммуникационные технологии. Не могу представить себе что-либо способное в принципе настолько же изменить общественные и политические отношения, как производство, распространение и применение новых информационных технологий и новых способов глобальной коммуникации.

Я выступаю здесь не как эксперт в данной области. И, возможно, это хорошо, потому что мне нет нужды защищать какие-то уже известные положения. Но мне кажется, здесь кроются ключевые проблемы. Каким образом новые пути и средства производства и передачи информации изменили характер государственной власти, как они повлияли на отношения между правительством и гражданами или как они помогают решать проблемы управления? И что все это означает для будущего нашей профессии — международных исследований, для самого характера нашей деятельности?

Так что же я подразумеваю под веком глобальной информатизации? Здесь я имею в виду способность человека в глобальных масштабах создавать и передавать информацию и иметь к ней доступ. Технологии, о которых здесь идет речь, крайне децентрализованы и в значительной степени коммерциализированы. Власти обладают безмерно широкими возможностями контролировать «индустриальные СМИ», такие как кино, печать и телевидение. Иное положение с социальными сетями, такими как Facebook и Twitter, авторами которых выступают сами пользователи. Человек где-нибудь на улице Каира может поделиться своими соображениями с кем-то на другом конце города или на другом конце планеты, и разницы практически никакой. Система спутников и сенсоров, объединенная в глобальную сеть, собирает информацию со всех концов планеты. В 2009 г. около 70% спутников, синхронизированных на околоземной орбите, были коммерческими^1. Никогда в истории не открывался доступ для всех и каждого к такому количеству информации, как сегодня через Всемирную сеть, — начиная от изображений правительственных документов США, которые WikiLeaks получает через Google Планета Земля, и до распространяемых электронным путем фетв исламских священнослужителей.

Когда мы говорим об информации, о том, как ее получают, распространяют и интерпретируют, я вспоминаю об отношениях Шерлока Холмса (мудреца) и доктора Ватсона (ученого-всезнайки). Как многие из вас помнят, Шерлок Холмс и доктор Ватсон очень любили проводить время на природе. Так вот, пришла весна, и они совершенно естественно решили провести уик-энд на Сассекских холмах. Наступила ночь, они облачились в ночные рубашки, колпаки, натянули спальные носки и, выпив по чашке чудесного какао, пожелали друг другу спокойной ночи и отошли ко сну. Несколько часов спустя Холмс растолкал Ватсона и сказал: «Ватсон, Ватсон, посмотрите на звезды!» Ватсон, воспрянув от глубокого сна: «Что, что такое? А! Да, Холмс, звезды». «Ну, — сказал Холмс, — какой же вывод?» Ватсон, теперь уже совсем проснувшись, призвал на помощь все свои академические навыки в научной методологии и объяснил: «Ну, Холмс, если учесть положение звезд и луны, я дедуктивно делаю вывод в плане хронологическом, что прошло около трех часов с момента, как мы заснули. В плане географическом — что Земля в своем вращении за это время сделала оборот на 45 градусов, в плане астрономическом — что ручка Большого Ковша все еще указывает на Полярную звезду, и, наконец, метеорология — мы можем завтра ожидать отличную погоду. Так годится?» «Ну и глупо, — сказал Холмс. — Дело в том, что кто-то утащил нашу палатку!»

Так много информации в нашем мире, но вот где же «палатка»? Как вся эта информация поможет нам понять, расшифровать, что же действительно важно?

Когда думаешь о самых значительных событиях 2011 года — от WikiLeaks до площади Тахрир, — сразу бросается в глаза, что распространение информации играло в них центральную роль. И в этой связи возникает вопрос: а не сталкивается ли государственная власть с фундаментальной проблемой в век глобальной информатизации?

Сам вопрос должен вызывать у каждого ощущение дежавю. Когда еще в 1960-х годах мы открыли эту «взаимозависимость», Чарльз Киндлбергер заявил, что «национальному государству как экономическому образованию приходит конец» (Kindleberger, 1969: 207). В 1990-х годах мы обсуждали вопрос, не означает ли глобализация экономики конец автономии государства в проводимой им экономической политике. Так что предсказаний упадка национального государства как явления было предостаточно.

И это не первая в истории «информационная революция». Современные технологии, зародившиеся в последний период ХХ в., могут быть не более «революционными», чем оказался печатный станок в 1455 г. И, как видим, государство сумело устоять (пока что), несмотря на давление этой новой технологии.

Тем не менее новые «социальные СМИ», как мы видим, создают неизведанные возможности для общественных деятелей в целом ряде важных направлений, способствуя преодолению трудностей в организации коллективных действий и противодействуя централизованному контролю государства над источниками информации.

Новые социальные СМИ и независимые коллективные действия

Социальные СМИ опираются на использование Сетей Интернета и мобильных технологий, что превращает процесс коммуникативных связей в интерактивный диалог. Тех из вас, кто знаком с вопросами многофункциональности, поймут меня, если я скажу, что применение этих новых технологий привносит новую энергетику в жизнь на планете. Представители социальной сети «Facebook» заявляют, что у нее более полумиллиарда активных пользователей, из которых 200 млн находятся на связи одновременно с помощью мобильных устройств.

Эти пользователи находятся в сети Facebook^2 совокупно порядка 700 млрд минут в месяц. По данным Twitter, в прошлом году количество постов в этой сети составляло около 65 млн ежедневно. Правда, в большинстве своем это короткие послания и разговор ни о чем. Но в критический исторический момент такие разговоры могут реально оказаться очень существенным документальным показателем общественных настроений. Когда «твиты» переключаются с бытовых вопросов на политические проблемы и революционную тематику, это уже серьезно.

Наглядный пример — события в Египте прошлой зимой. Оппозиция режиму назревала год за годом, однако недовольство взорвалось по-настоящему после появления в Facebook поста с призывом к населению «подписаться» на участие в протестной акции, назначенной на 25 января. Призыв собрал 100 тыс. подписей, и большинство подписантов приняли участие в акции (Kirkpatrick and Sanger, 2010). Новые социальные СМИ как минимум создали среди массы людей ощущение уверенности, что никто из них не окажется в одиночестве на площади Тахрир. Эта предварительная регистрация в Facebook помогла решить вечную проблему коллективного действия.

Режим Мубарака действовал так, как нередко и действуют диктаторы. 28 января египетские власти просто отключили Интернет. Страна, обладающая передовыми технологиями и плотной сетью телекоммуникаций, в которой более 20 млн пользователей, оказалась на 93% отрезанной от глобальной сети Интернета (Glanz and Markoff, 2011). Разумеется, никакой красной кнопки отключения возле постели Мубарака не было. Очевидно, правительство оказало давление на четыре компании интернет-провайдеров, чтобы они отключили свои сети. Но один провайдер не пожелал подчиниться, а именно: компания «Нур», обслуживавшая египетскую фондовую биржу (Beam, 2011). И это еще раз свидетельствует, что в свободном доступе к глобальной сети телекоммуникаций заинтересованы не только вышедшие на улицу революционеры.

Как оказалось, Мубарак опоздал. Оппозиции к тому времени удалось возбудить дух общественного протеста настолько, что отключение Интернета стало фактом, вызывавшим еще большую ненависть к режиму. Уже через 5 дней интернет-блокада была снята, а режим продержался еще всего лишь неделю.

Это поразительно: тысячи страниц в «Твиттере» в частном пользовании доступны для широкой публики и снабжены пометками о времени и месторасположении онлайн, и их может скачать любой, кто интересуется их содержанием и хочет проследить динамику движения протеста. Мы можем воссоздать виртуально тот момент 11 февраля 2011 г., когда Мубарак впервые объявил о своей отставке.

После отставки Мубарака твиттерные сообщения моментально, буквально за считаные минуты, распространились по всему Каиру. Как мне сказали, в арабском твите слово «свобода» повторялось около 20 раз. А в арабском твите написано: «Наша благодарность “Твиттеру”, тому, кто изобрел Интернет, и “Аль-Джазире” — египтяне никогда не забудут роль, которую вы сыграли, поддержав их революцию»3. В английских текстах выражается чувство гордости за нынешнее поколение (слева) и описывается, как люди братаются с военными (справа). И здесь возникают интересные вопросы. Почему на английском? Для какой аудитории это предназначено? Эти люди — они, вообще-то, египтяне? Возможно, что не все, и это интересно уже само по себе.

Во всем мире диктаторы уже сделали для себя выводы относительно социальных СМИ. Попытка Мубарака закрыть телекоммуникационные сети стала еще одним эпизодом в списке мер, к которым прибегают репрессивные режимы (например, Каддафи в Ливии). Порядка 40 стран в разных концах планеты обзавелись довольно сложными системами для фильтрации доступа в Интернет (Richtel, 2011). К примеру, Китай закрыл поисковые системы по ключевым словам «Египет», «Тунис» и «Алжир». Между тем поле информационной битвы едва ли можно считать статичным: в Ливии оппоненты нынешнему режиму находят способы пробить бреши в установленных режимом интернет-завесах «файерволл» (Ungerleider, 2011).

Определить явного «победителя» в этих противостояниях в век глобальной информатизации — дело трудное. Рональд Рейган был, пожалуй, неправ, когда в 1980-х годах утверждал: «Голиаф тоталитаризма будет повержен Давидом микрочипа»4. Правительства стран имеют в своем распоряжении, по крайней мере, не меньше возможностей вести подрывную работу против своих оппонентов, чем последние в отношении правительства. Вспомните, что произошло с далай-ламой в прошлом году. Его компьютер был взломан и подвергся хакерской атаке с загрузкой вредоносного ПО, с помощью которого был установлен контроль над микрофоном, камерой и клавиатурой компьютера и похищены тысячи единиц электронной переписки. Кто же стоял за этим? Парадоксально, но нам сообщили, что, вероятно, за атакой стояло правительство Китая, которое действовало не через обычные медийные источники, а через WikiLeaks (Kazan, 2010). Это наиболее драматичный пример, как технолибертарианцы могут предать гласности секреты великой державы.

При всей сложности этого вопроса, ряд известных знатоков рассматривают все события в мире только в черно-белых тонах. По словам Томаса Фридмана, глобализация означает, что государству следует выбрать: «либо ванильная сладость свободного рынка, либо еще одна Северная Корея» (Friedman, 1999: 86). Но вмешательство государства в работу современных средств коммуникации — процесс часто достаточно сложный, связанный с разными интересными поворотами. Можно смело утверждать, что китайские цензоры следят за развитием технологий. И что бы ни демонстрировал пример с Google, есть немало компаний, которые скорее пойдут на сотрудничество с властями, чем решатся остаться в одиночестве на быстро растущем мировом рынке. Возможно, Китай — особый случай, но есть достаточно свидетельств, что в ряде стран репрессивные режимы неплохо справляются с проблемами, возникающими в век глобальной информатизации.

Если посмотреть на противоположный конец политического спектра, то демократические системы также сталкиваются с некоторыми трудными вопросами, которые ставит перед ними век глобальной информатизации. С одной стороны, в этих странах просто влюблены в свободу информации. Когда режим Мубарака в Египте заблокировал доступ в Интернет, Государственный секретарь США Хилари Клинтон объявила, что Соединенные Штаты окажут финансовую поддержку делу «свободы Интернета» (Landler and Knowlton, 2011), и это замечательно слышать из страны, сотни тысяч конфиденциальных внешнеполитических документов которой недавно были размещены онлайн на всеобщее обозрение.

Разумеется, феномен WikiLeaks не представляет фундаментальной угрозы для правительства, которое готово быть открытым и прозрачным в своих действиях. Прежде всего, утечки документации вскрыли лишь «секретную», но не «совершенно секретную» информацию. Однако, если смотреть в более отдаленной перспективе, «бесплатного сыра» в области информации не бывает. Определенная скованность в дипломатических контактах вполне реальна, т.е. реальна опасность, что в будущем никто не решится разговаривать с послом США на какие-либо темы помимо погоды. Более того, деятельность WikiLeaks может побудить правительство той или иной страны ужесточить систему внутренней безопасности. То, что однажды было под грифом «секретно», может, весьма вероятно, быть возведено в ранг «совершенно секретного», и рассекретить все это будет еще труднее. Такое едва ли входило в намерения технолибертарианцев.

Глобальная информатизация и глобальная система управления

Давайте теперь от баланса сил между государством и обществом перейдем к проблеме управления.

В ряде стран Интернет существует достаточно долго, что привело к появлению большого количества публикаций о воздействии Сети на качество управления. Авторы некоторых исследований утверждают, что Интернет расширяет круг участников принятия политических решений в сфере управления и в некоторых случаях оказывает положительное воздействие на обсуждение различных вопросов. Однако скептики заявляют, что в «обсуждении» в режиме онлайн участвуют, скорее всего, группы избранных и, более того, в какой-то степени единомышленников. Есть еще и те, кто обращают внимание прежде всего на прозрачность и подотчетность и указывают, что в некоторых странах правительство «из кожи лезет вон» (Geiselhart, 2010)5, размещая важную информацию онлайн. Пример тому — сайт правительства США data.gov^6. Некоторые из аналитиков фантазируют: по мере того как граждане будут все больше в курсе дела относительно документов и данных, они из простых потребителей превратятся в активных участников обсуждений политических вопросов, что даже поможет «демократизировать решения по [политически важным] вопросам» (Geiselhart, 2010).

Возможно, самый большой потенциал воздействия на систему управления можно обнаружить в той области, где (в чем согласно большинство экспертов) существует больше всего серьезных пробелов, а именно в системе управления на глобальном уровне. В этой сфере рядовые граждане почти полностью отключены от обсуждения и принятия политических решений. На установление «глобальной демократии» никто не надеется. Однако некоторые достаточно интересные демонстрационные проекты все же появляются.

В Дании Совет по технологическим проектам разработал сайт WWViews, цель которого — способствовать организации «обсуждений» проблем одновременно небольшими группами граждан в разных концах мира^7. Результаты размещают в Интернете немедленно, доступ для их сопоставления и обсуждения открыт любому пользователю. Конечно, никто не в силах заставить государственных лидеров учитывать результаты подобных обсуждений в ходе переговоров. Но не исключено, что в перспективе станет трудно игнорировать эффект технологий, с помощью которых результаты дискуссий на местном уровне объединяются в нечто вроде легитимного глобального общественного мнения.

А затем возникает проблема соответствия — даже когда достигнуто согласие по коллективно выработанным нормам и правилам, государство часто не способно изменить свою политическую линию соответствующим образом. Проблема соответствия существует всегда, поскольку нет достаточно надежной внешней силы, которая заставит государство ввести коллективно выработанные нормы и правила.

Но что будет, если есть надежная информация о тех, кто исполняет правила и кто их нарушает? Теоретически можно предположить, что в этом случае становится легче организовать давление со стороны участников такого обсуждения, управлять взаимодействием, а также использовать другие меры, которые заставят государство уступить и придерживаться этих правил. Кроме того, как показал Синьюань Дай (2005 г.), различным группам населения страны в этом случае легче добиться подотчетности властей относительно их действий.

Исторически главной «технологией» сбора данных о соблюдении властями правил служат различные виды самоотчета государственных органов. Заметим лишь, что информация по соответствию политики госорганов, полученная таким путем, не всегда отличается большой достоверностью. Но какие могут быть альтернативы? Дженнифер Шкабатур (Jennifer Shkabatur) в своем интересном исследовании (2011 г.) указывает на три главных способа, которыми международные организации (МО) осваивают, или могут осваивать, новые технологии сбора данных по соблюдению правил. Одна из них полностью компьютеризирована: это системы поиска, охватывающие широкий круг ресурсов с данными онлайн, которые работают по ключевым словам, обозначающим состояние соответствия или несоответствия. Пример здесь можно найти в системе здравоохранения. Если взять Китай с эпидемией ОРВИ и Мексику со свиным гриппом, правительство не всегда готово публиковать сообщения о вспышке заболеваний на своей территории — во избежание паники и чтобы не нанести урон торговле, туризму и своей репутации. Но теперь в этом нет нужды. Службы оповещения, такие как «Глобальная сеть информации в области общественного здравоохранения» (Global Public Health Information Network) при Всемирной организации здравоохранения, просеивают миллионы сайтов в минуту, вылавливая все сообщения, которые могут указывать на вспышку где-либо инфекционного заболевания. ВОЗ порой выступает с предупреждениями о появлении заболевания, которые базируются, по крайней мере частично, на данных этой системы раннего обнаружения, устраняя, таким образом, необходимость полагаться на правительственные сообщения.

В других случаях международные организации могут рассчитывать на данные аэрокосмической съемки. Когда дело касается изменений климата и сокращения площади лесов, изображения со спутников могут служить документом, который отдельные государства предоставить не могут или не хотят. В декабре 2009 г. на конференции по изменениям климата была представлена разработка системы Google Earth, которая позволяет измерять и отслеживать процессы сокращения и восстановления лесов (Moore, 2009).

И, наконец, третий способ мониторинга включает человеческий фактор: это онлайн-платформы, которые позволяют любому жителю публиковать в режиме реального времени сообщения о несоответствующих действиях властей. В Кении в ходе волнений и столкновений после выборов около 45 тыс. людей разместили сообщения о случаях насилия и злоупотреблений, используя платформу, которая получила название «ушахиди» (т.е. «свидетель»)8. Платформу адаптировали и приспособили для аналогичных целей во многих странах, от Мексики до Бразилии и Либерии. Если международные организации решат пополнить официальные, нередко подправленные отчеты по соблюдению прав человека, которыми их снабжают государственные органы, здесь они могут почерпнуть для себя немало полезного.

Вообще-то, этими технологиями едва ли воспользуются те МО, которые выступают как представители государств. И, кроме того, эта техника мониторинга не слишком застрахована от человеческих ошибок. Кампании киберпропаганды, запущенные государством, могут помешать искать информацию в Сети тем, кто пока еще не очень хорошо различает реальную информацию и имитацию. Есть и проблемы с тем, как добиться, чтобы люди в массе своей подавали сигналы тревоги, пользуясь свободным ресурсом платформы. Пару недель назад Радио NPR сообщило: людей призвали информировать о случаях, когда им попадались животные, считающиеся исчезнувшими. Оказалось, что многие часто путают пуму с лабрадором-ретривером и даже с домашней кошкой^9.

Едва ли можно найти какой-то шаблонный метод, чтобы осмыслить всю огромную массу разнообразной информации, которую поставляют эти технологии мониторинга. Поступающие по результатам выборов сообщения из Твиттера никак не рассортированы по категориям: эти — «легитимные действия властей», а те — «нарушения гражданских прав». Суждения о легитимности действий властей на основе информации, поступающей через эти системы, могут выглядеть обоснованными, хотя в реальности случай может оказаться совсем другим. Если официальные организации возьмут на вооружение новые технологии во имя «международного сотрудничества», надо обратить особое внимание на правила и процедуры, которые они будут использовать в этих целях.

Международные исследования в век глобальной информатизации

Что означает век глобальной информатизации в наших исследованиях? Одним из отличительных признаков века глобальной информатизации является замечательная возможность обобщать огромное количество данных в очень сжатой форме. По сути, одно из наивысших достижений применения новых информационных технологий в сочетании с компьютерным контент-анализом заключается в том, что мы теперь можем устанавливать практически любое соотношение между охватом информации вглубь и вширь в процессе познания. Прежде наши знания ограничивались тем, что мы были способны прочитать, а наш мозг был способен обработать. Это, как сказали бы мои дети, «дело позавчерашнее». Сегодня компьютер все больше читает за нас.

Возможно, один из наиболее поразительных примеров — недавно появившийся проект с участием компьютерных программистов, ученых и компании «Google», имеющий цель оцифровать гуманитарное знание — создать некое подобие картограммы «культурного генома» (Michel, Shin, Aiden, Veres, Gray, The Google Books Team, Picket, Hoiberg, Clancy, Norvig, Orwant, Pinker, Nowak, and Aiden, 2011). Они отсканировали полностью тексты порядка 5,2 млн книг — это около 500 млрд слов, — чтобы помочь исследователям изучить главенствующие тенденции в культурном процессе на протяжении двух столетий. Отсканированный фонд на 72% состоит из книг на английском, однако проект в своем продолжении должен охватить и другие языки. В основном это книги из библиотечных фондов ведущих университетов, и, таким образом, в них представлены главные тенденции в относительно серьезных публикациях за последние 200 лет. Масштабы проекта обширны: он охватывает примерно 4% всех когда-либо напечатанных книг. Теперь предположим, что в этом зале сейчас находится около 400 человек. Если бы мы все не делали ничего, а только сидели и читали со скоростью 200 слов в минуту, не отрываясь ни на еду, ни на сон, ни чтобы посетить нашу Ассоциацию международных исследований, потребовалось бы 119 лет на прочтение книг, отсканированных по этому проекту на настоящий момент. Поскольку мы таким временем не располагаем, я решила показать вам лишь некоторые из интересных тенденций в развитии культуры, которые можно отметить при беглом просмотре базы данных.

Вертикальная ось обозначает частоту появления слова или фразы в текстах 5,2 млн книг, а горизонтальная — ось времени (прошлое столетие).

«Культуромика» (Culturomics)

Источник: [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://ngrams.googlelabs.com/

Многие из самых интересных тенденций вас, вероятно, не удивят. Судя по книгам, можно отметить постепенное, но неуклонное снижение упоминаний слова «Бог» (God) и возрастающий интерес к предметам, связанным с понятием «человеческий» (human). (Аналогичным образом фраза «С днем рождения» уже почти опередила «С Рождеством вас», и это несмотря на то, что последнее приветствие доминировало в литературе XIX в.)

Упоминание слова «женщины» (women) прежде сильно отставало от «мужчины» (men), но это соотношение сначала сравнялось, а затем, в последние десятилетия, практически сменилось на противоположное.

«Культуромика»

Источник: [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://ngrams.googlelabs.com/

Что касается вопросов развития общества, то я знала, что «мы живем в век прав человека», как говорил нам покойный Луис Хенкин (Louis Henkin, 1990), — но я не представляла себе, что «общественное здравоохранение» (public health) упоминалось чаще всего в межвоенные годы, а «экономическое развитие» (economic development) достигло пика упоминаний в 1960-х годов.

«Культуромика»

Источник: [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://ngrams.googlelabs.com/

Меня поражает, насколько в англоязычных публикациях по вопросам международных отношений понятие «сотрудничество» (cooperation) упоминается чаще, чем «конфликт» (conflict).

«Культуромика»

Источник: [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://ngrams.googlelabs.com/

Учитывая, что здесь собралась аудитория междисциплинарных экспертов, я думаю, вам будет интересно узнать, какие дисциплины, сферы упоминались в текстах в прошлом столетии чаще всего.

Так вот, есть одна сфера, которая на протяжении ХХ столетия фигурировала чаще всех остальных. Следует иметь в виду, что речь идет о публикациях из самого интеллектуального источника — фондов англоязычных университетов. Так, как вы думаете, что обозначает синяя линия? Та, что с 1970-х годов ракетой взлетает вверх? Это спорт. Кто теперь скажет, что компьютер не даст нам точного представления о том, что происходит у нас в области культуры?

«Культуромика»

Источник: [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://ngrams.googlelabs.com/

Я представляю, что мы здесь в этом зале по-разному реагируем на то, как запущенный механизм поиска препарирует человеческое знание, накопленное в эпоху книгопечатания. Что же означают эти тенденции? Если смотреть объективно, они не отражают «истину» никоим образом. Все это больше похоже на зеркальное отражение коллективного сознания наиболее образованной (ну хорошо — и наиболее состоятельной, привилегированной, белой, состоящей из мужчин и англоязычной) части мыслящей аудитории недавнего прошлого. Двигаясь в этом направлении, мы утеряли контекст, глубину анализа и даже эстетику, связанные с человеческим знанием. И я гарантирую, что, занявшись таким делом, вы также потратите массу времени впустую, поскольку возня со всем этим — дело не самое интересное.

Так вот, эти диаграммы представляют наиболее наглядный результат компромисса между охватом информации вглубь и охватом вширь. Никто из нас не станет прибегать к такому компромиссу и потом называть этот процесс «исследованием». Но век глобальной информатизации подталкивает нас как раз в эту часть спектра, потому что сейчас легче, чем когда-либо, пользоваться информацией в ее самой сжатой форме. Мы, по всей видимости, находимся где-то посередине революции в области обработки данных или близко к ней.

Как достижения Века глобальной информатизации, так и связанные с ним риски находят свое отражение в тех средствах и методах, которые многие из нас — особенно молодое поколение — используют в процессе исследований. Более того, многие сознательно реализуют компромисс между глубиной и широтой исследования. Рич Нильсен (Rich Nielsen), мой студент, интересуется теорией транснационального перемещения идей. Он работает с арабским языком, анализирует сотни тысяч интернет-страниц, размещенных исламскими священнослужителями, и разработал «индекс джихадизма», для чего сопоставлял эти страницы с постами уже известных сторонников джихада. Еще два студента, Брандон Стюарт и Юрий Жуков (Brandon Stewart, Yuri Zhukov), занимаются теориями военно-гражданских отношений в сравнительном аспекте и скачали тысячи материалов на русском языке — выступления, политические документы, пресс-релизы и пр. Используя с помощью компьютера сложный текстовый анализ, они сумели опровергнуть популярный миф о том, что гражданское высшее руководство России более «агрессивно», чем военные. Вообще-то, как они обнаружили, все оказалось как раз наоборот (Stewart and Zhukov, 2009). А студентка Спарша Саха (Sparsha Saha) изучает, при каких условиях властям с помощью репрессий удается подавить акции протеста и при каких условиях подобные меры провоцируют их дальнейший рост. Анализ текстов в твитах во время протестных акций может дать ей ответ на вопрос, в каких условиях участники акций принимают угрозы властей всерьез и когда они могут и дальше настаивать на своих требованиях. В каждом из этих вариантов доступ к огромным кипам документов из самых удаленных частей мира открыл возможность увидеть то, что в прежние времена было бы трудно, если вообще возможно, исследовать при разумных затратах^10.

Заключение.
Власть в век глобальной информатизации,
ее место в международных исследованиях

В заключение вернемся к теме власти. Несмотря на дебаты, продолжающиеся десятилетиями, это понятие всегда трудноопределимо в рамках общественных и политических наук. Традиционно власть ассоциируется со способностью принуждать — способностью заставить того или иного человека или людей сделать то, что он (она/они) иначе не стал бы делать. А способность к принуждению традиционно ассоциируется с вооруженной силой.

Век глобальной информатизации в определенной степени ставит под сомнение подобные традиционные представления. Информация, а также преимущества в области контроля над информацией, над ее распространением и над средствами, препятствующими ее распространению, совершенно определенно должны стать значимой частью формулы власти. В своей недавно опубликованной книге «The Future of Power» («Будущее власти») Джозеф Най предсказывает, что быстрая диффузия власти в условиях распространения информации может оказаться куда как более сложной задачей для государства, чем возникновение и усиление держав-соперников в традиционном понимании (Nye, 2011). Если это так, то нам пора начинать мыслить за пределами набора традиционных концепций. Кто бы, например, еще 10 лет назад мог поверить, что компьютерный вирус «stubnext» может отбросить назад программу разработки ядерного оружия такой страны, как Иран, притом отбросить куда дальше, чем можно было бы с помощью самого точного воздушного удара?

Многие из нас сегодня путешествуют дорогами открытий через миры информации, о существовании которых мы до совсем недавнего времени ничего не знали. Мы не уверены, что мы найдем, и, честно говоря, порой даже трудно понять, что мы ищем. По мере того как будет дешеветь процесс получения данных, любознательные исследователи будут стремиться познавать все больше и больше. И при этом они, вполне возможно, откроют для себя такие миры (или убедят себя, что они их открыли), к которым когда-то в прошлом даже подступиться было бы разорительно дорого. В этом реализуется правило, которое Джон Тьюки предложил больше 50 лет назад: «Мы должны стремиться к новым способам обобщения данных первичных наблюдений и устанавливать их полезные свойства». Джон Тьюки точно подметил различие между анализом данных первичных наблюдений и анализом подтверждающих данных, ибо для исследователя в век глобальной информатизации именно первое становится занятием как никогда увлекательным (Tukey, 1962).

Многие из новых технологий потребуют работы в более крупных и междисциплинарных командах, особенно там, где дело касается передовых рубежей исследований. Но нам нет нужды всем становиться компьютерными программистами или специалистами по информационным технологиям. Несколько лет назад мой муж решил, что ему нужно приобрести лодку. Я ему сказала: «Дорогой, тебе не нужна лодка. Тебе нужен друг, у которого есть лодка». Таким же образом, вам не нужно знать все о компьютерном программировании, но вам нужен соавтор, обладающий этими знаниями, для объединения усилий. И не исключено, что вам в команду потребуется и философ, чтобы намечать перспективы развития в будущем.

Возможно, я здесь проявила чересчур большой энтузиазм по поводу международных исследований в век глобальной информатизации, но заключить хочу небольшим предостережением. Предостережением, что мы не можем позволить себе сбиться с пути. Вы заметили, что с тех пор, как вы стали водить машину с помощью GPS, вы без этой системы уже не можете найти дорогу? Заметили, как весь день у вас рушится и планы летят, если вы забыли дома свой мобильник или планшет? Я тут опять вспоминаю доктора Ватсона, который не заметил самого простого, — что палатка исчезла, и все потому, что ужасно хотелось полноты эмпирического исследования. Удивительно, как человеческий мозг справляется с задачами, которые мы ему ставим. Но важно не слишком часто доверять решение таких задач тем самым технологиям, которые, в первую очередь, и делают наши исследования возможными. Суждение, творческий подход, теория — это, в конце концов, то, что отличает осмысленную научную деятельность от механической обработки данных. А наука — предмет для операций технологии, самой удивительной из всего, что существует где-либо в природе, — той, что заключена в нашей голове.

Примечания

1 См.: [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.ucsusa.org/assets/documents/nwgs/quick-facts-and-analysis-4-13-09.pdf.

2 См.: [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.Facebook.com/press/info.php?statistics.

3 Наша благодарность Ричу Нильсену за создание этого слайда и организацию перевода двух арабских текстов.

4 См.: Ronald Reagan // The Guardian. 1989. 14 июня.

5 См.: http://epress.lib.uts.edu.au/ojs/index.php/pcr/article/viewFile/1335/1528.

6 Data.gov. (23 марта 2011 г.) Размещено: [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.data.gov/.

7 World Wide Views on Global Warming (23 марта 2011 г.). См.: [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.wwviews.org/.

8 23 марта 2011 г. См.: [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.ushahidi.com/.

9 См.: [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.npr.org/templates/story/story.php?storyId=100511979.

10 Поскольку студенты, упомянутые в этом абзаце, пока лишь приступили к работе или находятся в ее процессе, я не привожу конкретные названия исследований. Дальнейшую информацию можно почерпнуть в Google, набрав имена этих студентов и «Harvard University».

Литература

Beam, Christopher. (2011) Block Like an Egyptian: How Did the Egyptian Government Turn off the Internet? Slate, January 28. Available at http://www.slate.com/id/2283000/. (Accessed July 14, 2011.)

Dai, Xinyuan. (2005) Why Comply? The Domestic Constituency Mechanism. International Organization 59: 363–398.

Friedman, Thomas L. (1999) The Lexus and the Olive Tree. New York: Farrar Straus & Giroux.

Geiselhart, Karin. (2010) Toward Global Governance: Interactive Technologies and Global Accountability Measures. Public Communication Review 1: 37–46.

Glanz, James, and John Markoff. (2011) Egypt Leaders Found ‘‘Off’’ Switch for Internet. New York Times, February 15.

Henkin, Louis. (1990) The Age of Rights. New York: Columbia University Press.

Kazan, Casey. (2010) China Hacked Google—and the Dalai Lama. The Daily Galaxy, November 29. Available at http://www.dailygalaxy.com/my_weblog/2010/11/china-hacked-googleand-the-dalai-lama.html (Accessed July 14, 2011.)

Kindleberger, Charles Poor. (1969) American Business Abroad: Six Lectures on Direct Investment. New Haven: Yale University Press.

Kirkpatrick, David, and David E. Sanger. (2010) A Tunisian-Egyptian Link That Shook Arab History. New York Times, February 13.

Landler, Mark, and Brian Knowlton. (2011) U.S. Policy to Address Internet Freedom. The New York Times, February 14.

Michel, Jean-Baptiste, Yuan Kui Shin, Aviva Presser Aiden, Adrian Veres, and Matthew K. Gray, The Google Books Team, Joseph P. Picket, Dale Hoiberg, Dan Clancy, Peter Norvig, Jon Orwant, Steven Pinker, Martin A. Nowak, and Erez Lieberman Aiden. (2011) Quantitative Analysis of Culture Using Millions of Digitized Books. Science 331: 176–182. Available via http://www.sciencemag.org/content/331/6014/176. (Accessed July 14, 2011.)

Moore, Rebecca. (2009) Seeing the Forest Through the Cloud. The Official Google.org Blog, December 10. Available at http://blog.google.org/2009/12/seeing-forest-through-cloud.html. (Accessed July 14, 2011.)

Nye, Joseph S. (2011) The Future of Power, 1st edn. New York: PublicAffairs.

Richtel, Matt. (2011) Egypt Cuts Off Most Internet and Cell Service. The New York Times, January 28. Available at http://www.nytimes.com/2011/01/29/technology/internet/29cutoff.html. (Accessed July 14, 2011.)

Shkabatur, Jennifer. (2011) Global Panopticon? The Changing Role of International Organizations in the Information Age. Available at http://works.bepress.com/jennifer_shkabatur/1. (Accessed July 14, 2011.)

Stewart, Brandon M., and Yuri M. Zhukov. (2009) Use of Force and Civil-Military Relations in Russia: An Automated Content Analysis. Small Wars & Insurgencies 20: 319–343.

Tukey, John W. (1962) The Future of Data Analysis. Annals of Mathematics and Statistics 33: 1–67.

Ungerleider, Neil. (2011) Rebels Smash Holes in Libya’s Internet Firewall. Fast Company, February 28. Available at http://www.fastcompany.com/1732683/rebels-smash-holes-in-libyas-internet-firewall#. (Accessed July 14, 2011.)

Нормативные теории и политические доктрины в международных отношениях:
понятия и методы

Стивен Уолт

Взаимосвязь теории и политики в международных отношениях********

Политические деятели обращают сравнительно мало внимания на многочисленную литературу по теории международных отношений (МО), вероятно, поэтому многие ученые не заинтересованы в исследованиях, связанных с политикой. Эти тенденции крайне неблагоприятны, поскольку теория — основной инструмент в процессе управления государством. Многие политические дискуссии в конечном счете исходят из конкурирующих теоретических подходов. Кроме того, использование неправильной или небезупречной теории может привести к серьезным потрясениям в международной политике. Теория играет ключевую роль в анализе событий, объяснении их причин, определении требуемых ответных действий и оценке последствий реализации той или иной политики. К сожалению, нормы и инициативы, преобладающие в настоящее время в академических кругах, приводят к тому, что многие ученые не стремятся проводить нужные и полезные теоретические исследования в области МО. Разрыв между теорией и политикой можно устранить, если повысить ценность теоретических исследований в области политики у представителей научного сообщества.

Введение

Если бы научные исследования в области международных отношений и, прежде всего, работы по теории МО имели большую ценность для политических деятелей, то лицам, отвечающим за проведение внешней политики, было бы сегодня гораздо проще принимать решения, чем когда-либо в прошлом. Растет число ученых, занимающихся данными вопросами, возникают все новые теории, которые последовательно проверяются и тестируются, непрерывно увеличивается и число ресурсов для публикации научных работ^1.

С другой стороны, представляется вполне естественной потребность в продуктивных теориях, которые помогали бы политическим деятелям вырабатывать эффективные решения. Неожиданное появление однополярного мира, быстрая экспансия мировой торговли и финансов, проблемы, вызванные недееспособностью государств и международным терроризмом, изменение спектра вопросов, связанных с защитой прав человека, распространение демократии, обеспокоенность вопросами мировой экологии, растущее влияние неправительственных организаций и т.п. ставят перед политиками вопросы, для решения которых необходимы новые идеи и концепции. Все эти процессы и многие другие вопросы являлись предметом научных исследований, в связи с чем можно было бы ожидать, что политики с благодарностью и готовностью будут использовать результаты научных трудов.

В то же время, несмотря на потребность в обоснованных рекомендациях по актуальным международным проблемам, энергию и силы, затраченные на изучение данных вопросов, вклад теоретиков по МО достаточно длительное время воспринимался как неудовлетворительный (Моргентау, 1958; Тантер и Ульман, 1972). Бывший дипломат Дэвид Ньюсом утверждал, что «большая часть результатов современной научной деятельности [по международным проблемам] не имеет значения или недоступна для политиков… и многие идеи не выходят за пределы эзотерических научных дискуссий» (Ньюсом, 1995–1996, с. 66). Другой наблюдатель пишет, что «большая осведомленность по вопросам международных отношений не приводит к возникновению ярких звезд на интеллектуальном небосклоне. Идеи ученых, занимающихся данными вопросами, не только игнорируются действующими специалистами по международной политике, но и наталкиваются на презрение со стороны других ученых» (Курт, 1998, с. 29). Бывший государственный деятель США Пол Нитце описывал отношения теории и практики как «гармоничные части целого», при этом он считал, что «большая часть исследований, написанных и преподаваемых в США после Второй мировой войны под заголовком “политология”, имеет весьма низкую значимость, а то и вовсе противоречит принципам проведения реальной политики» (Нитце, 1993, с. 15). Аналогичным образом Джордж (2000 г.) пишет, что глаза политиков «округлялись, как только я упоминал слово теория». И данная проблема характерна не только для США. Так, старший инспектор Британской дипломатической службы отмечал, что «он не может точно сказать, каким образом МО как научная дисциплина, если вообще существует такая научная дисциплина, должна способствовать практической деятельности руководителей в процессе проведения и управления внешней политикой» (Уоллас, 1994).

Пренебрежительное отношение к теории также наблюдается и у организаций, отвечающих за проведение внешней политики. Несмотря на то что ученые работают в политических кругах во многих странах, знание теории МО вряд ли можно рассматривать как необходимое требование при устройстве на работу. Так, в США в области внешней политики не существует аналогов Совету экономических консультантов при президенте (в состав которого входят кандидаты и доктора экономических наук). Кроме того, для поступления на работу в Совет национальной безопасности и иные аналогичные структуры не требуется быть специалистом с ученой степенью в области МО^2. Критерием отбора служат ум, лояльность и/или знание какой-либо конкретной области или отрасли политики. Кроме того, нет доказательств, что политики следят за публикацией научных трудов по международным делам.

Неудовлетворенность такой ограниченностью влияния МО породила небольшой, но непрерывно растущий объем трудов, в которых делаются попытки найти связь между мирами теории и политики (Джорджитал, 1971; Джордж и Смок, 1974; Фивер, 1999; Хилл и Бесхофф, 1994; Круцель, 1994; Зеликов, 1994; Лепгольд, 1998; Джентельсон, 2000, 2002; Лупия, 2000; Нинчич и Лепгольд, 2000; Лепгольд и Нинчич, 2001; Сиверсон, 2001). В целом все авторы выделяют ряд важных моментов.

Во-первых, данные исследования постулируют наличие пропасти между научными теориями по международным отношениям и реальной внешней политикой. Большинство работ посвящено изучению данной проблемы и предлагают ее возможные решения. В то же время лишь немногие авторы предостерегают, что чрезмерное внимание к вопросам «политической релевантности» может оказаться неверным и даже пагубным (Хилл и Бесхофф, 1994; Штайн, 2000).

Во-вторых, такая пропасть частично объясняется сложностью задач, стоящих перед политиками, и ограниченностью существующих теорий в области социальных наук, а также системой мотивации и профессионализацией научного сообщества. Иными словами, релевантность теории МО для политиков достаточно мала, поскольку ученые не имеют необходимых материальных стимулов и мотивации для разработки идей, которые могли бы стать полезными и плодотворными.

В-третьих, исследователи исходят из «проницаемой» модели связи теории и политики. Общие или базовые положения теории МО рассматриваются как слишком абстрактные, чтобы влиять непосредственно на политику, хотя они и могут послужить общей концептуальной базой, а следовательно, помочь ученым в анализе конкретных частных разработок или при решении прикладных «задач, ориентированных на определенные вопросы» (Лепгольд, 2000; Уилсон, 2000). Данные работы должны идентифицировать проблемы в области политики, способствуя тем самым формированию дебатов по конкретным действиям и решениям. Из этого следует, что для устранения существующей пропасти необходимо усилить связующее звено между различными видами деятельности таким образом, чтобы научные идеи попадали к политикам в более доступном и готовом виде.

В данной работе подробно рассматриваются указанные вопросы. Могут ли теоретические труды по МО помочь политикам выявлять и достигать определенных целей в области внешней политики? Что препятствует данному вкладу теории МО? И что следует делать с учетом существующих препятствий?

Каким образом теория может способствовать проведению внешней политики

Какие знания необходимы политикам

На политические решения оказывают влияние знания из ряда областей. Во-первых, политики, безусловно, исходят из чисто фактической информации (например: какова численность сил оппонента? Каков баланс финансовых ресурсов?). Во-вторых, лица, принимающие решения, иногда используют эмпирические правила: простые правила принятия решений на основании скорее имеющегося опыта, чем систематических исследований (Миршаймер, 1989)3. К третьему типу знаний относятся типологии, которые классифицируют феномены на основании комплекса определенных характерных особенностей. Политики могут также использовать эмпирические закономерности. К эмпирическим закономерностям относят наблюдаемую связь между двумя и более феноменами, которая подтверждается систематическими исследованиями. Такие закономерности (например, «демократии не воюют друг с другом» или «люди не расположены к риску, если речь идет скорее о потерях, чем о выигрыше») могут эффективно использоваться, даже если мы не знаем их причин или если наши объяснения данных закономерностей являются неточными.

И наконец, политики могут опираться на теории. Теория — это причинно-следственное объяснение. Она выявляет регулярные отношения между двумя и более явлениями и объясняет их причины. Описывая картину основных сил, определяющих поведение в реальном мире, теории неизменно упрощают реальность в угоду ясности теории.

На самом общем уровне теоретические работы по МО представляют собой «попытки специалистов по социальным наукам… объяснить меж- и трансгосударственные процессы, проблемы и последствия при помощи общих причинно-следственных отношений» (Лепгольд и Нинчич, 2001, с. 5; Виотти и Кауппи, 1993). Теории по МО предлагают объяснение уровня конкуренции в области безопасности между государствами (включая вероятность войны между отдельными государствами и склонность конкретных стран к войнам), уровня и форм международного сотрудничества (например, различных альянсов, режимов, готовности к ведению торговли и осуществлению инвестиций); распространения идей, норм и организаций, а также трансформации конкретных международных систем и многое другое.

При построении таких теорий специалисты по МО применяют широкий спектр терминов для объяснения. Ряд теорий использует понятие международной системы, оперируя такими параметрами, как распределение сил между государствами (Уолц, 1979; Копленд, 2000; Миршаймер, 2001), объем торговли, финансовые потоки и межгосударственные связи (Дойч, 1969; Рагги, 1983; Розенкранц, 1986) или степень институциализации государств (Кеохейн, 1984; Кеохейн и Мартин, 2003). В других теориях подчеркиваются разные национальные особенности, такие как тип режима (Андрески, 1980; Дойл 1986; Фирсон, 1994; Рассетт, 1995), политика в области бюрократии и организации (Эллисон и Гальперин, 1972; Гальперин, 1972), взаимосвязь с внутренней политикой (Леви, 1989) или содержание конкретных идей и доктрин (Ван Эвера, 1984; Холл, 1989; Гольдштейн и Кеохейн, 1993; Снайдер, 1993). Еще один тип теорий посвящен индивидуальным характеристикам и исследует индивидуальную или групповую психологию, гендерные различия и другие человеческие особенности (Де Ривера, 1968; Джервис, 1976; Мерсер, 1996; Биман и Поллок, 2001; Гольдгейер и Тетлок, 2001; Тикнер, 2001; Гольдштейн, 2003). В то же время четвертый тип теорий рассматривает коллективные идеи, идентифицирующие особенности и социальный дискурс (например, Финнемор, 1996; Рагги, 1998; Вендт, 1999). Для разработки данных теорий специалисты по МО используют разные методы социальных наук: сравнительные исследования, формальный теоретический подход, статистический анализ больших N-вычислений, а также герменевтический и интерпретационный подходы.

В результате мы получаем огромное число конкурирующих аргументов (Виотти и Кауппи, 1993; Догерти и Пфальтцграф, 1997; Уолт 1997; Уэвер, 1998; Бейлис и Смит, 2001; Карлснес и др., 2002). Что же делать с таким множеством теорий, как сделать выбор, как определить пригодность теории?

Какую теорию следует считать хорошей

Первый и наиболее очевидный критерий: хорошая теория должна быть логически стройной и эмпирически действующей, поскольку логическое объяснение при наличии эмпирических доказательств с большей вероятностью сможет точно объяснить причинно-следственные связи, которые определяют ход событий.

Во-вторых, хорошая теория должна быть полной и исчерпывающей; она не должна оставлять открытых вопросов по причинно-следственным отношениям (Ван Эвера 1997). Например, теория, утверждающая, что «национальные лидеры начинают войну, если предполагаемый эффект от данных действий превосходит эффект от всех других альтернативных действий» (Буэно де Мескита и Лалман, 1992), возможно, логически безупречна, но она не объясняет, в каких случаях лидеры приходят к такому выводу. Аналогичным образом теория не является пригодной, если она определяет важный причинный фактор, но не объясняет факторов, от которых, прежде всего, зависят вытекающие из него последствия. Так, утверждение, что «человеческая природа неизбежно ведет к войне» или «кислород неизбежно ведет к войне», истинно в том смысле, что данные критерии необходимы для ведения войны. Однако подобная информация не помогает нам понять то, что нас интересует, а именно когда война является более вероятной? Полнота теории также предполагает, что в ней не должно быть «пустот», например, определенных пропущенных переменных или параметров, которые могут сделать данные предсказания либо неприемлемо неточными, либо приведут к изменению умозаключений относительно действия других факторов (Нинчич и Лепгольд, 2000, с. 28).

Третий критерий — объяснительная сила теории, т.е. способность теории объяснять явления, которые до этого были непонятны. Теории считаются особенно ценными, если они позволяют объяснять целый ряд феноменов, которые ранее казались непонятными и не связанными друг с другом; именно возможность объяснить на первый взгляд странные и удивительные явления делает теории наиболее полезными и плодотворными (Рапапорт, 1972). В физике есть утверждение о том, что лучи света изгибаются под воздействием силы тяготения. Однако теория относительности Эйнштейна позволяет объяснить данное явление. В экономике тезис, что нации были бы гораздо богаче, если бы ликвидировали любые барьеры, препятствующие торговле, и отказались от запаса драгоценных металлов (как то предписывала меркантилистская доктрина), казалось бы, противоречит человеческой интуиции. Теория свободной торговли Смита—Рикардо объясняет причины данного явления, однако потребовалось несколько веков, чтобы эти аргументы получили широкое признание (Ирвин, 1996). В международной политике достаточно сложно поверить, что безопасность страны будет надежнее, если страна не сможет ничего противопоставить ядерному оружию своего противника, однако теория устрашения объясняет, почему, если сравнивать обоюдную незащищенность государств и ситуацию, при которой одна из сторон имеет широкие возможности по устрашению противника, вторая ситуация оказывается более предпочтительной (Уолстеттер, 1957; Шеллинг, 1960; Глейзер, 1990; Джервис, 1990). Именно это мы называем объяснительной силой теории: ее понимание придает смысл явлениям, которые до этого казались несвязанными или непонятными.

В-четвертых, скажем, наверное, очевидную истину, но мы отдаем предпочтение теориям, которые объясняют важные явления (т.е. явления, влияющие на судьбы большого числа людей). Некоторые ученые могут не согласиться с тезисом об относительной важности разных вопросов, однако теория, которая рассматривает сколько-нибудь важные проблемы, с большей вероятностью привлечет к себе внимание или будет заслуживать уважения, чем теория, которая весьма успешно решает частную задачу, представляющую для людей ограниченный интерес. Таким образом, убедительное, пусть и неточное объяснение крупной войны или геноцида заслужит большего внимания, чем безупречная теория, которая объясняет музыкальные особенности национальных гимнов.

В-пятых, теория является более полезной и плодотворной, если носит предписывающий характер, т.е. содержит полезные рекомендации (Ван Эвера, 1997). По этой причине Джордж советует ученым «включить в их исследования рабочие переменные, которые находятся в сфере влияния политиков» (Джордж, 2000, с. xiv; также Глейзер и Штраус, 1967; Штайн, 2000). Однако даже теории, не содержащие контролируемых переменных, могут также оказаться полезными для политиков. Например, теория, которая объясняет невозможность той или иной политической цели, может быть очень полезна, если ей удастся убедить политика не преследовать данную неясную цель. Аналогичным образом теория, которая содержит точное предсказание риска войны, будет полезным предостережением для политиков, даже если переменные, используемые в данной теории, не подлежат контролю и управлению.

И наконец, теории предстают более ценными, если они четко сформулированы. Теория, которая сложна для понимания, менее полезна просто потому, что потенциальным пользователям сложнее ее освоить. И хотя ученые часто стремятся к такой непрозрачности (поскольку отсутствие прозрачности и простоты понимания придает исследованию кажущуюся глубину и делает оспоривание тех или иных аргументов более сложным), данная непрозрачность препятствует научному прогрессу и не придает теоретическим работам дополнительной ценности. Непрозрачная, непонятная теория с меньшей вероятностью заслужит внимание и повлияет на деятельность всегда занятых политиков.

Каким образом теория может помочь политике (в теории)

Хотя многие политики не признают академических теоретизирований и многие ученые критикуют действия государственных деятелей, теория и практика неразрывно связаны. В ходе ежедневной деятельности политики должны анализировать, какие явления заслуживают внимания, а какие можно проигнорировать, они должны ставить определенные цели и выбирать политические инструменты и средства для их достижения. Вне зависимости от того, поступают они правильно или нет, они действуют на основании определенной теории.

Кроме того, политические дискуссии по вопросам внутренней и внешней политики часто исходят из конкурирующих теоретических идей, при этом все участники дискуссии считают, что их вариант политического курса даст желаемые результаты. Например, конкурирующие мнения относительно решения этнических конфликтов в Боснии и Косово основывались, в частности, на различных теориях относительно причин данных войн. Политики, выступавшие за вмешательство с целью установления многонациональной демократии в Боснии (и Косово), выступали против борьбы с авторитарными лидерами, такими как Слободан Милошевич, в то время как политики, выступавшие в защиту идеи этнического разделения, выступали против конфликта в связи с дилеммой безопасности, создаваемой этническим смешением населения (см. также Кауфман, 1996; Стедман, 1997; Самбанис, 2000). Если взять недавние события, то дискуссии вокруг войны в Ираке опирались на конкурирующие фактические заявления (обладает ли Ирак оружием массового поражения или нет?) и конкурирующие прогнозы о последствиях данной войны в долгосрочной перспективе. Сторонники войны утверждали, что война приведет к быстрой победе, и агитировали соседние режимы присоединиться к США, способствовать распространению демократии в регионе и, в конечном счете, прекратить всякую поддержку исламскому терроризму. Их оппоненты утверждали, что война приведет ровно к противоположному результату (Сайфри и Серф, 2003). Данные разногласия были отчасти вызваны разными точками зрения на базовую динамику межгосударственных отношений.

Если мы обратимся к истории, то найдем примеры, как плохие теории приводили к катастрофам в области внешней политики. Так, перед Первой мировой войной скандально известная «теория риска» адмирала фон Тирпица утверждала, что приобретение Германией большого военного флота сделает ее конкурентной и представляющей угрозу британскому морскому превосходству и позволит удержать Великобританию от претензий на конкурирующие позиции Германии на континенте. В реальности же строительство флота лишь ускорило процесс объединения Великобритании с континентальными оппонентами Германии (Кеннеди, 1983). Во время холодной войны политика Советского Союза в отношении стран третьего мира оправдывалась марксистскими заявлениями о том, что развивающийся мир движется в направлении социализма и что таковое направление развития естественным образом должно способствовать союзу этих государств с СССР. Данная теория сотрудничества была не точна и в том, и в другом отношении, что объясняет, почему усилия СССР по расширению сферы своего влияния на развивающийся мир оказались столь затратными и неудовлетворительными (Рубинштейн, 1990). Аналогичным образом вторжение США в Индокитай и Центральную Америку отчасти объяснялось так называемой теорией домино, хотя логика и доказательства в пользу данной теории были, по меньшей мере, сомнительными (Слейтер, 1987, 1993–1994). Все эти примеры показывают, каким образом неудачные теории в области МО могут сбить политиков с пути.

Следует отметить, что обратное также является верным. Иногда хорошая теория приводит к хорошему политическому курсу. Как говорилось выше, теория свободной торговли Смита—Рикардо позволила преодолеть меркантилистский образ мышления и проложила путь к быстрому развитию мировой экономики после Второй мировой войны, тем самым способствуя поразительному росту мирового благосостояния. Аналогичным образом теория устрашения, высказанная в 1940-х и 1950-х годах, раскрыла многие аспекты военной и международной политики США в период холодной войны и продолжает оказывать значительное влияние и в настоящее время^4.

Отношения теории и политики не являются односторонними. Теория обеспечивает политику идеями, а политические проблемы способствуют теоретическим исследованиям и инновациям (Джервис, 2004). Так, разработки парадигм бюрократической политики и теории ядерного устрашения показывают, каким образом новые политические проблемы могут привести к теоретическим разработкам, имеющим масштаб, намного превышающий проблемы, которые инициировали данные теоретические разработки (Трахтенберг, 1992). В недавнем времени попытки проанализировать распад Советской империи (Куран, 1991; Лохманн, 1994; Лебоу и Риссе-Каппен, 1995; Эванджелиста, 2002), динамику однополярности (Вольфорт, 1999; Брукс и Вольфорт, 2000–2001) или истоки межэтнических конфликтов (Поузен, 1993; Фирон и Лайтин, 1996; Лейк и Ротшильд, 1998; Тофт, 2004) демонстрируют, каким образом теоретики в области МО создают новые теории в ответ на возникновение новых проблем. Теория и политика образуют сеть, несмотря на то что в данной сети еще много пустот и отсутствующих нитей. Несмотря на наличие данных пустот, существует как минимум четыре метода в теоретических научных разработках, которые помогут политикам в их деятельности: диагностика, предсказание, предписание и оценка.

Диагностика. Диагностика представляет собой первый вклад теории (Джентльсон, 2000). Как и все мы, политики сталкиваются с огромным потоком информации, при этом большая часть данной информации неоднозначна. При рассмотрении нерешенной повторяющейся проблемы или отдельного события политики должны понимать, с какого рода реалиями они имеют дело. Являются ли экспансионистские тенденции результатом революционной идеологии или индивидуальной мегаломании, или их причиной служит обоснованная угроза безопасности? Находятся ли торговые переговоры на гране срыва, поскольку предпочтения участников несопоставимы или потому, что они не доверяют друг другу? Теории расширяют спектр возможных трактовок ситуации и тем самым предоставляют политикам более широкий выбор возможных интерпретаций и вариантов анализа. Для диагностики не требуется теория особой сложности, даже простая типология способна помочь политикам найти требуемое решение проблемы. В медицине, даже если мы не знаем, каков точный механизм, вызывающий болезнь, мы можем провести лечение после постановки точного диагноза (Джордж, 2000). Аналогичным образом, если мы не можем исчерпывающе объяснить, почему происходят те или иные международные события, как только мы идентифицируем проблему, мы сможем найти ее решение.

Теория также дает нам возможность понять прошлое, а в свою очередь, трактовка исторических событий нередко влияет на дальнейшие действия политиков (Мэй, 1975; Мэй и Нойштадт, 1984). Закончилась ли холодная война потому, что советская экономика умирала «собственной смертью» (т.е. в результате неэффективности экономики централизованного планирования), поскольку советскую элиту вдохновили нормы и идеи, пришедшие с Запада, или потому что США усилили давление на своего перенапрягшегося соперника? Данный вопрос не чисто научный, поскольку он определяет, каким образом должна выглядеть власть в США сегодня. Сторонники «жесткого курса» объясняют развал Советского Союза усилению давления со стороны США и считают, что аналогичная политика может оказаться эффективной в борьбе с современными врагами (например, Ираком, Ираном, Северной Кореей) и будущими «ключевыми конкурентами» (Манн, 2004). И наоборот, если Советский Союз развалился в силу внутренних противоречий действующего режима или под воздействием идей, пришедших с Запада, то американские политики должны рассмотреть вопрос о том, что, возможно, будущих крупных конкурентов проще поглотить и ассимилировать, чем сдерживать (см. также Уолфорт, 1994–1995; Эванджелиста, 2002).

В качестве еще одного примера можно привести недавние дебаты по вопросу войны с Ираком. Аналитики, которые акцентировали внимание в первую очередь на личности Саддама Хусейна и природе режима партии Баас, считали прошлое поведение Хусейна доказательством, что он был иррациональным последовательным агрессором, сдерживать которого было бы невозможно, а следовательно, ему нельзя было позволить получить в свои руки оружие массового поражения (Поллок, 2002). И наоборот, ученые, которые рассматривают, в первую очередь, внешнюю ситуацию вокруг Ирака, считали Хусейна рациональным лидером, который шел на риск, но никогда не использовал силу перед лицом серьезной угрозы, а следовательно, его можно было бы сдерживать в будущем за счет силы и мощи (Миршаймер и Уолт, 2003). Таким образом, обсуждение прошлого Ирака отчасти определялось конкурирующими теоретическими взглядами и оказало очевидное влияние на современный политический курс.

После завершения диагностики теория также определяет процесс поиска дополнительной информации. Как было сказано выше, политики неизменно основываются на определенных знаниях, включая чисто фактическую информацию, при этом теория помогает им принять решение о том, какого рода информация для них важна. Приведем простой пример: политики и теоретики в области МО знают, что власть — важное понятие, хотя не существует четкой формулы, позволяющей измерить относительную мощь власти. Мы не судим о мощи наций по качеству создаваемых ими опер, средней длине волос их жителей и количеству цветов на национальном флаге. Почему? Потому что не существует теории, которая связывала бы данные показатели с мировым влиянием. И политики, и ученые используют определенную комбинацию параметров населения, валового продукта, военной мощи, научные разработки и т.п., так как понимают, что данные характеристики позволяют государствам влиять друг на друга (Моргентау, 1985; Моул, 1989; Уолфорт, 1993; Миршаймер, 2001). Именно поэтому американские и азиатские политики выражают озабоченность последствиями экономического роста именно Китая, а не Таиланда или Брунея.

Предсказание. Теории в области МО также могут помочь политикам в предсказании будущих событий. Теории определяют основные факторы, действующие в тот или иной период времени, и тем самым создают общую картину мира, что помогает политикам лучше понять общую ситуацию, с которой они имеют дело. Данные знания способны помочь политикам лучше подготовиться в интеллектуальном плане, а в ряде случаев — предотвратить нежелательные разработки.

Приведем очевидный пример: различные теории в области международной политики предлагали противоположные предсказания по поводу окончания холодной войны. Либеральные теории обычно содержали оптимистические прогнозы, считая, что падение коммунизма и распространение прозападных организаций и политических форм знаменует переход к мирной эпохе (Фукуяма, 1992; Хоффманн и др., 1993; Рассетт, 1995; Вирт, 2000). Напротив, реалистические теории в области МО предсказывали, что уничтожение советской «угрозы» приведет к ослаблению существующих альянсов (Миршаймер, 1989; Уолтц, 1994–1995; Уолт, 1997), стимулирует образование антиамериканских коалиций (Лейн, 1993; Купчан, 2000) и в целом приведет к усилению международной конкуренции. Другие реалисты предвосхищали наступление Pax Americana (Американского мира), исходя из превосходства США (Уолфорт, 1999; Брукс и Улфорт, 2000–2001), в то же время ученые разных школ предсказывали грядущее «столкновение цивилизаций» (Хантингтон, 1997) или «будущую анархию», которые станут результатом распавшихся государств развивающегося мира (Каплан, 2001). Некоторые из упомянутых работ содержали теорию в более эксплицитном виде, чем другие, однако во всех исследованиях указывались особые тенденции и причинно-следственные связи, которые позволяют описать картину мира в будущем.

Теории также помогают нам понять, каким образом будут со временем развиваться разные регионы и государства. Понимание особенностей текущей внешней политики того или иного государства может быть полезно, однако это знание мало что может нам сказать о том, каким было бы данное государство, если бы его положение в мире было другим. Для ответа на такой вопрос нам необходима теория, которая объясняла бы, каким образом будут меняться особенности (и поведение) государства при изменении общих условий. Например, внешняя политика Китая, несомненно, изменится по мере роста мощи государства и увеличения его роли в мировой экономике, однако текущие реалистические и либеральные теории предлагают строго противоположные прогнозы будущего развития политического курса Китая. Теории реалистов предсказывают, что увеличение мощи Китая приведет к более решительной и активной позиции, в то время как либералы считают, что растущая взаимозависимость и/или переход к демократии, скорее всего, в значительной мере поглотят данные тенденции (см. также Гольдштейн, 1997–1998; Миршаймер, 2001).

Аналогичным образом наблюдается рост консенсуса относительно того, что экономическому развитию способствует рыночная конкуренция, правовые нормы, возможность образования для обоих полов и государственная прозрачность. Если это так, то данная теория позволяет определить, какие регионы и страны будут быстро развиваться. Подобным же образом работы Хадсон и ден Бур (Хадсон и ден Бур, 2002, 2004) о последствиях «избытка» мужского населения содержат предостережения и информацию о развитии отдельных регионов и стран^5. Динамические теории баланса сил содержат предостережения о возможных последствиях быстрых изменений в относительном балансе власти, а следовательно, могут использоваться для выявления потенциально нестабильных регионов (Гилпин, 1981; Фридберг, 1993–1994; Копленд, 2000). В каждом случае теоретические положения имеют важные последствия с точки зрения будущих событий.

Вместе с тем взаимосвязь между теоретическими прогнозами и реальной политикой не является прямой и однозначной (Доран, 1999). Теории в социальных науках носят вероятностный характер, и даже самые мощные из них содержат ряд неверных прогнозов. Кроме того, объектами теории в социальных науках служат разумные существа, которые корректируют свое поведение таким образом, который подтверждает или опровергает теории, на основании которых они принимали свои решения. В ответ на предсказание Хантингтона о «столкновении цивилизаций» политик, считающий, что данное столкновение неизбежно, отдал бы предпочтение оборонительной политике, которая с еще с большей вероятностью привела бы к данному столкновению. В то же время другой политик, считающий, что данного положения дел можно избежать, предпринял бы меры, направленные на минимизацию столкновений и споров между цивилизациями, и тем самым доказал бы ложность предсказаний Хантингтона (Уолт, 1997 г.). В других случаях, например, в случае исследований Хадсон и ден Бур, посвященных «избытку» мужского населения, знание, что определенные страны более склонны к конфликтам, может помочь политикам принять предупреждающие меры, направленные на предотвращение подобных проблем^6. Иными словами, в социальной науке на ценность и действительность теории влияет, в какой мере данная теория принимается и учитывается политиками в ходе их деятельности.

Предписание. Все политические действия основываются на понятии причинности. Политики выбирают политические курсы «А», «В» и «С», поскольку считают, что данные меры приведут к желаемому результату. Таким образом, теория дает определенные рекомендации одним из нескольких способов.

Во-первых, теория влияет на выбор целей, помогая политикам оценивать их оправданность и рациональность. Например, решение о расширении НАТО основывалось, в частности, на идее, что это позволит стабилизировать возникающие демократии в Восточной Европе и увеличить американское влияние в важном регионе (см. также Гольдгейер, 1999; Рейтер, 2001–2002). Расширение не являлось самоцелью; оно способствовало реализации других поставленных целей. Аналогичным образом решение о создании ВТО возникло как результат многостороннего консенсуса о необходимости более мощного режима международной торговли, который позволит убрать существующие торговые барьеры и тем самым будет способствовать росту мировой экономики (Приг, 1998; Лоренс, 2002).

Во-вторых, грамотные теоретические исследования способны помочь политикам в понимании, что им нужно делать для достижения конкретного результата. Например, теория устрашения постулирует, что для сдерживания противника мы должны поставить под угрозу что-либо, что для данного потенциального противника особенно ценно. Аналогичным образом дебаты в МО об абсолютных и относительных выгодах помогли понять функции, которые должны выполнять международные институты для обеспечения эффективной работы. Вместо того чтобы сосредоточить усилия на обеспечении прозрачности и снижении затрат на транзакциях (необходимость чего подчеркивалась в первых исследованиях, посвященных международным режимам), дискуссии по поводу абсолютных и относительных выгод подчеркивали важность побочных платежей с целью ликвидации провалов в получении выгоды, а следовательно, в целях устранения возможных препятствий для сотрудничества (Болдуин, 1993).

В-третьих, теоретические исследования (наряду с последовательными эмпирическими испытаниями) могут идентифицировать условия использования тех или иных политических инструментов. Как было сказано выше, данные работы рассматривают «проблемно-ориентированные методы решения» (Лепгольд, 1998) или теорию, которую иногда называют теорией «среднего уровня»; в данных работах содержатся «возможные» или «условные» обобщения результатов использования различных инструментов (Джордж и Смок, 1974; Джордж, 1993). Полезно знать, что политический инструмент приведет к тому или иному результату, однако не менее полезной представляется информация о том, какие еще условия необходимы для надлежащей работы того или иного инструмента. Например, теоретические исследования по вопросу экономических санкций объясняют их ограниченность как инструмента принуждения и описывают основные условия, при которых они могут быть использованы и могут привести к желаемому результату (Мартин, 1992; Пейп, 1997; Хаасс, 1998; Дрезнер, 1999). В работе Пейпа, посвященной использованию авиации в целях принуждения, показано, что принудительный эффект достигается не за счет атак на гражданское население или повреждения промышленных объектов, а за счет создания непосредственной угрозы военно-стратегическим замыслам противника. Теория имеет непосредственное значение и актуальность при разработке принудительных военных операций, поскольку она объясняет, почему следует выбрать те или иные цели для атаки (Пейп, 1996; Биман и др., 2002).

В-четвертых, тщательное изучение предполагаемой причинно-следственной связи между действиями и результатами способно помочь политикам предсказать, каким образом и почему их политический курс может потерпеть неудачу. При отсутствии проверенной теории, объясняющей причины работоспособности конкретного политического курса, политики имеют право усомниться, удастся ли им достигнуть поставленных целей. Более того, хорошо сформулированная теория может содержать предостережение о том, что рекомендуемый политический курс, вероятнее всего, окажется неудачным. Теория может также предупредить политиков о возможных неожиданных последствиях, а также о возможном провале, казалось бы, многообещающей политической инициативы по причине отсутствия необходимых сопутствующих условий.

Так, текущие усилия, направленные на продвижение демократии на Ближнем Востоке, могут показаться достаточно привлекательными с нормативной точки зрения, поскольку мы считаем, что демократия ведет к улучшению условий с точки зрения защиты прав человека, однако у нас нет проверенных теорий, которые объясняли бы, как нам достичь желаемого результата. Действительно, имеющиеся у нас сведения о демократии позволяют предположить, что продвижение демократии на Ближнем Востоке будет сложным, дорогостоящим делом, успех которого не гарантирован (Карозерс, 1999; Оттавей и Карозерс, 2004). Возможно, данный политический курс и окажется верным, однако ученые могут предупредить политиков, что США и их союзники во многом действуют вслепую.

Оценка. Теория крайне важна при оценке политических решений. Политикам необходимо определить критерии и целевые показатели, которые позволят им судить, приносит ли политический курс желаемый результат или нет. Не имея хотя бы схематичной теории, которая определяла бы основные цели, критерии успешности и провала, а также возможную связь между политическими действиями и желаемым результатом, достаточно сложно установить, является ли политический курс успешным или нет (Болдуин, 2000).

Так, на самом общем уровне «большая стратегия», основанная на либеральной теории, подчеркивает важность распространения демократических институтов внутри государств или распространения и усиления межгосударственных институтов. При этом успех измеряется числом государств, которые реализовали демократические формы, исходя из положения, что распространение демократии должно вести к другим желаемым исходам (улучшения в области прав человека, увеличение свободы торговли, уменьшение рисков международных конфликтов и т.п.). Напротив, большая стратегия, основанная на реалистической теории, уделяет больше внимания балансу сил, и ее успех может быть измерен увеличением относительной мощи, успешным привлечением новых влиятельных союзников или подрывом внутренней легитимности оппонента.

Аналогичные принципы используются и при рассмотрении роли внешнего вмешательства в гражданские конфликты. Если усилия, направленные на строительство демократии в многонациональном обществе (например, в Боснии или Ираке), основаны на теории консоционализма, изложенной в трудах Лейпхардта (Лейпхардт, 1969), то к соответствующим показателям эффективности следует отнести успешную перепись населения, высокий уровень явки при голосовании, создание институтов, которые формально распределяют влияние вне зависимости от национальной принадлежности и по другим параметрам и т.п. Однако, если взятая за основу теория межэтнического мира предполагает разделение наций, соответствующим показателем эффективности будет выступать территориальное распределение (Кауфманн, 1996; Тофт, 2004). Теории послевоенного мира, которые подчеркивают важную роль третьих лиц, подразумевают, что мы должны попытаться измерить сохранившееся влияние внешних гарантов (Уолтер, 2002).

Объяснение разрыва: почему теория и политика редко соответствуют друг другу

Если значение теории для политиков столь велико и если невозможно сформулировать политический курс, не имея хотя бы слабого представления о теории, которая связывает средства и результаты, то почему роль теоретических трудов по МО в процессе формирования политических решений столь невелика? Отчасти это объясняется особенностями современной теории МО, кроме того, данная ситуация является следствием действия существующих норм и инициатив, которые приняты в научном и политическом мирах.

Является ли теория МО слишком общей и абстрактной

Обычно разрыв между теорией и политикой объясняют тем, что важные труды в данной области оперируют очень общими и абстрактными понятиями (Джордж, 1993, 2000; Джентльсон, 2000, с. 13). Общие теории, например структурный реализм, марксизм и либеральный институционализм, пытаются объяснить модели поведения, которые считаются неизменными во времени и пространстве, и используют сравнительно небольшое количество поясняющих переменных и параметров (например, сила, полярность, тип режима) для объяснения повторяющихся тенденций. Согласно Штайну (Штайн, 2000), «теория международных отношений имеет дело с широким спектром общих моделей; и хотя данные знания могут быть полезными, они не отвечают повседневным, преимущественно тактическим потребностям политических деятелей» (с. 56).

Данные критические замечания не означают, что общие теории не имеют ценности. Общие теории определяют понятия и термины, которые используются для описания наиболее общих вопросов (например, глобализация, однополярность, доверие, преимущественное право, безвозмездное использование чужих ресурсов и пр.), а также создают общее описание условий, в которых работают политические деятели. Кроме того, некоторые общие теории предлагают стратегические решения, которые политики могут использовать в своей деятельности. Абстрактные модели также способны нам помочь лучше понять многие известные особенности международной жизни, включая роль асимметрии информации, проблемы принятия обязательств и дилеммы, связанные с коллективными действиями. Иными словами, даже базовая абстрактная теория поможет политикам понять общие условия, в которых они работают, и предложить решение ряда стоящих перед ними вопросов.

С другой стороны, многие выдающиеся труды по общей теории неактуальны и незначимы для принятия важных политических решений (и, говоря по справедливости, они и не предназначены для данной цели). Например, критики неореалистической теории международной политики, предложенной Уолтцем, с сожалением указывают, что данная теория преимущественно статическая и не представляет пользы для политики. Данное мнение укрепляется утверждением самого Уолтца, который настаивал, что он не пытался создать «теорию внешней политики» (Уолтц, 1979, 1997; Джордж, 1993; Курт, 1998). И хотя другие ученые указывали на политическую важность и релевантность базового подхода Уолтца (например: Элман, 1997), следует признать, что его «Теория международной политики» (Theory of International Politics) содержит только самые общие рекомендации по реализации политического курса. В теории изложен общий подход к отношениям между государствами и намечены некоторые общие тенденции (например, стремление к балансу сил), при этом она не содержит конкретных и подробных политических рекомендаций^7.

Аналогичным образом работа Вендта (1999 г.) «Социальная теория международной политики» (Social Theory of International Politics) представляет собой выдающийся интеллектуальный труд и содержит важные рекомендации для ученых, каким образом они должны исследовать отношения между государствами. Однако в своей работе Вендт не дает никаких, даже общих, рекомендаций или идей относительно политики. Данные работы предполагают, что различные общества имеют бóльшую свободу при конструировании международной реальности, чем подразумевают материалистические концепции, однако они редко предлагают конкретные рекомендации политикам, каким образом можно изменить мир в лучшую сторону.

Теорий много, а времени мало

Еще одна проблема возникает в связи с ограниченной объяснительной силой имеющихся теорий. Действия государств и последствия данных действий — результат целого ряда разнообразных факторов (относительная мощь, национальная политика, нормы и убеждения, индивидуальная психология и т.п.), поэтому ученые создали множество различных теорий с использованием разных переменных и параметров. К сожалению, у нас не существует четкого метода объединения данных частных теорий или принципов выбора той или иной теории. Поэтому политикам, возможно, следует простить то, что они не успевают охватить все теоретические научные труды в данной области в ситуации, когда в разной степени известные и выдающиеся ученые предлагают радикально противоположные точки зрения.

Данная проблема усугубляется, в силу характера многих политических проблем. В целом теория социальных наук предлагает самое точное решение для ситуаций с заданной структурой: когда можно точно сформулировать определенные особенности и предпочтения действующих лиц, когда известны результаты, которые будут получены при выборе вариантов, и когда имеются обширные данные, позволяющие уточнить и подтвердить высказанные гипотезы и предположения. Например, неоспорима полезность инструментов теории игр и микроэкономики (хотя и они, бывает, оказываются ошибочными), которые используют для анализа общественных политических проблем, при наличии вышеуказанных условий (Стоки и Зекхаузер, 1978; О’Нил, 1994)8.

К сожалению, в области внешней политики данные условия часто отсутствуют, поскольку предпочтения и особенности действующих лиц бывают неизвестны, все участники имеют множество возможных стратегий, а издержки и выгоды разнородных результатов не являются однозначно известными. Кроме того, следует отметить наличие нелинейных отношений и других системных особенностей, а также постоянное изменение и пересмотр предпочтений и взглядов (хотя данные изменения происходят непостоянно, согласно правилу решений по Байесу) (Джервис, 1997). Ученые, как и политики, часто не имеют достаточного объема данных для статистического анализа, а имеющиеся данные характеризуются эндогенностью и иными источниками отклонений и изменений (Пшеворский, 1995).

Данные проблемы могли бы быть не столь острыми, если бы ученые спустились с небывалых высот общей теории до уровня отдельных политических инструментов, в рамках которых иногда возможно проведение убедительных квазиэкспериментов, объясняющих политические последствия тех или иных решений. В связи с этим неудивительно, что в исследованиях по разрыву между теорией и практикой превозносится ценность теории среднего уровня. Данная теория рассматривает ситуации, стратегии и инструменты, которые напрямую касаются политиков, и может использовать более контролируемый, квазиэкспериментальный способ проверки предлагаемых инструментов и средств. И хотя такие исследования часто сталкиваются с проблемой нехватки данных (например, исследования Пейпа, посвященные использованию воздушной мощи в целях принуждения, основаны лишь на 33 случаях, что сравнительно много для работ по МО), они могут предоставить политикам, как минимум, общую оценку последствий определенного хода событий.

Однако за эту ценность также приходится платить. Теория среднего уровня обычно тяготеет к простоте и обобщенности, она стремится к созданию последовательных обобщений следующего вида: «если вы сделаете Х, то произойдет Y, при условии сохранения a, b, c и q и при условии, что вы сделаете Х правильным образом». Выдающиеся сторонники увеличения релевантности теории для политики считают данную особенность одним из основных достоинств теории среднего уровня. Эта теория информирует политиков об основных условиях, от которых зависит успех, и указывает на наличие связи между политическими инструментами и конкретными условиями (Джордж, 1993; Лепгольд и Нинчич, 2001). При этом, правда, возникает опасность, что полученные в результате обобщения результаты так сложно квалифицировать, что их трудно будет использовать для иных случаев, кроме тех, на основании которых они были созданы (Ахен и Снайдел, 1989). Данная проблема характерна не для всей теории среднего уровня, однако подобная критика оказывается вполне законной в большей части случаев.

Анализ последствий использования различных политических инструментов усложняется за счет сложности выбора. Вне зависимости от размера выборки, используемой для создания теории, наблюдаемую связь между причинами (например, политическими действиями) и следствием достаточно сложно измерить с большой точностью, поскольку политики обычно выбирают инструменты, которые, на их взгляд, будут наиболее эффективными в данной ситуации. В результате частота успехов или провалов не свидетельствует однозначно о том, какой политический курс «лучше» в абсолютном смысле. Мы можем попробовать минимизировать проблему путем научных построений и введения контролируемых переменных, однако эту неоднозначность полностью устранить невозможно. Например, политический инструмент может приводить к неудачным результатам достаточно часто и при этом быть оптимальным выбором при определенных обстоятельствах^9. Данная проблема позволяет объяснить, почему политики обычно воспринимают даже самые выдающиеся научные труды с долей скептицизма.

Разные цели и задачи

Достаточно часто в литературе, посвященной теории и политике, встречается мысль, что ученые и политики имеют разные цели и задачи (Экштейн, 1967; Ротштейн, 1972; Мур, 1983). Специалисты по социальным наукам (включая теоретиков МО) стараются идентифицировать и объяснить социальное поведение, в то время как политиков интересуют конкретные текущие проблемы. Политики должны были бы уделять больше внимания общим тенденциям (если бы было известно, что их текущая цель осуществима в принципе), однако знание того, что происходит чаще всего, может оказаться менее ценным, чем знание о том, что случится в конкретном случае. Так, ученых устроила бы теория, которая предсказывала, что в среднем увеличение Х на 20% приведет к уменьшению Y на 25%, однако политика будет интересовать вопрос, является ли проблема, которой он сейчас занимается, отклонением или исключением из этой общей тенденции. В результате, как пишет Штайн (Штайн, 2000), «глубокие экспериментальные данные доминируют при создании общих теорий и статистических обобщений, которые используются для формирования политического курса» (с. 60).

Помимо этого, политиков часто интересует не столько объяснение общей тенденции, сколько то, как ее преодолеть. Теоретику достаточно объяснить, почему государства так стремятся образовывать альянсы против потенциальных агрессоров, или продемонстрировать, почему экономические санкции редко приводят к желаемому результату, в то же время политиков (например, Бисмарка накануне Франко-прусской войны) интересовало бы, как можно нарушить баланс сил или каким образом увеличить эффективность кампании по наложению экономических санкций.

Третье отличие заключается в разном отношении теоретиков и политиков ко времени. Ученые хотят, чтобы их теория была максимально точной, даже если для этого потребуется больше времени, а политики редко могут позволить себе роскошь ждать и терять время. Как однажды сказал профессор Гарвардского университета и бывший чиновник Госдепартамента Роберт Боуи: «Политик, в отличие от ученого-аналитика, редко может ждать, пока у него появятся на руках все факты. Нередко ему нужно срочно что-то предпринять, как-то действовать» (май 1984 г.). Если политик обратится к ученым за поддержкой и услышит в ответ, что для решения потребуются месяцы исследований и анализа, он по понятным причинам никогда больше не обратится за такой помощью.

И наконец, даже выстроенная и релевантная теория не сможет помочь политику в решении ключевого аспекта его работы — реализации поставленных задач. Теория способна помочь проанализировать ситуацию и определить требуемые политические действия, однако для фактического осуществления данных действий требуются иные, более специфические знания. Во-первых, общее решение (о захвате иностранных активов, объявлении войны, снижении тарифов, объявлении угрозы и т.п.) должно превратиться в план действий, который определяет, что должны делать государственные чиновники (Зеликов, 1994). И во-вторых, после завершения формирования политического курса всегда наступает следующий длительный этап борьбы с бюрократическими проволочками, юридическими ограничениями, усталостью и оппозицией. Современная теория МО в целом не решает данные вопросы, однако она занимает значительное место в деятельности политиков.

Профессионализация дисциплины

Столь скромное влияние современных теорий МО на политиков не случайно, поскольку создание теории МО соответствует скорее нормам и принципам академизма, нежели потребностям политики. Научные знания в области МО бывают непонятны сторонним наблюдателям во многом потому, что они не предназначены для их понимания. Научные исследования написаны, прежде всего, для понимания других специалистов данной отрасли. Сложно представить политиков (или даже их ассистентов) за чтением журналов «Международная организация», «Мировая политика» или проводящих выходные за изучением «Теории международной политики» Уолтца, «Социальной теории международной политики» Вендта или «В тени власти» Пауэлла (Пауэлл, 1999). Даже если у теоретиков и есть полезные идеи, которые они могли бы предложить, то люди, которым они нужны, просто не знают об их существовании, а если бы знали, то вряд ли смогли бы их понять.

Данная проблема не нова: и ученые, и политики указывают на ее наличие уже много десятилетий (Ротштайн, 1972; Тантер и Ульман, 1972; Уоллас, 1994). Эта проблема — прямое следствие профессионализации научного мира и ключевых принципов, которых придерживаются ученые в своем научном мире. Академическое сообщество МО представляет собой саморегулируемую организацию, и успех в данной области практически полностью зависит от репутации специалиста среди ведущих представителей данной профессии. Отсюда столь сильное стремление соответствовать нормам дисциплины и создавать труды, предназначенные, в первую очередь, для других ученых.

За последнее столетие нормы академического сообщества все дальше уводили труды ученых от фактических потребностей политиков. В области МО все большее влияние приобретают ученые, работающие при университетах, при этом растет ценность узкоспециализированных исследований (в противоположность преподаванию или государственной службе), поскольку именно этим стремится заниматься большинство представителей данной отрасли^10. Молодые ученые понимают, что большее признание получают специалисты, которые могут предложить новую теорию, и что внимательный политический анализ, в результате которого удалось сформировать ценные рекомендации, но не удалось создать новой теоретической концепции, ценится сравнительно мало (Джентльсон, 2000). Если успех зависит от мнения ведущих специалистов (а не от практической ценности знаний) и если данные ведущие специалисты все работают при университетах, то из этого следует очевидное стремление к поиску новых аргументов, которые произведут впечатление на других ученых.

В далеком прошлом авторы, такие как Макиавелли, Локк, Гоббс, Мэдисон, Руссо и Маркс, брали за основу исследований политические события своего времени. Аналогичным образом основатели современной политической теории в США целенаправленно стремились использовать свои знания, чтобы улучшить окружающий мир^11, а Американская ассоциация политической науки был создана, в частности, «чтобы придать политической науке необходимый статус и влияние в глазах практикующих политиков». Еще не так давно ведущие ученые в области МО чаще всего работали в политических кругах, прежде чем сделать активную (и выдающуюся) карьеру в академических кругах.

Сегодня ситуация абсолютно иная. Хотя люди, совмещающие теорию и практику, все же встречаются, но в целом ученые не заинтересованы в работе на правительство, даже временно^12. Выдающиеся теоретики МО редко пишут книги или статьи, предназначенные непосредственно для решения политических проблем; политическая актуальность исследования не относится к критериям ценности работ, принятым в академическом сообществе. Напротив, существует даже своего рода борьба с данной тенденцией. Молодым ученым советуют не тратить время на написание публицистических статей, блогов или статей в неспециализированных журналах. Кроме того, ученые, которые пишут для журналов Foreign Affairs, Foreign Policy или даже для таких реферируемых журналов, как Political Science Quarterly или International Security, рискуют предстать в глазах коллег как недостаточно серьезные, даже если помимо этого они публикуются в других академических журналах, ценящихся более высоко. По мнению Адама Пшеворского, «структура академических принципов, принятая в США, направлена против того, чтобы брать на себя серьезные интеллектуальные и политические риски. Выпускники университетов и доценты учатся реализовывать свои интеллектуальные амбиции в статьях, публикуемых в узком перечне журналов, и избегать действий, которые могли бы рассматриваться как определенная политическая позиция… У нас есть инструменты и знания, однако наши разговоры о политике не выходят за пределы академических кругов» (цитата из Мунка и Снайдера, 2004, с. 31). Учитывая данные тенденции, которые, однако, не преобладают в других областях политической науки, неудивительно, что академические исследования редко оказывают непосредственное влияние на политику.

Является ли разделение труда решением проблемы

Многие аналитики, отмечающие разрыв между теорией и практикой, считают, что это противоречие можно устранить при помощи разделения труда между учеными и политиками, поскольку, в конечном счете, научные теоретизирования должны «спуститься на землю» с башни из слоновой кости, которую построили себе ученые, и вернуться к образу мышления, задачам и поиску ответов на вопросы, стоящем перед политиками^13. В данной модели влияния, основанной на владении знаниями, общая теория определяет ключевые концепции, методы и принципы, из которых исходит анализ отдельных эмпирических задач (например, поведение альянсов, институциональные последствия, поведение во время кризиса или межэтнические конфликты); при этом полученные результаты используются политическими аналитиками при рассмотрении отдельных вопросов и проблем (Вайсс, 1978). Работы последних, в свою очередь, представляют основу для активной деятельности на общественной арене и в правительстве (Лепгольд, 1998; Лепгольд и Нинчич, 2001).

Данная точка зрения достаточно обнадеживающая, поскольку ставит ученых-теоретиков в главенствующее положение, дает им полную свободу заниматься чем хочется и предполагает, что в конечном счете результаты их трудов будут иметь определенную ценность. Можно также многое сказать о концепции, согласно которой ученые могут развивать идеи, напрямую не связанные с определенными политическими проблемами, поскольку широкомасштабные исследования иногда дают неожиданно полезные результаты. С другой стороны, можно обоснованно задаться вопросом: является ли текущее разделение труда оптимальным.

Во-первых, теория «проницаемости» предполагает, что новые идеи появляются у ученых в «башнях из слоновой кости» (т.е. в виде абстрактной теории), а затем постепенно перерастают в труды прикладных аналитиков (и прежде всего людей, работающих в политических «мозговых центрах»), и, наконец, выражаются в идеях и действиях политиков (Хаасс, 2002; Сундквист, 1978). Однако на практике процесс формирования политики на основе идей намного более своеобразен и случаен (Олбек, 1995). Идея может приобрести популярность и влияние благодаря единственной, но своевременно опубликованной статье, поскольку автору удалось получить персональный доступ к одному из ключевых политиков или потому что ее создатель сам стал членом правительственного органа власти. Аналогичным образом теория в области социальных наук может оказать существенное влияние, даже не рассматривая непосредственно политические проблемы, а через «длительное проникновение… концепций, теорий и идей в среду информированного мнения» (Вайсс, 1977).

Во-вторых, расстояние между учеными и политиками может увеличиться по мере ослабления связи между теоретическими исследованиями и политическими проблемами. По мере того как академические теории становятся все более узкоспециализированными и непонятными, даже ученые, занимающиеся прикладными проблемами, и другие так называемые научные брокеры (Сундквист, 1978) могут начать обращать на них меньше внимания. В мире, где мозговые центры политически ориентированны и все больше отрываются от академического мира, данная ситуация становится все более вероятной. Как известно, в 1950-х и 1960-х годах корпорация РЭНД (RAND) внесла значительный вклад в стратегические исследования и политику в сфере международной безопасности, а также в социальные науки в целом, при этом многие члены корпорации сделали отличную карьеру и в научном мире. Напротив, сегодня аналитики РЭНД вряд ли смогли бы претендовать на работу в области МО в крупном университете, а исследовательские продукты РЭНД не имеют существенного влияния в научном мире. Аналогичным образом в 1970-х и 1980-х годах группа исследователей проблем внешней политики при Брукингском институте не сильно отличалась от академического факультета МО, при этом публикации ее специалистов были похожи на труды, издаваемые специалистами престижных факультетов^14. Кроме того, руководитель группы Джон Стейнбрунер имел ученую степень доктора наук, полученную в Массачусетском технологическом институте, преподавал в Гарварде и был автором ряда важных теоретических работ (Стейнбрунер, 1974, 1976). Напротив, сегодня специалисты группы исследований внешней политики в Брукингском институте публикуют сравнительно мало реферируемых статей и научных книг и занимаются главным образом написанием публицистических статей и анализом современной политики (например Даальдер и Линдсей, 2003; Гордон и Шапиро, 2004). В соответствии с этой тенденцией, нынешний руководитель группы, юрист и бывший чиновник правительства, практически или совсем не обладает научными знаниями. Я не стремлюсь принизить достижения и работу Брукингского института (или других аналогичных институтов); я хотел лишь подчеркнуть, что разрыв между академическими учеными и политически ориентированными аналитиками увеличивается. Можно предположить, что ученые, работающие в «мозговых центрах», сейчас меньше, чем в прошлом, обращают внимание на своих академических коллег и наоборот. Ситуация усугубляется появлением «правозащитных исследовательских центров» (например, Фонд наследия, Американский институт предпринимательства, Институт Като), где анализ осуществляется на основании эксплицитных идеологических принципов (Уоллас, 1994; Вивер и Стеерс, 2001; Абельсон, 2002). По мере того как связь между «башней из слоновой кости» и более политически ориентированными учеными становится слабее, возникает все больше вопросов о продуктивности теории проницаемости, определяющей научное влияние.

Что делать дальше?

Большая часть рекомендаций, содержащихся в литературе, посвященной разрыву между теорией и практикой, касается реформирования академического мира, и этому есть два объяснения. Во-первых, ученые с большей вероятностью будут читать данные публикации. Во-вторых, политики вряд ли прислушаются к рекомендациям, что им следует обращать больше внимания на научные теории. Если ученые предоставляют полезные знания, то политики захотят получить данную информацию. Если академические труды бесполезны, то никоим образом вы не сможете убедить политиков ознакомиться с данными трудами.

Соответственно, необходим сознательный подход, направленный на изменение существующих норм и стандартов академической дисциплины МО. Сегодня структура профессионального подхода не способствует стремлению ученых, особенно молодых, к релевантности их теории для политики, однако нормы, определяющие данную ситуацию, сложились не сами по себе, они были заданы по общему согласию специалистов данной дисциплины. Научное общество самостоятельно определяет свои ценности. Не существует конкретных причин, по которым политическая релевантность не может стать важным критерием, наряду с традиционными критериями креативности, энтузиазма и эмпирической точности.

Каковы же последствия данных изменений на практике? Во-первых, научные организации могли бы повысить значимость релевантности теории по отношению к событиям реального мира и влияния на принятие решений при приеме сотрудников на работу или назначении на пожизненную профессорскую должность. При рассмотрении кандидатур на ту или иную позицию или при рассмотрении возможного срока службы комитеты по анализу и оценке могли бы учитывать, какой вклад работы данного ученого внесли в решение реальных проблем. Политическая релевантность, безусловно, не должна быть единственным и даже самым значимым критерием, а ученые должны по-прежнему соответствовать высоким академическим стандартам. В то же время придание большего веса релевантности событиям реального мира повысит вероятность того, что теория будет направлена на решение реальных проблем и будет иметь более доступную для понимания форму. Джентльсон (2000 г.) справедливо задается вопросом: «Должно ли быть так, что книги, опубликованной в ведущем университетском издании, и одной или двух статей [в реферируемом журнале] по сути достаточно для получения пожизненной пофессорской должности, — при том, что книги, реализуемые даже через крупнейшие коммерческие дома, имеют все меньше влияния, а статьи в журналах, таких как Foreign Affairs, котируются еще меньше, если вообще имеют какой-то вес. Речь не о том, чтобы агитировать в пользу написания публицистических статей или иных комментариев, а о необходимости расширения критериев, позволяющих лучше оценивать тип и масштаб интеллектуального вклада тех или иных произведений» (с. 179). Иными словами, следует ли дисциплине гордиться тем, что она мало кого интересует?

Во-вторых, научные организации могли бы повысить интерес к реальному миру политики, мотивируя молодых специалистов непосредственно принимать участие в политических делах. В настоящее время академические институты редко поощряют молодых специалистов в стремлении отвлечься от науки и поработали в правительстве; лишь немногие подразделения дают академический отпуск на период госслужбы. Ученые, которые хотят получить опыт работы с реальным миром (или непосредственно помочь в процессе формирования политического курса), обычно должны дождаться получения соответствующего разрешения. Возможность «взять тайм-аут», которую предоставляют научные организации молодым ученым, привела бы к увеличению числа специалистов, которые понимают реально существующие проблемы и знают, как преобразовать теоретические идеи и применить их в политически релевантном анализе. Можно также предположить, что эти специалисты смогут стать лучшими преподавателями, поскольку студенты, в отличие от многих ученых, интересуются реальным миром и не очень любят нерелевантные абстракции.

В-третьих, академические журналы могли бы увеличить значимость критерия релевантности при рассмотрении подаваемых на публикацию статей^15, а факультеты могли бы придать более высокий статус подобным изданиям. Аналогичным образом комитеты, раздающие награды, могли бы рассматривать политическую релевантность как один из критериев при присуждении премий книгам и статьям, а не концентрироваться исключительно на вкладе в узкоспециализированные дисциплинарные вопросы. И наконец, увеличение числа ресурсов для публикации работ, в которых «высокие» теории излагались бы в доступной форме (аналогично роли Journal of Economic Perspectives, в экономике), позволило бы укрепить «мостик» между теорией и политикой.

Цель подобных реформ — не превращение академического мира в однородную массу политических аналитиков или, что еще хуже, в сообщество ученых, пишущих публицистические статьи, конкурирующие за внимание политических деятелей. Наоборот, цель в том, чтобы создать более гетерогенное сообщество на всех уровнях академического мира: чтобы один ученые разрабатывали теории высокой абстракции, другие занимались эксплицитным политическим анализом, но при этом чтобы обе группы ученых оценивались по вкладу в понимание важнейших проблем реального мира.

Является ли данная картина лишь мечтой? Возможно, нет. В социальных науках появились обнадеживающие признаки. Например, в экономике присуждение Нобелевской премии Дугласу Норту, Амартии Сену, Джеймсу Хекману, Амосу Тверски и Даниэлю Канеману демонстрирует возросший интерес и оценку идей и методов, которые доказали свою ценность при решении политических вопросов. Кроме того, группа выдающихся экономистов недавно объявила о создании нового интернет-журнала (The Economists’ Voice), который будет более открытым ресурсом для учета экономических идей в политическом анализе. В политической науке стремление к «перестройке» возникло отчасти как реакция на формализм и нерелевантность научных исследований недавнего времени, и данное стремление заслуживает внимания и уважения благодаря созданию журнала Perspectives on Politics, а также благодаря увеличению интеллектуального разнообразия и политической релевантности журнала American Political Science Review. Указанные нововведения напоминают нам, что критерии оценки, используемые в научной области, всегда могут быть пересмотрены. Иными словами, специалисты по МО не должны смиряться со сложившейся ситуацией, от всех нас зависит, каким образом развивается наша научная область. Теоретики в области МО могут предложить политикам ценные идеи, не жертвуя при этом нашим единством и объективностью, однако для этого мы должны прийти к общему мнению, что нам это нужно и мы этого хотим.

Примечания

1 В отчете одного из недавних исследований указывается, что в настоящее время «существует по меньшей мере двадцать два журнала на английском языке, посвященных исключительно или преимущественно международным отношениям, не говоря уже о журналах, посвященных политике и политическим курсам в целом, которые также публикуют статьи по МО» (Лепгольд и Нинчич, 2001, с. 15). Ученые, работающие в области МО, также публикуют свои работы в виде рабочих докладов, в блогах и в иных ресурсах, например: Columbia International Affairs Online (CIAO).

2 Некоторые ученые работали советниками по национальной безопасности США (например, Генри Киссинджер, Збигнев Бжезинский, Энтони Лейк, Кондолиза Райс), однако данный пост занимали и лица, не имеющие или практически не имеющие образования в области МО (например, Уильям Кларк, Колин Пауэлл, Сэнди Бергер, Роберт Макфарлейн и Джон Пойндекстер).

3 Например, люди, которые ездят на работу на машине, могут на основании собственного опыта, а не на основании систематического изучения интенсивности дорожного движения разработать для себя практическую закономерность, по какой дороге ездить быстрее в какое время суток.

4 Безусловно, не все аспекты американской политики ядерного вооружения соответствуют положениям классической теории устрашения (Джервис, 1984).

5 Хадсон и ден Бур указывают, что культурные предпочтения в пользу детей мужского пола приводят к демографическому перекосу в сторону «избытка» мужчин с одновременным ограничением возможных браков. Данная группа «лишних» мужчин характеризуется высоким уровнем криминальности и внутренней нестабильностью, а ее наличие может способствовать формированию более агрессивной политики государства.

6 Как я уже писал ранее, «данный факт представляет собой цель и парадокс социальной науки: лучше поняв причинные силы, которые определяют социальные феномены, мы можем манипулировать ими и тем самым сделать наши собственные теории недействительными» (Уолтц, 1996, с. 351).

7 Конкретные политические рекомендации приведены в других работах Уолтца (например: Уолтц, 1967, 1981).

8 Теория игр и теория принятия решений использовались, в частности, для создания общественных аукционов на распределение прав вещания, а теория принятия решений использовалась для создания максимально эффективных стратегий противолодочных операций. Микроэкономические модели обычно используются для проведения анализа экономической эффективности, оценки влияния, регулирования арендной платы, страхования здоровья, законодательства в области экологии, планов страхования и ряда других инициатив в сфере публичной политики.

9 Например, хирургические способы устранения врожденных пороков сердца у новорожденных часто оказываются неэффективными, однако альтернативные подходы (например, бездействие) еще менее результативны.

10 В 1900 г. в США число преподавателей в области «политической науки», работающих на полную ставку, не превышало 100 человек; в конце 1970-х годов Американская ассоциация политической науки насчитывала более 17 тыс. членов. В 1912 г. лишь 20% членов Ассоциации были учеными; к 1970 г. этот показатель превысил 75%. После Второй мировой войны лишь один президент Ассоциации (Ральф Банч) не был академическим ученым в момент его назначения на пост (Риччи, 1984, с. 65–66).

11 В качестве наиболее яркого примера следует упомянуть Вудро Вильсона, президента Американской ассоциации политической науки, который стал президентом США, однако это касается и таких личностей, как Чарльз Мерриам, Куинси Райт и Ганс Моргентау.

12 За последние пять лет примерно треть (чуть меньше 37%) стипендий по международным отношениям, учреждаемых Советом по международным отношениям, были предоставлены ученым, преподающим в университетах, хотя изначально целью этих стипендий было предоставление возможности академическим ученым получить опыт работы непосредственно в правительстве. Данные за период с 2000–2001 по 2004–2005 гг. можно найти по адресу: http://www.cfr.org/about/fellowship.iaf.php (ссылка последний раз проверялась 09.02.2004).

13 В классическом виде данная точка зрения изложена в знаменитом высказывании Кейнса (Кейнс, 1936): «Люди практики, которые считают себя совершенно не подверженными интеллектуальным влияниям, обычно являются рабами какого-нибудь экономиста прошлого. Безумцы, стоящие у власти, которые слышат голоса с неба, извлекают свои сумасбродные идеи из творений какого-нибудь академического писаки, сочинявшего несколько лет назад».

14 В данном случае я имею в виду труды Ричарда Беттса, Джона Стейнбрунера, Джошуа Эпштейна, Брюса Блэра, Пола Б. Стеерса, Реймонда Гартоффа, Яхьи Садовского, Уильяма Квандта и др.

15 Данный критерий используется рядом реферируемых журналов (например, International Security и Security Studies), однако эта практика не получила широкого распространения.

Литература

Abelson D. E. 2002. Do Think Tanks Matter? Assessing the Impact of Public Policy Institutes. Montreal: McGill-Queen’s Univ. Press. 251 pp.

Achen C., Snidal D. 1989. Rational deterrence theory and comparative case studies. World Polit. 41(2):143–169.

Albaek E. 1995. Between knowledge and power: utilization of social science in public policy making. Policy Sci. 28:79–100.

Allison G. T., Halperin M. H. 1972. Bureaucratic politics: a paradigm and some policy implications. World Polit. 24:40–79.

Andreski S. 1980. On the peace disposition of military dictatorships. J. Strat. Stud. 3:3–10.

Baldwin D. A., ed. 1993. Neorealism and Neoliberalism: The Contemporary Debate. New York: Columbia Univ. Press. 377 pp.

Baldwin D. A. 2000. Success or failure in foreign policy. Annu. Rev. Polit. Sci. 3:167–182.

Baylis J, Smith S. 2001. The Globalization of World Politics: An Introduction to International Relations. New York: Oxford Univ. Press. 690 pp.

Brooks S., Wohlforth W. C. 2000–2001. Power, globalization and the end of the Cold War: reevaluating a landmark case for ideas. Int. Sec. 25(3):5–53.

Bueno de Mesquita B., Lalman D. 1992. War and Reason. New Haven, CT: Yale Univ. Press. 322 pp.

Byman D. 2002. Keeping the Peace: Lasting Solutions to Ethnic Conflict. Baltimore, MD: Johns Hopkins Univ. Press. 280 pp.

Byman D., Pollock K. 2001. Let us now praise great men: bringing the statesman back in. Int. Sec. 25:107–46.

Byman D., Waxman M. C., Wolf C. 2002. The Dynamics of Coercion: American Foreign Policy and the Limits of Military Might. Cambridge, UK: Cambridge Univ. Press. 298 pp.

Carlsnaes W., Risse T., Simmons B., eds. 2002. Handbook of International Relations. Beverly Hills, CA: Sage. 572 pp.

Copeland D. 2000. The Origins of Major War. Ithaca, NY: Cornell Univ. Press. 322 pp.

Carothers T. 1999. Aiding Democracy Abroad: The Learning Curve. Washington, DC: Carnegie Endow. Int. Peace. 411 pp.

Daalder I., Lindsay J. 2003. American Unbound: The Bush Revolution in Foreign Policy. Washington, DC: Brookings Inst. 246 pp.

De Rivera J. 1968. The Psychological Dimension in Foreign Policy. Columbus, OH: CE Merrill. 441 pp.

Deutsch K. 1969. Political Community in the North Atlantic Area: International Organization in the Light of Historical Experience. New York: Greenwood. 228 pp.

Doran C. 1999. Why forecasts fail: the limits and potential of forecasting in international relations and economics. Int. Stud. Rev. 1:11–41.

Dougherty J., Pfaltzgraff R. L. 1997. Contending Theories of International Relations: A Comprehensive Survey. New York: Longman. 608 pp.

Doyle M. W. 1986. Liberalism and world politics. Am. Polit. Sci. Rev. 80(4):1151–1169.

Drezner D. 1999. The Sanctions Paradox: Economic Statecraft and International Relations. Cambridge, UK: Cambridge Univ. Press. 362 pp.

Eckstein H. 1967. Political science and public policy. In Contemporary Political Science: Toward Empirical Theory, ed. ID Poole, pp. 121–165. New York: McGraw-Hill.

Elman C. 1997. Horses for courses: Why not neorealist theories of foreign policy? Sec. Stud. 6:7–53.

Evangelista M. 2002. Unarmed Forces: The Transnational Movement to End the Cold War. Ithaca, NY: Cornell Univ. Press. 416 pp.

Fearon J. 1994. Domestic audience costs and the escalation of international disputes. Am. Polit. Sci. Rev. 88:577–592.

Fearon J., Laitin D. 1996. Explaining interethnic cooperation. Am. Polit. Sci. Rev. 90(4):713–735.

Feaver P. 1999. The theory-policy debate in political science and nuclear proliferation. Natl. Sec. Stud. Q. 5(3):70–82.

Finnemore M. 1996. National Interests in International Society. Ithaca, NY: Cornell Univ. Press. 154 pp.

Friedberg A. 1993–1994. Ripe for rivalry: prospects for peace in a multipolar Asia. Int. Sec. 18(3):5–33.

Fukuyama F. 1992. The End of History and the Last Man. New York: Free. 418 pp.

George AL. 1993. Bridging the Gap: Theory and Practice in Foreign Policy. Washington, DC: U.S. Inst. Peace Press. 170 pp.

George A. L. 2000. Foreword. See Nincic & Lepgold 2000, pp. ix–xvii.

George A. L, Hall D., Simons W. 1971. The Limits of Coercive Diplomacy. Boston: Little, Brown. 268 pp.

George A. L., Smoke R. 1974. Deterrence in American Foreign Policy: Theory and Practice. New York: Columbia Univ. Press. 666 pp.

Gilpin R. 1981. War and Change in World Politics. Cambridge, UK: Cambridge Univ. Press. 272 pp.

Glaser B. L., Strauss A. L. 1967. The Discovery of Grounded Theory. Chicago: Aldine. 271 pp.

Glaser C. L. 1990. Analyzing Strategic Nuclear Policy. Princeton, NJ: Princeton Univ. Press. 378 pp.

Goldgeier J. 1999. Not Whether But When: The U.S. Decision to Enlarge NATO. Washington, DC: Brookings Inst. 218 pp.

Goldgeier J., Tetlock P. 2001. Psychology and international relations theory. Annu. Rev. Polit. Sci. 4:67–92.

Goldstein A. 1997–1998. Great expectations: intepreting China’s arrival. Int. Sec. 22(3):36–73.

Goldstein J. 2003. War and Gender: How Gender Affects the War System and Vice Versa. Cambridge, UK: Cambridge Univ. Press. 540 pp.

Goldstein J., Keohane R. O., eds. 1993. Ideas and Foreign Policy: Beliefs, Institutions, and Political Change. Ithaca, NY: Cornell Univ. Press. 308 pp.

Gordon P., Shapiro J. 2004. Allies at War: America, Europe, and the Crisis Over Iraq. New York: McGraw-Hill. 268 pp.

Haass R. N. 1998. Economic Sanctions and American Diplomacy. New York: Counc. For. Relat. 222 pp.

Haass R. N. 2002. Think tanks and U.S. foreign policy: a policy-maker’s perspective. U.S. For. Policy Agenda 7:5–8.

Halberstam D. 2001. War in a Time of Peace: Bush, Clinton, and the Generals. New York: Scribner. 543 pp.

Hall P., ed. 1989. The Political Power of Economic Ideas: Keynesianism Across Nations. Princeton, NJ: Princeton Univ. Press. 416 pp.

Halperin M. 1972. Bureaucratic Politics and Foreign Policy. Washington: Brookings Inst. 340 pp.

Hill C., Beshoff P., eds. 1994. The Two Worlds of International Relations: Academics, Practitioners and the Trade in Ideas. London: Routledge. 233 pp.

Hoffman S., Keohane R. O., Nye J., eds. 1993. After the Cold War: International Institutions and State Strategies in Europe, 1989–1991. Cambridge, MA: Harvard Univ. Press. 481 pp.

Hudson V., Den Boer A. D. 2002. A surplus of men, a deficit of peace: security and sex ratios in Asia’s largest states. Int. Sec. 26(4):5–38.

Hudson V., Den Boer A. D. 2004. Bare Branches: The Security Implications of Asia’s Surplus Male Population. Cambridge, MA: MIT Press. 275 pp.

Huntington S. P. 1997. The Clash of Civilizations and the Remaking ofWorld Order. New York: Touchstone. 367 pp.

Irwin D. A. 1996. Against the Tide: An Intellectual History of Free Trade. Princeton, NJ: Princeton Univ. Press. 265 pp.

Jentleson B. W. 2000. In pursuit of praxis: applying international relations theory to foreign policymaking. See Nincic & Lepgold 2000, pp. 129–149.

Jentleson B. W. 2002. The need for praxis: bringing policy relevance back in. Int. Sec. 26(4):169–183.

Jervis R. 1976. Perception and Misperception in International Politics. Princeton, NJ: Princeton Univ. Press. 445 pp.

Jervis R. 1984. The Illogic of U.S. Nuclear Strategy. Ithaca, NY: Cornell Univ. Press. 203 pp.

Jervis R. 1990. The Meaning of the Nuclear Revolution: Statecraft and the Prospect of Armageddon. Ithaca, NY: Cornell Univ. Press. 266 pp.

Jervis R. 1997. System Effects: Complexity in Political and Social Life. Princeton, NJ: Princeton Univ. Press. 309 pp.

Jervis R. 2004. Security studies: ideas, policy, and politics. In The Evolution of Political Knowledge: Democracy, Autonomy and Conflict in Comparative and International Politics, ed. E Mansfield, R Sisson, pp. 100–26. Columbus: Ohio State Univ. Press.

Kaplan R. 1993. Balkan Ghosts: A Journey Through History. New York: St. Martin’s. 307 pp.

Kaplan R. 2001. The Coming Anarchy: Shattering the Dreams of the Post Cold War. New York: Vintage. 224 pp.

Kaufmann C. 1996. Possible and impossible solutions to ethnic civil war. Int. Sec. 20(4):136–175.

Kennedy P. M. 1983. Strategic aspects of the Anglo-German naval race. In Strategy and Diplomacy 1870–1945: Eight Studies, pp. 129–160. Boston: Allen & Unwin. 254 pp.

Keohane R. O. 1984. After Hegemony: Cooperation and Discord in the World Political Economy. Princeton, NJ: Princeton Univ. Press. 290 pp.

Keohane R. O., Martin L. L. 2003. Institutional theory as a research program. In Progress in International Relations Theory: Appraising the Field, ed. C Elman, MF Elman, pp. 71–108. Cambridge, MA: MIT Press. 503 pp.

Keynes J. M. 1936. The General Theory of Employment, Interest, and Money. London: Macmillan. 403 pp.

Kruzel J. 1994. More a chasm than a gap, but do scholars want to bridge it? Mershon Int. Stud. Rev. 38:179–181.

Kuran T. 1991. Now out of never: the element of surprise in the revolutions of 1989. World Polit. 44:7–48.

Kurth J. 1998. Inside the cave: the banality of IR studies. Natl. Interest 53:29–40.

Lake D., Rothchild D., eds. 1998. The International Spread of Ethnic Conflict: Fear, Diffusion and Escalation. Princeton, NJ: Princeton Univ. Press. 424 pp.

Lake D., Rothchild D. 1996. Containing fear: the origins and management of ethnic conflict. Int. Sec. 21(2):41–75.

Lawrence R. 2002. International trade policy in the 1990s. In American Economic Policy in the 1990s, ed. JA Frankel, P Orszag, pp. 277–332. Cambridge: MIT Press.

Layne C. 1993. The unipolar illusion: why new great powers will rise. Int. Sec. 17(4):5–51.

Lebow R. N., Risse-Kappen T. W., eds. 1995. International Relations Theory and the End of the Cold War. New York: Columbia Univ. Press. 292 pp.

Lepgold J. 1998. Is anyone listening? International relations theory and policy relevance. Polit. Sci. Q. 113(3):43–62.

Lepgold J. 2000. Scholars and statesmen: a framework for a productive dialogue. See Nincic & Lepgold 2000, pp. 75–106.

Lepgold J., Nincic M. 2001. Beyond the Ivory Tower: IR Theory and the Issue of Policy Relevance. New York: Columbia Univ. Press. 228 pp.

Levy J. 1989. Domestic politics and war. In The Origin and Prevention of Major Wars, ed. R. Rotberg, T. Rabb, pp. 79–100. Cambridge, UK: Cambridge Univ. Press. 352 pp.

Lijphart A. 1969. Consociational democracy. World Polit. 21(2):207–225.

Lohmann S. 1994. The dynamics of informational cascades: the Monday demonstrations in Leipzig, East Germany, 1989/1991. World Polit. 47(1):42–101.

Lupia A. 2000. Evaluating political science research: information for buyers and sellers. PS: Polit. Sci. Politics 33(1):7–14.

Lynn L. E., ed. 1978. Knowledge and Policy: The Uncertain Connection. Washington, DC: Natl. Acad. Sci. 183 pp.

Mann J. 2004. The Rise of the Vulcans: The History of Bush’s War Cabinet. New York: Viking Books. 400 pp.

Martin L. L. 1992. Coercive Cooperation: Explaining Multilateral Economic Sanctions. Princeton, NJ: Princeton Univ. Press. 299 pp.

May E. R. 1975. “Lessons” of the Past: The Use and Misuse of History in American Foreign Policy. New York: Oxford Univ. Press. 220 pp.

May E R. 1984. Knowing One’s Enemies: Intelligence Assessment Before the Two World Wars. Princeton, NJ: Princeton Univ. Press. 561 pp.

May E., Neustadt R. E. 1984. Thinking in Time: The Uses of History for Decision-Makers. New York: Free. 329 pp.

Mearsheimer J. J. 1989. Assessing the conventional balance: the 3:1 rule and the future of security studies. Int. Sec. 13(4):54–89.

Mearsheimer J. J. 2001. The Tragedy of Great Power Politics. New York: W. W. Norton. 555 pp.

Mearsheimer J. J., Walt S.M. 2003. An unnecessary war. For. Policy 134:51–61.

Mercer J. 1996. Reputation and International Politics. Ithaca, NY: Cornell Univ. Press. 264 pp.

Moore M. H. 1983. Social science and policy analysis: some fundamental differences. In Ethics, the Social Sciences, and Policy Analysis, ed. D. Callahan, B. Jennings, pp. 272–291. Kluwer Acad. 381 pp.

Morgenthau H. J. 1958. Dilemmas of Politics. Chicago: Univ. Chicago Press. 390 pp.

Morgenthau H. J. 1985. Politics Among Nations: The Struggle for Power and Peace. New York: Knopf. 688 pp.

Moul W. B. 1989. Measuring the “balances of power”: a look at some numbers. Rev. Int. Stud. 15:107–15.

Munck G., Snyder R. 2004. What has comparative politics accomplished? APSA-CP Newsl. 15(2):26–31.

Newsom D. 1995–1996. Foreign policy and academia. For. Policy 101:52–68.

Nitze P. H. 1993. Tension Between Opposites: Reflections on the Practice and Theory of Politics. New York: Scribner. 212 pp.

Nincic M., Lepgold J., eds. 2000. Being Useful: Policy Relevance and International Relations Theory. Ann Arbor: Univ. Mich. Press. 392 pp.

O’Neill B. 1994. Game theory models of war and peace. In Handbook of Game Theory with Economic Applications, ed. R. Aumann, S. Hart, 2:995–1053. Amsterdam: Elsevier.

Ottaway M., Carothers T. 2004. The Greater Middle East Initiative: Off to a False Start. Washington, DC: Carnegie Endow. Int. Peace. Policy Brief 29:1–8.

Pape R. 1996. Bombing to Win: Airpower and Coercion in War. Ithaca, NY: Cornell Univ. Press. 366 pp.

Pape R. 1997. Why economic sanctions do not work. Int. Sec. 22(2):90–136.

Pollock K. 2002. The Threatening Storm: The Case for Invading Iraq. New York: Random House. 494 pp.

Posen B. 1993. The security dilemma and ethnic conflict. Survival 35(1):27–47.

Powell R. 1999. In the Shadow of Power: States and Strategies in International Politics. Princeton, NJ: Princeton Univ. Press. 310 pp.

Preeg E. 1998. From Here to Free Trade: Essays in Post-Uruguay Round Trade Strategy. Chicago: Univ. Chicago Press.

Przeworski A. 1995. Comment, in “The Role of Theory in Comparative Politics: A Symposium”. World Polit. 48:1–49.

Rapaport A. 1972. Explanatory power and explanatory appeal of theories. Synthese 10:341–342.

Reiter D. 2001–2002. Why NATO enlargement does not spread democracy. Int. Sec. 26:230–235.

Ricci D. 1984. The Tragedy of Political Science: Politics, Scholarship, and Democracy. New Haven, CT: Yale Univ. Press. 225 pp.

Rosecrance R. 1986. The Rise of the Trading State: Commerce and Conquest in the Modern World. New York: Basic Books. 268 pp.

Rothstein R. L. 1972. Planning, Prediction and Policymaking in Foreign Affairs: Theory and Practice. Boston: Little, Brown. 215 pp.

Rubinstein A. 1990. Moscow’s Third World Strategy. Princeton, NJ: Princeton Univ. Press. 329 pp.

Ruggie J. G. 1983. International regimes, transactions, and change. In International Regimes, ed. S Krasner, pp. 195–232. Ithaca, NY: Cornell Univ. Press. 372 pp.

Ruggie J. G. 1998. What makes the world hang together? Neo-Utilitarianism and the social constructivist challenge. Int. Organ. 52:887–917.

Russett B. 1995. Grasping the Democratic Peace: Principles for a Post-Cold War World. Princeton, NJ: Princeton Univ. Press. 173 pp.

Sambanis N. 2000. Partition as a solution to ethnic war: an empirical critique of the theoretical literature. World Polit. 52(4):437–483.

Schelling T. 1960. The reciprocal fear of surprise attack. In The Strategy of Conflict, ed. T. Schelling, pp. 207–29. Cambridge, MA: Harvard Univ. Press. 309 pp.

Sifry M., Cerf C., eds. 2003. The Iraq War Reader: History, Documents, Opinions. New York: Touchstone. 715 pp.

Siverson R. 2001. A glass half-full? No, but perhaps a glass filling: the contributions of international politics research to policy. PS: Polit. Sci. Politics 33(1):59–63.

Slater J. 1987. Dominos in Central America: Will they fall? Does it matter? Int. Sec. 12(2):105–134.

Slater J. 1993–1994. The domino theory in international politics: the case of Vietnam. Sec. Stud. 3(2):186–124.

Snyder J. L. 1993. Myths of Empire: Domestic Politics and International Ambition. Ithaca, NY: Cornell Univ. Press. 344 pp.

Stedman S. 1997. Spoiler problems in peace processes. Int. Sec. 22(2):5–53.

Stein A. 2000. Counselors, kings, and international relations: from revelation to reason, and still no policy-relevant theory. See Nincic & Lepgold 2000, pp. 50–74.

Steinbruner J. 1974. The Cybernetic Theory of Decision: New Dimensions of Political Analysis. Princeton, NJ: Princeton Univ. Press. 366 pp.

Steinbruner J. 1976. Beyond rational deterrence: the struggle for new conceptions. World Polit. 28(2):223–245.

Stokey E, Zeckhauser R. 1978. A Primer for Policy Analysis. New York: W. W. Norton. 356 pp.

Sundquist J. 1978. Research brokerage: the weak link. See Lynn 1978, pp. 126–144.

Tanter R, Ullman R, eds. 1972. Theory and Policy in International Relations. Princeton, NJ: Princeton Univ. Press. 250 pp.

Tickner J. 2001. Gendering World Politics: Issues and Approaches in the Post-Cold War Era. New York: Columbia Univ. Press. 200 pp.

Toft M. 2004. The Geography of Ethnic Conflict: Identity, Interests, and the Indivisibility of Territory. Princeton, NJ: Princeton Univ. Press. 226 pp.

Trachtenberg M. 1992. History and Strategy. Princeton, NJ: Princeton Univ. Press. 292 pp.

Van Evera S. 1984. The cult of the offensive and the origins of the First World War. Int. Sec. 9(1):58–107.

Van Evera S. 1997. Guide to Methods for Students of Political Science. Ithaca, NY: Cornell Univ. Press. 136 pp.

Viotti P., Kauppi M. 1993. International Relations Theory: Realism, Pluralism, Globalism. New York: Macmillan. 613 pp.

Waever O. 1998. The sociology of a not-so international discipline: American and European developments in international relations. Int. Organ. 52:687–727.

Wallace W. 1994. Between two worlds: think tanks and foreign policy. See Hill & Beshoff 1994, pp. 139–63.

Walt S. M. 1996. Revolution and War. Ithaca, NY: Cornell Univ. Press. 365 pp.

Walt S. M. 1997a. International relations: one world, many theories. For. Policy 110:29–45.

Walt S. M. 1997b. Building up new bogeymen. For. Policy 106:176–90.

Walt S. M. 1997c. The ties that fray: why Europe and America are drifting apart. Natl. Interest 54:3–11.

Walter B. 2002. Committing to Peace: The Successful Settlement of Civil Wars. Princeton, NJ: Princeton Univ. Press. 216 pp.

Waltz K. 1967. The politics of peace. Int. Stud. Q. 11(3):199–211.

Waltz K. 1981. The spread of nuclear weapons: more may be better. Adelphi Pap. 171. London: Int. Inst. Strat. Stud. 32 pp.

Waltz K. N. 1979. Theory of International Politics. New York: Random House. 251 pp.

Waltz K. N. 1997. International politics is not foreign policy. Sec. Stud. 6:54–57.

Weart S. R. 2000. Never at War: Why Democracies Will Not Fight One Another. New Haven, CT: Yale Univ. Press. 432 pp.

Weaver R. K, Stares P. B., eds. 2001. Guidance for Governance: Comparing Alternative Sources of Public Policy Advice. Washington, DC: Brookings Inst. 240 pp.

Weiss C. 1977. Research for policy’s sake: the enlightenment function of social research. Policy Anal. 3:531–545.

Weiss C. 1978. Improving the linkage between social research and public policy. See Lynn 1978, pp. 23–81.

Wendt A. 1999. Social Theory of International Politics. New York: Cambridge Univ. Press. 429 pp.

Wilson E. 2000. How social science can help policymakers: the relevance of theory. See Nincic & Lepgold 2000, pp. 109–128.

Wohlforth W. C. 1993. The Elusive Balance: Power and Perceptions During the ColdWar. Ithaca, NY: Cornell Univ. Press. 317 pp.

Wohlforth W. C. 1994–1995. Realism and the end of the Cold War. Int. Sec. 19(3):91–129.

WohlforthW. C.1999. The stability of a unipolar world. Int. Sec. 24(1):5–41.

Wohlstetter A. 1957. The delicate balance of terror. For. Aff. 37(2):211–234.

Zelikow P. 1994. Foreign policy engineering: from theory to practice and back again. Int. Sec. 18(4):143–171.

Брюс Буэно де Мескита

Анализ внешней политики и модели рационального выбора********

Введение

В настоящее время вопрос изучения внешней политики как процесса рационального выбора претерпевает кардинальные изменения. Меняются и предмет изучения, и его влияние на политические решения. C момента окончания Второй мировой войны во взглядах на внешнюю политику доминировала реалистическая (или неореалистическая) теория, в которой важным элементом анализа является государство. Внутри сообщества, которое занимается вопросами внешней политики с точки зрения рационального выбора, произошел отход от этого направления. Это привело не только к развитию моделей теории игр, которые прямо используются для объяснения проблемы выбора во внешней политике, но и открытию новых идей, которые меняют понимание важнейших проблем внешней политики. В данной работе я рассматриваю соответствующую литературу с точки зрения ее аналитического вклада и ее роли в формировании политических решений. Однако прежде я хочу сделать отступление, чтобы объяснить фундаментальные понятия, которые стоят за моделями рационального выбора.

Что такое модель рационального актора

Хотя взгляд на внешнюю политику с позиции теории рационального актора существует уже несколько десятилетий (работы Рассетта, 1967; Брэмса, 1975; Загара, 1977; Альтфельда и Буэно де Мескита, 1979; Уиттмана, 1979), до сих пор мы сталкиваемся с неправильным пониманием и неуместной критикой этого подхода, что препятствует его глубокому и взвешенному обсуждению. Поэтому я начну с объяснения, чем не является модель рационального актора, прежде чем рассказать, что это такое.

В своей работе, которая в остальном совершенно безупречна, историк Гарольд Дрейк (2002 г.) допускает общие ошибки в понимании модели рационального актора. Он пишет:

«В чистой форме подход рационального актора предполагает, что такая фигура [как Константин] обладает абсолютной свободой действий для достижения целей, которые он или она сформулировал(а) по итогам тщательного рационального анализа, включающего полноценное и объективное изучение всей релевантной информации и альтернатив. В то же время он предполагает, что этот центральный актор имеет такой контроль над аппаратом правительства, что любое принятое решение будет также эффективно после его исполнения. Нет персонала, от которого могло бы все зависеть, нет избирателей, которых нужно было бы успокаивать, нет генералов или губернаторов, которых необходимо было бы задабривать. Возлагая всю ответственность по принятию решений на одну центральную фигуру, которая всегда все держит под контролем и действует только после тщательного анализа всех вариантов, метод рационального актора позволяет ученым игнорировать внешние детали и концентрироваться на основных вопросах» (2002:24).

Карикатуры, подобные дрейковским, выжили благодаря тому, что в большинстве учений о международных отношениях центральное место занимает государство. Поскольку реалисты черпали свои основные идеи из изучения истории европейских монархий в поствестфальский период, они описывали политический процесс, в котором национальный интерес в разумной степени соответствовал поощрению лидерства в достаточно централизованных монархиях, но не соответствовал стимулам в автократических государствах, где фальсифицируются результаты выборов, или в демократических государствах — двух наиболее популярных формах управления государствами в современном мире (Аджемоглу и Робинсон, 2001; Буэно де Мескита и др., 2003). Другими словами, они полагали, что желания монарха могут быть приравнены к национальному интересу, следуя логике известного выражения Людовика XIV: «Государство — это я». Такое допущение, как правило, приводит к умозаключениям, не укладывающимся в рамки наблюдаемых моделей поведения в современной международной политике. Напротив, модели рациональных акторов в политэкономии, которые анализируют ситуацию не только внутри государств, но и между государствами, предлагают такие взгляды на внешнюю политику, которые находят реальное подтверждение во всех типах режимов. Но во многих случаях такое понимание не является логическим следствием, если за основу берется теория, где центральное место отводится государству. Представить доказательства такого утверждения — важнейшая цель данной работы.

С точки зрения сторонников теории рационального выбора любая модель рационального актора предполагает, что акторы (как, например, ответственные за принятие решений) делают выбор, который, как они считают, принесет им наилучшие возможные результаты, исходя из определения их персональных ценностей или предпочтений. В круг интересов таких людей может входить национальный интерес, а может и не входить. Они последовательно (т.е. транзитивно) соединяют альтернативы в отношении и предпочтения или безразличия; они принимают во внимание ограничения, такие как физические преграды (например, географические), и предполагаемые действия других и поступают в соответствии со своими желаниями и убеждениями. Подобные модели, к примеру, изучают прошлые и предполагаемые действия персонала, избирателей, генералов и губернаторов в целях понимания вариантов выбора в международных конфликтах. Такая литература, где главное внимание уделяется проблеме отношений принципала и агента, находится в центре теорий «отвлекающей войны» (Леви, 1989; Рассетт, 1990; Морган и Бикерс, 1992; Смит, 1996; Лидс и Дэвис, 1997) и анализа международных отношений бюрократическими или заинтересованными группами (Эллисон, 1972; Голдстайн и Фриман, 1991), а также имеет большое значение для теории «истинных избирателей», которая оценивает стимулы для лидера в различных институциональных структурах (Буэно де Мескита и др., 2003).

Данная литература о рациональных акторах четко свидетельствует, что лица, ответственные за принятие решений, и даже центральные акторы не обладают полной свободой действий и абсолютным контролем. Они должны определить, какие преграды мешают достижению ими желаемого результата, и скорректировать в соответствии с этим свое поведение. Подчас им приходится отказываться от наиболее предпочтительных целей в пользу второй или третьей по приоритетности цели, которая может быть достигнута. Иногда они вынуждены довольствоваться наименее предпочтительным результатом, несмотря на то что делали рациональный выбор на каждом этапе своего пути. Более того, рациональные акторы не изучают досконально все возможные альтернативы, если затраты на это превышают предельный доход. На самом деле это было бы нерационально, так как они намеренно теряли бы ресурсы в отсутствие разумной надежды на их восстановление.

Принятие рациональности — лишь отправная точка при построении теорий. Условие рациональности определяет взгляд теоретика на то, как люди могут выбирать действия, исходя из своих мотивов или предпочтений, но оно ничего не говорит о содержании таких предпочтений (Загар, 1990; Джекман 1993). Конструктивистские модели больше подходят для определения, как формируются предпочтения. Модели рационального выбора эффективнее в качестве моделей действия. Содержание предполагаемых предпочтений варьируется в зависимости от теории.

Модели международных отношений отличаются друг от друга тем, что они выбирают в качестве конечной цели или набора целей своих акторов. Такими целями могут быть национальная безопасность, федеральная власть, личное имущество, контроль над международными правилами, нормами или политиками, личная власть, выживание в офисе, свобода действий при принятии решений, стремление попасть в рай после смерти или целый ряд других возможностей. Акторами могут быть отдельные граждане, элита, лидеры, государства, неправительственные организации, международные правительственные организации, многонациональные корпорации и многие другие субъекты. Таким образом, допущение рациональности не ограничивает ни изучаемые цели, ни типы акторов, стремящихся к достижению этих целей. Оно только ограничивает выбор действий акторов в зависимости от их желаний и убеждений. И, конечно же, оно не требует, равно как и не отвергает, понятия, что государство является рациональным, унитарным актором.

Поскольку пространство ограниченно, а большая часть растущего количества исследований международных конфликтов с позиции рационального актора опирается на модели теории игр, в данной работе я сосредоточусь на этих моделях. Здесь я выделю два направления:

1) исследования теорий игр, в которых государства считаются рациональными, унитарными акторами;

2) исследования, которые заглядывают внутрь государства и анализируют рациональные выборы через призму внутренней политики.

Моделирование принятия решения о войне:
самая опасная внешняя политика

Упрощенно рассуждая, мы можем размышлять о войне, исходя из положения государств в двух аналитических контекстах. Мы можем исследовать начало, разрастание и завершение споров с позиции модели войны на истощение или с точки зрения моделей, которые определяют войну и мир как варианты выбора в рискованной лотерее. В случае войны на истощение предмет спора часто невозможно поделить. В соперничестве, при котором победителю достается все, либо одна сторона сходит с дистанции в самом начале, либо противники сталкиваются с проблемой сродни аукциону, в котором цена постоянно повышается. Вы перестанете поднимать ставки, если при каждом предложении вы несете необратимые издержки? Ответ, разумеется, заключается в том, что вы будете поднимать цену до тех пор, пока ожидаемая выгода превышает или равна предельному ожидаемому убытку. Естественно, результатом этого может стать война, которая будет продолжаться, пока не иссякнут ресурсы одной или другой стороны.

Такие модели предлагают один способ оценки сдерживания конфликта как варианта политического выбора. Если, к примеру, предполагаемые затраты на нападение превышают ожидаемые выгоды, то потенциальную воюющую сторону можно удержать от нападения. Таким образом, проблемы сдерживания, по сути, являются проблемами, связанными с неопределенностью. Если бы цена, которую стороны готовы заплатить, была известна заранее, то потенциальное противоборство закончилось бы немедленно. Проблема сдерживания заключается в том, чтобы определить цену, при которой потенциальную воюющую сторону можно было бы уговорить отступить назад вместо того, чтобы нападать или усугублять конфликт.

Шеллинг (1960 г.) подходит к изучению этих вопросов с позиции рационального актора, и многие из его взглядов помогли сформулировать политику сдерживания, которой следовала Америка в период холодной войны. Пауэлл (1990 г.) идет дальше Шеллинга в анализе и выделяет принцип, согласно которому сдерживание, вероятнее всего, будет эффективным, поэтому, когда «есть чем рисковать», т.е. риск ошибки достаточно велик, то выбор в пользу мирного сосуществования представляется более привлекательным по сравнению с последствиями нагнетания конфликта. Даунс и Роки (1990 г., 1995 г.) демонстрируют преимущества и важность неопределенности как в формировании, так и в сдерживании гонки вооружений и международных споров, возникающих при переговорах.

Загар и Килгор (2000 г.) далее расширили наше понимание вопросов сдерживания, пояснив, что эффективное сдерживание требует не только наличия достаточных возможностей причинения недопустимого ущерба в ответ на начало военных действий, но и достаточной воли сделать так, чтобы угрозы мести выглядели правдоподобно. В своих работах они подчеркивают, что сдерживающая угроза, чтобы быть правдоподобной, должна как минимум быть идеальной под-игрой, т.е. сдерживающая позиция должна быть (восприниматься) наилучшим ответом на предполагаемые действия других акторов с любой точки игры (стратегическое взаимодействие) и далее. Выводы из этого базового понятия о теории некооперативных игр помогли решить многие дилеммы, присутствовавшие в раннем исследовании сдерживания конфликта, которое основывалось на использовании Шеллингом «игры в труса». Понятие идеальной под-игры исключает стратегии, полагающие на неправдоподобные угрозы, например, ответные масштабные ядерные удары, которые означают национальное самоубийство. Оно признает, что лица, ответственные за принятие решений, не только оценивают возможности противника причинить недопустимый ущерб, но и то, входит ли это в интересы противника, учитывая, что в будущем он может столкнуться с необходимостью действовать.

Модели лотереи «война или снижение конфликта»

В моделях лотереи «война или снижение конфликта» у сторон есть шанс на победу и поражение, и такая схема больше напоминает подход Загара и Килгора к сдерживанию конфликта. В разновидностях, которые включают постоянное ведение переговоров, мнения о таких шансах предположительно меняются изнутри вследствие уроков, полученных на поле битвы (Гартнер, 1997; Вагнер, 2000; Смит и Стэм, 2004), и точно так же меняется диапазон допустимых договоренностей (Уиттман, 1979). Эта цепочка рассуждений, которая приобретает все бóльшую известность среди тех, кто изучает внешнюю политику через призму теории о рациональном акторе, интегрирует конфликт в подход к войне, основанный на ведении переговоров. В ранних моделях «лотереи» понималось, что ведение переговоров прекращается с началом военных действий, по завершении которых победитель получает все. Поскольку лишь малое количество войн заканчивалось безоговорочной капитуляцией, этот новый взгляд, продвигаемый Вагнером (2000 г.), обещает дать более глубокое понимание, как наиболее эффективно можно использовать конфликтную ситуацию, чтобы содействовать разрешению споров при помощи переговоров.

Теория лотереи начинается с простого наблюдения, а именно что до начала военных действий существует определенный набор возможных договоренностей, которые выгодны всем сторонам по сравнению с ожидаемой ценой войны. Трудности возникают с правильным определением приемлемой для противника цены, чтобы сделать оптимальное предложение и избежать столкновения. До применения теории некооперативных игр к проблемам войны и мира часто предполагалось, что рамок договоренностей — в пределах колебания приемлемой для противника цены — в состоянии войны не существует. Признание, что рамки договоренностей возможны и что они могут изменяться в зависимости от того, что происходит на поле сражения, повышает вероятность более эффективного моделирования конфликтной политики в целях выделения наиболее осуществимых решений.

Несмотря на существование вероятности достижения соглашения путем переговоров, немногие споры все же перетекают в войны. Это приводит в замешательство, равно как приводят в замешательство забастовки рабочих или судебные иски. Конечно, с точки зрения благополучия государства-нации, под которым я понимаю благополучие большинства граждан, война, как и забастовки и судебные разбирательства, всегда апостериори неэффективна. То есть, зная, к чему приведет война, должен был существовать заранее благоприятный результат по закону Парето — результат, который хотя бы помог избежать для каждой из сторон издержек, связанных с ведением и разрешением войны.

По утверждению Джеймса Фирона (1995 г.), война, с точки зрения государств, на рациональной основе может возникнуть только при существовании как минимум одного из следующих трех условий: асимметрия информации, проблема обязательства или спор из-за неделимого товара.

Асимметрия информации (т.е. неполная и/или неточная информация — А и В, или оба не знают историю предыдущих действий, совершенных противником, и/или не знают, какую цену их противник или они сами присваивают альтернативным результатам) может означать, что одна из сторон или обе стороны неправильно рассчитали диапазон возможных договоренностей, в результате чего делаются предложения, которые скорее приведут к войне, нежели к соглашению. Действительно, асимметричная информация сообщает лидерам стимул к тому, чтобы дать неверное представление о своих возможностях для ведения войны и/или о своих целях и, тем самым, получить больше. По ходу действий они могут увеличить свои шансы на то, чтобы путем переговоров извлечь больше выгоды, но они также могут увеличить и риск войны и в конечном итоге получить меньше, а потерять больше. Некоторые считают, что асимметричная информация вносит такой важный вклад в угрозу возникновения войны, что иногда даже говорят, что все другие объяснения рационалистов представляют лишь отдельные варианты этого условия, — а именно того, что война, согласно незабвенной фразе Гатцке (1999 г.), кроется в параметре ошибки.

Буэно де Мескита и Лалман (1992 г.) и Слантчев (2003 г.) в более общих условиях предлагают модели, в которых война может возникать, в отсутствие неопределенности с информацией, из-за проблем с обязательствами сторон. Такого рода проблемы возникают, когда та или другая сторона не может доверять заявлениям конкурента, потому что у того есть соблазн нарушить свои обещания. Неделимость означает, что в результате противостояния победитель обязательно получает все. В таких обстоятельствах нет места для компромисса, поэтому конфликт может перерасти в войну на истощение. Гражданские войны и другие конфликты из-за притязания на право управлять какой-либо территорией иногда являются неделимыми по своему характеру. Естественно, если не существует способа компенсировать актору эту потерю, то при такой проблеме нет возможностей для договоренности. Одна сторона выигрывает, другая проигрывает. Источником проблем с обязательствами или неопределенностью может стать нетерпеливость, когда предполагаемые будущие выгоды от агрессивного поведения настолько велики, что ради этого стоит потерпеть кратковременные издержки войны (Пауэлл, 1993, 1999). Пока что остается открытым вопрос о том, является ли такое допущение нетерпеливости или занижаемая стоимость предполагаемых будущих затрат уникальным рациональным фактором, который может привести к войне, или же это особый случай асимметричной информации или проблем с обязательствами.

Идея, что война не может возникнуть между государствами, если не действует хотя бы одно из условий рационалистической теории, сужает диапазон патологий, которые мы, исследователи, должны искать, чтобы понимать решения, принимаемые во внешней политике. Это помогает указать путь лицам, определяющим политический курс, которые стремятся уменьшить угрозу войны. Поскольку данные условия в совокупности являются необходимыми, устранение всех из них до последнего исключает вероятность войны. Конечно, легче сказать, чем сделать, так как эти условия часто отражают фундаментальные политические интересы. Эти объяснения с рационалистических позиций контрастируют с более почитаемыми теориями, например, о том, что баланс сил (Гулик, 1955; Моргентау, 1978; Уолц, 1979) или дисбаланс сил (Органски, 1958) способствуют миру и стабильности. В той степени, в которой соотношение сил всем известно, и все знают, что это известно (до бесконечности, так что соотношение сил становится общеизвестным в понятиях теории игр), уровень баланса или дисбаланса не должен определять вероятность мира или войны. Скорее, он должен иметь значение при определении диапазона возможностей для договоренности.

Если противоположные стороны конфликта знают свои шансы на победу (предположительно то, что диктует соотношение сил и что положено на алтарь войны), они должны путем переговоров найти решение, которое как минимум будет равносильно, а возможно, даже лучше для каждой из них, чем если бы они добились этого путем войны. К примеру, они могут договориться об урегулировании конфликта на тех же условиях, какие бы они получили после окончания войны с учетом соотношения сил между ними, чтобы избежать издержек на войну. Именно это означает утверждение, что война апостериори неэффективна.

В утверждении, что война всегда апостериори неэффективна, скрыта следующая идея: благополучие граждан — обычно называется «национальный интерес» — равно благополучию (или по крайней мере тесно связано с ним) тех, кто принимает решения о войне и мире. Невозможно утверждать, что война всегда апостериори эффективна или что рационалистические факторы не важны, но можно предположить, что источник неопределенности или проблем с обязательствами может иметь весьма далекое отношение к решениям о войне и мире, когда такие решения не связаны с национальным интересом (Маоз, 1990; Геманс, 2000; Кьоцца и Геманс, 2003, 2004). Источники неопределенности, неделимости, нетерпеливости или проблем с обязательствами могут лежать в отсутствии связи между интересами лидеров и тех, от чьего имени они выступают (Буэно де Мескита и Сиверсон, 1995; Вернер, 1996). Лидеры, как хорошо известно из моделей поведения принципал–агент, могут сознательно принимать решения, которые навредят национальному благополучию, но улучшат их собственное положение. В качестве примера можно привести решение Сталина устроить чистку в своей военной верхушке или решение Джона Кеннеди рискнуть ядерной войной из-за советских ракет на Кубе вместо того, чтобы получить импичмент за бездействие, — несмотря на то, что он знал: ракеты не изменят существенным образом стратегического соотношения сил между Соединенными Штатами и СССР (Кеннеди, 1969; Эллисон, 1972).

Реалистические модели и соотношение сил

В работе Фея и Рэмзи (2007 г.) рассматривается известное и разделяемое многими понятие о соотношении сил и войне. Джеффри Блэйни (1988 г.) и другие реалисты утверждают, что война — следствие того, что можно определить как взаимный оптимизм. То есть противоборствующие стороны в условиях неопределенности переоценивают свои индивидуальные шансы на победу таким образом, что сумма субъективных вероятностей победы для них составит более 1. Фей и Рэмзи показывают, что, даже если лица, ответственные за принятие решений, обрабатывают информацию неэффективно, невозможно поддерживать войну как часть (байесовского совершенного) равновесия на основании их взаимного оптимизма. Такой результат возможен, только если акторы изначально исходят из различных первоначальных представлений о возможностях друг друга, игнорируя все предыдущие действия, иллюстрирующие такие представления, даже когда необходимость сигнализировать о достоверной информации находится в интересах акторов или они не могут этого избежать.

Ниоу и др. (1989; также Ниоу и Ордешук, 1990, 1991) предлагают модели теории игр, которые показывают, что бесконечно большое количество вариантов распределения сил свидетельствует о выживаемости государств, и поднимают вопросы о том, что выбор во внешней политике зависит от соотношения сил с противником. Их версия кооперативной игры, выдвинутая в 1989 г., содержит четыре утверждения, которые следуют из неореалистической логики:

1) существенно важные государства, т.е. те, которые способны превратить хотя бы одну проигрышную коалицию в выигрышную, никогда не перестанут существовать;

2) важные государства никогда не становятся неважными;

3) неважные государства никогда не становятся важными;

4) неважные государства вытесняются из международной системы.

В версии 1989 г. система, согласно теории международной политики Уолтца (1979 г.), является самодостаточной. В более поздних моделях (1990, 1991 гг.) Ниоу и Ордешук разработали некооперативные версии этой теории, но все равно в большей степени придерживались идей Уолца. В некооперативных версиях происходит незначительное изменение результатов. В частности, они приходят к выводу, что при наличии неизменных стратегий важные государства не вытесняются, а неважные государства могут вытесняться.

Первое, основанное на неореалистической теории утверждение было опровергнуто исчезновением Советского Союза и Австро-Венгрии. Второе утверждение было дискредитировано падением влияния Испании, Нидерландов, Португалии и бесчисленного количества других, некогда существенно важных государств, которые, вероятно, уже не соответствуют этому условию. Подъем Соединенных Штатов и Японии во второй половине XIX и начале XX в. противоречит третьему утверждению, а четвертое утверждение идет вразрез с существованием обширных пространств в современном мире.

Ким и Морроу (1992 г.) и Пауэлл (1996 г.) далее демонстрируют, что ни равенство, ни превосходство в силах не является необходимым или достаточным условием для возникновения войны и может даже не повлиять на вероятность ее возникновения. Уиттман (1979 г.) показывает, что, поскольку цена урегулирования конфликта сторонами меняется в зависимости от ситуации на поле боя, установление значительного военного преимущества не упрощает разрешение конфликта, пока требования зависят от ожиданий относительно вероятности победы (или поражения). Действительно, Даунс и Роки (1994 г.) показывают, как высокая вероятность поражения может подтолкнуть отдельных лидеров пойти на риск в войне, который был бы не обоснован с позиции центральной роли государства и соотношения сил. Буэно де Мескита и Лалман (1992 г.) выделяют специальные условия, основывающиеся на внутренних политических трудностях, при которых неожиданно слабые государства (или слабые акторы, такие как террористические группировки) с большей вероятностью могут рационально начать применять насилие в отношении более сильных соперников, что противоречит стандартным принципам соотношения сил.

Пауэлл (1991, 1993 гг.) рассматривает понятие о том, что важнейшей составляющей международных отношений является различие между относительной и абсолютной выгодой. Кроме того, он говорит, что в условиях анархии война — естественное состояние и что войну можно предотвратить только путем согласованных усилий по достижению равновесия, одновременно учитывая, что предпочтительнее в случае конфликта: военное нападение или защита. В своей модели 1993 г. он изображает мир с двумя акторами, на месте которых можно представить два государства или два противоположных международных устройства. Два государства или актора выбирают политику, призванную определить, сколько потратить на вооружение, а сколько оставить на расходы на потребление. Пауэлл демонстрирует, что существует уникальное Парето-доминирующее равновесие, при котором превалирует мир, на вооружение тратятся минимальные деньги, а бóльшая часть ресурсов остается на потребление. Он показывает, как меняется состояние этого равновесия в зависимости от того, принимают акторы риск или отвергают его, а также когда изменяется баланс защиты и нападения.

В своем анализе Пауэлл подвергает сомнению общепринятый взгляд на внешнюю политику. Вместо того чтобы при распределении ресурсов отдавать предпочтение поддержанию безопасности в условиях повсеместной угрозы войны, большая часть ресурсов в ситуации равновесия идет на гражданские нужды, — что на самом деле и происходит в реальном мире. Интеллектуальная сила анализа Пауэлла ставит под вопрос способность «государствоцентрических» исследовательских построений исчерпывающим образом описывать основные черты стратегического взаимодействия в международных отношениях. Он также подвергает сомнению структурную критику так называемых редукционистских подходов, которые анализируют индивидуальное поведение и внутренние институциональные образования государства. Кто-то может отрицать важность логической связи, заявляя, что это препятствует творчеству (Уолт, 1999), но, как свидетельствуют исследования Пауэлла и других ученых, поступать так — значит подвергаться риску строить политику на основании прихоти или личных пристрастий, а не логики ситуации, по которой должны приниматься решения о жизни и смерти.

Политическая экономия конфликта:
модели, направленные внутрь государства

Выделение государству роли центрального актора в международной политике привело к появлению мнения: то, что происходит внутри государств, имеет мало последствий для понимания того, что происходит между государствами. Хотя всегда существовали те, кто возражал против таких заявлений, мнение, что государство — центральный актор на международной арене, настолько прочное, что даже в английском языке нет общего слова или фразы для описания международных отношений без введения термина «государство» как ключевого элемента анализа. На самом деле это применимо и к языкам, которые довольно сильно отличаются друг от друга: китайскому, французскому, немецкому, японскому и урду. Однако наделять государство человеческими качествами можно только на словах. Ведь государства не формируют политику — это делают люди. У государств нет убеждений и предпочтений, но убеждения и предпочтения есть у людей.

Стратегические модели политической экономии оценивают выбор политики как поведение в установившемся режиме, вызванное внутренними политическими интересами и внутренними институциональными структурами, и часто рассматривают выбор способа взаимодействия во внешней политике как стимул, сравнимый с мотивациями национальных лидеров сохранить личный контроль над политической властью. Внутренние институциональные структуры — такие, как всеохватность или исключительность власти, степень, в которой действия правительства подотчетны и прозрачны (или персоналистичны и туманны и т.д.), — помогают сформировать внутреннее и международное взаимодействие между лидерами, элитами и обычными гражданами и приводят к появлению внутренних и внешних стратегий, которые образуют каркас международного поведения. В рамках многих из этих моделей лидеры пытаются всеми силами сохранить свои позиции на местах вместо того, чтобы попытаться максимально повысить национальную безопасность, национальное благосостояние и коллективное понятие национального интереса (Буэно де Мескита и Лалман, 1992; Фирон, 1994; Вернер, 1996; Смит, 1998; Буэно де Мескита и др., 1999, 2003; Шультц, 2001(а)).

Если переключить внимание с государств на национальных политических лидеров, то становится очевидным, что основополагающие политические решения — даже решения о войне и мире — могут приниматься без учета благосостояния граждан или национального интереса. Достаточно вспомнить правящую хунту в Мьянме, северокорейского вождя Ким Чен Ира или уже ушедшего президента Заира Мобуту Сесе Секо, чтобы признать: многие лидеры находятся у власти ради достижения собственных выгод в ущерб благополучию своих подданных. Столько народов было доведено до нищеты своими лидерами, что трудно себе представить, как можно и дальше верить в рассказы, что национальный интерес диктует даже самые важные решения во внешней политике.

Джеймс Морроу (1991 г.), пожалуй, первым предложил официальную модель, которая связала основополагающие решения во внешней политике (касательно соглашений о контроле над вооружением между США и Советским Союзом) с внутренними условиями (инфляция и безработица). Буэно де Мескита и Лалман (1992 г.) предложили первоначальную общую модель международного конфликта, в которой раскрывалась роль внутренней политики в международных отношениях. Они предложили два варианта так называемой международной интерактивной игры (МИИ). Одна из них, Realpolitik, призвана вобрать в себя основные черты неореалистического учения. Другая версия, внутренний вариант, предварительно и просто допускает возможность, что национальные цели во внешней политике формируются внутренним политическим процессом (не указывая, каким именно), который учитывает международные условия, но в то же время подчиняется внутреннему давлению и зависит от внутренних политических издержек. Позднее Буэно де Мескита и другие ученые разработали теорию «истинных избирателей», которая объясняла взаимодействие между внутренней политикой, внутренними институтами власти и международной политикой (Буэно де Мескита и др., 1999, 2003; Буэно де Мескита и Смит, 2008). Эта теория внесла распределение ресурсов и политические решения, в том числе решения о войне и мире, внутрь модели внутригосударственных институциональных ограничений. Модели цены поддержки населением Фирона (1994 г.) и Смита (1998 г.), о которых будет рассказано в следующем разделе, впоследствии обогатили идею о том, что внутренняя политика формирует даже самые убедительные стратегии во внешней политике.

Политическая экономия типа режима

Значительная часть исследований в области политической экономии сформировалась вокруг идеи о том, что внутренняя политика влияет на внешнюю политику даже в основополагающих вопросах. В большинстве работ на эту тему основное внимание уделяется различию между демократическими и недемократическими органами власти. Частично это связано с эмпирическими открытиями, которые в совокупности сформировали теорию демократического мира, а частично — с естественным ростом уроков, извлеченных из структурных реалистических исследований.

Гаубатц (1999 г.) и Смит (2004 г.) показывают, что выбор демократическими лидерами времени для войны тесно связан с избирательным циклом и избирательными правилами, что позволяет по-особому взглянуть на связь между внешнеполитическими авантюрами и эффектом мобилизации под знаменем. Поскольку сроки начала войны могут ускоряться или откладываться годами, а проблемы могут обостряться и стихать за это время, сложно представить, как структура системы может определять фундаментальное решение о вступлении или невступлении в борьбу.

Фирон (1994 г.) полагает, что демократические лидеры в большей степени, чем автократы, сдержанны в том, чтобы действовать в соответствии с озвученными ими угрозами, потому что, если противник не отступит, они могут понести внутренние репутационные убытки. В соответствии с этой моделью, когда демократические правительства угрожают войной, то целевая аудитория должна больше доверять таким угрозам, нежели если бы они исходили от автократических государств, потому что там репутационные издержки более низкие. Причина очевидна. Существуют издержки, связанные с вступлением в войну. Но, особенно в демократических государствах, есть еще и внутренние политические издержки за выступление с угрозой навести желаемый порядок и последующее бездействие по исполнению этой угрозы. Таким образом, когда в конфликте участвует демократ, развитие конфликтов, которые могут вести к применению насилия, должно отличаться от тех случаев, когда все стороны недемократические. Это приводит к интересным последствиям в плане выбора. Угрозы со стороны демократов должны увеличивать вероятность, что противники отступят, а если противник не собирается отступать, то со стороны столкнувшегося с этим демократа должны последовать скорее предложения о переговорах, нежели угрозы. Но если ошибочно полагается, что враг отступит, то демократы с большей вероятностью исполнят свои угрозы, нежели автократы, по причине репутационных издержек, связанных с отсутствием соответствующих действий.

Концепция Фирона (1994 г.) о репутационных издержках оказывает значимое влияние на то, что ученые думают о принятии решений по конфликтным ситуациям в различных режимах, но, как и в любой модели, она допускает несколько важных упрощающих предположений. В частности, модель предполагает: факт, что репутационные издержки выше в демократических государствах, чем в автократических, объясняется интерпретацией, а не тем, что это имманентно присуще внутренним институтам. Смит (1998 г.) эндогенизирует репутационные издержки и выводит большее количество нюансов, перечисляя условия, при которых репутационные издержки помогают подтолкнуть демократов к войне или, наоборот, отвести от нее. Слантчев (2006 г.) далее развивает моделирование репутационных издержек, делая их эндогенными и фокусируясь на обсуждении, насколько угроза таких издержек правдоподобна в модели Фирона (1994 г.).

Шультц (2001 г. (а)) идет дальше в развитии идей о репутационных издержках и строит модель, в которой в одном государстве существует два внутренних актора: исполняющее свои обязанности правительство и легитимная оппозиция. Он показывает, что наличие законной внутренней политической оппозиции (свойство, присущее демократии) существенно ограничивает и сужает возможности для внешнеполитических авантюр со стороны демократических лидеров, чего нельзя сказать о недемократических государствах. Это должно привести к иному, возможно, дополнительному влиянию на выбор демократов против использования конфликтных сценариевх, помимо того, о чем говорится в теории Фирона о репутационных издержках.

Буэно де Мескита и различные соавторы (1995, 1999, 2003) разрабатывают двухуровневую теорию об «истинных избирателях» в институциональных структурах. Они определяют «истинных избирателей» как группу людей, которые имеют официальное влияние на выбор лидеров, и, что гораздо важнее, имеют возможность стать членами выигрышной коалиции. Выигрышная коалиция — второй институциональный уровень — состоит из людей, чья поддержка жизненно необходима, чтобы действующий лидер остался у власти. Теория об «истинных избирателях» показывает, как изменения в количестве «истинных избирателей» и выигрышной коалиции в государстве помогают объяснить такое явление, выведенное из эмпирических закономерностей, как демократический мир, а также объясняют готовность демократий вести войны в целях империалистической или колониальной экспансии или готовность демократий свергать внешних конкурентов чаще, чем это делают недемократические стороны. Настоящая теория выявляет другие факторы, влияющие на выбор, которые дополняют факторы, выведенные Шультцем (2001 г. (а), 2001 г. (b)) и Фироном. В частности, теория об «истинных избирателях» поддерживает идеи о том, что демократии очень тщательно относятся к выбору конфликтов, в которые они готовы вступить, требуя практически стопроцентной вероятности победы, прежде чем нагнетать обстановку до войны.

Нигде та роль, которую играют внутренние политические институты, не была такой значимой, как в исследовании влияния подобных институтов на войну и мир. Если и есть область, где можно было бы с уверенностью заявить, что политическая экономия международного конфликта заняла центральное место в обсуждениях политического курса, то это область эмпирических закономерностей, которые в совокупности именуются демократическим миром. И теперь я перехожу к анализу демократического мира.

Демократический мир

Теории унитарного рационального актора, в которых центральное место отводится государству, не дают объяснения, пожалуй, самому важному эмпирическому открытию в исследовании международных отношений за несколько последних десятилетий (Леви, 1988) — широко признанному наблюдению, что демократии стремятся не воевать друг с другом, хотя они не особенно охотно воюют и с автократическими режимами.

Заглядывая внутрь государств и изучая их внутреннюю политику и поведение, обусловленное действующими институтами, теория политической экономии дает объяснение демократическому миру и эмпирическим закономерностям и в то же время делает предостережение тем, кто слишком легко приходит к выводам, что если две демократические страны стремятся к мирному взаимодействию, то из этого следует, что у них есть мощный, обязательный стимул, чтобы продвигать демократические реформы по всему миру (Буэно де Мескита и Даунс, 2006).

Демократические лидеры не могут позволить себе следовать чересчур рискованным внешним курсом, потому что их избиратели в первую очередь оценивают, насколько эффективно они выполняют свою работу, заключающуюся в обеспечении общественных благ, включая преимущества внешней политики (Лейк, 1992; Лейк и Баум, 2001; Буэно де Мескита и др., 2003). Поражение в войне всегда дорого обходится обществу и демократическим лидерам (Буэно де Мескита и Сиверсон, 1995; Вернер, 1996; Шультц, 2001 (а), 2001 (b); Кьоцца и Геманс, 2004). Принимая во внимание политическую цену поражения, демократы готовы ввязываться в войну, только если они с самого начала верят в то, что их шансы на победу высоки или когда все усилия прийти к соглашению путем переговоров (как в период 1938–1939 гг.) провалились (Пауэлл, 1996, 1999; Буэно де Мескита и др., 1999, 2003).

В автократических государствах, напротив, основные внутренние сторонники не удерживают и не свергают своих лидеров из-за того, что они делают в сфере публичной политики. Скорее, лидеры оцениваются по способности обеспечивать частные блага членам своей выигрышной коалиции, своего клана. Поражение в войне часто стоит автократам дешевле с политической точки зрения, чем демократам. Редко автократов свергают или устраняют (хотя они могут быть отправлены в ссылку) даже после поражения в войне. Демократические победители представляют самый большой риск для автократов. Для автократа победа в войне (особенно против недемократических стран), на которую были потрачены деньги, что могли бы пойти на взятки членам клана, создает угрозу власти, потому что члены клана не обязаны сохранять верность, если будут лишены частных вознаграждений. Скорее автократ будет низвергнут или устранен недовольными внутренними покровителями за неспособность расплатиться с ведущими военными офицерами или бюрократами, нежели с внешними победившими силами в случае военного поражения. Поэтому автократы не тратят столько остаточных ресурсов на победу в войне, как демократы. Точно так же они не стремятся к урегулированию своих конфликтов путем переговоров. Совсем наоборот, чтобы остаться на своем посту, автократы должны достаточно платить своим основным сторонникам, чтобы те не предали их.

Для автократов дополнительные деньги, которые тратятся на усилия, чтобы победить, — это деньги, которые лучше было бы потратить на покупку верности членов клана. Для демократов экономия в целях подкупа покровителей далеко не так выгодна с политической точки зрения, как трата денег на обеспечение успеха политического курса, включая победу в войне (Буэно де Мескита и др., 2003, 2004; Кьоцца и Геманс, 2004; Морроу и др., 2006).

Поскольку демократы тщательно выбирают обстоятельства, в которых они готовы воевать, они практически всегда побеждают в инициируемых ими войнах. Действительно, как показывают исследования, за последние два века демократии выигрывали в 93% войн, которые они начинали, а автократии только в 60% (Рейтер и Стэм, 2002). C поправкой на небольшое преимущество, получаемое при нанесении удара первыми, автократические государства в основном имели равные шансы на победу, когда они сами начинали войну, тогда как победа демократов практически всегда была гарантирована. Однако, если разногласия существуют между двумя демократиями, война маловероятна. Каждый демократический лидер имеет схожие, обусловленные институциональным устройством стимулы (Минтц и Нехемия, 1993), включая стимул к тому, чтобы прилагать большие усилия в случае, если произошла война (Буэно де Мескита и др., 1999, 2003). Каждый демократ должен гарантировать успех проводимого политического курса, чтобы его избиратели оставили его во власти. Каждый демократ должен априори верить, что вероятность победы в войне практически стопроцентная. Вероятность ситуации, в которой лидеры двух конкурирующих демократий уверены, что их перспективы на победу в одном и том же конфликте в одно и то же время почти стопроцентны (Фей и Рэмзи, 2007), равна нулю. Когда демократы не уверены в почти стопроцентной победе, они предпочитают войне переговоры, тем самым сокращая возможные убытки и снижая риск быть свергнутыми. Таким образом, лидеры двух демократий вряд ли найдут обстоятельства, которые подходят для вступления в войну, нежели для ведения переговоров друг с другом. Автократы теоретически не сталкиваются с такими ограничениями, за исключением случая, когда с самого начала автократ думает, что поражение означает свержение победителем — крайне нестандартное обстоятельство, особенно если противник не представляет демократическое правительство.

В понятиях демократического мира, с позиции политической экономии, демократические лидеры не имеют более развитого чувства гражданского долга, их действия не формируются высшими социальными нормами или ценностями (Маоз и Рассетт, 1993), они по своей природе ничуть не лучше в ведении войны, чем другие типы политических лидеров (Морган и Кэмпбелл, 1991). Таким образом, теория «истинных избирателей» помогает нам объяснить не только кажущееся согласованное мирное поведение демократий, но и такие менее привлекательные характеристики, как готовность демократий вступать в войны в целях колониальной или империалистической экспансии и даже готовность более сильной демократии запугивать более слабую демократию, чтобы та уступила ее требованиям вместо того, чтобы заплатить цену ответного удара. Так, именно на достижение этой цели было направлено вмешательство Соединенных Штатов в дела Доминиканской Республики в 1965 г., когда был свергнут избранный демократическим путем лидер Хуан Бош, а доминиканские военные были не в состоянии дать достойный отпор. Решения демократов определяются желанием остаться у власти и зависимостью от избирателей, поэтому они очень тщательно оценивают возможности эскалации конфликта. Аналогичным образом предполагается, что мотивации автократов не отличаются от мотиваций демократов. Просто перед ними стоят другие институциональные ограничения и стимулы (Минтц и Нехемия, 1993). Подходы к изучению международных отношений, ставящие в центр государство, просто не имеют основы для объяснения вышеописанной модели поведения, но исторический, индивидуальный и статистический анализ подтверждает только что сделанные выводы.

Эти исследования связывают политические решения о войне и мире с теоретической базой, которая помещает международную политику прямо внутрь логики внутренней политики, одновременно выдвигая предположения, которые подтверждают одни гипотезы на уровне системы и отвергают другие. Они подходят к решению проблемы с разными моделями, но остаются в рамках общей схемы политической экономии, которая разделяет убеждение, что политические решения являются стратегическими, учитывают ожидаемую ответную реакцию как со стороны внешних, так и внутренних противников и сторонников и призваны максимально улучшить благополучие лидера (не государства). Каждое из них приходит к некоторым выводам, которые не могут быть верными с точки зрения теорий о международной политике, рассматривающих государство как единое целое. Каждое из них собрало эмпирические доказательства в поддержку тех предположений, которые не могут оставаться в силе, если системно-структурные теории верны. Каждое из них соединяет границы, которые раньше отделяли анализ международной политики от исследований сравнительной политологии (Вернер и др., 2003), тем самым подчеркивая возможность более интегрированной теории политики.

Иностранная помощь, военное вмешательство и государственное строительство

Внешнеполитическая арена, на которой, по утверждению многих, Соединенные Штаты ведут себя не так, как другие государства, — это сфера внешней экономической помощи. Можно часто услышать заявления, что, к примеру, богатые европейские страны, особенно скандинавские, оказывают внешнюю помощь из своих альтруистических побуждений. Они стремятся помогать самым бедным слоям населения, проживающим в заброшенных странах мира (Ламсдейн, 1993, Ноэль и Терьен, 1995). Соединенные Штаты, напротив, как считается из циничных побуждений, вкладывают деньги во внешнюю помощь в целях повышения национальной безопасности и уделяют лишь ограниченное внимание гуманитарной помощи. Однако значительные доказательства и аналитическое моделирование поставили под сомнение такую точку зрения (Шредер и др., 1998; Хук и Чжан, 1998; Буэно де Мескита и Смит, 2007).

Существует согласованное мнение: внешняя помощь показала свою относительную неэффективность в содействии экономическому росту, повышению уровня образования, здравоохранения, улучшению инфраструктуры или в достижении целого ряда других результатов, которые предположительно были целью экономической помощи. Ведутся жаркие споры между теми, кто полагает, что проблема заключается в недостаточном количестве денег, которые тратятся на помощь бедным (Сакс, 2005), и теми, кто считает, что деньги тратятся нецелесообразно, так как получающие их правительства часто используют их в коррупционных целях (Истерли, 2002, 2006). Существует еще третья точка зрения, которая основывается на подходе к внешней помощи с позиции политической экономии. Она заключается в том, что спонсирующие правительства не настолько наивны, чтобы не понимать, что большая часть их государственной помощи будет направлена на частные цели элит государств-получателей. Эта теория доказывает, что внешняя помощь эффективно используется для достижения определенных целей, а именно обмена денег на политические уступки принимающих их правительств (Буэно де Мескита и Смит, 2007).

Принимая во внимание эту теорию обмена помощи на политические сделки, мы можем понять, почему, к примеру, Соединенные Штаты оказывают такую большую финансовую поддержку нелиберальным режимам. Лидеры таких режимов опираются на мелкие коалиции, которые сохраняют верность действующему лидеру в обмен на частные вознаграждения. Внешняя помощь дает деньги на такие частные вознаграждения. Ее предоставляют богатые демократические государства, чьи лидеры с большей вероятностью сохранят за собой власть, если получат политические уступки от иностранных держав. Автократы с большей легкостью раздают такие уступки, чем демократы, поэтому автократы выгодны в качестве получателей внешней помощи. Как выясняется, даже скандинавские страны непропорционально предоставляют помощь мелким коалициям, небольшим диктаторским государствам и, по всей видимости, получают взамен торговые уступки. Таким образом, получается, что американская внешняя помощь во многом напоминает внешнюю помощь, которую оказывают другие благополучные государства. В каждом случае они стремятся получить политические уступки по минимально возможной цене (в этом, возможно, заключается причина того, почему на внешнюю помощь приходится так мало денег). Наиболее вероятными получателями помощи становятся бедные автократические государства, которые могут предложить взамен ценные политические уступки. Получение помощи подчиняется следующей зависимости: чем дороже политическая уступка, тем богаче получатель, и чем больше коалиция, на которую опирается получатель, тем больше общей помощи он получает. Таким образом, такие страны, как Египет, который предоставил важную политическую уступку — мир с Израилем, получают много помощи, тогда как страны с менее ценными политическими уступками в арсенале (что применимо сегодня к большей части Африки) получают гораздо меньше помощи от США, Японии, скандинавских стран и других спонсоров.

Хотя многие выражают недовольство американским подходом к внешней помощи, важно признать факт, что этот подход представляет собой стратегию достижения равновесия. Это означает, что лицам, принимающим решения в американской внешней политике, не нужно искать другое основание для предоставления помощи, равно как и правительствам, которые принимают помощь от Соединенных Штатов (или других демократических государств). Четыре группы избирателей оказываются под влиянием политики в области внешней помощи, и три из них в результате выигрывают. Избиратели спонсирующих государств (демократических) выигрывают в том, что получают политические уступки, которые им нужны от получающих помощь режимов (Милнер и Тингли, 2006). Лидеры спонсирующих стран также получают преимущество, потому что политические уступки, отданные взамен помощи (эти уступки могут быть связаны с национальной безопасностью, торговлей или другими стратегическими областями), повышают вероятность того, что их избиратели за них проголосуют (там же). Преимущество лидеров, принимающих помощь государств, в том, что они получают деньги, которые помогут им сохранить верность членов своей коалиции, а значит, повысить перспективы своей политической выживаемости. В наименее выигрышном положении, как правило, оказываются люди, которые живут в странах-получателях. В результате получения внешней помощи они теряют в двух отношениях. Во-первых, их лидеры отказываются от политики, которую предпочитает их собственный народ. Вот почему они могут продавать политические уступки. Если бы народ свободно хотел уступить такую политику, то спонсорам не нужно бы было за нее платить. В итоге народ получает бремя улучшенных перспектив выживаемости своего лидера, который и продал эту политику.

Доказательства, основанные на изучении всех двусторонних сделок о внешней помощи между потенциальными (и фактическими) государствами-получателями и всеми спонсирующими государствами, которые входят в состав Организации экономического сотрудничества и развития (т.е. наиболее богатыми странами мира), подтверждают аргументом, что помощь лучше воспринимается как деньги в обмен на политические уступки, нежели деньги в целях улучшения экономического, социального или политического развития. Действительно, в том плане, что внешняя помощь влияет на политические изменения, она призвана усилить контроль диктаторов и сделать режимы еще более автократическими, чем если бы они не получали экономическую помощь. Такая же схема укрепления власти мелких диктаторов была выведена на основании изучения военного вмешательства демократий в целях поддержания существующего режима или изменения такого режима. В каждом случае демократическое вмешательство отдаляло перспективы демократических изменений, что также было верно при предоставлении внешней помощи (Буэно де Мескита и Даунс, 2005). Как показывают результаты контроля влияющих на выбор факторов, связанных с тем, насколько трудной оказалась цель интервенции, это утверждение верно с точки зрения статистики, независимо от того, кто вторгается на территорию — французское, британское, голландское государство, какая-либо иная демократия или США. Как и в случае с получением внешней помощи, внешнеполитические решения демократий замедляют, а не ускоряют демократизацию, и принципы, определяющие такое замедление демократизации, применяются ко всем демократиям, а не только являются особенностью Соединенных Штатов.

Модели, применяемые во внешней политике

Подходы к изучению рационального выбора помогли объяснить новые взгляды, которые внесли вклад в наше понимание внешней политики. Некоторые из этих новых взглядов и инструментов анализа, с помощью которых они были выявлены, также внесли значительный вклад в реальный процесс принятия решений. Вопреки некоторым утверждениям, разработчики моделей рационального выбора активно внедряют полученные знания в практические рекомендации по формированию внешней политики. Действительно, важная инициатива внутри американского исследовательского сообщества сконцентрирована на извлечении выгоды из идей, которые могут быть использованы в объяснениях и моделях теории игр для улучшения тактики и стратегии во внешней политике.

Одной из самых острых проблем, с которыми сталкиваются лица, ответственные за принятие решений во внешней политике, конечно, является терроризм. Они обратились к практическим специалистам в области теории игр и политической науке, таким как Этан Буэно де Мескита и Роберт Пауэлл, чтобы они помогли им лучше понять мотивации террористов, способы реагирования на альтернативные стимулы и издержки, организационные структуры, а также эффективность антитеррористических мер. Этан Буэно де Мескита (2005 г.), а также Буэно де Мескита и Диксон (2007 г.), к примеру, выделяют видимые условия, которые способны помочь установить связь между уступками, достигаемыми путем переговоров, и уровнем антитеррористической деятельности, который правительства могут развить в результате действий «умеренных» террористов, и показывают, когда меры по предотвращению терроризма могут быть эффективными, а когда контрпродуктивными. Пауэлл (2007 г.) определил оптимальное распределение ресурсов, чтобы защитить страну от нападения. Вышеуказанной работой, к примеру, заинтересовались Министерство национальной безопасности, Госдепартамент и Министерство обороны, а также Американский институт мира.

В другой части исследования модели рационального актора применяются к различным видам политического выбора. Данное исследование не призвано устанавливать политические цели, так как это стандартная обязанность ответственных избираемых лидеров. Вместо этого оно изучает альтернативные тактики и стратегии в стратегической обстановке в целях повышения шансов на выполнение поставленных политических целей. Эта работа вышла за пределы научного исследования и стала неотъемлемой частью анализа государственной политики. Действительно, спрос на такое моделирование настолько высок, что в этой области конкурируют как минимум пять компаний. Все эти пять компаний использовали версии разработанной мной модели прогнозирования и политического проектирования, а одна — компания Decide BV в Нидерландах — также применяет модели взаимных услуг, разработанные их директорами (Томсон и др., 2006).

Эти модели применялись для решения тысяч специальных вопросов внешней политики. В рассекреченной оценке ЦРУ говорится, что модель оказывается точной в 90% случаев и что она попадает точно в цель в два раза чаще, чем те эксперты в области разведки, которые предоставляют данные для этой модели. Научные круги оценивают точность этой модели примерно на том же уровне.

Недавно я разработал совершенно новую модель для прогнозирования и проектирования политического выбора. Предварительные испытания на модели, включающей 9 проблем и более 200 акторов, показали, что она значительно превосходит мои более ранние модели в плане точности прогнозирования как на совокупном уровне, так и на уровне отдельных участников. Это дает мне основание полагать, что в будущем модели теории игр, разработанные мной и другими учеными, станут оказывать еще большее влияние (Буэно де Мескита, 2009; Томсон и др., 2006).

Заключение

Теория рационального актора с позиции политической экономии предлагает совершенно иное объяснение международным отношениям по сравнению с тем, которое дают теории унитарного рационального актора. Всем нам следует быть осторожными, когда мы пытаемся отвергать расхожую мудрость в угоду альтернативным оценкам истории или альтернативным прогнозам на будущее. Возможно, есть причины верить в теории, где центральная роль отводится государству, иначе у них не было бы столько сторонников и такой длинной истории. В то же время не стоит быть настолько преданными старым идеям, чтобы не замечать их пробелов в логике и эмпирических неудач.

Растущее количество логических и эмпирических доказательств в пользу теории рационального актора с позиции политэкономии объясняет те аспекты расхожей мудрости, которые соответствуют историческим данным, а также дает убедительные объяснения фактам, которые кажутся неправильными в контексте теорий, где центральное место занимает государство. Последующие годы обсуждений, испытаний и повторных испытаний помогут определить, вытеснит ли теория рационального актора с позиции политэкономии более старые альтернативы или же вынуждена будет отойти в сторону. На данном этапе я считаю, что тем, кто хочет понять внешнюю политику и улучшить свои знания о ней, особенно в том, что касается конфликтных ситуаций, не стоит наделять государство человеческими качествами, а вместо этого следует посмотреть на институты, финансовую помощь и свободу, с которой граждане, протестующие против государственной политики, могут согласовывать свои действия, чтобы понять, как внутренние условия влияют на побуждения политических лидеров — к тому, чтобы вести войну и обрекать своих подданных на бедность, или стремиться к миру и содействовать процветанию.

Литература

Acemoglu, D., and Robinson, J. A. (2001) Inefficient Redistribution. American Political Science Review 95, 645–61.

Allison, G. T. (1972) The Essence of Decision. Boston: Little, Brown.

Altfeld, M. F., and Bueno de Mesquita, B. (1979) Choosing Sides in Wars. International Studies Quarterly 23 (1), 87–112.

Blainey, G. (1988) The Causes of War. New York: Free Press.

Brams, S. J. (1975) Game Theory and Politics. New York: Free Press.

Bueno de Mesquita, B. (2009) A New Model for Predicting Policy Choices. Presented at the annual meeting of the International Studies Association, New York, February 15–18.

Bueno de Mesquita, B., and Downs, G. W. (2005) The Rise of Sustainable Autocracy (with G. W. Downs). Foreign Affairs 84 (5), 77–86.

Bueno de Mesquita, B., and Downs, G. W. (2006) Intervention and Democracy. International Organization 60 (3), 627–649.

Bueno de Mesquita, B., and Lalman, D. (1992) War and Reason: Domestic and International Imperatives. New Haven: Yale University Press.

Bueno de Mesquita, B., and Siverson, R. M. (1995) War and the Survival of Political Leaders: A Comparative Study of Regime Types and Political Accountability. American Political Science Review 89, 841–855.

Bueno de Mesquita, B., and Smith, A. (2007) Foreign Aid and Policy Concessions. Journal of Conflict Resolution 51, 251–284.

Bueno de Mesquita, B., and Smith, A. (2008) Political Survival and Endogenous Institutional Change. Comparative Political Studies 42 (2), 167–197.

Bueno de Mesquita, B., Morrow, J. D., Siverson, R. M., and Smith, A. (1999) An Institutional Explanation of the Democratic Peace. American Political Science Review 93, 791–807.

Bueno de Mesquita, B., Smith, A., Siverson, R.M., and Morrow, J. D. (2003) The Logic of Political Survival. Cambridge: MIT Press.

Bueno de Mesquita, B., Morrow, J. D., Siverson, R. M., and Smith, A. (2004) Testing Novel Implications from the Selectorate Theory of War. World Politics 56, 363–388.

Bueno de Mesquita, E. (2005) Conciliation, Counterterrorism, and Patterns of Terrorist Violence. International Organization 59 (1), 145–176.

Bueno de Mesquita, E., and Dickson, E. (2007) The Propaganda of the Deed: Terrorism, Counterterrorism, and Mobilization, American Journal of Political Science 51 (2), 364–381.

Chiozza, G., and Goemans, H. E. (2003) Peace through Insecurity: Tenure and International Conflict. Journal of Conflict Resolution 47, 443–467.

Chiozza, G., and Goemans, H. E. (2004) International Conflict and the Tenure of Leaders: Is War Still Ex Post Inefficient? American Journal of Political Science 48, 604–619.

Downs, G. W., and Rocke, D. M. (1990) Tacit Bargaining, Arms Races, and Arms Control. Ann Arbor: University of Michigan Press.

Downs, G. W., and Rocke, D. M. (1994) Conflict, Agency, and Gambling for Resurrection. American Journal of Political Science 38, 362–380.

Downs, G. W., and Rocke, D. M. (1995) Optimal Imperfection? Domestic Uncertainty and Institutions in International Relations. Princeton: Princeton University Press.

Drake, H. A. (2002) Constantine and the Bishops: The Politics of Intolerance. Baltimore: Johns Hopkins University Press.

Easterly, W. (2002) The Elusive Quest for Growth: Economists, Adventures and Misadventures in the Tropics. Cambridge: MIT Press.

Easterly, W. (2006) The White Man’s Burden: Why the West’s Efforts to Aid the Rest Have Done So Much Ill and So Little Good. London: Penguin.

Fearon, J. D. (1994) Domestic Political Audiences and the Escalation of International Disputes. American Political Science Review 88, 577–592.

Fearon, J. D. (1995) Rationalist Explanations for War. International Organization 49, 379–414.

Fey, M., and Ramsay, K.W. (2007) Mutual Optimism and War. American Journal of Political Science 51, 4738–754.

Gartner, S. S. (1997) Strategic Assessment in War. New Haven: Yale University Press.

Gartzke, E. (1999) War Is in the Error Term. International Organization 53 (3), 567–587.

Gaubatz, K. T. (1999) Elections and War. Stanford: Stanford University Press.

Goemans, H. E. (2000) War and Punishment. Princeton: Princeton University Press.

Goldstein, J. S., and Freeman, J. R. (1991) U.S.-Soviet-Chinese Relations: Routine, Reciprocity, or Rational Expectations? American Political Science Review 85 (1), 17–35.

Gulick, E. V. (1955) Europe’s Classical Balance of Power. Ithaca: Cornell University Press.

Hook, S. W., and Zhang, G. (1998) Japan’s Aid Policy since the Cold War: Rhetoric and Reality. Asian Survey 38 (11), 1051–1066.

Jackman, R. W. (1993) Rationality and Political Participation. American Journal of Political Science 37 (1), 279–290.

Kennedy, R. (1969) Thirteen Days: A Memoir of the Cuban Missile Crisis. New York: W. W. Norton.

Kim, W., and Morrow, J. D. (1992) When Do Power Shifts Lead to War? American Journal of Political Science 36, 896–922.

Lake, D. A. (1992) Powerful Pacifists: Democratic States and War. American Political Science Review 86 (1), 24–37.

Lake, D. A., and Baum, M. A. (2001) The Invisible Hand of Democracy: Political Control and the Provision of Public Service. Comparative Political Studies 34 (6), 587–621.

Leeds, B. A., and Davis, D. R. (1997) Domestic Political Vulnerability and International Disputes. Journal of Conflict Resolution 41, 814–834.

Levy, J. (1988) Domestic Politics and War, Journal of Interdisciplinary History 18, 653–673.

Levy, J. (1989) The Diversionary Theory of War: A Critique. In M. Midlarsky (ed.) Handbook of War Studies. Boston: Unwin Hyman, pp. 259–288.

Lumsdaine, D. H. (1993) Moral Vision in International Politics: The Foreign Aid Regime, 1949–1989. Princeton: Princeton University Press.

Maoz, Z. (1990) Framing the National Interest: The Manipulation of Foreign Policy Decisions in Group Settings. World Politics 43, 77–110.

Maoz, Z., and Russett, B.M. (1993) Normative and Structural Causes of the Democratic Peace. American Political Science Review 87, 624–638.

Milner, H. V., and Tingley, D. H. (2006) The Domestic Politics of Foreign Aid: American Legislators and the Politics of Donor Countries. Paper presented at the Annual Meeting of the American Political Science Association, Philadelphia, September.

Mintz, A., and Nehemia, G. (1993) Why Don’t Democracies Fight Each Other? The Political Incentives Approach. Journal of Conflict Resolution 37, 487–503.

Morgan, T. C., and Bickers, K. (1992) Domestic Discontent and the External Use of Force. Journal of Conflict Resolution 36, 25–52.

Morgan, T. C., and Campbell, S. (1991) Domestic Structure, Decision Constraints and War: So Why Kant Democracies Fight? Journal of Conflict Resolution 35, 187–211.

Morgenthau, H. J. (1978) Politics among Nations, revised 5th edn. Boston: McGraw-Hill.

Morrow, J. D. (1991) Electoral and Congressional Incentives and Arms Control. Journal of Conflict Resolution 35, 243–263.

Morrow, J. D., Bueno de Mesquita, B., Siverson, R. M., and Smith, A. (2006) Selection Institutions and War Aims. Economics of Governance 7 (1), 31–52.

Niou, E., and Ordeshook, P. (1990) Stability in Anarchic International Systems. American Political Science Review 84, 1207–1234.

Niou, E., and Ordeshook, P. (1991) Realism versus Neoliberalism. American Journal of Political Science 35, 481–511.

Niou, E., Ordeshook, P., and Rose, G. (1989) The Balance of Power. Cambridge: Cambridge University Press.

Noel, A., and Therien, J.-P. (1995) From Domestic to International Justice: The Welfare State and Foreign Aid. International Organization 49 (3), 523–553.

Organski, A. F. K. (1958) World Politics. New York: Knopf.

Powell, R. (1990) Nuclear Deterrence Theory: The Search for Credibility. Cambridge: Cambridge University Press.

Powell, R. (1991) Absolute and Relative Gains in International Relations Theory. American Political Science Review 85, 1303–1320.

Powell, R. (1993) Guns, Butter, and Anarchy. American Political Science Review 87 (1), 115–132.

Powell, R. (1996) Uncertainty, Shifting Power, and Appeasement. American Political Science Review 90, 749–764.

Powell, R. (1999) In the Shadow of Power: States and Strategy in International Politics. Princeton: Princeton University Press.

Powell, R. (2007) Defending against Terrorist Attacks with Limited Resources. American Political Science Review 101, 527–541.

Reiter, D., and Stam, A., III (2002) Democracies at War. Princeton: Princeton University Press.

Russett, B. (1967) Pearl Harbor: Deterrence Theory and Decision Theory. Journal of Peace Research 2, 89–105.

Russett, B. (1990) Economic Decline, Electoral Pressure, and the Initiation of International Conflict. In C. Gochman and A. Sabrosky (eds.) The Prisoners of War? Lexington: D.C. Heath, pp. 123–140.

Sachs, J. D. (2005) The End of Poverty: Economic Possibilities for Our Time. New York: Penguin.

Schelling, T. (1960) Strategy of Conflict. Cambridge: Harvard University Press.

Schraeder, P. J., Hook, S. W., and Taylor, B. (1998) Clarifying the Foreign Aid Puzzle: A Comparison of American, Japanese, French, and Swedish Aid Flows. World Politics 50 (2), 294–323.

Schultz, K. A. (2001a). Democracy and Coercive Diplomacy. Cambridge: Cambridge University Press.

Schultz, K. A. (2001b) Looking for Audience Costs. Journal of Conflict Resolution 45, 32–60.

Slantchev, B. L. (2003) The Power to Hurt: Costly Conflict with Completely Informed States. American Political Science Review 97 (1), 123–133.

Slantchev, B. L. (2006) Politicians, the Media, and Domestic Audience Costs. International Studies Quarterly 50, 445–477.

Smith, A. (1996) Diversionary Foreign Policy in Democratic Systems. International Studies Quarterly 40, 133–153.

Smith, A. (1998) Testing Theories of Strategic Choice: The Example of Crisis Escalation. American Journal of Political Science 43 (4), 1254–1283.

Smith, A. (2004) Election Timing. Cambridge: Cambridge University Press.

Smith, A., and Stam, A. C., III (2004) Bargaining and the Nature of War. Journal of Conflict Resolution 48 (6), 783–813.

Thomson, R., Stokman, F. N., Achen, C. H., and König, T. (2006) The European Union Decides. Cambridge: Cambridge University Press.

Wagner, R. H. (2000) Bargaining and War. American Journal of Political Science 44 (3), 469–484.

Walt, S. M. (1999) Rigor or Rigor Mortis? Choice and Security Studies. International Security 23 (4), 5–48.

Waltz, K. (1979) Theory of International Politics. Reading: Addison Wesley.

Werner, S. (1996) Absolute and Limited War: The Possibilities of Foreign Imposed Regime Change. International Interactions 22, 67–88.

Werner, S., Davis, D., and Bueno de Mesquita, B. (eds.) (2003) Dissolving Boundaries: International Studies Review, Special Issue (December).

Wittman, D. (1979) How a War Ends: A Rational Model Approach, Journal of Conflict Resolution 23 (4), 743–763.

Zagare, F. C. (1977) A Game-Theoretic Analysis of the Vietnam Negotiations: Preferences and Strategies, 1968–1973. Journal of Conflict Resolution 21 (4), 663–684.

Zagare, F. C. (1990) Rationality and Deterrence. World Politics 42 (2), 238–260.

Zagare, F. C., and Kilgour, D. M. (2000) Perfect Deterrence. Cambridge: Cambridge University Press.

Электронные ресурсы

The Logic of Political Survival Data Source. At www.nyu.edu/gsas/dept/politics/data/bdm2s2/Logic.htm, accessed Mar. 2009. For links to the data used in The Logic of Political Survival, including some COW data, World Bank data, Penn World Tables, immigration, human rights and other data.

Expected Utility Generation and Data Management Program (EUGene). At http://eugenesoftware.org/, accessed Mar. 2009. For country-level conflict data.

The Wilf Family Department of Politics at NYU. At http://politics.as.nyu.edu/object/AlastairSmith.html, accessed Mar. 2009. For papers and replication files for the selectorate theory project.

Раздел 2

Теоретические основания исследований международных отношений:
концепты безопасности, войны и мира

Открывая раздел

Э. Г. Соловьев

Меняющаяся наука о международных отношениях в трансформирующемся мире

На протяжении последних 25–30 лет на наших глазах произошла глубокая трансформация системы международных отношений. «Классическая биполярность» стала достоянием прошлого. Мы являемся свидетелями глубоких перемен в самом объекте изучения теории международных отношений в условиях противоречивых и подчас парадоксальных эффектов глобализации и трансформации мировой политики. С одной стороны, становится все более очевидной неделимость и взаимосвязанность всего человеческого сообщества. Растущая взаимозависимость подталкивает к сотрудничеству перед лицом общих проблем, к выработке общих норм и правил поведения в мировой политике, к совершенствованию существующих и созданию новых эффективно функционирующих международных институтов. Но одновременно глобализация, с ее неравномерностью развития и очевидно получающим основные преимущества авангардом в лице ведущих государств и некоторых транснациональных сил (включая ТНК), ведет к обострению целого ряда проблем, порождая серьезные экономические и политические кризисы и социальные потрясения.

Период после окончания холодной войны обладал рядом специфических черт. Прежде всего, на протяжении почти двух десятилетий никем не оспаривалось глобальное лидерство США; большое число аналитиков и экспертов открыто говорили об американской гегемонии, о «гипердержаве» и т.д. Совокупная мощь США действительно и по сей день впечатляет. На них приходится порядка 20% мирового ВВП^1 и почти половина мировых военных расходов^2. Соединенные Штаты остаются мировым инновационным центром и глобальным технологическим лидером^3. Попытки закрепить доминирование США в мировых политических и экономических процессах, в принятии ключевых решений глобального масштаба рассматривались в этом контексте как обоснованные, а американское политическое лидерство — как де-факто вполне легитимное.

К моменту падения Берлинской стены Соединенные Штаты добились невероятного успеха в легитимации и институционализации собственных притязаний на власть и влияние в глобальном масштабе — прежде всего за счет подтверждения жизнеспособности собственной модели политической и экономической организации. Активно продвигаемую США либеральную модель (Вашингтонский консенсус), включавшую свободную рыночную экономику и развитие демократических институтов, другие государства мира принимали прежде всего потому, что и политические элиты, и широкая общественность в соответствующих странах считали ее наиболее эффективной. Глобализация, понимаемая прежде всего как вестернизация, как воздействие стран Запада на трансформирующиеся политические сообщества и экономики стран третьего мира, получила широкое признание.

В рамках четко проявившего себя к началу XXI в. «униполярного момента» в развитии системы международных отношений страны Запада, как и сто, и двести лет назад в рамках Вестфальской системы международных отношений, пытались по-прежнему играть роль авангарда, проецирующего (в том числе принудительно) свои ценности и институты (рынок, права человека, демократию) на другие общества, которые — пусть и в различной степени — готовы были оказать этому сопротивление и которые, как ни парадоксально, отстаивают ныне совокупность институтов и норм, навязанных им Западом ранее (суверенитет, территориальная целостность, дипломатия как основная форма взаимодействия на международной арене и т.д.)4. В этом смысле система международных отношений по-прежнему являла собой картину центр-периферийных отношений, в которых роль генератора и распространителя новых ценностей и норм принадлежала исключительно странам Запада. Именно в этот период получили широкое распространение многочисленные концепции так называемого «наступательного» либерализма (подробнее см. статью Б. Миллера в данном разделе), предполагавшие возможность активного (в том числе с помощью применения силы ведущими демократическими державами) насаждения демократических институтов и ценностей, смены режимов по всему миру как главного условия обеспечения мира и всеобщей безопасности — исходя из постулата о том, что демократии способны обеспечить good governance, т.е. эффективное правление, и к тому же «демократии не воюют друг с другом». К рубежу XX–XXI вв. либеральное (неоидеалистическое) направление в науке о международных отношениях оказалось на пике влияния.

Однако ситуация стала заметно изменяться уже в начале 2000-х годов, и особенно явно — в период глобального финансово-экономического кризиса 2008–2011 гг. На фоне крайне унилатералистской и явно опирающейся на жесткую силу политики администрации Джорджа Буша-младшего, вторжений в Афганистан и особенно в Ирак либеральный максимализм стал понемногу утрачивать позиции. К тому же явно нежизнеспособной оказалась и сформулированная в столь афористичной форме Фрэнсисом Фукуямой идея либерального «конца истории». Это заставило западных авторов вернуться к исследованию возможностей формирования новой биполярной системы как варианта стабильной и предсказуемой модели развития международных отношений^5. При этом было предложено сразу несколько возможных вариантов биполярной конфигурации формирующейся системы международных отношений. Наибольшей популярностью по сей день пользуется версия возможной трансформации Китая в альтернативный США полюс силы. Для подобных концептуализаций имеются веские основания, учитывая резкое увеличение веса КНР в мировой экономике и постепенный рост военных возможностей Пекина. Но обсуждались и иные возможные конфигурации: «страны статус-кво» versus «ревизионистские державы», «либерально-демократические режимы» versus «авторитарные режимы»6. Последняя оппозиция получила определенную популярность не только в научной среде благодаря многочисленным заявлениям влиятельного американского сенатора Джона Маккейна и других политиков относительно эпического противостояния демократических сил и автократий в современной мировой политике.

Значительное число исследователей заговорило в последнее время о возникновении тенденций «многополярности» или, что более корректно звучит, полицентричности в современной мировой политике^7 (полярность предполагает противостояние двух полюсов и собственно их бинарную оппозицию). Это во многом способствовало возрождению интереса к структурному реализму и вообще различным вариантам реалистского осмысления международных проблем. Адепты полицентричности в мировой политике не отрицают, что подобные системы характеризуются наличием более широкого набора переменных и большей неопределенностью складывающихся и эволюционирующих в рамках полицентричного миропорядка балансов сил (как по сравнению с униполярностью, так и относительно биполярных систем). Но именно неопределенность побуждает государства вести себя на международной арене более рационально и осмотрительно^8, что и способно сделать полицентричный миропорядок в конечном счете не менее стабильным (вспомним хотя бы ситуацию длительного мира в Европе начиная с Венского конгресса 1815 г. и вплоть до революций 1848 г. и Крымской войны 1853–1856 гг. или отсутствие больших общеевропейских войн с Франко-прусской войны 1870 до 1914 г.), чем хорошо изученное в конце XX в. биполярное противостояние. Если в рамках униполярной структуры доминирующая держава (или державы) действуют, практически не имея реальных внешних ограничений, в том числе на одностороннее применение силы, то в рамках полицентричности возможны широкие коалиции, нацеленные на поддержание статус-кво и способные создать эффективные механизмы противостояния прессингу и агрессии доминирующей или дестабилизирующим действиям некой ревизионистской державы. Полицентричный миропорядок при этом вполне может основываться не на конфликте, а на сотрудничестве, принимая форму концерта держав, когда несколько крупных государств работают вместе над созданием правил игры и выработкой мер воздействия на их нарушителей.

Складывающийся полицентричный мировой порядок XXI в. довольно трудно сравнивать с историческими примерами полицентричности. Очевидный рост конкуренции государств в самых разных формах и проявлениях — экономической, идеологической, военной, геополитической — сочетается с углубляющейся взаимозависимостью основных участников, что во многом лишает смысла прямые параллели с Большой игрой XIX в., преддверием Первой мировой войны или эпохой холодной войны.

Помимо глубокой взаимозависимости полицентричность начала XXI в. обладает рядом других важных особенностей. Такая полицентричность асимметрична. Асимметрия обусловлена подавляющим превосходством Америки либо ее уверенным лидерством в целом ряде областей. Роль этого государства в мировых экономике, финансах, торговле, науке, информатике уникальна и будет оставаться таковой на обозримую перспективу. По размерам и качеству своего военного потенциала Соединенные Штаты не имеют себе равных в мире.

Кроме того, формирующийся миропорядок является не только полицентричным, но и многоуровневым. В последние годы исследователями выделяется несколько структурно обусловленных уровней анализа формирующегося мирового порядка. Первый из них — межгосударственное или военно-дипломатическое измерение мировой политики, характеризующееся ростом совокупной мощи и эволюцией притязаний на более значимую роль на мировой арене быстро развивающихся государств-гигантов (в первую очередь Китая, Индии, Бразилии). Второе измерение — экономическое, значимость которого на фоне процессов глобализации и усиления роли транснациональных акторов существенно возрастает. Третье — поле глобальных демографических сдвигов, вес и значение которых явно недооценивалось в предшествующие десятилетия и роль которых с учетом выявившихся ограниченных возможностей развитых стран по приему и ассимиляции эмигрантов в ближайшие годы будет только возрастать. Четвертое — специфическое пространство, представляющее собой сферу символов, идеалов, поле культурных кодов и их деконструкции; преобладание в рамках его дает дополнительные средства для легитимизации политического курса того или иного государства и придает дополнительный импульс в обеспечении политического лидерства. Пятый — геополитический и геоэкономический уровень, охватывающий трансформирующиеся политико-пространственные и экономико-пространственные характеристики современного мира^9.

Об игре «на многих досках» ведут речь известные американские политологи, утверждающие, что на смену однополярному миру приходит мир, в котором наличествует огромное множество различных измерений (военное, экономическое, культурное^10 и т.д.), и в рамках каждого из них есть свои значимые игроки, с которыми необходимо иметь дело для решения тех или иных международных проблем. Современный мир, по мнению ряда аналитиков, эволюционирует даже к состоянию «бесполярной системы международных отношений» с многочисленными центрами силы и влияния^11. Миропорядок перестает быть европоцентристским. В глобальном соотношении экономических и политических сил все более весомым становится присутствие Китая и Индии (15 и 5,8% мирового ВВП соответственно)12. Принципиальная новизна формирующегося полицентричного миропорядка — в наборе претендентов на лидерство в формирующейся системе. Впервые за последние столетия в их числе нет европейских стран (даже Европейский союз не является полноценным центром силы). Полицентричность приобретает выраженное цивилизационное измерение. Ну и наконец, в рамках формирующегося полицентричного миропорядка существенную роль играют не только основные акторы в лице государств, но и негосударственные акторы. Ресурсы власти и влияния оказываются рассредоточены не только между несколькими государствами, но среди десятков самостоятельных акторов (в том числе негосударственных, от «Аль-Каиды» до «Викиликс»), способных оказывать существенное влияние на положение дел в мире, что, безусловно, делает мировую политику менее предсказуемой и управляемой.

Современная наука о международных отношениях фокусирует внимание на анализе происходящих в мировой политике изменений. Очевидным ее недостатком является отсутствие как целостного представления о проблемном поле дисциплины, так и направления теоретизирования, способного синтезировать различные подходы. В одной из своих работ известный американский политолог Гэбриэл Алмонд, характеризуя положение в политической науке, прибег к довольно наглядной аналогии^13. Он представил современную политологию, раздробленную на разные субдисциплины и различные школы внутри субдисциплин, в виде кафе или ресторана, где группы людей сидят за разными столиками. Внутри каждой из этих групп происходит достаточно интенсивная коммуникация. Но между разными столиками общение сведено к минимуму или даже вовсе отсутствует. В полной мере это относится и к современной науке о международных отношениях, где продолжают доминировать несколько школ или традиций теоретизирования (реализм, либерализм, марксизм), каждая из которых дает собственные универсальные и внутренне непротиворечивые объяснения тенденций развития мировой политики.

Реализм^14 исходит из постулата об анархичности системы международных отношений, в котором каждое из государств обладает собственными интересами и старается их реализовать в столкновении с другими государствами. Регулятором международных отношений в конечном счете выступает сила (или совокупная мощь) государств. Распределение и соотношение (баланс) силы между всеми участниками международных отношений определяет состояние системы международных отношений (в том числе пресловутую полярность — наличие одного, двух или нескольких полюсов). Поскольку соотношение сил постоянно меняется, силовое равновесие является величиной переменной. Теория баланса сил утверждает, что любая попытка к достижению единоличного господства приводит к созданию противодействующей коалиции. В то же время, когда великие державы стремятся сохранить баланс между собой, устанавливается мир. В зависимости от отношения к поддержанию баланса сил реалистов принято делить на «наступательных»15 (акцентирующих стремление государств к перманентному усилению мощи и международного влияния для обеспечения собственной безопасности) и «оборонительных»16 (считающих, что поведение основных акторов мировой системы ориентировано на поддержание существующего баланса в сотрудничестве с другими); «узких» (specific) и «широких» (generalist; последние утверждают, что баланс сил перестает быть определяющим законом мировой политики, и подчеркивают значимость других факторов, в частности наднациональных и международных институтов). Активно прорабатывалась идея создания реалистской теории для развивающихся государств (subaltern realism)17, призванная в рамках структурного реализма учесть специфику крупных развивающихся стран и их роль в мировой политике. Наконец, под воздействием конструктивизма и либеральных подходов появляются многочисленные частные концептуализации вроде «условного реализма» (contingency realism)18, уделяющего внимание не только соперничеству, но и сотрудничеству мировых акторов при формировании глобального баланса сил, или «идентичностного реализма» (identity realism)19, интерпретирующего международную систему сквозь призму баланса сил и соревнования идентичностей.

Приверженцы либерально-идеалистических взглядов полагают, что анархичность международных отношений постепенно преодолевается на пути формирования международного сообщества (а в перспективе и международного общества, как утверждается сторонниками одного из направлений английской школы), объединенного общепризнанными правилами поведения основных акторов, а затем и общими ценностями, идеалами. Либералы по большей части строят свои теории на идеях постепенно прогрессирующего распространения либеральных ценностей, объясняя этот процесс отчасти воздействием либеральной экономики и усилившейся экономической взаимозависимости, отчасти — установлением либерального правопорядка, призванного поддерживать автономию глобального гражданского общества, и отчасти — успешным опытом многогранной либеральной капиталистической системы государств. Рыночная экономика в условиях демократии является непременным условием всеобщей безопасности и мира. При этом дискуссии внутри либеральной парадигмы идут относительно того, должно ли распространение капитализма и демократии осуществляться во всем мире посредством принуждения к внедрению соответствующих институтов и ценностей или же, напротив, «силой примера», через то, что Джозеф Най называет «мягкой силой» (т.е. способность формировать предпочтения других государств через такие нематериальные ресурсы, как институты, культура, привлекательность идей, режимов и экономические показатели), а также через экономическую взаимозависимость и ее миротворческий эффект.

В понимании институциональных либералов^20, глобализация и еще более плотные сети межнационального обмена информацией и коммуникации приводят к усилению спроса на международные организации и новые формы регулирования. Международные институты необходимы для того, чтобы решать все более сложные дилеммы коллективного действия, которые появляются в глобализованном мире. Поскольку крупные государства расширяют диапазон своих интересов и все сильнее интегрируются в мировую экономику и мировое сообщество, они, несомненно, оценят привлекательность функциональных преимуществ, которые предлагают им международные институты, и будут вынуждены придерживаться более скоординированных линий поведения.

Марксизм традиционно уделял пристальное внимание социально-экономической основе внешней политики. Его фирменным знаком всегда была масштабность подхода, исследование глобальных тенденций (мир-систем), акцентирование значимости социальных противоречий, рассмотрение классов и социальных групп как реально существующих и как основных субъектов политики. При этом в жертву общим теориям нередко приносилось осмысление более практических вопросов — процесса принятия решений, особенностей выработки политического курса в той или иной стране и т.д. Неомарксисты предлагают свое видение системы международных отношений, где наиболее существенной проблемой представляется не столько их видимая анархичность (это всего лишь верхушка айсберга), сколько доминирование «центра» мировой системы над периферией и полупериферией (т.е. над слаборазвитыми странами и государствами с так называемым «догоняющим» типом развития)21. При этом в авангарде мир-системных исследований остаются Иммануил Валлерстайн (чья статья представлена в данном разделе хрестоматии) и его последователи.

Пожалуй, абсолютно новым и независимым от перечисленных магистральных направлений теоретизирования стал социальный конструктивизм, получивший развитие в последние два-три десятилетия^22. Проблема «агент-структура», присутствовавшая в дискуссиях по ТМО с начала спора об «уровнях анализа», получила у конструктивистов новое решение. Агентам и структуре был придан равный онтологический статус, стала подчеркиваться их взаимообусловленность. Социальное понимание структуры вело к акцентированию внимания на «структуре ролей», которая является неотъемлемым атрибутом структуры системы. Конструктивизм позволяет не просто зафиксировать состояния внешне- и внутриполитической среды формирования политики государства, но и попытаться реконструировать динамику их эволюции. Ключевыми понятиями анализа выступают национальная (национально-государственная, national) идентичность и национальный (национально-государственный) интерес, находящиеся в тесной взаимосвязанности. Идентичность формируется в качестве результата взаимодействий социальных и политических сил. Согласно подобным представлениям, государство — не «бильярдный шар». Во всяком случае, государство не представляет собой несинкретической и гомогенной в идейно-политическом отношении целостности. В нем сосуществуют различные социальные группы и субкультуры, развиваются отличающиеся друг от друга традиции осмысления процессов развития. Все они продуцируют различные картины мира и представления о желаемой роли государства. Взаимодействие конкурирующих представлений формирует обобщенный вариант интерпретации культуры, традиций, особенностей, целей государства, именуемый идентичностью. При этом формирование идентичности и формулирование национального интереса — это процесс, на который существенное влияние оказывают не только внутренние, но и внешние факторы.

Помимо основных парадигм, разумеется, существует огромное количество более частных теорий, занимающихся проблемами принятия политических решений, психологическими аспектами мировой политики и т.д. Многие из этих подходов представлены на страницах хрестоматии.

Характеризуя состояние теории международных отношений, западные авторы нередко прибегают к метафоре «яблочного пирога»: этноцентризм, доминирование совершенно определенного сорта представлений об окружающем мире и механизмах его функционирования неизбежно партикуляризируют взгляд на мировую политику, превращают теорию в своего рода «национальное блюдо».

И действительно, львиная доля исследований по теории международных отношений (ТМО) в современном мире осуществляется американскими и британскими учеными, и центральная роль в развитии дисциплины принадлежит американским исследователям. С момента возникновения теории международных отношений как самостоятельной дисциплины США располагают наиболее емким образовательным рынком, здесь присутствуют жесткие профессиональные стандарты, конкуренция, наконец, гораздо более ощутимая, нежели в других странах, востребованность результатов научных исследований. Многообразие научных школ и концепций, существенные результаты, полученные в изучении наиболее важных проблем международных отношений (от меняющейся роли национальных государств и возникновения новых международных акторов до моделей принятия внешнеполитических решений, от исследования конкретных случаев до системного моделирования) — все это позволяет утверждать, что работы американских авторов до сих пор оказывают существенное влияние на развитие теории международных отношений во всем мире. Учитывая ту особую роль, которую играет американская научная мысль в сфере ТМО (ее способность если и не давать убедительные ответы, то по крайней мере четко артикулировать вопросы и вбрасывать их в общественно-политический дискурс, формируя тем самым повестку дня современной ТМО), нельзя не признать, что именно американские научные школы определяли на протяжении последних десятилетий начинку любого национального блюда. В этом плане преобладание американских авторов в рамках раздела хрестоматии вполне понятно и оправданно — и выступает лишь отражением существующих мировых трендов.

Приведенные в разделе работы дают в целом вполне репрезентативное представление о наиболее значимых трендах развития современной науки о международных отношениях и знакомят читателей с мнением многих ведущих западных исследователей.

Примечания

1 Мир в 2012 г. Таблицы мирового развития // Год планеты. 2013. № 1. С. 443.

2 Ежегодник СИПРИ. 2009. М., 2011. С. 221.

3 Россия в полицентричном мире / Под ред. А. А. Дынкина и Н. И. Ивановой. М.: Весь мир, 2011. Глава 1. Глобальные инновационные процессы.

4 См.: Buzan B. From International to World Society? English School Theory and the Social Structure of Globalization. Cambridge: Cambridge University Press, 2004. P. 237.

5 О типах миропорядка см.: Lane Ch. The Unipolar Illusion: Why New Great Powers Will Rise // International Security, 1993. Vol. 17. № 4; Ikenberry J. After Victory: Institutions, Strategic Restraint, and the Rebuilding of Order after Major Wars. Princeton, 2000; Kagan R. The Return of History and the End of Dreams. N.Y., 2008.

6 Daalder I., Goldgeier J. Global NATO // Foreign Affairs. September-October 2006. PP. 105–113; Daalder I., Lindsey J. Democracies of the World, Unite // The American Interest, 2007. Vol. 2. No 4. PP. 137–139 и др.

7 Одни из первых работ, поднимавших эту проблематику еще в 1990-х гг., см.: Lane Ch. The Unipolar Illusion; Kupchan Ch. After Pax Americana: Benign Power, Regional Integration and the Sources of Stable Multipolarity // International Security, 1998. Vol. 23, № 2 и др. О проблемах, связанных с функционированием однополярной модели, и о перенапряжении американской экономики и политики см.: Хаас Р., Олтман Р. Американское расточительство и американская мощь: последствия финансовой безответственности // Россия в глобальной политике. 2011. № 1. С. 152–164; Mandelbaum M. The Frugal Superpower. N.Y., 2010; Basevich A.J. The Limits of Power: The End of American Exeptionalism. N.Y., 2009; Haas R. War of Necessity, War of Choice. N.Y., 2009 и др. Одна из фундаментальных отечественных работ по этой проблеме: Россия в полицентричном мире / Под ред. А. А. Дынкина и Н. И. Ивановой. М., 2011.

8 Впервые это было рассмотрено в классической работе: Deutch K., Singer D. Multipolar Power Systems and International Stability // World Politics, 1964. Vol. 16. № 3.

9 См.: Dussouy G. Systemic Geopolitics: A Global Interpretation Method of the World // Geopolitics. 2010. Vol. 15. № 1. P. 143–144.

10 Nye J. The Paradox of American Power: Why the World’s Only Superpower Can’t Go It Alone. Oxford. 2002.

11 Haas R. N. The Age of Nonpolarity: What Will Follow U.S. Dominance // Foreign Affairs, 2008. Vol. 87. № 3. P. 44–56.

12 См.: Основные показатели развития мировой экономики в 2012 г. // Год планеты. Экономика. Политика. Безопасность. Вып. 2013 г. М.: Идея-Пресс, 2013. С. 472.

13 Almond G. Separate Tables // Almond G. A Discipline Divided: Schools and Sects in Political Science. London: Newbury Park, 1990. P. 13–31.

14 Carr E. The Twenty Years’ Crisis 1919–1939: An Introduction to the Study of International Relations. L., 1939; Morgenthau H. Politics among Nations: the Struggle for Power and Peace. N.Y.: Alfred Knopf, 1948; Waltz K. Theory of International Politics. N.Y., 1979; Gilpin R. War and Change in World Politics. N.Y., 1981 и др.

15 Gilpin R. War and Change in World Politics. Cambridge: Cambridge University Press, 1981; Mearsheimer J. Back to the Future: Instability in Europe after the Cold War // International Security, 1990. Vol. 15. № 1, P. 5–57 и др.

16 Walt S. The Origins of Alliances. Ithaca: Cornell University Press, 1987; Jervis R. Cooperation under Security Dilemma // World Politics, 1978. Vol. 30. № 2. P. 167–214 и др.

17 См., например: Ayoob M. Subaltern Realism: International Relations Theory Meets the Third World // International Relations Theory and the Third World / Ed. by S. Neuman. N.Y., St. Martin’s Press, 1998.

18 См.: Glaser Ch. Realists as Optimists: Cooperation as Self-help // Perils of Anarchy: Contemporary Realism and International Security. Cambridge; Cambridge University Press, 1995. P. 377–420.

19 Johnston I. Realism and Chinese Security in the Post-Cold War Period // Unipolar Politics: Realism and State Strategies after the Cold War / Ed. by E. Kapstein and M. Mastanduno. N.Y.: Columbia University Press, 1999. P. 280–291.

20 Keohane R. Institutional Theory and the Realist Challenge after the Cold War // Neorealism and Neoliberalism: The Contemporary Debate / Ed. by D. Baldwin. New York: Columbia University Press, 1993. P. 269–300; Keohane R. Power and Interdependence in a Partially Globalized World. N.Y.: Routledge, 2002 и др.

21 Amin S. Imperialism and Unequal Development. London, 1977; Wallerstain I. World-Systems Analysis: Theory and Methodology. Beverly Hills: Sage, 1979; Wallerstain I. The Modern World System. N.Y.: Academic Press, 1974–1980. Vol. 1–2; Wallerstain I. World-Systems Analysis: An Introduction. Durham: Duke University Press, 2004 и др.

22 Wendt A. Social Theory of International Politics. Cambridge: Cambridge University Press, 1999.

Основные концепции
и понятия реализма

Пэт Молони

Гоббс, дикость и международная анархия********

Публикация данной статьи не состоялась бы без поддержки покойного Мориса Голдсмита (Maurice Goldsmith), а также просвещенной и конструктивной критики трех анонимных рецензентов. Благодаря их неустанному вмешательству окончательная версия представляет собой значительно улучшенный по сравнению с исходным вариант рукописи. Автор также хотел бы выразить признательность за редакционные усилия и поддержку со стороны соредактора журнала «Американ политикал сайенс ревью», профессора Кирсти Мак-Клур (Kirstie McClure).

В этой статье утверждается, что Гоббс сформировал понятие суверенитета, признанного в европейских государствах, опираясь на предположение об отсутствии суверенитета в Новом Свете. Понятие международной анархии, встречающееся у Гоббса до XX в., являлось не анархией межгосударственных отношений, позднее установленной реализмом в качестве постулата, а анархией дополитических обществ за пределами упорядоченной системы европейских государств. Созданная Гоббсом современная география суверенитета показана с учетом картографических традиций, сформировавших его представление о естественном и гражданском состоянии, а также его отношение к историческому контексту прав народов, поскольку они регулировали колониальное соперничество в XVII столетии. Представив дикарей как абсолютно свободных людей в естественном состоянии, он исключил возможность признания их свободными суверенными государствами. Тем самым он создал ряд естественных прав, которые отвергали государственность коренных общин и исключали их из семьи народов. Проводится краткий обзор гоббсовского наследия среди теоретиков в сфере права народов и международного права, демонстрируя, как его основная идея «дикой анархии» осталась в фокусе нашего представления о суверенном государстве в рамках международных отношений в ХХ в.

«В таком состоянии нет места для трудолюбия, так как никому не гарантированы плоды его труда и потому нет земледелия, судоходства, морской торговли, удобных зданий, нет средств движения и передвижения вещей, требующих большой силы, нет знания земной поверхности, исчисления времени, ремесла, литературы, нет общества, а, что хуже всего, есть вечный страх и постоянная опасность насильственной смерти, и жизнь человека одинока, бедна, беспросветна, тупа и кратковременна» (Гоббс [1651], 1996: 89).

Такое описание естественного состояния из работы Гоббса «Левиафан» знакомо каждому изучающему политологию и международные отношения. Оно считается гипотетическим конструктом, предварительным этапом в его будущем видении государства, состоящим из разных элементов, с целью оценки привязанностей и нравов людей в условиях отсутствия суверенной власти. Однако данная идея сформирована не только абстрактными требованиями логики и философскими гипотезами Гоббса о человеческой природе. В научных кругах сейчас также принято отмечать, что Гоббс представлял живущими в таком состоянии коренных жителей Нового Света.

По сравнению с ведущей ролью во «Втором трактате» Локка «дикие жители Америки» в представленном Гоббсом описании естественного состояния играют лишь эпизодическую роль. В дополнение к его главной цели создания новой науки о политике, изучавшей насущный вопрос о нарушенной политической лояльности в европейских государствах, практически случайное использование Гоббсом имеющегося под рукой культурного стереотипа было тем не менее признано совершенно непоследовательным. Гоббса подвергли осуждению за создание «радикального философского обесценивания неукрощенной американской дикости», продолжительного и уничижающего описания, относящего «всех коренных американцев к низкосортной категории нелюдей» (Moffit and Sebastian, 1996: 284–285).

Гоббс, которого часто ставят в один ряд с Локком, рассматривается как пособник и подстрекатель колониализма: «После Гоббса ссылки на “естественное состояние” стали первоочередным инструментом, служащим для концептуального описания, символического представления и политического поражения народностей американских индейцев» (Nichols, 2005: 46). Влияние Гоббса на последующее восприятие коренных народов всеми исследователями характеризуют как колоссальное и крайне негативное, хотя их упоминание в гоббсовском трактате о естественном состоянии было совсем незначительным (Hodgen, 1964: 201, 490).

Почему же Гоббс видит в Новом Свете лишь дикую анархию, а не функционирующие политические ассоциации, хотя и в чуждых культурных формах? Почему Гоббс четко сформулировал международную политическую теорию, лишившую огромное количество неевропейских государств суверенного статуса? Пытаясь получить ответы на указанные вопросы, мы исследуем гоббсовское естественное состояние на фоне колониальных конфликтов между европейскими государствами в Новом Свете, а также концепцию государств и их взаимодействие в Старом Свете. Однако значение введенной Гоббсом формулировки не ограничивается XVII в. В международном праве гоббсовские гипотезы о дополитическом состоянии дикой анархии, как уже обсуждалось, будут оказывать влияние на статус, предоставленный «отсталым» народам, до начала XX столетия.

Было ли гоббсовское представление о дикости Нового Света полностью негативным? Какие цели преследовало такое толкование? Какие оно имело последствия? Хотя колониализм как таковой не привлекал его внимания, Гоббс использовал коренные народы Нового Света в качестве критического эталона естественной свободы в своих аргументах, совмещая абсолютную власть государства со свободой современных подданных, которые такой властью наделяют. Гоббс предоставил абсолютную свободу индивидуумам, но только в случае, если такая опасная свобода была ограничена в рамках естественного состояния. Отказавшись от естественной свободы, граждане европейских государств получили безопасность и процветание, являющиеся результатом их подданства суверену. Однако их естественная и неукротимая свобода не была отвергнута ни в теоретическом исходном состоянии, ни в историческом прошлом; она была перенесена на дикие общества Нового Света, где царила анархия. При этом Гоббс связал европейские концепции свободы индивидуума с подчинением неевропейских обществ в колониальной системе европейских государств. Вовлечение диких обществ в его «гипотетическое» естественное состояние имело реальные, далекоидущие последствия. Если дикари были свободными, суверенными индивидуумами, живущими в естественном состоянии (согласно описанию Гоббса), они не могли одновременно быть группами людей, составлявших суверенные государства.

Полвека назад немецкий юрист-консерватор Карл Шмитт (Carl Schmitt) приписал Гоббсу определенную роль в концептуализации того, что Шмитт (Schmitt, [1950], 2003) назвал публичным правом европейских государств, — ограниченный пространственный и правовой режим Европы в XVIII–XIX столетиях, за пределами которой находились беспредельные открытые моря и территории Нового Света. Шмитт противопоставил более ранним теологическим теориям средневекового христианства о «справедливой войне» современные европейские понятия ведения войны. По мнению Шмитта, современные понятия определили межгосударственный конфликт как дуэль между «справедливыми врагами», турниры с определенными условиями, вновь подтверждавшими суверенный статус участников сражения и их нейтральных наблюдателей, вне зависимости от того, кто победил, а кто проиграл (с. 143–147). Однако за пределами этой европейской арены царило естественное состояние, в котором правила цивилизованной борьбы за землю не действовали. Такой интерес в возникновении мирового общества с преобладанием европейских держав разделяют английская и другие школы международных отношений (Watson, 1992: 214–227), хотя они и отходят от шмиттовской ностальгической картины борьбы за землю в Европе накануне Первой мировой войны, а также от его потворствования колониализму (Brown, 2007).

Шмитт ([1950], 2003) утверждал (без надлежащего обоснования), что «Гоббс, очевидно, попал под влияние не только связанных с вероучениями гражданских войн в Европе, но также и Нового Света» (с. 95–96, 146–147, 176–177, 293). В данной статье показан созданный Гоббсом фундамент, который будет использоваться для обоснования зарождающейся Вестфальской системы в равной степени суверенных государств, а также неравных имперских структур, подчиняющих своей воле население большей части остального мира (хотя и, в отличие от Шмитта, без использования Гоббса для обоснования конкретного мирового порядка либо защиты определенных форм и арен ведения военных действий).

Специалисты по международным отношениям традиционно ограничивали вклад Гоббса в международную политическую мысль его реалистическими описаниями межгосударственного поведения (Bull, 1981). Более тщательное ознакомление с трудами Гоббса предполагает следующее: несмотря на то что он видит государства «в состоянии гладиаторов» по отношению друг к другу, он далеко не такой образцовый реалист, каким его часто изображали (Armitage, 2006; Malcolm, 2002: 432–456; Williams, 2006: 253–276). Например, вместо представления картины международной анархии и соперничества Ноэль Малкольм (2002) утверждал, что «Гоббс учитывал такие компоненты, которые современные теоретики описывают как “международное общество”: общие методики, институты и ценности» (с. 452). По поводу утверждения Малкольма следует, в свою очередь, сделать оговорку, поскольку благоразумное применение естественного права суверенами было характерно лишь для тех обществ, которые считались суверенными (т.е. было ограничено лишь взаимодействием между государствами Европы).

Аналогичным образом Дэвид Армитадж (2006) совершенно верно определяет самый последний выбор Гоббса как «реалистический» в начале ХХ столетия. Однако он не настолько решителен в своем утверждении о том, что вклад Гоббса в сферу международных отношений до того момента равнялся нулю (c. 231–232). Именно введенное Гоббсом понятие дикой анархии в Новом Свете, а не представленный им межгосударственный конфликт в Старом Свете, имело наиболее существенное значение для создания фундамента международных отношений в наши дни (Jahn, 1999).

Не стоит забывать о том, что Гоббс практически ничего не сказал о войне между государствами. Говоря о войне, Гоббс ([1651], 1996) неизменно подчеркивал дикое естественное состояние, в котором каждый человек противостоит своему соседу (с. 96). Именно гражданские войны — конфликты людей без хозяина, а не войны с другими государствами — интересовали Гоббса прежде всего.

Он воспринимал как само собой разумеющееся то, что суверены обладали абсолютной свободой «оказывать сопротивление другим народам или завоевывать их», т.е. делать то, что считали необходимым для своего самосохранения. «В силу этого они живут в состоянии непрерывной войны и постоянной готовности к бою, о чем говорят укрепленные границы и пушки, направленные против соседей» (с. 149).

Однако оборонительная позиция суверенов сильно отличалась от реального хаоса естественного состояния противостояния индивидуумов при отсутствии защиты со стороны суверена (Heller, 1980). Гражданская война, которая «приносит с собой убийства, опустошения и всеобщее обнищание», является анархией, которую Гоббс пытался объяснить и не допустить ([1656], 1839: 8). Отождествляя свое естественное состояние с Новым Светом, Гоббс в своем труде «Левиафан» «объединил культурные предрассудки своих современников и их страх возврата к гражданской войне» (Ashcraft, 1972: 162). Однако для данного толкования имеется и международный ракурс. Гоббс выстроил теоретический мост между хаосом на задворках колонии и порядком, который должен определить внутренние структуры европейских государств и внешние отношения между этими государствами. Именно в этом заключался его важный вклад в идеологии, используемые европейцами для разумного объяснения мирового порядка, который они создавали.

В первом разделе статьи подробно излагается современная география суверенитета, созданная Гоббсом при анализе различий между европейскими государствами и дикими обществами обеих Америк. Она сопровождается кратким изложением картографических традиций, сформировавших его изображение Старого и Нового Света на обложке его работы «Философские основания учения о гражданине» («De Cive»). Свежее и убедительное толкование его знаменитой заглавной страницы объясняется связями между ней и орнаментальными мотивами, обнаруженными в атласах и на картах того времени. При этом также исследуется проекция глобуса в форме стереографического сдвоенного полушария. Подобное обычное представление мира отражало правовую и дипломатическую доктрину двух сфер, отделявших Старый Свет, Восточное полушарие, в котором применялось право народов, от Западного полушария — анархической зоны Нового Света.

Во втором разделе статьи анализируются гоббсовские текстуальные, а не визуальные представления о дикости Нового Света. Его толкование «дикой анархии» основывается на двух факторах — грубое невежество» и «пиратство». По мнению Гоббса, дикие племена Америки не обладали научным знанием, однако он не объяснял несовершенство их технологических достижений умственной неполноценностью. Не принижая жизнь коренных обществ, его сравнения дикого и цивилизованного помогли выделить проблемные особенности европейского общества. Во второй части данного раздела исследуется такой аспект — представленная Гоббсом схожесть обычаев американских индейцев и древних германцев: они жили войной и разбоем, а не занятием сельским хозяйством. Гоббс был первым человеком, кто отождествлял древних дикарей Старого Света с дикарями Нового Света, но, заменив «пиратство» категорией «дикости», Гоббс создал явное отличное от предыдущих авторов мнение.

Дикость Нового Света, как понимал Гоббс, была неотъемлемой составляющей Западного полушария, которое было анархической зоной пиратства коренных народов (дикарей, живущих за счет грабежа), европейских завоеваний и европейских межгосударственных конфликтов, как в виде набегов на колонии друг друга, так и через наделение должными полномочиями каперов (поддерживаемое государством пиратство).

В третьей части статьи автор уходит от анализа самого Гоббса и концентрируется на гоббсовском влиянии на традицию права народов и его современном воплощении, на международном праве и международных отношениях. Его вклад в историю права народов обычно рассматривается как отождествление естественного права с правом народов, а также проведение им аналогии между естественной личностью в естественном состоянии и искусственной личностью суверенных государств (Nussbaum, 1954: 146; Suganami, 2002: 228). В данном разделе определяется его ранее не признанное значение в изучении международного права с учетом анализа дикой анархии. С этой целью предпринята новая попытка прочтения трудов швейцарца Эмера де Ваттеля (Emer de Vattel) (1714–1767). Этот юрист предлагает нашему вниманию в высшей степени важный натуралистический отчет о праве народов и просвещенной, современной защите суверенности государств.

Однако вследствие принятых де Ваттелем гоббсовских гипотез первобытные общества не считались суверенными государствами, поэтому не являлись субъектами права народов. Более того, поздние позитивистские труды по юриспруденции XIX в. также подтвердили устойчивость гоббсовского понятия дикой анархии.

Новый Свет и Старый Свет

Несмотря на ощутимые попытки определения места гоббсовских политических трудов в контексте английского колониализма, нельзя отрицать и то, что по сравнению с Локком участие Гоббса в колониализме было минимальным (Aravamudan, 2009; Malcolm, 2002: 432–456; Warren, 2009). Достаточно понять, что большая часть исследователей сосредоточилась на локковском, а не на гоббсовском наследии колониализма^1. Недавно повторенный Кэролом Пейтманом (Pateman, 2007) довод заключается в том, что «договор с переселенцами», лежащий в основе таких современных национальных государств, как Канада, Австралия и Соединенные Штаты Америки, во многом обязан локковской гипотетической истории развития собственности и гражданского общества. В Новом Свете предстояло найти последние остатки исходного общего, недоиспользованной пустоши, по мнению Локка, которую предстояло преобразовать в высокопродуктивные сельскохозяйственные земли, используя при этом европейские методы обработки и опираясь на частнособственнические отношения. C учетом повлекшего за собой отказа от менее интенсивных видов использования земли коренных народов, а также отказа в праве аборигенов на землю данный путь прогресса был для Локка обязанностью, наложенной Богом на людей как венца его творения. Сосредотачиваясь скорее на воззрения Гоббса, а не Локка, в данной статье внимание уводится в сторону от владения собственностью (несомненно, без отрицания важности данного вопроса) к суверенитету. Например, Стюарт Баннер (Banner, 2005) представил подробный отчет о том, как европейские переселенцы приобрели земли у местных собственников земель в Америке, отмечая все же, что этот вопрос следует отделять от притязаний на суверенность (с. 7–8)2. Суверенная юрисдикция или верховная власть над людьми и территориями отличалась от частной собственности на землю или права владения землей (Boucher, 2009: 132). Как же Гоббс определял суверенную власть?

Почему он говорит об ее отсутствии в Новом Свете? Чтобы получить ответы на данные вопросы, мы приступим к тщательному исследованию заглавной страницы его парижского издания работы «О гражданине» («De Cive»)3 от 1642 г. (рис. 1). Насколько нам известно, Гоббс принимал самое деятельное участие в издании своих книг. Его принятие «гуманистских традиций визуального красноречия» обязывает исследователей Гоббса предположить, что его символические заглавные страницы были предназначены не только для услады глаз, но также несли в себе некий посыл (Skinner, 2008: 11).

Рис. 1. Фронтиспис, «De Cive» (Париж, 1642 г.). С разрешения Мемориальной библиотеки Уильяма Эндрюса Кларка, Университет Калифорнии, Лос-Анджелес^4

По смыслу заглавная страница Гоббса олицетворяет очевидное отличие Старого Света от Нового. Две женщины — прообразы исследованного мира: Америка и Европа. На титульном листе «De Cive» заимствованы орнаментальные мотивы, которые обычно использовались картографами в начале XVII столетия^5.

В свете существовавшей тогда орнаментальной традиции в картографии на фронтиспис «De Cive» следует взглянуть по-иному. На нем не просто изображено естественное состояние, которое символизирует женщина из племени американских индейцев, и гражданское общество в образе европейской монахини. На фронтисписе изображены Старый и Новый Свет. Аллегорические фигуры Америки и Европы вместе с символическими пейзажами буквально позаимствованы, без каких-либо изменений, с атласов и карт той эпохи. Учитывая расположение указанных картографических орнаментов на фронтисписе работы «De Cive», труд Гоббса можно считать политическим атласом XVII столетия. Центральной особенностью его географии суверенитета, изображенной на указанном фронтисписе, стало непосредственное соседство Старого и Нового Света. В отличие от заглавных страниц атласов современной для него эпохи только Америка и Европа возведены на пьедестал позади стяга с названием. Европа господствует и определяет Старый Свет; Азия и Африка исчезли — будучи давними, уже «известными» континентами, они включены в Старый Свет. Европа — это верховная власть, товарное сельскохозяйственное производство и городская культура.

Америка стоит в оппозиции Европе — царство неограниченной свободы, диких беспорядков, каннибализма, просторов и неосвоенных ресурсов.

Гоббсовское противопоставление Нового и Старого Света также отражает более широкий правовой и дипломатический контекст начала XVII в., особенно сражения Англии против Испании, развернувшиеся в Новом Свете (Andrews, 1984; Tuck, 1999: 109–128). В дополнение к проанализированным ранее аллегорическим изображениям континентов также были картографические традиции представления мира в виде Западного и Восточного полушарий, визуально и пространственно отличающих Новый Свет, где присвоение земель было открытым и «свободным», от Старого Света, где территориально и на основании закона ограничено взаимодействие между государствами (Schmitt, [1950], 2003: 92–100). Доктрина о двух сферах, в которой право народов применялось к европейской части, а в Новом Свете царила анархия, породила много популярных стереографических проекций мира в виде двух полушарий в XVI–XVII вв. В них Западное и Восточное полушария разделялись посередине Атлантики, а зачастую вдоль меридиана к западу от Азорских островов как символа линии дружелюбия. Источником доктрины о двух полушариях стали папские буллы конца XV в. и последующие договоры между Испанией и Португалией, разграничившие их сферы интересов в Новом Свете (Savelle, 1967: 210–215). В течение двух последующих столетий Испания и Португалия пытались силой подкреплять свои исключительные привилегии торговли с Новым Светом и его колонизации, в то время как французы, англичане и голландцы оспаривали и постепенно подорвали раннюю иберийскую монополию. Споры этих соперничавших имперских держав регулировались линией, проведенной от одного полюса к другому, рассекающей Атлантический океан в сотне лиг к западу от Азорских островов, хотя эта линия долготы впоследствии была перенесена западнее, с нанесенными линиями широты вдоль тропика Козерога и экватором (Mattingly, 1963).

Эти линии отделяли сферу дружелюбия — «дружественных» взаимоотношений в заселенной европейской части — от сферы анархии и насилия (Gould, 2003: 479–481; Mancke, 2002). Прежде всего, линии дружелюбия использовались для сдерживания конфликтов между европейскими державами с тем, чтобы, к примеру, такой инцидент, как захват судна с грузом капером в Новом Свете, не стал причиной войны в Европе. Как утверждает Иен Стил (Steele, 1986), они обозначали «дипломатическое естественное состояние, существовавшее в Новом Свете» (с. 189–191). Однако основой доктрины о двух сферах гипотезой стало то, что Новый Свет представлял собой арену открытых конфликтов и завоеваний. Осознание европейскими государствами того, что «за Линией сила была правом», буквально узаконивало набеги на поселения друг друга, прекращение взаимной торговли в Западном полушарии, однако причина столкновений состояла в том, что дикие жители Нового Света не создавали достойных уважения политических обществ (если только их военная мощь не делала такое уважение целесообразным); их территории и ресурсы были решающим «призом», за который боролись европейцы^6.

Поэтому олицетворение Америки в виде амазонки-каннибалки на заглавной странице «De Cive» было авторитетным представлением анархии Нового Света^7. Как утверждает Карен Купперман (Kupperman, 2000), английские колонисты считали, что «несогласованные гендерные роли» были отличительной особенностью дикарей в обеих Америках (с. 150). Америка представлялась женщиной, которая могла есть мужчин на завтрак: она была устрашающим образом неукрощенной опасности и беспорядков Западного полушария. В колониальном контексте она могла с легкостью принять облик демона и чудовища, что использовалось для логического объяснения насильственных завоеваний (Pearce, 1965).

Вклад Гоббса в идеологию колониализма был особым и в какой-то степени продуманным. Прежде всего, он пытался изменить поведение жителей Старого Света, а отнюдь не оправдать деятельность колонистов в Новом Свете. Тем не менее его толкование дикости Нового Света имело важные для колониализма последствия, о чем речь пойдет далее.

Гоббсовское естественное состояние рассматривалось с различных гипотетических, исторических и международных точек зрения (Бучер, 1998: 149–157; Navari, 1996). В данной работе автор не пытается увязать эти аспекты, в некоторых случаях противоречащие друг другу^8. Однако, если приведенное в данном разделе толкование является убедительным, его противопоставление Нового Света и Старого Света нужно понимать как теоретическое различие между естественным состоянием, где нет внушающей страх общей власти, и государством, в котором суверен силой насаждает порядок. Начав наше прочтение Гоббса с изучения иконографии на заглавной странице его труда «De Cive», мы теперь можем перенести наше исследование на гоббсовское понятие дикой анархии, подробно изучив ту роль, которую анархия играет в его текстах по политической теории.

Хаос интеллектуальный и социальный

Политическая теория Гоббса основана на принципиальном различии между подчинением граждан «общей свободе во всем, т.е. свободе естественной и животной, ибо природное состояние к гражданскому состоянию, т.е. свобода к подчинению, относится так же, как страсть к разуму или животное к человеку» ([1642], 1983a: 116). Как мы уже объяснили, Гоббс представил различие между естественным и гражданским (цивильным) состоянием по географическому разделению мира между Старым и Новым Светом. Однако какие различия Гоббс видел между диким и гражданским государствами? Во-первых, мы исследуем его характеристику Америки как царства интеллектуального хаоса. Хотя Гоббс проводит представляющееся унизительным различие между грубым невежеством Нового Света и научным знанием цивилизованных обществ, невежество диких обществ в то же время выигрывает в сравнении с ученой глупостью большей части «цивилизованного» знания. Во-вторых, мы исследуем его понимание дикости как состояние войны и пиратства. Внимание уделяется следующему вопросу: намеренно ли Гоббс исказил имеющиеся в его распоряжении сведения об американских индейцах, чтобы «подстроить» их под свое толкование дикости. Как выявляется далее, отождествление американских индейцев с древними германцами привело к сохранившейся надолго ассоциации между первобытными обществами и «живущими разбоем».

Почему, по Гоббсу, цивильная жизнь была безопасной и умеренно благоустроенной, в то время как дикая жизнь была тяжелой и опасной? Что касается материальных благ, наличие технологий и полученных в результате научного прогресса средств в цивильной жизни, а также их отсутствие в жизни дикой было фундаментальным различием между двумя состояниями. «Дикари, сейчас населяющие разные местности Америки», вели грубую и простую жизнь, поскольку у них отсутствовали «ценности» (не предметы обмена, а «ценности» в более старом смысле — то, что практично и полезно, включая совокупность специальных знаний). Гоббс (1840) неоднократно отделял «цивилизованность Европы от варварства американских дикарей», чтобы подчеркнуть обстоятельства, ведущие к расширению научных знаний (с. 450).

«Своими величайшими успехами человеческий род обязан техническим знаниям, т.е. умению измерять тела и их движения, приводить в движение тяжести, воздвигать строения, плавать по морям, производить орудия всякого пользования, вычислять движения небесных тел, определять пути звезд, календарь и чертить карту земного шара. Какую огромную пользу извлекают люди из этих наук, легче понять, чем сказать. Этими благами пользуются не только все европейские народы, но и большинство азиатских и некоторые из африканских народов. Народности Америки, однако, равно как и племена, живущие поблизости от обоих полюсов, совершенно лишены этих благ. В чем причина этого? Разве первые более даровиты, чем последние? Разве не обладают все люди одной и той же духовной природой и одними и теми же духовными способностями? Что же имеют одни и не имеют другие? Только философию!» (Гоббс [1656], 1839: 7–8)

Являясь зеркальным отображением его описания естественного состояния в «Левиафане», приведенный абзац важен с точки зрения отличия дикости от цивилизованности в мировом масштабе^9. В XVIII столетии такое изображение четырех континентов устанавливало объяснение культурных различий на основании климатических факторов и идей поэтапного развития, тогда как в XIX в., хоть и не в такой степени, как в XVII столетии, приводились бы ссылки на расовые категории. Для Гоббса зверство и невежество не являлись присущими только диким обществам или ограниченными ими.

Дикари отличались от современных европейцев не естественной способностью последних к разумному, а лишь своей неспособностью образовывать упорядоченную совокупность рациональных истин. При рассмотрении совокупности знаний, доведенных до совершенства в цивильных обществах, — мореплавания, описания поверхности Земли, архитектуры, — Гоббс задавался риторическим вопросом: «Отнимите у нас все это, и мы ничем не будем отличаться от самых диких индейцев» ([1650], 1969: 66).

Объясняя истоки философии в «Левиафане», Гоббс провел аналогию между методическим накоплением знаний и системой обработки земли. Ибо подобно тому, как прежде имелись дикорастущие и другие виды продуктов природы, польза которых была открыта со временем, после чего началось их естественное культивирование людьми, также «имелись испокон веков различные правильные, общие и полезные умозрения как естественные проявления человеческого разума. Но этих умозрений было вначале очень мало, и люди жили примитивно. Не было никакого метода...» ([1651], 1996: 459). Неосвоенные просторы, населенные дикарями, также были девственными в интеллектуальном плане. Ошибки и догадки переплетались с истинами, как травы на природном пастбище. Истины имелись, однако они лишь случайно признавались и применялись. Почему?

Философское знание, основанное на устойчивых предпосылках и обобщенное логическими мерами, можно было приобрести лишь посредством «прилежного размышления» на протяжении многих поколений. Это была роскошь, недоступная дикарям, занятым самозащитой и упорным трудом по ежедневному добыванию пропитания. Им приходилось довольствоваться имеющимся небольшим запасом унаследованных практических знаний и собственного ограниченного опыта (с. 232; 1841: 304).

«А так как причиной такого отсутствия философского знания было отсутствие досуга вследствие необходимости заботиться об удовлетворении жизненных потребностей и защищать себя от соседей, то до создания больших государств положение не могло быть иным. Досуг есть мать философии, а государство есть мать мира и досуга» (с. 459).

Как и многие его современники, Гоббс игнорировал знания первобытных обществ как ограниченные и ненаучные. Однако наука как «искусство доходить до общих и непреложных правил» даже в цивилизованных обществах была тем, «чем обладают немногие, и то лишь в отношении немногих вещей» ([1651], 1996: 87). Гоббс осуждал многие неправильные аспекты научных знаний — непоследовательность наименований, обозначение без смыслового насыщения, неверные определения, мнимое знание достоверных книг — и вызываемый этим вред. В свете этого мы с осторожностью должны судить о его уничижении невежественности дикарей.

«Ибо незнание составляет середину между истинным знанием и ложными доктринами. Естественное ощущение и представление не подчиняются глупости. Природа не может ошибаться, и по мере накопления богатства языка люди становятся мудрее или глупее среднего уровня» (с. 28).

Однако, живя лишь «грубым опытом», дикарь мог причинить гораздо больше вреда, поскольку «те, кто не обладает никаким научным знанием, находятся в лучшем и более достойном положении со своим природным благоразумием, чем люди, которые вследствие собственного неправильного понимания или доверия к тем, кто неправильно рассуждает, приходят к неправильным и абсурдным общим правилам» (с. 36).

Дикари жили так, как жили, поскольку они подвергались воздействию интеллектуальной анархии. Неспособные прекратить естественное состояние и наделить полномочиями суверена, они не были в состоянии обеспечить мирные условия, необходимые для постепенного и упорядоченного накопления и передачи знаний. Поэтому они грубы и невежественны, однако не лишены способности к мышлению. «Дикие племена Америки не лишены некоторых добрых нравственных правил и имеют некоторые познания в арифметике, умея складывать и делить не очень большие числа, однако они в силу этого не являются философами» (Гоббс [1651], 1996: 459). Они не были философами, но не были и глупцами. Гоббс не укоряет «дикий ум» в беспросветном невежестве и предрассудках. Причем в дальнейшем, при сравнении с «глупыми знаниями», которые искажали политические споры в своей собственной стране, невежественность дикарей, по его мнению, была блаженством ([1642], 1983в: 79).

Древнее варварство дикой жизни уберегло их от ошибок, которые теперь считаются знанием в цивилизованных обществах. Парадоксальным образом цивилизованность, которая определяется как противоположность грубой невежественности, могла сама по себе вылиться в более пагубную форму интеллектуального беспорядка. Существовало множество ложных постулатов, например, выведенных из теологических измышлений, которые в высшей степени подрывали гражданский мир. Гоббс на протяжении всей своей работы «Левиафан» старался развенчать царство интеллектуальной тьмы.

Используя американских индейцев в качестве примера анархического состояния людей без гражданского общества, Гоббс как расширил, так и сузил расхождение между Старым и Новым Светом. Сложность его противопоставления становится очевидной при рассмотрении того, что он определил состояние дикой невежественности и беспокойного бытия как аналогичное существованию «жителей, которые первоначально населяли страны, где теперь процветают науки и искусства», т.е. коренных жителей стран Европы ([1650], 1969: 65).

«Таково состояние враждебности и войны, ведь при этом уничтожается само естество, а люди лишают друг друга жизни, как нам известно по опыту диких народов, живущих в наши дни, и из истории наших собственных предков, древние жители Германии и прочих теперь ставших цивилизованными стран, где было мало людей, живущих недолгую жизнь без излишеств, которые обычно изобретаются и производятся в условиях мира и при наличии общества» (с. 73).

Жизнь древних германцев и американских индейцев рассматривалась в естественном состоянии, и было выявлено их схожее поведение. К концу XVI в. английские знатоки древности стали рассматривать древних бриттов и саксов дикарями, точно так же, как и народы Америки (Burke, 1995: 42–44; Ferguson, 1979: 379–381; Kendrick, 1950: 115–125; Piggott, 1989: 73–86). Видение англичанами своих предков стало заимствоваться из ранних представлений де Бри и других об американских индейцах.

Гоббсовское ([1642], 1983a) естественное состояние было не просто гипотетическим состоянием индивидуумов в отсутствие гражданской (цивильной) власти или состоянием, характерным только для дикарей Нового Света, оно также было особенностью собственного исторического прошлого Европы.

«Примером этого состояния в наше время могут служить американцы, а в древние времена другие народы, ныне уже цивилизованные и процветающие, а когда-то немноголюдные, дикие, кратковечные, бедные, грязные, лишенные в своей жизни всех тех преимуществ и радости, которые дают людям мир и жизнь в обществе» (с. 49).

Гоббс не был первым, кто уравнил древние и современные варварские общества. Как доказывает Николас Кэнни (Canny, 1973), в XVI в. колонизация Ирландии Англией была частично оправдана причинами окультуривания варварских и воинственных ирландских кельтов. Ирландский католицизм был в достаточной степени чужд их протестантским богам, чтобы считаться «языческим», а их перегоны скота между сезонными пастбищами (отгонное животноводство) делали их кочевниками. Их отождествляли с древними скифами и прочими подобными варварами древности, поэтому их следовало безжалостно завоевывать для принуждения к цивилизованному образу жизни. Грубая свобода, которой они пользовались, была допустима только для знати, ведущей нескончаемые междоусобные войны и притеснения простого люда. Завоевание Ирландии Англией уничтожило бы державу местной знати, сделав всех их «свободными подданными» короны (Shuger, 1997: 511). Американские индейцы отождествлялись с ирландцами, причем оба народа разделяли обычаи и устои древних бриттов. Поэтому колонизация Ирландии в XVI в. предшествовала (в практическом и идеологическом смысле) колонизации Нового Света в XVII столетии (Canny, 1973: 595–597).

Гоббс в духе своей эпохи разделял предположение о том, что европейские нации имели право на колонизацию Нового Света: взращивание колоний было отличительной особенностью древних цивилизаций на Средиземном море, в мире, хорошо известном Гоббсу из классики. Колонии — это «группы людей, высланные государством под предводительством начальника или губернатора, чтобы заселить чужую страну, не имевшую ранее населения или лишившуюся своего населения в результате войны» (Гоббс [1651], 1996: 175)10. Гоббс был хорошо знаком с английской колониальной Америкой благодаря своему покровителю лорду Кавендишу, кроме того, они вместе участвовали в Вирджинской кампании (Aravamudan, 2009; Malcolm, 2002: 53–79). В свете его прямой вовлеченности в дела колоний, а также ввиду доступных ему подробных отчетов об американских индейцах Малкольм удивлен, что Гоббс не использовал свои наблюдения в колониальной Америке. Он предполагает, что Гоббс большей частью умалчивал о свидетельствах, поскольку то, что было ему о них известно, совсем не совместимо с его представлением о дикости (с. 75). Аравамудан (2009) соглашается, что замалчивание Гоббсом сложных политических отношений в племенах американских индейцев «стало активным переписыванием или уничижением со стороны Гоббса» (с. 45).

Как мы видим, Гоббс намного интенсивнее использовал Новый Свет, чем признавалось ранее. Хотя его представление об американских индейцах является карикатурным, имеющиеся неточности возникли не так, как предполагают Малкольм и Аравамудан. То, что Гоббс знал о племени поухатанов из Вирджинии, не противоречило его сложившимся культурным предубеждениям^11. Политические и социальные сложности, характерные для племен американских индейцев, противоречили естественному состоянию (в его определении). В традиции общественного договора Гоббс признавал естественное состояние, поскольку в нем ведется «беспрестанная война всех против всех» (Гоббс [1651], 1996: 149). Однако дикая анархия не мешает образованию оборонительных союзов для взаимной помощи. При патриархальном или деспотическом правлении люди по-прежнему оставались в естественном состоянии (с. 164). По его мнению, у таких шатких союзов отсутствовала сила, достаточная для оказания сопротивления внешним нападениям, их преследовали бедствия, вызванные внутренней враждой, и поэтому они были недолговечными (с. 118; [1642], 1983a: 86–87). «Однако семья не является собственно государством», поскольку семьи или кланы не объединялись для установления общей власти, внушающей страх (Гоббс [1651], 1996: 142). Но им еще нужно дать власть суверену, который становится «способным направлять волю всех людей к внутреннему миру и к взаимной помощи против внешних врагов» (с. 120–121). Общества Древней Германии и современной Америки олицетворяли для Гоббса массы, которым еще предстояло преобразоваться в объединенные и суверенные политические образования. «Например, дикие племена во многих местах Америки не имеют никакого правительства, кроме власти маленьких родов-семей, внутри которых мирное сосуществование обусловлено естественными потребностями, и живут они до сих пор в том животном состоянии, о котором я говорил раньше» (с. 89).

Германские племена также были «разделены между многими маленькими князьями или рядовыми вождями, ведущими непрерывные войны друг с другом» (с. 68).

Гоббс не намеренно умолчал об американских индейцах, как утверждают Малкольм и Аравамудан. Он обозначил культурный предел государственности, а дикие племена Старого и Нового Света не справились с таким испытанием.

Почему же Гоббс не мог признать дикие общества суверенными государствами? Приписываемая дикарям естественная свобода и непризнание диких обществ как суверенных государств — это две стороны одной медали. Отказ от естественных свобод и их перенос на группу людей, осуществляющих верховную власть, положили конец естественному состоянию. Однако аналогия между суверенными индивидуумами в естественном состоянии и суверенными государствами в европейской группе сама по себе стала препятствием, потребовавшим отрицания государственности диких обществ. Поскольку члены диких обществ в Америках считались индивидуумами в естественном состоянии, нельзя было признать, что они образуют коллективы, составляющие политические сообщества. Только дикие племена, состоящие из индивидуумов, считались похожими на суверенные государства, стоящие лицом друг к другу «в положении гладиаторов». Когда Гоббс и его современники анализировали Новый Свет, они видели лишь индивидуумов, ревностно защищающих свою независимость, а не государства, суверенитет которых следовало соблюдать.

Согласно толкованию Гоббса, первобытная дикость Старого и Нового Света была не единственным условием интеллектуального хаоса и, следовательно, технологического дефицита. Также была форма существования, основанная на разбое и пиратстве. В гоббсовском естественном состоянии отсутствовали принудительно насаждаемые имущественные права. В состоянии, когда «все принадлежит всем», не может быть понятия твоего и моего (Гоббс [1642], 1983a: 91).

Дикие общества показали, как полагал Гоббс, следующую философскую особенность: имущественные права появлялись только при установлении суверена ([1651], 1996: 171). В цивилизованных государствах суверен не только охранял личную безопасность своих подданных, но также был обязан издавать законы, поддерживающие промышленность, производительность, бережливость его подданных ([1642], 1983a: 164; [1651], 1996: 70, 231). В отличие от этого политическая экономия диких обществ строилась на искусстве ведения войны.

«Саксонцы, как и вся оставшаяся Германия, не завоеванная римскими императорами, не принужденная использовать законы империи, представляли собой дикарей и язычников, живущих лишь войной и разбоем. Как утверждают некоторые мужи, знающие римский мир, свое название — германцы — они получили от древнего образа жизни, как если бы германцы и «воины» (Hommes de guerre) означали одно и то же» (Гоббс [1681], 1971: 162).

Гоббс включил все дикие общества, как древние, так и современные, в категорию пиратства (т.е. существующие за счет разбоя). Разгул разбоя и жестокости в государстве уменьшился вследствие установления суверена, рассмотрения споров по имущественным правам и наказаний за жестокость ([1650], 1969: 112).

Суверенные государства, бесспорно, воевали друг с другом, а в случае победы объявляли трофеи законным военным призом; однако война не была их основным средством накопления богатств (войны в целях возвеличивания Гоббс уподоблял безрассудной азартной игре) ([1642], 1983a: 164). Если дикие общества классифицировались как шайки пиратов, то они не могли быть суверенными государствами. Суверены устанавливались для предотвращения злоумышленного нарушения имущественных прав и причинения вреда здоровью; форма существования диких обществ нарушала причину бытия (raison d’etre) суверенной государственности. Сравнив отношение Гоббса к пиратству среди древних дикарей с восприятием данного явления Гуго Гроцием (1583–1645), мы можем заметить, что Гоббс разрушает традиционные различия, установленные между варварским пиратством и межгосударственными войнами, которые велись между Римом и варварскими народами. В работе «О праве войны и мира» Гроций цитировал греческие источники по вопросу древнегреческого обычая разбоя. В отдаленном прошлом пиратство считалось достойным занятием, практиковавшимся в пределах точно установленных границ: «они воздерживались от убийств и ночных грабежей, от похищения быков у земледельцев» (Гроций [1625], 2005, 3: 1248, 2: 821). В более поздние времена практика пиратства осуждалась; поддерживались различия между пиратами и врагами государства, между действиями пиратов и военными действиями. Врагом выступало государство, открыто объявившее войну другому государству; вором был преступник, калечивший и обкрадывавший индивидуумов, однако целый народ никогда не объявлялся врагом. С учетом самого сложного случая — сравнения между шайкой разбойников, обладавших определенным равенством, и государством, совершавшим неправедные действия, — Гроций устанавливал цель первых как совершение преступлений, а вторых (подданных государства — как «мирное пользование права соблюдения правосудия в отношениях с иностранцами», даже если подданные или части государства совершали ошибки и действовали несправедливо (3: 1247–1249). Шайки разбойников, вне зависимости от внутренней упорядоченности или обдуманности своего воровства, не ставят перед собой цели достижения общего блага. В поддержку такого различия Гроций приводит выдержки из различных римских источников (в частности, из Тацита) в подтверждение того, что германские народы, которых римляне завоевали, отличались от шаек пиратов, а войны между римлянами и германцами отличались от разбойных действий, совершаемых различными германскими племенами за пределами границ любого государства (3: 1250).

Гоббс, напротив, безоговорочно охарактеризовал всех дикарей как пиратов. Будучи ознакомленным с теми же классическими источниками, Гоббс, как и Гроций, неоднократно ссылался на древнюю практику пиратства и флибустьерства. Естественное право разрешало в то время кражи на суше и на море, если такие деяния проводились без жестокости и не распространялись на сельскохозяйственные орудия труда (Гоббс [1642], 1983a: 86, 164; [1650], 1969: 100–101; [1651], 1996: 118). «До основания больших государств среди людей считалось не бесчестьем, а скорее законным промыслом, быть пиратом или грабителем на большой дороге» (с. 67). Жизнь за счет разбоя была разумным способом действия в естественном состоянии, учитывая, что существование было необеспеченно, а права частной собственности еще предстояло создать. Однако в отличие от Гроция Гоббс относился ко всем диким обществам, древним и современным, как к пиратам. Тогда как Гроций мог и, фактически, проводил различие между несправедливым грабежом и войнами с враждебными варварскими государствами, Гоббс определял все дикие общества как флибустьерские и разбойнические.

И Гроций, и Гоббс затронули вопрос пиратства, каждый по своим причинам. Гроций пытался защитить права голландских торговцев на Западе и в Вест-Индии и Ост-Индии от монополии на торговлю, заявленную Испанией и Португалией (Ittersum, 2006). В своем трактате под названием «Комментарий о праве добычи» он утверждает, что захват в 1603 г. португальского торгового корабля «Санта Катарина» голландским судном в Малаккском проливе не был актом пиратства, а лишь захватом добычи капером, наделенным полномочиями Голландской республики, находившейся в состоянии войны с Испанией и Португалией.

Настоящими пиратами в данном случае, утверждает Гроций ([1868], 2006), были португальцы, целью «свирепого поведения» которых было «блокирование морей и препятствование успеху международной торговли» в Ост-Индии (с. 449).

По сравнению с рьяным участием Гроция в законной защите торговых интересов голландцев участие Гоббса в том, что касалось права народов, было эпизодическим и теоретическим. Для Гоббса пиратство было социологической категорией, формой существования, характерной для всех диких народов, древних и современных. При толковании указанной категории он переиначивал классические источники, а не современные сообщения об обществах американских индейцев. Новый Свет подтверждал для Гоббса, «[ч]то естественное состояние, т.е. состояние абсолютной свободы, в каковом пребывают люди, не являющиеся ни суверенами, ни подданными, есть анархия и состояние войны» ([1651], 1996: 245). Как мы видим, анархия естественного состояния принимала разные формы. Древнее варварство дикой жизни было вызвано случайным и неорганизованным приобретением знаний. Без безопасности и досуга развитие систематизированной совокупности знаний невозможно. А без прикладных наук нельзя создавать конструкции и машины, облегчающие естественные трудности человеческого бытия. Однако беззаконие естественного состояния было не просто интеллектуальным. Неспособность дикарей выстроить совокупность научных знаний объяснялась дикой анархией, сопутствовавшей их абсолютной свободе.

В таких условиях их личная безопасность была всегда под угрозой, а их имущество всегда подвергалось опасности кражи. Гоббс с легкостью приравнял дикарей к пиратам.

Наследие гоббса и право народов

Гоббс ([1650], 1969) закончил свою работу «Элементы права» фразой: «То, что является естественным правом между человеком и человеком до создания государства, становится правом народов между сувереном и сувереном после этого» (с. 190). Его поверхностные замечания относительно права народов привели к ряду противоречащих друг другу последствий (Armitage, 2006: 228–233). В данном разделе мы исследуем один из узлов запутанного клубка приписываемых Гоббсу идей относительно права народов: понятие дикой анархии и его влияние на отрицание государственности первобытных обществ.

Создавая свои работы в условиях ранней колонизации обеих Америк и зарождающейся Вестфальской государственной системы Европы, Гоббс выстроил описание верховной власти цивилизованных государств, предполагавшее ее отсутствие в примитивных обществах Нового Света. Хотя Гроций признавал суверенность аборигенных правителей в Ост-Индии, с которыми голландцы желали вести торговлю, Гоббс свел общества Нового Света до уровня шайки пиратов, живущих в естественном состоянии. Для истории международного права характерно сравнение Гоббса и Гроция в пользу последнего, но не вследствие приведенной Гоббсом характеристики Нового Света как зоны дикой анархии. Как утверждалось, Гроций заложил принципы, регулирующие правила ведения войны, которые умеряли варварские практики военных действий в Европе; в отличие от него анархическое естественное состояние Гоббса воспринималось как допускающее ухудшение и так неблагополучной ситуации (Ward, 1795: 368).

История права народов критикует позитивистское международное право XIX в., разрешавшее приобретение и эксплуатацию «отсталых» регионов мира европейскими державами. Оно более благосклонно воспринимает ранние теории естественного права (например, от Витории (Vitoria) или Гроция), которые менее евроцентричны в своем признании суверенитета неевропейских государств (Alexandrowicz, 1967; Anghie, 2004; Keal, 2003; Keene, 2002; Kooijmans, 1964). Например, Александрович (1967 г.) утверждал, что правовой позитивизм ввел в международное право новаторскую «конститутивную теорию признания» (с. 9).

Европейские народы принимали неевропейские народы в свое «международное» общество только в конкретных случаях, поскольку каждый из них, достигнув предела цивилизации, требуемого для вступления, «признавался» суверенным государством. Однако, как выявил Александрович, до начала XIX столетия европейские державы (принужденные дипломатическими и военными реалиями) признавали суверенность и равенство многих могущественных древних государств, простиравшихся от Индостана до Китая, с которыми они заключали торговые соглашения и вели торговые отношения.

Поэтому, как утверждает Александрович, более раннее признание суверенных государств в Ост-Индии отвечало мировоззрениям классических теоретиков международного права, таких как Гроций, который допускал естественное право всех народов, универсальное и всеобъемлющее в своем применении. Данный подход преувеличивает всеобъемлемость более ранних проявлений естественного права народов. Если бы Александрович проанализировал европейские вторжения в западную часть обеих Америк, а не на восток Азии, ему пришлось бы признать, что предшествующее исключение многих политических обществ из семьи народов вписывалось в теории естественного права и было создано задолго до расцвета позитивизма. Суверенитет коренных обществ Америк был отвергнут на практике с самого начала зарождения колоний европейских государств. Гоббс отрицал их государственность в теории, представляя суверенное европейское государство в непосредственном соседстве с гипотетическим естественным состоянием, в которое он поместил коренных американцев. Будущие мыслители применили бы категорию дикости к технологически менее продвинутым неевропейским обществам всех регионов мира.

Влияние гоббсовского толкования дикой анархии различимо в работе де Ваттеля (de Vattel), теоретика международного права в эпоху Просвещения, который использовал гипотезы естественного права и поддержал принцип суверенной независимости народов (Beaulac, 2003; Hochstrasser, 2000: 177–186; Hurrell, 1996; Ruddy, 1975). Использование им естественного права ни в коем случае не препятствовало исключению диких обществ из «универсальной» семьи народов^12. Первобытные общества не считались политическими единицами, достойными уважения. Вместо этого они были внешней стороной системы суверенных государств, подверженными воздействию хаоса и варварства регионами, за которые цивилизованные государства соперничали для расширения конкурирующих суверенных юрисдикций. В предисловии к работе «Право народов», впервые опубликованной в 1758 г., де Ваттель ([1797], 2008) восхваляет Гоббса как первого автора, давшего «четкое, хотя и несовершенное представление о праве народов» (с. 8)13. Поддерживая введенное Гоббсом определение права народов, де Ваттель полагает, что Гоббс ошибался в своей гипотезе о том, что применение естественного права в отношении индивидуумов и государств не влекло необходимости изменения права. Дe Ваттель конкретизировал аналогию между индивидуумами и государствами, выделив способы, в которых естественное право применялось в отношении государств по-разному, а их различные возможности требовали различных обязательств.

Регулирующим ведение войны правилам посвящена большая часть трактата де Ваттеля. Явным образом отвергая утверждение Гоббса о том, что «война — это естественное состояние человека», он вместо этого утверждает, что нашим естественным состоянием является мир ([1797], 2008: 651). Государства, как и индивидуумы, обязаны культивировать мир, война всегда была последним средством. Как индивидуумы были обречены «жить в обществе, помогая друг другу», так и одни государства были обязаны помогать другим государствам (с. 262). Однако государства были более самодостаточными, чем отдельные люди, именно поэтому первичная обязанность государства по самосохранению и уклонению от любых угроз его автономии обусловила развитие менее строгих обязательств по оказанию помощи соседям. Расхождение с Гоббсом во мнении относительно естественной общительности людей не помешало де Ваттелю использовать свою гоббсовскую основу естественного состояния и аналогию между индивидуумами и государствами. В рамках такого понимания дикие общества считались опорным эталоном.

Права и обязанности народов де Ваттель вывел на основе прав и обязанностей индивидуумов в их естественном состоянии. «Народы состоят из людей, пользующихся естественной свободой и независимостью, которые до создания гражданских обществ жили вместе в естественном состоянии — народы или суверенные государства следует считать состоящими из многих свободных личностей, живущих в естественном состоянии» (de Vattel [1797], 2008: 68). Гоббс ([1651], 1996) предполагал, что «все люди одинаково свободны от природы» (с. 150).

В работе де Ваттеля ([1797], 2008) равенство индивидуумов в естественном состоянии стало основой равенства суверенных государств.

«Поскольку люди равны от природы и в их правах и обязанностях преобладает совершенное равенство, в равной степени обусловленное природой, состоящие из людей народы, рассматриваемые как множество свободных личностей, живущих вместе в естественном состоянии, от природы равны, наследуя от нее те же обязанности и права. Сила слабости не создает различия в этом отношении. Карлик такой же человек, как и великан, небольшая республика не в меньшей мере суверенное государство, чем самое могущественное царство» (с. 75).

Де Ваттель рьяно защищает территориальный суверенитет цивилизованных государств: «Ни один народ не вправе изгнать другой народ из страны его проживания, чтобы самому поселиться там... каждый народ должен быть доволен тем, что выпало на его долю» (с. 307). Примером ему служила история своих собственных швейцарских предков, загнанных обратно на альпийское плато легионами Цезаря.

В «первую эпоху мира» вся земля была в общем владении человеческой расы, а кочевые племена «проходили», а не населяли или надлежащим образом культивировали территории. В то время предрасположенности народов «избегать труда» и вести «праздный образ жизни» — например, заниматься охотой или пастбищным животноводством — можно было потворствовать, поскольку земля без возделывания приносила «достаточно пищи небольшому количеству заселявших ее людей» (с. 129). Однако в наше время обязанность занятия сельским хозяйством — трудолюбивого и интенсивного возделывания имеющейся территории — возлагалась на всех владельцев земли и являлась особой обязанностью суверенов.

Соблюдение обязанности занятия сельским хозяйством стало испытанием для права собственности народа на принадлежащую ему землю либо на землю, которой такой народ мог овладеть: «Ни один народ [не] вправе присваивать себе страну, кроме как с целью ее использования, а не с целью воспрепятствования извлечения ее благ другими народами (с. 214–215)». Таким образом, де Ваттель принял локковское требование о необходимости производительного использования земли, что делало территории диких обществ уязвимыми для законных посягательств со стороны цивилизованных народов (Flanagan, 1989; Keal, 2003: 100–102; Tully, 1994). Обязанность занятия сельским хозяйством оказала незначительное влияние на территориальный суверенитет цивилизованных государств, с учетом большой плотности их населения и интенсивного сельского хозяйства.

Как и в случае с Гоббсом, в мышлении де Ваттеля ([1797], 2008) варварское государство ассоциировалось не только с праздностью и отсутствием трудолюбия, но также с незаконным изъятием продуктов труда других народов.

«Те народы (такие как древние германцы и некоторые современные татары), которые населяют страны с плодородными землями, но не хотят культивировать свои земли и предпочитают жить разбоем, сами живут в нужде, несут вред всем своим соседям, заслуживают истребления в качестве диких и пагубных тварей» (с. 129).

Как и Гоббс, используя тацитовские описания древних германцев, де Ваттель был склонен определять дикарей как людей с неумеренной жаждой войны, расценивая дикое состояние как форму существования, неотличимую от пиратства (с. 570). Для де Ваттеля свобода и независимость народов, равно как свобода и независимость индивидуумов в естественном состоянии, подразумевала сохранение суверенами права устанавливать свои обязанности по праву народов (с. 75). Одним из аспектов суверенитета было право народа на пользование и распоряжение всем имуществом в пределах своих владений должным образом. Если народ считал необходимым оставить часть своих владений невозделанными и заброшенными, тогда ему «не следует ни перед кем отчитываться о способах использования своей собственности» (с. 306).

Истребление населения и доведение до запустения части территории было оправданным в случае с римлянами, создавшими вдоль Рейна зону для защиты от набегов германцев. Данный пример подтверждает, что территориальный суверенитет цивилизованных государств, без сомнения, породил их обязанность заниматься сельским хозяйством, особенно когда нужно было принять меры для защиты от вторжения варварских орд с разбойным умыслом.

Целью де Ваттеля ([1797], 2008) в его трактате было изложение прав и обязанностей свободных и независимых государств, под которыми понимались добродетельные личности в «высшем обществе» народов (с. 83, 85). Однако в таком случае право народов было бы исключительно правом суверенов. Его ассоциация дикости с анархией и разбоем вылилась в исключение живущих в дикости народов из семьи суверенных государств.

Не формируя политических обществ, дикие общества скорее были кочевыми «мигрирующими народами» со «скудным» населением, часто состоящим из групп независимых семей (с. 130, 310). Несмотря на отрицание власти папы по предоставлению Испании и Португалии территорий во владении коренных жителей Нового Света (с. 215), а также отрицание справедливости прямых завоеваний в Перу и Мексике, мы все же обнаруживаем у де Ваттеля сдержанную поддержку европейской колонизации Америк. Его юриспруденция, хотя и основанная на естественном праве, была в высшей степени ограничительной. Изгнание диких народов из «высшего общества» народов является следствием предварительной аналогии де Ваттеля, которую он вывел из Гоббса, между естественными индивидуумами в естественном состоянии и суверенными государствами по отношению друг к другу. Дикари воспринимались как естественные и свободные индивидуумы, живущие в естественном состоянии; они жили разбоем и гнушались обрабатывать землю. Они являли собой дикую анархию и, по сути, полную противоположность суверенным государствам.

За два столетия, отделяющие Гоббса от мнений специалистов в сфере международного права XIX в., в мире произошли глубокие политические, экономические и технологические преобразования.

Значительно выросла экономическая и военная мощь англо-европейских государств по отношению ко всему остальному миру; конкурентное расширение их официальных и неофициальных колониальных империй продолжило поглощать обе Америки, Азию и Африку. Позитивистское право должно было неизбежно сформировать правовые принципы, логически обосновывавшие практику колониализма по мере его распространения. В ретроспективе сомнения, неудачи и сложности ранней эпохи колонизации дали неопровержимые права открытиям и завоеваниям. Время также создало пласт основанных на давности прав, в частности снимавших всякие сомнения с законности колоний поселенцев.

В 1828 г. Джон Остин (John Austin), влиятельный правовед-позитивист, выступил со своими лекциями профессора права в Университете Лондона. В отличие от де Ваттеля, в его дискуссии на тему диких обществ отсутствовала привязка к локковскому суждению по поводу сельского хозяйства. Вместо этого через все его лекции явно прослеживается преклонение перед Гоббсом. Остин ([1832], 1968) назвал политическим и независимым общество, в котором «все или большая часть его членов должны иметь привычку повиноваться определенному и общему главе: в то же время такое лицо или группа лиц не должна повиноваться определенному лицу или группе» (с. 202). Хотя он признает расплывчатость и неопределенность такого определения, он считает, что крайние случаи обозначены четко. Такое условие охарактеризовало «обычное состояние Англии, а также каждого независимого общества, с хотя бы немного развитой цивилизацией»; явно не соблюдали указанные требования «независимые и дикие общества, жившие охотой или рыболовством в лесах или на побережье Новой Голландии» (с. 203–204). Дикие общества были «естественными», а не «политическими», поскольку «одному главе повинуется несколько членов либо общее повиновение ему встречается нечасто и является нарушенным». Во время войны повиновение одному лидеру действительно существовало. «Однако, как только трудности уходят, такое временное повиновение прекращается» (с. 209). Без привычного повиновения общему главе не существовало позитивного права (т.е. обязывающих распоряжений); вместо этого такие общества регулировались тем, что Остин называл «обычным правом», нормами, «установленными общим мнением сообщества, а не введенными принудительно в силу законных или политических санкций» (с. 209). «Естественными обществами» он считал общества, населяющие Новую Голландию, леса и равнины Северной Америки, а также описанные Тацитом германские народы. Поэтому, как и у Гоббса, дикость была категорией, объединяющей общества, разделенные тысячами лет и миль, определяемые как естественные и подверженные хаосу. Вне зависимости от разных исконных форм социальной организации, все они считались негосударствами.

Правоведы-позитивисты отбрасывали все описания естественного состояния, в том числе предложенные Гоббсом, как воображаемый компонент теорий естественного права, который современное право упразднило. Тем не менее отзвуки гоббсовского понятия дикой анархии все еще были слышны в новых «научных» классификациях народов в масштабе цивилизации.

В своем большом труде на тему права «Комментарии по американскому праву» Джеймс Кент (James Kent) (1763–1846), первый профессор кафедры права в Колумбийском университете и судья Верховного суда Нью-Йорка, связывал развитие цивилизации с правом, которым сейчас регулируются англо-европейские межгосударственные отношения.

«История человечества — это практически непрерывное повествование о состоянии войны, что придает некоторое правдоподобие экстравагантной теории Гоббса, утверждающего, что естественное состояние человека — это состояние войны всех против всех, и выводам других авторов, которые после изучения характерных особенностей индейцев настаивают на мнении, что перманентная война есть природная склонность человека в диком государстве. Совершенно точно, что истинное стремление к миру и справедливая оценка его благ создают естественные возможности для развития науки и цивилизации» (Kent, 1826: 45).

По мнению Кента, цивилизация в ходе войны приобретает такие ценности, как «умеренность и человечность». История права народов представлялась историей поступательного отказа от варварских обычаев. Право народов зародилось в далеком прошлом, когда «пиратство считалось достойным занятием»; оно пережило варварские набеги, когда «пиратство, разбой, жестокие войны обезобразили анналы Европы»; оно развивалось под влиянием рыцарства и христианства, а его кульминацией стало международное право, которое цивилизованные, христианские, европейские государства теперь применяют для регулирования своих отношений друг с другом (с. 1–20).

Суверенная государственность в XIX в. отождествлялась с цивилизованными народами, чьи институты были созданы в ходе общего процесса развития, охватившего столетия. Прогресс измерялся расстоянием, которое европейцы (по крайней мере, в своих собственных глазах) установили между собой и своими дикими и пиратскими корнями. Доктрина о правовом равенстве государств применялась лишь в отношении англо-европейских государств, взаимное признание которых создало их суверенный статус. Второй уровень «полуцивилизованных государств» — османские и другие ранние государства и империи Азии, которые оказались на разных ступенях лестницы, между дикостью и цивилизованностью. Первобытные общества не достигли какого-либо успеха; им еще предстояло начать свой долгий путь вверх по лестнице. Частично благодаря Гоббсу они представляли собой зарождающиеся истоки современных государств, поэтому казалось невероятным, что они были способны построить и развить самую совершенную форму государства. В работах по международному праву они причислялись к субъектам, выпадавшим из определения государства (и, тем самым, из рамок международного публичного права): «Все мигрирующие орды, не занимающие определенного места, а также все объединения людей, ставившие перед собой безнравственные цели (sceleriscausa), например, шайки пиратов» (Phillimore, 1854: 95). Объединение «мигрирующих племен» пиратством и войной (ассоциация, которую помог установить Гоббс) было общим как для сторонников натурализма, так и для позитивистов. Генри Уитон (Henry Wheaton) (1785–1848), американский дипломат и специалист по международному публичному праву, также повторил стандартный перечень групп, не признанных государствами согласно международному праву: «добровольные объединения разбойников или пиратов, изгоев других обществ» и «неустроенные орды кочующих дикарей, еще не образовавших гражданское общество» (Wheaton, 1866: 30).

Для американских юристов, таких как Кент и Уитон, колонизация Америк европейскими государствами в XVI–XVII вв. была свершившимся фактом (fait accompli). В их описаниях международного права утверждение о верховенстве государств Старого Света над Новым Светом было оправдано «большей одаренностью европейцев, основанной на цивилизации и христианстве, а также их превосходстве в средствах и в искусстве ведения войны» (Kent, 1828: 309). Описывая предоставление Португалии и Испании в 1493 г. папской буллы, а также права на открытие, заселение и завоевания, заявленные другими европейскими державами в Новом Свете, Уитон (1866) отмечает, что «в соответствии с европейскими идеями той эпохи, языческие народы других частей света были законными трофеями и добычей цивилизованных завоевателей» (с. 241). Невзирая на множество столкновений между морскими державами Европы, они придерживались единого мнения относительно «практически полного пренебрежения правом коренных жителей таких регионов». Теодор Дуайт-Вулси (Theodore Dwight Woolsey) (1801–1889), ректор Йельского университета, соглашался с такой оценкой прошлой практики, однако сильно сожалел, что в наши дни в поведении цивилизованных государств по отношению к диким народам постоянных улучшений не наблюдалось. Фактически, их повышенное технологическое превосходство лишь усилило презрение к тем, кто не входил в их сообщество государств: «Христианские государства, которые установили его [международное право] в качестве закона для отношений между собой, подвергаются опасности таких своих действий, как если бы нормы справедливости не ограничивали их за пределами собственного круга, а народы, отказавшиеся следовать их нормам общения, в любом отношении воспринимались бы как враги» (Woolsey, 1860: 453). В начале XX в. политологи говорили о международной анархии как о «хаосе, беспорядке и беззаконии, порожденных отсутствием внутренней верховной власти в “варварских” регионах мира» (Schmitt, 1998: 235). Создавая свою работу во время Первой мировой войны, Уолтер Липпманн (Lippmann) ([1915], 2008) неумышленно связал анархию межгосударственных отношений с дикой анархией в удаленных районах: «Мировая анархия вызвана отсталостью слабых государств» (с. 88, 127). Он считал «организацию девственных территорий и отсталых народов» важнейшей задачей мировой дипломатии, поскольку «их слабость побуждала к их эксплуатации» и имперским разногласиям.

Задолго до того, как возникли проблемы имперского соперничества, управление колониальными территориями стало предметом обсуждения в зарождающейся сфере международных отношений, Гоббс заложил основы понятия дикой анархии в рассуждениях о праве народов. Как сторонники теории натурализма, так и позитивисты приняли гоббсовскую гипотезу о том, что первобытные общества были разбойниками и пиратами (полной противоположностью государству). Такие как де Ваттель, позаимствовавшие основу естественного права, с легкостью приняли концепцию естественного состояния и примитивного индивидуализма. Хотя позитивисты отвергали естественное состояние как необоснованный вымысел, они считали «отсталые» народы незрелыми формами более прогрессивных государств, — но все же не имеющих как возможности наведения порядка внутри себя, так и существования в соответствии с международными обязательствами, предусмотренными для членов семьи народов. Дикие народы олицетворяли собой варварское прошлое, которое англо-европейские народы оставили далеко позади. Гоббс многое сделал для создания категории дикости, определенной как жизнь войной и разбоем.

Заключение

А теперь вернемся к тому, с чего начали, и сделаем выводы. На фронтисписе работы Гоббса «De Cive» изображена современная география суверенитета в понимании и оформлении европейцев. Пока Христос вновь не воссядет на трон в день Страшного суда, мир на Земле можно рассматривать поделенным на две сферы. В одной сфере правит необузданная естественная свобода индивидуумов, вследствие чего там существует анархия дикости. В другой сфере абсолютная свобода индивидуума отвергнута и передана суверену. Естественное состояние и суверенное государство представлены аллегорическими фигурами Америки и Европы, точно такими же, что украшали заглавные страницы атласов той эпохи. Хотя Европа и Америка противопоставляются, в рассуждениях Гоббса на тему естественного состояния они сплетаются в сложный узел взаимоотношений, выходящих далеко за рамки простого противопоставления.

Характеризуя дикие народы естественным состоянием, Гоббс поставил их перед суверенными государствами (по времени) и за пределами суверенных государств, на анархической периферии. По аналогии, установленной не ими, дикие общества были представлены как пользовавшиеся абсолютной свободой в качестве индивидуумов (тем самым не считаясь объединениями, осуществляющими государственный суверенитет). Ключевой характеристикой государственности была передача полномочий суверену, способному обеспечить безопасность и порядок. Дикие общества не были включены в государственную систему, поскольку они не смогли создать политические институты, схожие с уже имеющимися в Европе. Дикая анархия стала рассматриваться как единственная альтернатива цивилизованным государствам. Принятие такого определения исключило великое множество эффективных форм социальной организации. Социальные структуры и институты, имевшиеся в диких обществах, считались «естественными» и потому дополитическими. Живя войной и разбоем, они считались подобными пиратам и изгоям. В результате первобытные общества никогда не имели статуса народов, достойных полного признания на международной арене.

В эпоху деятельности Гоббса Европа зарождалась как совокупность независимых суверенных государств, чьи общая религия (невзирая на раскол реформации), королевские династии, общее правовое наследие, интенсивная торговля, а также периодические конфликты связывали их друг с другом. За пределами этого Старого Света был удивительно огромный и богатый Новый Свет, открытый тем европейским государствам, морская мощь которых позволяла им использовать эти новые ресурсы посредством торговли и колонизации. Гоббс является основополагающим теоретиком той современности как в вопросах международных, так и внутренних отношений. Центром современного политического дискурса Гоббс сделал естественное состояние, определенное как состояние войны. Он обосновал законные права гражданской власти на общественный договор, ликвидировавший естественное состояние. Он также принимал как данность тот факт, что «государства находятся по отношению друг к другу в естественном, а стало быть, враждебном состоянии» ([1642], 1983b: 197). Однако именно враждебностью и соперничеством можно управлять в государствах, имеющих так много общего. Понятие анархии, которое Гоббс оставил в наследство международным отношениям, — это именно то, что обычно ассоциируется с теорией структурного реализма. В данной статье выявляется другое гоббсовское понятие анархии, оказавшее влияние на международное право.

Призрак дикой анархии, угрожающий государствам внутри них и за их пределами, стал еще одним, вероятно, настолько же важным вкладом Гоббса в международную политическую теорию.

Примечания

1 См. Арнил (Arneil) (1996); Бакл (Buckle) (2001); Фарр (Farr) (2008); Флэнаган (Flanagan) (1989); Хюльме (Hulme) (1990); Мехта (Mehta) (1999: 51–64, 123–132); Пейтман (Pateman) (2007: 46–53); Талли (Tully) (1993а: 137–178; 1993b: 253–282; 1994: 153–180); Узгалис (Uzgalis) (2002).

2 Что интересно, Баннер (Banner) отрицает, что идеи Локка повлияли на фактические способы приобретения земель у коренных американцев в Северной Америке (Баннер, 2005: 46–48).

3 Заглавная страница рукописной версии «De Cive» (Париж, ноябрь 1641) представляет собой выполненный тушью рисунок с аналогичной композицией, послуживший основой для выгравированной версии, которая появилась в первом печатном издании (Париж, апрель 1642). Последующие издания «De Cive» в 1647 г. (и позднее) были опубликованы в Амстердаме Эльзевирами (Elzevir). Тогда как парижское издание имеет формат кварто, амстердамские издания гораздо меньше — карманного формата в двенадцатую долю листа, имеющие (либо требующие) совершенно отличных заглавных страниц, изготовленных другим гравером. В амстердамских изданиях также применяется новый фронтиспис. Исключением стало лишь «боннское издание» 1647 г., отпечатанный текст которого, за исключением вступительных страниц, идентичен другим тиражам 1647 г. Однако ее заглавная страница — это гравюра, композиция которой представляет собой необработанную версию более крупной и тщательно продуманной оригинальной заглавной страницы 1642 г. Сложности по ранним изданиям «De Cive» приведены в исчерпывающих оценках Уоррендера (Warrender) во введении к его собственному изданию «De Cive» (Гоббс [1642] 1983a: 1–67) и Голдсмита (1990).

4 Обсуждения по заглавной странице труда «De Cive» приведены у Аравамудана (Aravamudan) (2009: 53–57); Голдсмита (Goldsmith) (1981: 234; 1990, 642); Хукстры (Hoekstra) (2007: 113); Скиннера (Skinner (2008: 99–103; 2009: 127–131); Така (Tuck) (1998: XXV); и Уоррендера в Гоббс ([1642], 1983a, XIII).

5 Художником, выполнившим гравюру для заглавной страницы «De Cive» в Париже в 1642 г., стал Жан Матье (Матеус) (Jean Mathieu (Matheus) (1590–1672), авторство которого установлено в работе Корбетта и Лайтбрауна (Corbett and Lightbown) (1979: 222). См. также Леблана (Leblanc) (1856, ч. 2: 623). Он был опытным гравёром и книгоиздателем, в частности, он проиллюстрировал издание «Метаморфоз» Овидия в 1619 г. Также представлялось, что это тот самый Матье, который гравировал карты: см., например, «Carte del’ancienne seigneuriede Colignyou pais de Revermont» М. дю Буше (M. Du Bouchet) (1650) и «La France divisе´e en archeveschе´s, eveschе´s, abbaies» де Сен-Марта (de Sainte-Marthe) (Париж, 1667).

6 За фронтисписом следовало толкование в стихотворной форме, превозносившее мировое господство в Европе времен Римской империи, сейчас в большой степени перенесенное на Новый Свет, а тогда, напротив, посвященное многим сообщениям об изобилующих насилием подробностях каннибализма в Америке.

7 В работах Гоббса есть реальные упоминания древних авторов — примеры о существовании материнских прав амазонок над отпрысками в естественном состоянии ([1642], 1983a: 122; [1650], 1969: 131; [1651], 1996: 140).

8 Хотя приведены примеры исторических событий в естественном состоянии, я не уверен, что проведение различия между исходным естественным состоянием и более социально сложным историческим этапом является оправданным толкованием естественного состояния по Гоббсу. См. Бучер (Boucher) (1998). Роберт Крайняк (Robert Kraynak) идет еще дальше и определяет множественные этапы развития у Гоббса, а не просто двухэлементное различие между дикостью и цивилизованностью, определяемое мной. См. Крайняк (2003).

9 Аналогичный перечень приведен в Посвящении работы «De Cive» [1647], где различия между «древним варварством» и «нашим временем» также приписываются истинному знанию геометрии и физики (Гоббс [1642], 1983b: 25).

10 В версии «Левиафана» на латинском языке Гоббс не упоминает существующих жителей или их истребление. Он просто говорит, что «группы людей высылаются под предводительством начальника или священника, чтобы заселить чужую страну и культивировать чужие земли» (Гоббс [1688], 1841: 189).

11 Заинтересованным различными ответами на вопрос «Был ли Гоббс расистом?», см. Бучера (2009: 199–202); Холла (Hall) (2005); Лотта (Lott) (2002); и Тэйлора (Taylor) (2005: 333).

12 Поэтому я не могу согласиться с утверждением Харрелла (Hurrell) (1996) о том, что «Ваттель более склонен к всеобъемлющей концепции международного общества» (с. 245).

13 О влиянии де Ваттеля см. Уилана (Whelan) (1988) и Фенвика (Fenwick) (1913–1914 гг.).

Литература

Alexandrowicz, C. H. 1967. An Introduction to the History of the Law of Nations in the East Indies. Oxford: Clarendon Press.

Andrews, Kenneth, R. 1984. Trade, Plunder and Settlement: Maritime Enterprise and the Genesis of the British Empire, 1480–1630. Cambridge: Cambridge University Press.

Anghie, Antony. 2004. Imperialism, Sovereignty and the Making of International Law. Cambridge: Cambridge University Press.

Aravamudan, Srinivas. 2009. “Hobbes and America”. In The Postcolonial Enlightenment: Eighteenth-century Colonialism and Postcolonial Theory, eds. David Carey and Lynn Festa. Oxford: Oxford University Press, 37–70.

Armitage, David. 2006. “Hobbes and the Foundations of Modern International Thought”. In Rethinking the Foundations of Modern Political Thought, eds. Annabel Brett and James Tully. Cambridge: Cambridge University Press, 219–35.

Arneil, Barbara. 1996. John Locke and America: The Defence of English Colonialism. Oxford: Clarendon Press.

Ashcraft, Richard. 1972. “Leviathan Triumphant: Thomas Hobbes and the Politics of Wild Men”. In The Wild Man Within: An Image in Western Thought from the Renaissance to Romanticism, eds. Edward Dudley and Maximillian E. Novak. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 141–81.

Aubrey, John. 1999. Aubrey’s Brief Lives. Ed. Oliver Lawson Dick. Boston: David Godine.

Austin, John. [1832] 1968. The Province of Jurisprudence Determined. London: Weidenfeld and Nicolson.

Banner, Stuart. 2005. How the Indians Lost Their Land: Law and Power on the Frontier. Cambridge, MA: Belknap.

Beaulac, Stе´phane. 2003. “Emer de Vattel and the Externalization of Sovereignty”. Journal of the History of International Law 5: 237–92.

Boucher, David. 1998. Political Theories of International Relations: From Thucydides to the Present. Oxford: Oxford University Press.

Boucher, David. 2009. The Limits of Ethics in International Relations: Natural Law, Natural Rights, and Human Rights in Transition. Oxford: Oxford University Press.

Brown, Chris. 2007. “‘The Twilight of International Morality’? Hans J. Morgenthau and Carl Schmitt on the end of the Jus Publicum Europaeum”. In Realism Reconsidered: The Legacy of Hans Morgenthau in International Relations, ed. Michael C. Williams. Oxford: Oxford University Press, 42–61.

Buckle, Stephen. 2001. “Tully, Locke and America”. British Journal for the History of Philosophy 9 (2): 245–81.

Bull, Hedley. 1981. “Hobbes and the International Anarchy”. Social Research 47 (4): 717–38.

Burke, Peter. 1995. “America and the Rewriting of World History”. In America in European Consciousness 1492–1750, ed. Karen Ordahl Kupperman. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 33–51.

Canny, Nicholas. 1973. “The Ideology of English Colonization: From Ireland to America”. The William and Mary Quarterly 30 (4): 575–698.

Corbett, Margery, and R. W. Lightbown. 1979. The Comely Frontispiece: The Emblematic Title-Page in England 1550–1660. London: Routledge and Kegan Paul.

de Vattel, Emer. [1797] 2008. The Law of Nations, or, Principles of the Natural Law Applied to the Conduct and Affairs of Nations and of Sovereigns. Eds. Bе´la Kapossy and Richard Whatmore, Indianapolis, IN: Liberty Fund.

Farr, James. 2008. “Locke, Natural Law, and New World Slavery”. Political Theory 36 (4): 495–522.

Fenwick, CharlesG. 1913/1914. “The Authority of Vattel”. American Political Science Review 7/8: 375–92, 395–410.

Ferguson, Arthur B. 1979. Clio Unbound: Perception of the Social and Cultural Past in Renaissance England. Durham, NC: Duke University Press.

Flanagan, Thomas. 1989. “The Agricultural Argument and Original Appropriation: Indian Lands and Political Philosophy”. Canadian Journal of Political Science 22 (3): 589–602.

Goldsmith, Maurice. 1981. “Picturing Hobbes’s Politics? The Illustrations to Philosophical Rudiments”. Journal of the Warburg and Courtauld Institutes 44: 232–37.

Goldsmith, Maurice. 1990. “Hobbes’s Ambiguous Politics”. History of Political Thought 11: 637–73.

Gould, Eliga, H. 2003. “Zones of Law, Zones of Violence: The Legal Geography of the British Atlantic, circa 1772”. The William and Mary Quarterly, 3rd Series 60 (3): 471–510.

Grotius, Hugo. [1625] 2005. The Rights of War and Peace. Ed. Richard Tuck. Indianapolis, IN: Liberty Fund Press.

Grotius, Hugo. [1868] 2006. Commentary on the Law of Prize and Booty. Ed. Martine Julia van Ittersum. Indianapolis, IN: Liberty Fund Press.

Hall, Barbara. 2005. “Race in Hobbes”. In Race and Racism in Modern Philosophy, ed. Andrew Valls. Ithaca, NY: Cornell University Press, 43–56.

Heller, Mark A. 1980. “The Use and Abuse of Hobbes: The State of Nature in International Relations”. Polity 13 (1): 21–32.

Hobbes, Thomas. 1840. “The Answer of Mr. Hobbes to Sir William Davenant’s Preface before Gondibert”. In The English Works of Thomas Hobbes. vol. 4, ed. William Molesworth. London: John Bohn, 443–58.

Hobbes, Thomas. 1841. “The Questions Concerning Liberty, Necessity and Chance...” In The English Works of Thomas Hobbes. vol. 5, ed. William Molesworth. London: John Bohn, 1–445.

Hobbes, Thomas. [1642] 1983a. De Cive: The English Version. Ed. Howard Warrender. Oxford: Clarendon Press.

Hobbes, Thomas. [1642] 1983b. De Cive: The Latin Version. Ed. Howard Warrender. Oxford: Clarendon Press.

Hobbes, Thomas. [1650] 1969. Elements of Law Natural and Politic. Ed. Maurice Goldsmith. London: Frank Cass.

Hobbes, Thomas. [1651] 1996. Leviathan. Ed. Richard Tuck. Cambridge: Cambridge University Press.

Hobbes, Thomas. [1656] 1839. “Elements of Philosophy. The First Section, Concerning the Body... (De Corpore)”. In The English Works of Thomas Hobbes. vol. 1, ed. William Molesworth. London: John Bohn, 1–532.

Hobbes, Thomas. [1681] 1971. A Dialogue between a Philosopher and a Student of the Common Laws of England. Ed. Joseph Cropsey. Chicago: University of Chicago Press.

Hobbes, Thomas. [1688] 1841. “Leviathan” [Latin edition]. In Opera philosophica quae latine scripsit omnia... vol. 3, ed. William Molesworth. London: John Bohn, 1–569.

Hochstrasser, T. J. 2000. Natural Law Theories in the Early Enlightenment. Cambridge: Cambridge University Press.

Hoeskstra, Kinch. 2007. “Hobbes on the Natural Condition of Mankind”. In The Cambridge Companion to Hobbes’s Leviathan, ed. Patricia Springborg. Cambridge: Cambridge University Press, 109–27.

Hogden, Margaret, T. 1964. Early Anthropology in the Sixteenth and Seventeenth Centuries. Philadelphia: University of Pennsylvania Press.

Honour, Hugh. 1975. The New Golden Land: European Images of America from the Discoveries to the Present Time. New York: Pantheon Books.

Hulme, Peter. 1990. “The Spontaneous hand of nature: savagery, colonialism and the Enlightenment”. In The Enlightenment and Its Shadows, eds. Peter Hulme and Ludmilla Jordanova. London: Routledge, 16–34.

Hurrell, Andrew. 1996. “Vattel: Pluralism and Its Limits”. In Classical Theories of International Relations, eds. Ian Clark and Iver Neumann. New York: St. Martin’s Press, 233–255.

Ittersum, Martine Julia van. 2006. Profit and Principle: Hugo Grotius, Natural Rights Theories and the Rise of Dutch Power in the East Indies 1595–1615. Leiden, the Netherlands: Brill.

Jahn, Beate. 1999. “IR and the State of Nature: The Cultural Origins of a Ruling Ideology”. Review of International Studies 25: 411–434.

Keal, Paul. 2003. European Conquest and the Rights of Indigenous Peoples: The Moral Backwardness of International Society. Cambridge: Cambridge University Press.

Keene, Edward. 2002. Beyond the Anarchical Society: Grotius, Colonialism and Order in World Politics. Cambridge: Cambridge University Press.

Kendrick, T.D. 1950. British Antiquity. London: Methuen.

Kent, James. 1826. Commentaries on American Law. vol. 1. New York: O. Halsted.

Kent, James. 1828. Commentaries on American Law. vol. 3. New York: O. Halsted.

Keuning, J. 1954. “Nicolaas Geelkerken”. Imago Mundi 11: 174–177.

Kooijmans, P. H. 1964. The Doctrine of the Legal Equality of States: An Inquiry into the Foundations of International Law. Leyden, the Netherlands: A.W. Sythoff.

Kraynak, Robert P. 2003. “The Fragility of Civilization in Hobbes’s Historical Writings”. Filozofski Vestnik 24: 37–58.

Kupperman, Karen Ordahl. 2000. Indians and English: Facing Off in Early America. Ithaca, NY: Cornell University Press.

Kuhlemann, Ute. 2007. “Between Reproduction, Invention and Propaganda: Theodor de Bry’s Engravings after John White’s Watercolours”. In A New World: England’s First View of America. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 79–92.

Le Corbeiller, Clare. 1960. “Miss America and Her Sisters: Personifications of the Four Parts of the World”. The Bulletin of the Metropolitan Museum of Art 19/20: 209–223.

Leblanc, C. 1856. Manuel de l’amateur des estampes. vol. 2. Paris.

Lippmann, Walter. [1915] 2008. The Stakes of Diplomacy. New Brunswick, NJ: Transaction Books.

Lott, Tommy L. 2002. “Patriarchy and Slavery in Hobbes’s Political Philosophy”. In Philosophers on Race: Critical Essays, eds. Julie Ward and Tommy Lott. Oxford: Blackwell, 63–80.

Malcolm, Noel. 2002. Aspects of Hobbes. Oxford: Clarendon Press.

Mancke, Elizabeth. 2002. “Empire and State”. In The British Atlantic World, 1500–1800, eds. David Armitage and Michael J. Braddick. Houndmills, UK: Palgrave Macmillan, 175–195.

Mattingly, Garrett. 1963. “No Peace beyond What Line?” Transactions of the Royal Historical Society, 5th series 13: 145–162.

Mehta, Uday Singh. 1999. Liberalism and Empire: India in British Liberal Thought. New Delhi: Oxford University Press.

Moffitt, John F., and Santiago Sebastiа`n. 1996. O BraveNew People: The European Invention of the American Indian. Albuquerque: University of New Mexico Press.

Navari, Cornelia. 1996. “Hobbes, the State of Nature and the Laws of Nature”. In Classical Theories of International Relations, eds. Ian Clark and Iver Neumann. New York: St Martin’s, 20–41.

Nichols, Robert Lee. 2005. “Realizing the Social Contract: The Case of Colonialism and Indigenous Peoples”. Contemporary Political Theory 4: 42–62.

Nussbaum, Arthur. 1954. A Concise History of the Law of Nations. New York: Macmillan. Pateman, Carole. 2007. “The Settler Contract”. In Contract & Domination, eds. Carole Pateman and Charles Mills. Malden, MA: Polity Press, 35–78.

Pearce, Roy Harvey. 1965. The Savages of America: A Study of the Indian and the Idea of Civilization. Baltimore: Johns Hopkins Press.

Phillimore, Robert. 1854. Commentaries on International Law. vol. 1. Philadelphia: T and J. W. Johnson.

Piggott, Stuart. 1989. Ancient Britons and the Antiquarian Imagination: Ideas from the Renaissance to the Regency. New York: Thames and Hudson.

Ruddy, Francis Stephen. 1975. International Law in the Enlightenment: The Background of Emmerich de Vattel’s Le Droit de Gens. Dobbs Ferry, NY: Oceana.

Savelle, Max. 1967. The Origins of American Diplomacy: The International History of Angloamerica, 1492–1763. New York: Macmillan.

Schlatter, Richard. 1975. “Introduction”. Hobbes’s Thucydides. New Brunswick, NJ: Rutgers University Press.

Schmidt, Brian C. 1998. The Political Discourse of Anarchy: A Disciplinary History of International Relations. Albany: State University of New York Press.

Schmitt, Carl. [1950] 2003. The Nomos of the Earth in the International Law of the Jus Publicum Euopeaum. NewYork: Telos.

Shirley, Rodney. 1998. “The Title Pages to the Theatrum and Parergon”. In Abraham Ortelius and the First Atlas, eds. Marcel van den Broecke, Peter van der Krogt, and Peter Meurer. Tuurdijk, the Netherlands: Hess, 161–169.

Shuger, Debora. 1997. “Irishmen, Aristocrats and OtherWhite Barbarians”. Renaissance Quarterly 50: 494–525.

Skinner, Quentin. 2008. Hobbes and Republican Liberty. Cambridge: Cambridge University Press.

Skinner, Quentin. 2009. “The Material Presentation of Thomas Hobbes’s Theory of the Commonwealth”. In The Materiality of Res Publica: How to Do Things with Publics, eds. Dominique Colas and Oleg Kharkhordin. Newcastle upon Tyne, UK: Cambridge Scholars, 115–158.

Steele, Ian Kenneth. 1986. The English Atlantic 1675–1740: An Exploration of Communication and Community. Oxford: Oxford University Press.

Suganami, Hidemi. 2002. “Grotius and International Equality”. In Hugo Grotius and International Relations, eds. Hedley Bull, Benedict Kingsbury, and Adam Roberts. Oxford: Clarendon Press, 221–240.

Taylor, Gary. 2005. Buying Whiteness: Race, Culture, and Identity from Columbus to Hip-hop. New York: Palgrave Macmillan.

Tuck, Richard. 1998. “Introduction”. In Hobbes: On the Citizen, eds. Richard Tuck and Michael Silverthorne. Cambridge: Cambridge University Press, viii–xxxiii.

Tuck, Richard. 1999. The Rights of War and Peace: Political Thought and the International Order from Grotius to Kant. Oxford: Oxford University Press.

Tully, James. 1993a. An Approach to Political Philosophy: Locke in Contexts. Cambridge: Cambridge University Press.

Tully, James. 1993b. “Placing the Two Treatises”. In Political Discourse in Early Modern Britain, eds. Nicholas Phillipson and Quentin Skinner. Cambridge: Cambridge University Press, 253–282.

Tully, James. 1994. “Aboriginal Property and Western Theory: Recovering a Middle Ground”. In Property Rights, eds. Ellen Frankel Paul, Fred D. Miller, and Jeffrey Paul. Cambridge: Cambridge University Press, 153–180.

Uzgalis, William. 2002. “‘An Inconsistency Not To Be Excused’: On Locke and Racism”. In Philosophers on Race: Critical Essays, eds. Julie Ward and Tommy Lott. Oxford: Blackwell, 81–100.

Ward, Robert. 1795. An Enquiry into the Foundations and History of the Law of Nations in Europe, from the Time of the Greeks and Romans, to the Age of Grotius. Dublin: P. Wogan, P. Byrne, W. Jones and J. Rice.

Warren, Christopher, N. 2009. “Hobbes’s Thucydides and the Colonial Law of Nations”. The Seventeenth Century 24 (2): 260–286.

Waterschoot, Werner. 1979. “The Title-page of Ortelius’s Theatrum Orbis Terrarum”. Quaerendo 9 (1): 43–68.

Watson, Adam. 1992. The Evolution of International Society. New York: Routledge.

Wheaton, Henry. 1866. Elements of International Law. 8th ed. Ed. Richard Henry Dana. Boston: Little, Brown.

Whelan, Frederick G. 1988. “Vattel’s Doctrine of the State”. History of Political Thought 9 (1): 59–90.

Williams, Michael C. 2006. “The Hobbesian Theory of International Relations: Three Traditions”. In Classical Theory in International Relations, ed. Beate Jahn. Cambridge: Cambridge University Press, 253–276.

Woolsey, Theodore Dwight. 1860. Introduction to the Study of International Law. Boston: James Munroe.

Структурный реализм
(неореализм)

Кеннет Н. Уолтц********

Структурный реализм после холодной войны********

Некоторые из тех, кто изучает международную политику, полагают, что реализм устарел^1. Они утверждают, что хотя такие понятия реализма, как «анархия», «опора на собственные силы» и «баланс сил», возможно, и соответствовали прошлой эпохе, но они были замещены под влиянием изменившихся условий и их затмили более совершенные идеи. Новые времена призывают к новому мышлению. Изменяющиеся условия требуют пересмотра существующих теорий или полностью отличных от них.

Действительно, если условия, которые какая-либо теория рассматривала, изменились, то такая теория более не применяется. Но какого рода перемены изменили бы международную политическую систему настолько глубоко, что старое мышление уже более не будет им соответствовать? Изменения системы это сделали бы; изменения в системе — нет. Изменения в пределах системы происходят все время, некоторые из них важны, некоторые нет. Большие изменения в средствах транспортировки, коммуникации, способах ведения войны, например, сильно затрагивают то, как государства и другие агенты взаимодействуют между собой. Такие изменения происходят на уровне элемента системы. В современной истории, а возможно, и во всей истории появление ядерного оружия стало самым большим из таких изменений. Все же и в ядерную эру международная политика остается ареной решения проблем своими силами. Ядерное оружие решительно изменило то, как некоторые государства рассматривают свою собственную безопасность и, возможно, безопасность других; но ядерное оружие не изменило анархическую структуру международной политической системы.

Изменения в структуре системы отличны от изменений на уровне ее элементов. Таким образом, изменения в полярности также затрагивают то, как государства рассматривают свою безопасность. Существенные изменения происходят тогда, когда число великих держав уменьшается до двух или одной. Если их больше чем два, государства решают вопросы своей безопасности или за счет своих собственных внутренних усилий, или за счет союзов, которые они могут создать с другими государствами.

Конкуренция в многополярных системах является более сложной, чем в биполярных, и потому что неопределенность в сравнительных возможностях государств умножается с ростом их числа, и потому что трудно оценивать силу и связующую способность и коалиций.

Изменения в вооружениях и количестве полюсов мировой политики были большими, распространявшимися на всю систему, но все же они не преобразовывали ее. Если бы система была преобразована, то международная политика более не была бы таковой, и прошлое более не служило бы руководством на будущее. Мы стали ли бы называть международную политику другим именем, как это делают некоторые. Термины «мировая политика» или «глобальная политика» предполагают, например, что политика отстаивающих свои интересы государств в сфере безопасности была заменена неким иным видом политики, а возможно, вообще отсутствием политики.

Можно задаться вопросом: какие изменения превратили бы международную политику во что-то явно отличное? На это обычно отвечают, что международная политика преобразовывается и реализм представляется устаревшим, поскольку демократия расширяет свое влияние, так как взаимозависимость усиливается, и институты облегчают путь к миру. Я рассматриваю эти пункты в последующих разделах. В четвертом разделе объясняется, почему теория реализма сохраняет свою объяснительную силу после холодной войны.

Демократия и Мир

Конец холодной войны совпал с тем, что многие приняли за новую демократическую волну. Тенденция к демократии, вкупе со вновь открытым Майклом Дойлом мирным поведением либеральных демократических государств в отношениях между собой, чрезвычайно способствует вере, что война является устаревающей, если не устаревшей формой отношений между развитыми индустриальными государствами мира^2.

Тезис о демократическом мире содержит утверждение, что демократические государства не воюют с демократическими государствами. Заметьте, что я говорю «тезис», а не «теория». Вера, что демократические государства составляют мирную зону, зиждется на восприятии высокой степени корреляции между формой правления и международными условиями. Фрэнсис Фукуяма считает, что такая корреляция совершенна: никогда ни одна демократия не воевала с другой демократией. Джек Леви говорит, что это «наиболее близко к эмпирическому закону в исследовании международных отношений»3.

Но если верно, что демократические государства надежно пребывают в мире между собой, то у нас имеется не теория, а подразумеваемый факт, требующий объяснения, именно как факта. Наиболее распространенное объяснение звучит следующим образом: демократические государства правильного типа (т.е. либеральные) являются мирными в отношениях друг с другом. Это было мыслью Иммануила Канта. Термин, который он использовал, был Rechtsstaat, или республика, и его определение «республики» было настолько ограничительным, что было трудно полагать, что даже одна из них могла появиться, не говоря уже о двух или более^4. А если бы они появились, кто мог бы сказать, что они продолжили бы оставаться самими собой или вообще продолжили бы оставаться демократическими государствами? Напоминанием тому служит короткая и печальная жизнь Веймарской республики. И как определить, каков правильный вид демократии? Некоторые американские ученые думали, что Германия эпохи Вильгельма была моделью современного демократического государства с широким избирательным правом, честными выборами, законодательным органом, контролировавшим бюджет, конкурентоспособными партиями, свободной прессой и очень компетентной бюрократией^5. Но после августа 1914-го оказалось, что с французской, британской и американской точки зрения Германия не была демократией правильного типа. Джон Оуэн (John Owen) попытался ловко обойти проблему определения, утверждая, что демократические государства, которые воспринимают друг друга как либеральные демократические государства, не воюют между собой^6. Этим он скорее проговорился. Либеральные демократические государства время от времени готовились к войнам против других либеральных демократических государств и иногда вплотную приближались к войне с ними. Кристофер Лейн (Christopher Layne) показывает, что некоторые войны между демократическими государствами были предотвращены не из-за нежелания демократических государств воевать друг с другом, а из страха перед третьей стороной — хорошая реалистическая причина. Как, например, Великобритания и Франция могли воевать друг с другом из-за Фашоды в 1898 г., когда у них за спиной притаилась Германия? Подчеркивая роль международных политических причин для того, чтобы демократические государства не воевали друг с другом, Лейн добирается до сути вопроса^7. Соответствие стран предписанной политической форме может устранить некоторые из причин войны; но оно не может устранить их все. Тезис о демократическом мире будет верным, только если все причины войны лежат внутри государств.

Причины войны

Объяснить войну легче, чем понять условия мира. Если спросить, что может вызвать войну, то простой ответ — «что угодно». Это ответ Канта: естественное состояние — состояние войны. В условиях международной политики войны происходят снова и снова; но тогда верный способ отменить войну состоит в том, чтобы отменить международную политику.

В течение столетий либералы показывали сильное желание убрать политику из политики. Идеалом либералов XIX в. было полицейское государство, т.е. государство, которое ограничивается в своих действиях ловлей преступников и принуждением к соблюдению договоренностей. Идеал либерального невмешательства государства находит много сторонников среди тех, кто изучает международную политику и склонен удалять силу из политики с позиции силы, национальное из международной политики, зависимость из взаимозависимости, относительность из относительной выгоды, политику из международной политики и структуру из структурной теории.

Сторонники тезиса о демократическом мире пишут так, как будто распространение демократии отрицает эффекты анархии. Причины конфликта и войны более не могут быть найдены на структурном уровне. Фрэнсис Фукуяма находит «совершенно возможным представить анархические государственные системы, которые являются, тем не менее, мирными». Он не видит причины связывать анархию с войной. Брюс Рассетт (Bruce Rasett) полагает, что при наличии достаточно многих демократических государств в мире «было бы возможно частично заменить принципы “реализма” (анархию, дилемму безопасности государств), которые доминировали на практике… по крайней мере, с семнадцатого столетия»8. Таким образом, структура удалена из структурной теории. Демократические государства были бы настолько уверены в воздействии демократии на поддержание мира, что они более не опасались, что другое государство, пока оно остается демократичным, не опровергнет это утверждение. Гарантия надлежащего внешнего поведения государства проистекала бы из его замечательных внутренних качеств.

Кант не поддержал бы этот вывод. Немецкие историки в конце XIX в. задавались вопросом, можно ли создать мирно настроенные государства и ожидать роста их количества, если на них ежедневно давят внешние опасности^9. Кант столетием ранее выражал ту же самую обеспокоенность.

Седьмое суждение его «Принципов политического порядка» утверждает, что учреждение надлежащей конституции внутренне требует надлежащего порядка во внешних сношениях государств. Первая обязанность государства состоит в том, чтобы защищаться, и за пределами юридического порядка никто, кроме самого государства, не может определить требуемые действия. «К поражению менее сильной страны, — пишет Кант, — может привести просто условие существования более сильного соседа без вообще каких-либо действий; и в естественном состоянии нападение при таких обстоятельствах было бы законным»10. В естественном состоянии нет такого понятия, как несправедливая война.

Каждый, изучающий международную политику, знает, что статистические данные говорят в пользу тезиса о демократическом мире. Все также знают, по крайней мере начиная с Дэвида Юма, что у нас нет никаких причин полагать, что связь событий дает основание для предположения о наличии причинно-следственных отношений между ними. Джон Мюллер (John Mueller) отмечает, что не демократия является причиной мира, а что другие условия являются причиной — как демократии, так и мира^11. Некоторые основные демократические государства — Великобритания в XIX в. и Соединенные Штаты в XX в. — находились среди самых сильных государств своих эпох. Сильные государства часто достигают своих целей мирными средствами, там, где более слабые государства или терпят неудачу, или должны прибегнуть к войне^12. Таким образом, американское правительство считало демократически избранного в Доминиканской Республике Хуана Боша слишком слабым для наведения порядка в его стране. Соединенные Штаты свергли его правительство, послав туда в течение недели 23 тыс. солдат, само присутствие которых сделало ведение войны ненужным. Правление Сальвадора Альенде, демократически избранного президента Чили, Соединенные Штаты подрывали систематически и довольно эффективно без открытого применения силы, потому что их лидеры думали, что это правительство приняло неверный курс. Как выразился Генри Киссинджер: «Я не вижу причин, почему мы должны стоять в стороне и наблюдать, как страна становится коммунистической из-за безответственности ее собственного народа»13. Так часто бывает с демократическими государствами — их народ может высказать неверное суждение. «Своенравные» демократические государства — особенно заманчивые объекты вмешательства со стороны других демократических государств, которые желают их спасти. Американская политика, возможно, была мудрой в обоих случаях, но ее действия, конечно, подвергают сомнению тезис о демократическом мире. Также его подвергают сомнению и случаи, когда демократия действительно воевала с другой демократией^14. Так же как и случаи, когда демократически избранные законодательные органы требовали войны, как это произошло, например, в Пакистане и Иордании.

Можно, конечно, сказать, что да, это так, но Доминиканская Республика и Чили не были либеральными демократическими государствами, они не воспринимались как таковые Соединенными Штатами. Когда ступаешь на этот путь, то нужно знать, что конца ему не будет. Проблема усиливается тем, что либеральные демократические государства, готовясь к войне, могут бояться выглядеть менее либеральными, что они будут выглядеть еще менее либеральными, если они начнут воевать с либеральным демократическим государством. Я испытываю искушение сказать, что тезис о демократическом мире в той форме, в которой его сторонники высказывают, неопровержим. Либеральное демократическое государство в состоянии войны с другой страной вряд ли назовет ту страну либеральной демократией.

Демократические государства могут жить в мире с демократическими государствами, но даже если бы все государства стали демократическими, то структура международной политики осталась бы анархической. Структура международной политики не преобразована внутренними по отношению к государствам изменениями, как бы широко они ни были распространены. В отсутствие внешней власти государство не может быть уверенным, что сегодняшний друг не станет завтрашним врагом. Действительно, демократические государства время от времени вели себя так, как будто сегодняшняя демократия — это сегодняшний враг и является угрозой для них в настоящем. В шестом номере «Федералиста» Александр Гамильтон вопрошал, могли бы тринадцать штатов Конфедерации жить мирно друг с другом как свободно учрежденные республики. И сам ответил, что «народных войн было не меньше, чем монархических». Он упомянул много войн, затевавшихся республиканской Спартой, Афинами, Римом, Карфагеном, Венецией, Голландией и Великобританией. Джон Куинси Адамс, в ответ на противоположное утверждение Джеймса Монро, утверждал, что «правительство республики было столь же способно к интригам с лидерами свободных народов, как и соседние монархи»15. В течение второй половины XIX в., когда Соединенные Штаты и Великобритания стали более демократичными, между ними росло взаимное чувство отчуждения, и время от времени по обе стороны Атлантики серьезно рассматривали возможность войны. Франция и Великобритания были основными противниками в политике великих держав XIX в., поскольку они были более ранними. Установление в них демократии не изменило их поведения относительно друг друга. В 1914 г. демократические Англия и Франция воевали с демократической Германией, и сомнения относительно демократического положения последней просто иллюстрируют проблему определения. Действительно, первопричиной войны был демократический плюрализм Германии. Следуя своим внутренним интересам, Германия проводила политику, которая не могла не напугать и Великобританию, и Россию. И сегодня, если бы между Соединенными Штатами и Японией шла война, как опасались некоторые, то многие американцы сказали бы, что Япония, в конце концов, является не демократией, а просто однопартийным государством.

Что мы можем сказать в заключение? Мы могли бы сказать, что демократические государства редко воюют с демократическими государствами, и затем осторожно добавить, что внутреннее совершенство государств — хрупкая основа мира.

Демократические войны

Демократические государства сосуществуют с недемократическими государствами. Хотя демократические государства редко воюют с демократическими государствами, но они, как отметил Майкл Дойл, вносят свой вклад в войнах, по крайней мере, в войнах против других^16. Граждане демократических государств склонны думать о своих странах как о хороших, независимо от того, что они делают, просто потому что они демократические. Таким образом, бывший госсекретарь Уоррен Кристофер утверждал, что «демократические государства редко начинают войны или угрожают своим соседям»17. Можно предложить ему проверить свое суждение в Центральной или Южной Америке. Граждане демократических государств также склонны думать о недемократических государствах как о плохих, независимо от того, что они делают, просто потому что они недемократические. Демократические государства ведут войну, потому что они время от времени решают, что способ сохранить мир состоит в том, чтобы победить недемократические государства и сделать их демократическими.

Во время Первой мировой войны Уолтер Хайнс Пейдж (Walter Hines Page), американский посол в Англии, утверждал, что «нет и никогда не будет безопасности в той части мира, где народы не могут думать о правительстве без короля». Во время Вьетнамской войны госсекретарь Дин Раск утверждал, что «Соединенные Штаты не могут быть в безопасности, пока все международное окружение идеологически небезопасно»18. Вне зависимости от политики, само существование недемократических государств — опасность для других. Американские политические и интеллектуальные лидеры часто высказывали эти взгляды. Либеральный интервенционизм снова на марше. Президент Билл Клинтон и его советник по национальной безопасности Энтони Лейк убеждали Соединенные Штаты принять меры по расширению демократии во всем мире. Эта задача, как можно опасаться, будет воспринята американскими вооруженными силами не без энтузиазма. Бывший начальник штаба сухопутных войск США, генерал в отставке, Гордон Салливан, например, одобрил новую военную «модель», заменяющую отрицательную цель сдерживания положительной: «Чтобы развивать демократию, региональную стабильность и экономическое процветание»19.

Другие голоса убеждают нас вступить в «борьбу за гарантии, что народами управляют хорошо». Видимо, решив проблему правосудия у себя дома, «борьба за либеральное правительство становится борьбой не просто за правосудие, а за выживание»20. Как сказал Р. Г. Тони (R. H. Tawney): «Война — это или крестовый поход, или преступление»21. Крестовый поход пугает, потому что крестоносцы идут на войну за правое дело, которое они определяют сами для себя и пытаются навязать другим. Можно только надеяться, что американцы усвоили урок о том, что они не очень хороши для насаждения демократии за границей. Но — увы — если мир можно сделать безопасным для демократии, только сделав его демократическим, то позволительны все средства, и использовать их становится обязанностью. Воинственный пыл народов и их представителей временами трудно сдержать. Так, Ганс Моргентау (Hans J. Morgenthau) полагал, что «демократический выбор и ответственность государственных чинов разрушили международную этику как эффективную систему сдерживания»22.

Поскольку, как считал Кант, война среди самоуправляемых государств будет иногда вспыхивать, нужно поддерживать мир. Для любого правительства это трудная задача, и все государства, при всем желании, время от времени решают ее неадекватно. Демократические лидеры могут ответить на воинственный пыл, который их граждане иногда проявляют, или даже пытаются пробудить его; правительства иногда вынуждены откладывать превентивные меры из-за предвыборных соображений. Так, британский премьер-министр Стэнли Болдуин сказал, что, если бы он призвал в 1935 г. к британскому перевооружению перед лицом немецкой угрозы, его партия проиграла бы следующие выборы^23. Демократические правительства могут следовать внутренним политическим императивам вместо того, чтобы отвечать на внешние вызовы. У всех правительств есть свои недостатки, демократические государства, без сомнения, имеют их меньше других, но этого недостаточно, чтобы подтвердить тезис о демократическом мире.

То, что мир может преобладать среди демократических государств, является утешительной мыслью. Оборотная сторона суждения — то, что демократия может вести войну против недемократического государства, — вызывает беспокойство. Если последнее утверждение верно, мы не можем даже утверждать, что распространение демократии принесет уменьшение количества войн в мире.

Как надеялся Кант, с республикой, установившейся в сильном государстве, республиканская форма правления будет постепенно утверждаться в остальном мире. В 1795 г. Америка дала эту надежду. И примечательно, что двести лет спустя она продолжает ее подавать. С тех пор как либералы впервые сформулировали свои взгляды, они всегда были разделены. Некоторые убедили либеральные государства стремиться к тому, чтобы поднимать отсталые народы и нести им преимущества свободы, правосудия и процветания. Джон Стюарт Миль, Джузеппе Мадзини, Вудро Вильсон и Билл Клинтон — все они либералы-интервенционисты. Другие либералы, Кант и Ричард Кобден, например, соглашаясь в преимуществах, которые демократия может принести миру, подчеркивали трудности и опасности ее активного распространения.

Если мир теперь безопасен для демократии, нужно задаться вопросом, безопасна ли демократия для мира. При усилении тенденции к демократизации, которое в XX в. обеспечивало победу в горячих и холодных войнах, дух интервенционизма процветает. Эффект усиливается, когда одно демократическое государство становится доминирующим, как сейчас Соединенные Штаты. Мир — самая благородная причина для войны. Если условия для мира недостаточны, то страна, способная к их созданию, может испытать искушение создать их, силой или нет. Результат благороден, но с точки зрения права, настаивает Кант, никакое государство не может вмешиваться во внутренние дела другого. С точки зрения фактов можно заметить, что вмешательство, даже в достойных целях, часто приносит больше вреда, чем пользы. Недостаток, которому великие державы легко поддаются в многополярном мире, — невмешательство, в биполярном мире — чрезмерное реагирование, в однополярном мире — чрезмерное вмешательство.

Мир поддерживается неустойчивым равновесием внутренних и внешних ограничений. Государства, имеющие излишек силы, испытывают желание использовать ее, а более слабые государства боятся, что они это сделают. Законы добровольных федераций, если использовать язык Канта, игнорируются по прихоти более сильного, как Соединенные Штаты продемонстрировали десятилетие назад, заминировав никарагуанские воды и вторгшись в Панаму. В обоих случаях Соединенные Штаты очевидно нарушили международное право. В первом они отрицали юрисдикцию Международного суда, на которую ранее согласились. Во втором они пренебрегли законом, воплощенным в Уставе Организации американских государств, основными инициаторами принятия которого они были прежде.

Если тезис о демократическом мире является правильным, теория структурного реализма является неправильной. Можно полагать, вместе с Кантом, что республики в целом являются хорошими государствами и что неуравновешенная сила представляет собой опасность независимо от того, от кого она исходит. В круге демократических государств, так же как и за его пределами, мир зависит от неустойчивого баланса сил. Причины войны лежат не просто в государствах или в государственной системе; они лежат в них обоих. Кант понимал это. Приверженцы тезиса о демократическом мире это упускают.

Слабое влияние взаимозависимости

Разве не может, если не демократия сама по себе, то ее распространение в сочетании с усилением взаимозависимости государств, стать рецептом мира, предложенным либералами XIX в. и так часто повторяемым сегодня^24. К возможной склонности демократических государств к миру взаимозависимость добавляет тягу к извлечению прибыли. Демократические государства могут все более и более посвящать себя достижению цели и мира, и прибыли. Торговое государство заменяет собой политико-военное государство, и, как полагают некоторые, власть рынка теперь конкурирует с властью государства или превосходит ее^25.

Перед Первой мировой войной Норман Энджелл (Norman Angell) полагал, что войны вестись не будут, потому что они не будут окупаться, и все же Германия и Великобритания, далеко не первостепенные друг друга партнеры, вели долгую и кровопролитную войну^26. Взаимозависимость до некоторой степени укрепляет мир, преумножая контакты среди государств и способствуя взаимопониманию. Она также умножает и поводы для конфликтов, которые могут привести к охлаждению в отношениях и даже к войне^27. Тесная взаимозависимость — условие, при котором одна из сторон не может двигаться, не задевая другие; маленький толчок приводит к колебаниям во всем обществе. Чем теснее социальные связи, тем более усиливается этот эффект, и нельзя заметно преследовать свой интерес, не принимая во внимание интересы других. Одна страна тогда склонна рассматривать действия другой как нечто, затрагивающее ее интересы и попытку установить над ней контроль.

О том, что взаимозависимость способствует как войне, так и миру, говорилось достаточно часто. Но требует акцентирования то, что между силами, которые формируют международную политику, существует слабая взаимозависимость. Взаимозависимость внутри современных государств намного теснее, чем между ними. Советская экономика была спланирована так, чтобы ее обширные части были не только взаимозависимыми, но и интегрированными. При выпуске своей продукции огромные фабрики зависели от получения продукции других.

Несмотря на тесную интеграцию советской экономики, государство развалилось. Югославия дает другой такой же пример. Как только внешнее политическое давление уменьшилось, внутренние экономические интересы стали слишком слабы, чтобы скреплять страну. Нужно задаться вопросом, является ли экономическая взаимозависимость скорее следствием, нежели причиной. Внутренняя взаимозависимость становится настолько тесной, что интеграция — самое подходящее слово для ее описания. Взаимозависимость становится интеграцией, потому что внутренне ожидание того, что мир будет преобладать и порядок будет сохраняться, высоко. Вовне товары и капитал движутся свободно там, где мир среди стран, кажется, надежно установлен. Взаимозависимость как интеграция зависит от других условий. Это скорее зависимая, чем независимая переменная. Государства, если они могут себе позволить, уклоняются от чрезмерной зависимости от товаров и ресурсов, в которых им можно отказать во время кризисов и войн. Государства принимают меры, такие как управляемая торговля Японии, во избежание чрезмерной зависимости от других^28.

При этом силен импульс защиты своей идентичности — культурной и политической, так же как и экономической — от вторжения со стороны других государств. Когда кажется, что «мы утонем или поплывем вместе», плавание отдельно выглядит привлекательным для способных это сделать. Со времен Платона Утопии помещались в изоляции от соседей так, чтобы народы могли строить свою коллективную жизнь, не загрязненную контактом с другими. При нулевой взаимозависимости ни конфликт, ни война невозможны. При интеграции интернационализм становится национальной политикой^29. Между ними — серая зона с эффектами взаимозависимости, иногда хорошей, обеспечивающей преимущества обмена рабочей силой, взаимопонимания и культурного обогащения, а иногда плохой, приводящей к протекционизму, взаимному охлаждению в отношениях, конфликту и войне.

Неравное влияние взаимозависимости, при которой некоторые стороны извлекают бóльшую пользу, чем другие, затеняется использованием термина Роберта Кеохейна (Robert Keohane) и Джозефа Ная (Joseph Nye) «асимметричная взаимозависимость» для отношений зависимости и независимости между государствами^30. Относительно независимые государства находятся в более сильном положении. Если я зависим от вас больше, чем вы от меня, то у вас больше способов влиять на меня и повлиять на мою судьбу, чем я могу воздействовать на вашу.

Взаимозависимость предполагает наличие условия примерно равной зависимости сторон друг от друга. Исключение слова «зависимость» скрывает неравенство, которое существует в отношениях государствами и представляет все в таком свете, как будто все они равноправны. Большая часть международной, так же как и национальной, политики — это политика неравенства. Отделение одной «области проблем» от других и подчеркивание того, что у слабых государств есть преимущества, снижает ощущение неравенства. Упор на низкую взаимозаменяемость силы усиливает этот эффект. Если сила не очень взаимозаменяема, по некоторым проблемам у слабых государств могут быть решающие преимущества. Скажем еще раз, действие неравенства притупляется. Но сила, которая не слишком взаимозаменяема у слабых государств, весьма взаимозаменяема у сильных. История американской внешней политики начиная со Второй мировой войны полна примерами того, как Соединенные Штаты использовали свою превосходящую экономическую мощь для продвижения своих политических интересов и интересов в области безопасности^31.

В эссе 1970 г. я описал взаимозависимость как идеологию, используемую американцами для того, чтобы скрыть сильные рычаги, которыми Соединенные Штаты обладают в международной политике, создавая видимость того, что сильные и слабые, богатые и бедные нации одинаково опутаны толстой сетью взаимозависимости^32. В своей недавней книге «Отступление государства» Сьюзен Стрендж сделала тот же самый вывод, но косвенным путем. Она аргументирует его тем, что «усиливающаяся интеграция мировой экономики через международное производство сместила равновесие сил от государств к мировым рынкам». Она выдвигает три суждения в поддержку своей аргументации: (1) власть «переместилась вверх от слабых государств к более сильным», простираясь при этом глобально или регионально; (2) власть «сместилась от государств к рынкам и таким образом к негосударственным образованиям, получающим власть от их долей на рынке»; и (3) некоторые аспекты власти «испарились», и они никем не осуществляются^33. В международной политике, в которой нет центральной власти, власть действительно иногда ускользает, а иногда перемещается на рынок. Когда происходит серьезный спад, однако, в игру вступают более сильные государства, чтобы полностью изменить положение вещей, и, так или иначе, компании более сильных государств управляют наиболее крупными сегментами рынка. Можно сомневаться в том, уходят ли сейчас рынки от контроля со стороны главных государств в большей степени, чем это было в XIX в. или ранее, — возможно, меньше, так как компетентность государств увеличилась, по крайней мере пропорционально росту масштабов и сложности рынков.

Любой человек, реалист он или нет, может подумать, что первое суждение Стрендж важно. Никогда еще со времен Римской империи власть не была столь сконцентрирована в одном государстве. Несмотря на веру в то, что власть переместилась от государств к рынкам, Стрендж признает реальность. Примерно в начале своей книги она замечает, что «влияние, т.е. “власть над” глобальными результатами, которых достигло американское общество, а следовательно, и правительство Соединенных Штатов, хотя и косвенно, все еще превосходит таковое любого другого общества или любого другого правительства». И примерно в конце книги она отмечает, что «власть правительств имеет тенденцию преобладать над осторожностью рынков». Если кто-нибудь задастся вопросом, какое правительство она имела в виду, она немедленно ответила бы: «Судьба Мексики решается скорее в Вашингтоне, чем на Уолл-стрит. И Международный валютный фонд (МВФ) обязан следовать в фарватере Америки, несмотря на опасения Германии или Японии»34.

История прошлых двух столетий была историей того, как правительства главных стран приобретают все больше власти. Алексис де Токвиль наблюдал во время своего посещения Соединенных Штатов в 1831 г., что «Федеральное правительство едва ли когда-либо вмешивается в любые дела, кроме иностранных; а правительства штатов в Америке в действительности направляются обществом»35. После Второй мировой войны правительства стран в Западной Европе располагали четвертью национального дохода. Сейчас это соотношение — более чем половина. В то время, когда американцы, англичане, русские и китайцы порицали контроль со стороны государства за их жизнями, было бы весьма странно утверждать, что государства теряли контроль над своими внешними сношениями. Если говорить о потере контроля, то нужно уточнять: по сравнению с каким временем? Слабые государства потеряли часть своего влияния и контроля над внешними делами, но сильные государства его не утратили. Примеры не новы. В XVIII и XIX вв. самое сильное государство с «самыми длинными руками» вмешивалось в дела всех стран мира и построило самую обширную в истории империю. В XX в. самое сильное государство с «самыми длинными руками» повторило британское поведение интервента и уже с конца холодной войны делает это в еще больших масштабах, не строя при этом империю. Отсутствие империи едва ли означает, однако, что степень влияния Америки и ее контроль над другими имеет меньшее значение. Увядание власти государства, внутренне или внешне, является скорее желанием и иллюзией, чем действительностью в большей части мира.

Под властью Pax Britannica взаимозависимость государств стала необычно тесной, что для многих предвещало мирное и процветающее будущее. Вместо этого последовал длительный период войн, автаркий и еще бóльших войн. Международная экономическая система, построенная под американским влиянием после Второй мировой войны и позже исправленная для удовлетворения американских целей, может продлиться дольше, а может и нет. Характер изменений в международной политике зависит от усиления или ослабления взаимозависимости государств. Все же, как раз тогда, когда отношения изменяются, государства должны заботиться о себе сильнее всего так, как они могут это делать в анархической окружающей среде. С международной точки зрения XX в. по большей части был несчастливым. В его последней четверти облака немного развеялись, но 25 лет — это небольшой срок для обоснования оптимистических выводов. Проблематичны не только последствия тесной взаимозависимости, но и длительность ее действия.

Ограниченная роль международных институтов

Одним из обвинений, которые выдвигаются против теории реализма, является то, что она обесценивает важность институтов. Обвинение оправданно, и странный случай НАТО (Организация Североатлантического договора), пережившей свои цели, показывает, почему реалисты полагают, что международные институты сформированы и ограничиваются государствами, которые их основывают и поддерживают и которые имеют небольшое независимое действие. Либеральные институционалисты обращали мало внимания на организации, созданные для того, чтобы поддерживать безопасность государств до той поры, пока, вопреки ожиданиям, являющимся следствием теорий реализма, НАТО не только пережила конец холодной войны, но и продолжила принимать новых членов и обещает включать в свои ряды все больше стран. Будучи далеки от признания теории реализма несостоятельной и не подвергая ни в коем случае ее сомнению, мы, тем не менее, констатируем, что в новейшей истории пример НАТО иллюстрирует подчинение международных институтов национальным целям.

Сущность международных институтов

Природа и цели изменяются в зависимости от того, как меняются структуры. В старом многополярном мире ядро союза состояло из небольшого количества государств сопоставимой силы. Их вклады в безопасность друг друга имели первостепенную важность, потому что они имели сходные размеры. Поскольку главные союзники были тесно взаимозависимы в военном отношении, измена одного могла сделать его партнеров уязвимыми для конкурирующего союза. Члены противостоящих союзов перед Первой мировой войной были сильно связаны из-за их взаимной зависимости. В новом биполярном мире слово «союз» получило иное значение. Одна страна, Соединенные Штаты или Советский Союз, обеспечивала большую часть безопасности для своего блока. Изъятие Франции из структуры командования НАТО и выход Китая из советского блока были не в состоянии даже пошатнуть центральный баланс. В начале холодной войны американцы говорили с тревогой об угрозе монолитного коммунизма, являющегося результатом объединенной силы Советского Союза и Китая, все же распад блока не вызвал даже рябь на воде. Американские чиновники не объявили, что с выходом Китая ассигнование на оборону Америки могло бы благополучно быть уменьшено на 20 или 10% или даже вообще уменьшено. Точно так же, когда Франция вышла из военной структуры НАТО, американские чиновники не объявили, что по этой причине расходы на оборону должны быть увеличены. Строго говоря, НАТО и Варшавский договор были соглашениями о гарантии, а не о военных союзах в старинном стиле^36.

Гленн Снайдер (Glenn Snyder) отметила, что «союзы не имеют никакого значения вне угрозы со стороны противника, на которую они служат ответом»37. Я ожидал, что НАТО истощится в конце холодной войны и в конечном счете исчезнет^38. В основном это ожидание подтвердилось. НАТО более не является даже соглашением о гарантии, потому что нет ответа на вопрос: гарантии против кого? Функции варьируются с изменением структур, так же как при изменении поведения элементов. Таким образом, конец холодной войны быстро изменил поведение союзнических стран. В начале июля 1990 г. НАТО объявила, что союз «разработает новые силовые планы, совместимые с революционными изменениями в Европе»39. К концу июля, не ожидая никаких подобных планов, главные европейские члены НАТО односторонне объявили о больших сокращениях в своих силовых составляющих. Исчез даже предлог о продолжении действовать как союз в отношении регулирования военной политики.

Поскольку осталась старая отжившая цель, индивидуальное и коллективное поведение членов НАТО изменилось соответственно. А как иначе объяснить выживание и расширение НАТО? Институты трудно создать и привести в движение, но, будучи когда-то созданными, как заявляют институционалисты, они могут начать жить собственной жизнью; они могут начать действовать с известной долей автономии, становясь менее зависящими от завещаний их инициаторов и членов. НАТО, возможно, подтверждает эти соображения.

У организаций, особенно больших и с глубокими традициями, долгая жизнь. Иногда приводят пример организацию «Марш десятицентовиков». После победы в войне против полиомиелита ее миссия была достигнута. Однако организация начала искать новую болезнь, чтобы ее вылечить или хотя бы сдерживать ее распространение.

Даже при том, что самые актуальные из них, такие как рак, болезни сердца и легких, рассеянный склероз и кистозный фиброз, уже были «заняты» другими, Марш нашел действительно достойную причину для борьбы — исправление врожденных дефектов. Можно справедливо утверждать, что «Марш десятицентовиков» как организация обладает преемственностью, преследуя цель, согласующуюся с его первоначальной целью. Какие же можно предъявлять претензии НАТО?

Вопрос цели, возможно, не очень важен; создайте организацию, и она найдет, что делать^40. Будучи однажды созданной и, к тому же, после того, как она крепко встанет на ноги, организация становится тем объектом, от которого трудно избавиться. Большой организацией управляет большое количество бюрократов, у которых развит большой интерес к ее увековечиванию. Согласно Гюнтеру Хелльманну (Gunther Hellman) и Рейнхарду Вольфу (Reinhard Wolf), в 1993 г. штаб НАТО был укомплектован 2640 сотрудниками, большинство из которых, по-видимому, хотело сохранить свои рабочие места^41. Живучесть НАТО, как раз тогда, когда структура международной политики изменилась и старая цель организации исчезла, интерпретируется институционалистами как свидетельство, дающее могучее обоснование в пользу автономии и живучести институтов.

Интерпретация институционалистов упускает один момент. НАТО — это, прежде всего, договор, подписанный государствами. Глубоко укоренившаяся международная бюрократия может помочь поддержать организацию, но ее судьбу определяют государства. Либеральные институционалисты принимают кажущуюся энергию НАТО как подтверждение важности международных институтов и как свидетельство их гибкости. Реалисты, замечая, что как союз НАТО потерял свою главную функцию, видят ее главным образом как средство поддержания и продления власти Америки над иностранной и военной политикой европейских государств. Джон Корнблум (John Kornblum), американский старший помощник заместителя Государственного секретаря по европейским делам, точно описал новую роль НАТО: «Альянс, — написал он, — обеспечивает средство применения американской власти и видения порядка безопасности в Европе»42. Факт того, что НАТО выжила и расширилась за счет новых членов, говорит нам многое об американской власти и влиянии и немногое об институтах как многосторонних организациях. Способность Соединенных Штатов продлить жизнь умирающего института хорошо иллюстрирует то, как международные институты создаются и поддерживаются более сильными государствами, чтобы служить их понятным или неверно понятым интересам.

Правительство Буша видело, а правительство Клинтона продолжило видеть НАТО инструментом поддержания доминирования Америки во внешней и военной политике европейских государств. В 1991 г. письмо заместителя Государственного секретаря США Реджинальда Бартоломью правительствам европейских членов НАТО предупреждало против формулирования Европой независимых позиций по обороне. Франция и Германия думали, что европейская безопасность и оборонная идентичность могли бы быть разработаны в рамках ЕС и что как инструмент для его реализации мог быть восстановлен Западноевропейский союз, сформированный в 1954 г. Администрация Буша быстро покончила с этими идеями. В день подписания Маастрихтского соглашения в декабре 1991 г. президент Джордж Буш смог сказать с удовлетворением, что «мы рады, что наши союзники в Западноевропейском союзе решили усилить этот институт и как европейский столп НАТО, и как компонент защиты Европейского союза»43.

Европейская опора должна была поддерживаться в рамках НАТО, и его политика должна была осуществляться в Вашингтоне. Более слабые государства встречают трудности при выстраивании институтов, которые служили бы их собственным целям и методам их достижения, особенно в области безопасности. Подумайте о поражении Европейского оборонного сообщества в 1954 г., несмотря на его поддержку Америкой, и неспособность Западноевропейского союза за более чем четыре десятилетия своего существования найти существенную независимую от Соединенных Штатов роль. Реализм показывает то, что затушевывает либеральная институционалистская «теория»: а именно то, что международные институты служат, прежде всего, национальным, а не международным интересам^44. Роберт Кеохейн и Лайза Мартин (Lisa Martin), отвечая на критику Джоном Миршаймером (John Mearsheimer) либерального институционализма, спрашивают: как мы «можем отвечать за готовность главных государств предоставить ресурсы на расширение международных институтов, если у таких институтов недостает значительности?»45 Если бы ответ не был очевиден, то расширение НАТО сделало бы его таким: служить тому, что сильные государства называют их интересами.

Имея проблемы с политикой своей администрации на боснийском фронте, Клинтон должен был показать себя эффективным лидером во внешней политике. С такими национальными героями, как Лех Валенса и Вацлав Гавел, требующими принятия их стран в НАТО, недопущение этих стран создало бы для Республиканской партии проблему на выборах в палату представителей конгресса в 1994 г.

Чтобы поддержать продвижение НАТО на восток, президент Клинтон произнес главные речи в Милуоки, Кливленде и Детройте, городах со значительным количеством восточноевропейских голосов избирателей^46. Голоса избирателей и доллары — жизненная основа американской политики. Новые члены НАТО будут обязаны улучшать свою военную инфраструктуру и покупать современное оружие. Американская военная промышленность, ожидая захватить свою обычную большую долю нового рынка, усердно лоббировала в пользу расширения НАТО^47.

Доводы в пользу расширения НАТО слабы. Доводы против такого расширения сильны^48. Оно проводит новые линии раздела в Европе, отчуждает не включенные в нее государства, и может так статься, что никакой логической остановки на западе от России для альянса не существует. Это ослабляет позиции тех русских, которые придерживаются идей либеральной демократии и рыночной экономики. И это усиливает тех русских, которые придерживаются противоположных идей. Это уменьшает надежду на дальнейшие серьезные сокращения ядерных вооружений. Это толкает Россию к Китаю вместо того, чтобы тянуть ее к Европе и Америке. НАТО, во главе с Америкой, не вошла в положение своего побежденного противника. Повсюду в современной истории Запад отвергал Россию, изолировал ее и время от времени окружал. Многие русские полагают, что, расширяясь, НАТО бесцеремонно нарушила обещания, которые она сделала в 1990–1991 гг. о том, что прежним членам Организации Варшавского договора (ОВД) не разрешат присоединиться к НАТО. Имея значительные основания, русские опасались, что НАТО не только примет в свои ряды бывших членов ОВД, но также и бывшие республики Советского Союза. В 1997 г. НАТО провела военно-морские учения совместно с Украиной в Черном море, также предстояло большое количество совместных маневров в будущем, и были объявлены планы по использованию военных баз на Западной Украине для проведения военных испытаний. В июне 1998 г. Збигнев Бжезинский прибыл в Киев с сообщением о том, что Украина должна подготовиться к присоединению к НАТО к 2010 г.49 Чем дальше НАТО вторгается в старую зону Советского Союза, тем более Россия вынуждена смотреть на Восток, а не на Запад.

Расширение НАТО расширяет ее военные интересы, увеличивает ее обязательства и увеличивает ее трудности. Мало того, что новые члены требуют защиты НАТО, они также углубляют ее озабоченность по поводу дестабилизации обстановки у границ этих стран.

Таким образом, балканские события стали предметом беспокойства не только для Европы, но и для НАТО. В отсутствие европейской инициативы американцы полагали, что они должны идти впереди, потому что доверие к НАТО под угрозой. Балканские военно-воздушные и тем более наземные операции усилили расхождения интересов среди членов НАТО и внесли напряженность в альянс. Европейские члены поражаются возможностям американских систем управления и связи и потенциалу современных вооруженных сил, имеющихся в их распоряжении. Зная о своих слабостях, европейцы выражают решимость модернизировать свои силы и развивать независимый потенциал их развертывания. Реакция Европы на балканские операции Америки усилила ее решимость исправить недостатки, выявленные в 1991 г. во время войны в Персидском заливе, решимость, которая не привела к большим результатам.

Что же, на сей раз будет по-другому? Возможно, если европейские государства действительно достигнут своих целей по созданию сил быстрого реагирования численностью 60 тыс. человек и увеличению роли ЗЕС, то напряженность между НАТО, управляемой Соединенными Штатами, и НАТО, допускающей независимые европейские действия, снова почувствуется. В любом случае перспектива затруднений в военном сотрудничестве на Балканах проверила Альянс на прочность и могла на неопределенное время задержать его дальнейшее расширение. За расширение приходится платить проблемами, а нарастание проблем может привести расширение к остановке.

Европейские реалии и противодействие России работают против расширения НАТО на Восток. Нажим в противоположном направлении — импульс американского расширения. Импульс расширения часто трудно погасить, что подтверждают примеры Римской империи, царской России и либеральной Великобритании.

Нам часто напоминают, что Соединенные Штаты не только доминирующая в мире держава, но и либеральная доминирующая держава. Это правда, что побуждения инициаторов расширения — президента Клинтона, советника по национальной безопасности Энтони Лэйка и других — лелеять демократию в молодых, хрупких, многострадальных странах. Можно задаться вопросом, однако, почему это должно быть американской, а не европейской задачей и почему вооруженные силы, а не политико-экономическая организация должны стать средствами для решения этой задачи. Задача построения демократии не является военной. Военная безопасность новых членов НАТО не находится под угрозой; их политическое развитие и экономическое благосостояние в порядке. В 1997 г. заместитель министра обороны США Франклин Д. Крэмер (Franklin D. Kramer) заявил чешскому министерству обороны, что его расходы на оборону недостаточны^50. Но расходы на оборону замедляют экономический рост. Самые общие расчеты показывают, что расходы на оборону стимулируют экономический рост приблизительно на половину от того, сколько дают прямые инвестиции в экономику. В Восточной Европе проблемой является экономическая, а не военная безопасность, и вступление в военный союз ее осложняет.

Используя пример НАТО, чтобы поразмышлять над уместностью реализма после окончания холодной войны, приходишь к некоторым важным выводам. Победитель в холодной войне и единственная оставшаяся великая держава вела себя так, как обычно ведут себя бесконтрольные державы. В отсутствие противовесов внутренние импульсы страны преобладают, питаемые или либеральными, или другими убеждениями. Ошибка реалистских предсказаний о том, что конец холодной войны означал бы конец НАТО, возникла не от неспособности теории реализма постигать международную политику, но из недооценки безумия Америки. Выживание и расширение НАТО — иллюстрация не недостатков, а ограничений объяснений в рамках структурных теорий. Структуры формируются и уходят; они не определяют действия государств. Государство, более сильное, чем любое другое, может решить для себя, привести ли свою политику в соответствие со структурными давлениями или воспользоваться возможностями, предлагаемыми структурными изменениями, имея лишь небольшие опасения относительно возможности краткосрочных неблагоприятных последствий.

Предоставляют ли либеральные институционалисты лучшие объяснения выживанию и расширению НАТО? Согласно Кеохейну и Мартин, реалисты настаивают, что «институты имеют лишь ограниченное влияние»51. Напротив, реалисты замечают, что, имеют ли институты сильное или слабое влияние, зависит от того, что предназначено им государствами. Сильные государства используют институты так же, как они интерпретируют законы, — к своей выгоде. Таким образом, Сьюзен Стрендж, размышляя над снижением роли государства, замечает, что «международная организация — прежде всего инструмент национального правительства, инструмент преследования национальных интересов другими средствами»52.

Интересно, что Кеохейн и Мартин, в своем усилии опровергнуть острую критику институциональной теории со стороны Миршаймера, в действительности соглашаются с ним. Утверждая, что его реализм «не определен должным образом», они отмечают, что «институциональная теория осмысляет институты как независимые и как зависимые переменные»53. Зависимые от чего? От «реалий власти и интереса». Институты, как оказывается, «имеют существенное значение в соединении с реалиями власти»54. Да! Либеральный институционализм, как говорит Миршаймер, «более не является явной альтернативой реализму, а был фактически проглочен им»55. Действительно, он никогда не был альтернативой реализму. Институционалистская теория, как подчеркивает Кеохейн, имеет в качестве своей основы структурный реализм, который Кеохейн и Най стремились «расширить»56. Институциональный подход начинается со структурной теории, применяет ее к происхождению и деятельности институтов, и неудивительно, что он заканчивается реалистскими заключениями.

Союзы иллюстрируют слабости институционализма особенно наглядно. Институционалистская теория приписывает причинно-следственные влияния институтам, которые появляются, главным образом, в рамках государств. Случай НАТО хорошо иллюстрирует этот недостаток. Кеохейн отметил, что «союзы — это институты, и их живучесть и сила… могут зависеть частично от их институциональных особенностей»57. Частично — но в какой степени? Тройственный союз и Антанта были весьма долговечны. Их существование длилось не из-за институтов союза, едва ли там они были, а потому, что члены каждого союза видели основную угрозу своей безопасности вовне. Предыдущие союзы не испытывали недостатка в институтах, потому что государства были не в состоянии понять, как построить бюрократию. Предыдущие союзы испытывали недостаток в институтах, потому что в отсутствие главного лидера баланс сохранялся, как внутри стран, так и в их союзах. НАТО продолжала существовать как военный союз, пока казалось, что Советский Союз был прямой угрозой ее членам. Она выживает и расширяется теперь не из-за своих институтов, а главным образом потому, что этого хотят Соединенные Штаты.

Выживание НАТО также представляет собой интересный аспект теории баланса сил. Роберт Арт (Robert Art) подчеркивает, что без НАТО и американских войск в Европе европейские государства скатятся в «конкуренцию по вопросам безопасности» между собой^58. По его мнению, сохранение НАТО и поддержание в ней ведущей роли Америки требуется для того, чтобы предотвратить конкуренцию безопасности, которая спровоцировала бы конфликт внутри Европейского союза и ослабила бы его институты. НАТО в настоящее время — аномалия; разрядка напряженности внутри союза — главная сохраняющаяся задача Альянса, и эта задача не для Альянса, а для его лидера. Вторичная задача Альянса, управление внутри НАТО продолжает выполняться Соединенными Штатами даже при том, что первичная задача, защита от внешнего врага, исчезла. Этот вопрос стоит обдумать, но я должен сказать здесь только, что он и далее иллюстрирует зависимость международных институтов от национальных решений. Балансирование среди государств не неизбежно.

Как и в Европе, держава-гегемон может подавить это. Как выразился один европейский дипломат высокого уровня, «неприемлемо, что ведущая нация является европейской. Европейский силовой брокер — гегемоническая держава. Мы сможем договориться об американском лидерстве, но ни о каком единоличном лидерстве одного из нас самих»59. Принятие лидерства главной державы препятствует тому, чтобы в Европе появилось равновесие сил, и лучше, если главная держава будет на расстоянии, чем по соседству.

Кеохейн полагает, что состояние, при котором удается «избегать военного конфликта в Европе после окончания холодной войны, очень сильно зависит от того, будет ли следующее десятилетие охарактеризовано как образец непрерывного институциализированного сотрудничества»60. Если этот вывод принимается, то остается вопрос: что или кто определяет «эталон институциализированного сотрудничества»? Реалисты знают ответ.

Международные институты и национальные цели

То, что верно для НАТО, справедливо и для международных институтов вообще. Влияние, которое международные институты могут иметь на решения, принимаемые отдельными государствами, почти тождественно способностям и намерениям главного государства или государств, которые породили и поддерживают эти институты. Бреттон-Вудская система сильно повлияла на отдельные государства и развитие международных отношений. Но когда Соединенные Штаты обнаружили, что эта система больше не служит их интересам, в 1971 г. Никсоном были предприняты известные шокирующие шаги. Международные институты созданы более сильными государствами, и институты выживают в своих первоначальных формах, пока они служат (или считается, что служат) главным интересам своих создателей. «Природа институциональных мер, — как выразился Стивен Краснер (Stephen Krasner), — лучше объясняется балансом сил между государствами, чем усилиями решить проблемы сбоев рынка»61, — или, добавил бы я, чем-либо еще.

Либо международные конвенции, соглашения и институты соответствуют основному балансу сил, либо они навлекают на себя неудачи^62. Среди примеров за прошедшие 350 лет Краснер нашел, что во всех случаях «это было влияние сильных государств, диктовавших правила, дискриминационно применяющиеся только к слабым»63.

Суверенитет наций, универсально признанный международный институт, едва ли встанет на пути сильной нации, которая решит вмешаться в дела слабой. Таким образом, по словам одного высшего должностного лица, администрация Рейгана «дебатировала, имели ли мы право диктовать форму правления другой стране. Согласились на том, что да и что некоторые права более фундаментальны, чем право наций на невмешательство в их внутренние дела. Мы не имеем права ниспровергать демократию, но мы действительно имеем право действовать против недемократии»64. Нормы международного права в большинстве случаев в основном соблюдаются, но сильные государства меняют или нарушают законы, когда им это нужно.

Баланс сил: не сегодня, а завтра

На фоне стольких порожденных реалистской теорией ожиданий, оправдавшихся во время и после холодной войны, можно задаться вопросом, почему репутация реализма не на высоте^65. Ключевое утверждение реалистской теории о том, что международная политика отражает баланс сил, подтверждается ежедневно. Другое ключевое утверждение — то, что баланс сил между некоторыми государствами воспроизводится. Теория реализма предсказывает, что нарушенный баланс сил будет когда-нибудь восстановлен. Ограничение теории, свойственное теориям в области общественных наук, в том, что она не может сказать когда. Уильям Уолфорт (William Wohlforth) утверждает, что, хотя такое восстановление будет иметь место, оно произойдет не сразу^66. Теория реализма лучше работает, предсказывая, что случится, чем то, когда это случится. Теория не может сказать, когда наступит «завтра», потому что международная политическая теория имеет дело с давлениями структуры на государства, а не с тем, как государства отреагируют на эти давления. Последнее — задача для теорий о том, как национальные правительства отвечают на давление, оказываемое на них, и используют в своих интересах возможности, которые могут появляться. Тенденции балансирования, однако, уже проявляются.

После развала Советского Союза международная политическая система стала однополярной. В свете структурной теории однополярность является наименее устойчивой из международных конфигураций. Это происходит по двум главным причинам.

Одна из них состоит в том, что доминирующие державы берут на себя слишком много задач за пределами их собственных границ, таким образом в конечном счете непосредственно ослабляя себя. Тед Роберт Гарр (Ted Robert Gurr), изучив поведение 336 государств, сделал тот же самый вывод, к которому ранее пришел Роберт Вессон (Robert Wesson): «Имперский распад есть, прежде всего, результат неправильного употребления власти, что неизбежно следует из ее концентрации»67. Другая причина неустойчивости однополярной системы мироустройства состоит в том, что, даже если доминирующая держава ведет себя умеренно, сдержанно и осторожно, ее возможное будущее поведение будет волновать более слабые государства. Отцы-основатели Америки предупреждали, говоря об опасностях для державы в отсутствие сдержек и противовесов. Представляет ли вышедшая из равновесия держава меньшую опасность в международной или национальной политике? За все время холодной войны то, что делали Соединенные Штаты и Советский Союз, и то, как они взаимодействовали, было доминирующим фактором в международной политике. Эти две страны, тем не менее, сдерживали друг друга. Теперь Соединенные Штаты одни в мире. Подобно тому как природа не терпит пустоты, международная политика не терпит отсутствия баланса сил. Сталкиваясь с ничем не ограниченной державой, некоторые государства пытаются увеличить свою собственную силу или объединяются с другими, чтобы установить международный баланс сил. Пример тому — реакция других государств на стремление к господству Чарльза V, правителя Испании из династии Габсбургов, Луи XIV и Наполеона I во Франции, Вильгельма II и Адольфа Гитлера в Германии.

Поведение доминирующих держав

Будет ли преобладающая власть Соединенных Штатов давать подобные реакции? Несбалансированная мощь, кто бы ею ни обладал, является потенциальной опасностью для других. Сильное государство может считать себя — а Соединенные Штаты так и делают — государством, действующим ради мира, правосудия и благополучия в мире. Эти понятия, однако, определяются по желанию сильного, что может находиться в противоречии с предпочтениями и интересами других. В международной политике превосходящая другие государства держава противопоставляет себя этим государствам и принуждает их к попыткам создать ей противовес совместными усилиями. Хотя и с добрыми намерениями, Соединенные Штаты вели себя и, пока их власть не будет сбалансирована, продолжат вести себя так, что это иногда пугает других.

В течение почти половины столетия постоянство советской угрозы породило постоянство американской политики. Другие страны могли положиться на Соединенные Штаты в плане защиты, потому что американская защита, как казалось, служила американским же интересам безопасности. Даже в этом случае, начиная с 1950-х годов у западноевропейских стран, а в случае Японии начиная с 1970-х годов, появились все возрастающие сомнения относительно надежности американского ядерного сдерживания.

Поскольку советская мощь увеличивалась, западноевропейские страны начали задаваться вопросом, можно ли рассчитывать на Соединенные Штаты, чтобы использовать их в качестве средства сдерживания, рискуя таким образом своими городами. Когда президент США Джимми Картер предпринял шаги по сокращению американских войск в Южной Корее, а позднее когда Советский Союз вторгся в Афганистан и укрепил свою военную мощь на Дальнем Востоке, у Японии появились подобные опасения.

С исчезновением Советского Союза Соединенные Штаты более не стоят перед большой угрозой своей безопасности. Как сказал генерал Колин Пауэлл в свою бытность председателем Объединенного комитета начальников штабов: «У меня кончились демоны. У меня кончились враги. Я понизил свой уровень до Кастро и Ким Ир Сена»68. Постоянство угрозы порождает постоянство политики; отсутствие угрозы разрешает политике становиться капризной. Когда опасности подвергаются немногие (если вообще хоть какие-то) жизненные интересы, политика страны становится спорадической и своевольной.

Отсутствие серьезных угроз американской безопасности дает широкий простор для Соединенных Штатов в принятии решений по вопросам внешней политики. Доминирующая держава действует интернационально только тогда, когда ею движет дух. Чтобы это показать, достаточно одного примера. Когда распад Югославии привел к геноциду и войне в ее бывших республиках, Соединенные Штаты были не в состоянии ответить на этот вызов до тех пор, пока сенатор Роберт Доул не заявил об опасности боснийской проблемы для предстоящих президентских выборов. И тогда руководство стало действовать не для пользы своей безопасности, а для поддержания статуса США в качестве лидера в Европе. Американская политика была приведена в действие не внешними интересами безопасности, а внутренним политическим давлением и национальными амбициями.

Помимо ряда определенных угроз можно констатировать, что отсутствие баланса сил вынуждает более слабые государства чувствовать себя неуверенно и дает им основания для укрепления своих позиций. У Соединенных Штатов длинная история вмешательства в дела слабых государств, зачастую с намерением принести в эти страны демократию. Американское поведение в течение прошлого столетия в Центральной Америке не дает много свидетельств сдержанного поведения в отсутствие противостоящей мощи. Рассматривая историю Соединенных Штатов и оценивая их возможности, другие страны могут пожелать найти способы парировать добрую помощь Америки. Концентрация силы порождает недоверие, потому что ее так легко неправильно использовать. Понять, почему некоторые государства хотят достичь некоего подобия баланса сил, легко, но, когда силы так неравномерны, у какой страны или группы стран имеется материальная возможность и политическая воля положить конец «однополярному моменту»?

Баланс сил в однополярном мире

Ожидание того, что новое равновесие сил сформируется вслед за победой в большой войне, имеет твердую основу, и в истории, и в теории: последние четыре великие коалиции (две против Наполеона и по одной в каждой из мировых войн XX в.) развалились, как только победа была достигнута. Победы в главных войнах чрезвычайно искажают баланс сил. Победившая сторона превращается в доминирующую коалицию. Международное равновесие разрушено; теория предлагает ожидать его восстановления.

Кое-что явно изменилось. Некоторые полагают, что Соединенные Штаты настолько хороши, что, несмотря на опасности неуравновешенной державы, другие государства не чувствуют страх, который поощрил бы их к действию. Майкл Мастандуно (Michael Mastanduno), среди прочих, полагает, что это так, хотя он заканчивает свою статью мыслью о том, что «в конечном счете сила уравновесит силу»69. По мнению других, лидеры государств поняли, что игра в державную политику — дорогостоящее и ненужное занятие. Фактически объяснить слабый баланс сил просто. После более ранних больших войн материалы для построения нового баланса были под рукой. Предыдущие войны оставили достаточное число великих держав, могущих позволить скорое легкое построение нового баланса. Теория позволяет сказать, что новое равновесие сил сформируется, но она не может сказать, сколько времени на это потребуется. Это определяется национальными и международными условиями. Баланс достигается медленно, но в исторической перспективе это произойдет в мгновение ока.

Я закончил статью в 1993 г. такими словами: «Можно надеяться, что внутренние озабоченности Америки породят не изоляционистскую политику, которая стала невозможной, а воздержанность, которая даст другим странам шанс, в конце концов, решать свои собственные проблемы и делать свои собственные ошибки. Но я не стал бы держать пари на этот счет»70. Приходится думать, что немногие сделали бы это теперь. Чарльз Кегли (Charles Kegley) благоразумно заметил, что, если мир станет многополярным еще раз, реалисты будут реабилитированы^71. Редко признаки реабилитации появляются так быстро.

Кандидатами в следующие великие державы и, таким образом, претендентами на восстановление баланса является Европейский союз или Германия, возглавляющая коалицию стран, Китай, Япония и, в более отдаленном будущем, Россия.

Страны Европейского союза имели замечательные успехи в объединении своих национальных экономик. Достижение большой степени экономической интеграции без соответствующего политического единства — достижение, не имеющее исторического прецедента. По вопросам внешней и военной политики, однако, Европейский союз может действовать только с согласия его членов, что делает невозможным опасные и рискованные действия. Европейский союз имеет все инструменты — население, ресурсы, технологии и военные возможности, но испытывает недостаток в организационной способности и коллективном желании их использовать. Как сказал Жак Делор, когда он был председателем Европейской комиссии: «Европейскому совету, состоящему из глав государств и правительств… предстоит договориться о существенных интересах, которые они разделяют и которые они согласятся защищать и продвигать вместе»72. Политика, которая достигается путем согласия, может осуществляться только тогда, когда ее последствия не очень существенны. Бездействие, когда Югославия вверглась в хаос и войну, стало сигналом того, что Европа не будет делать ничего в целях прекращения войны даже между близкими соседями. Западная Европа была не способна создать свою собственную внешнюю и военную политику, когда она была организацией из шести или девяти государств, живущих в страхе перед Советским Союзом. Сейчас же, при меньшем давлении и большем количестве членов, у нее даже еще меньше надежды сделать это. Только когда политический курс выбирают Соединенные Штаты, европейские страны способны ему следовать. Европа, возможно, и не останется навсегда лежащей на спине, но все же признаки коренного изменения в делах внешней и военной политики слабы. Сейчас, как и прежде, европейские лидеры выражают недовольство второстепенным положением Европы, раздражение при выработке Америкой большинства важных решений и выказывают желание управлять своей собственной судьбой. Французские лидеры часто выражают свое чувство неудовлетворенности и тоску по миру, состоящему, как недавно выразился министр иностранных дел Франции Юбер Ведрен, «из нескольких полюсов, а не только одного-единственного». Президент Франции Жак Ширак и премьер-министр Лионель Жоспен призывают к укреплению таких многосторонних институтов, как Международный валютный фонд и Организация Объединенных Наций, хотя как это уменьшило бы влияние Америки, не объясняется. В частности, Ведрен жалуется, что начиная с президента Джона Кеннеди американцы твердили о европейском столпе Альянса, столпе, который так и не начал создаваться^73. Сейчас чаще всего подобное недовольство выражают немецкие и британские лидеры. Европа, однако, не будет в состоянии требовать более весомого права голоса в делах Альянса, если она не сумеет построить платформу для выражения этого требования. Если европейцы когда-либо захотят написать мелодию, гармонирующую с их либретто, они должны будут развить единство во внешних и военных делах, которого они достигают в экономических вопросах.

Если бы французские и британские лидеры решили объединить свои ядерные силы, чтобы сформировать ядро европейской военной организации, Соединенные Штаты и мир начали бы рассматривать Европу как важную силу.

Европейское экономическое сообщество было образовано в 1957 г. и шаг за шагом выросло до его нынешних размеров. Но где поступательное движение к европейской единой внешней и военной политике? Европейские лидеры так и не смогли его начать или даже не слишком пытались это сделать. Если не произойдет радикальных перемен, то Европа не будет иметь большого значения в международной политике в обозримом будущем, если Германия, проявив нетерпение, не решит возглавить коалицию.

Международная структура и национальные ответы

Всегда в современной истории международная политика сосредотачивалась на Европе. Две мировых войны завершили господство Европы. Появится ли Европа когда-нибудь, так или иначе, в качестве великой державы? Этот вопрос оставляет поле для предположений. Тем временем неизбежное движение от однополярности к многополярности имеет место не в Европе, а в Азии. Внутреннее развитие и внешняя политика Китая и Японии устойчиво поднимают обе страны до уровня великих держав^74. Китай проявится как великая держава, даже не очень сильно стараясь, пока он будет оставаться политически единым и компетентным. Стратегически, Китай может легко довести свои ядерные силы до уровня паритета с Соединенными Штатами, если он уже не сделал этого^75. Китай имеет от пяти до семи межконтинентальных ракет (DF-5s), способных поразить почти любую цель в США и дюжину или более ракет, способных достигнуть Западного побережья Соединенных Штатов (DF-4s)76. Жидкотопливные ракеты стационарного базирования уязвимы, но рискнут ли Соединенные Штаты уничтожением, скажем, Сиэтла, Сан-Франциско и Сан-Диего, если случится, что у Китая имеется больше DF-4s, чем Соединенные Штаты думают, или если они не смогут уничтожить их все на земле? Потенциал сдерживания создать намного легче, чем большинство американцев предполагали. Экономические темпы роста Китая, учитывая его текущую стадию экономического развития, могут поддерживаться на уровне 7–9% в течение следующего десятилетия или более. Даже во время экономического коллапса в Азии в 1990-х годах темпы роста Китая оставались приблизительно на этом же уровне. Темпы роста в 7–9% удваивают экономику страны каждые 8–10 лет.

В отличие от Китая Япония, очевидно, отказывается примерять на себя мантию великой державы. Ее нежелание устойчиво, хотя и понемногу сокращается. Экономическая мощь Японии замечательно росла и расширялась. Рост экономических возможностей страны до уровня великой державы ставит ее в центр региональной и глобальной политики. Это расширяет диапазон интересов государства и повышает их значимость. Большой объем внешней торговли страны подталкивает ее более, чем когда-либо, в самую гущу международных дел. При опоре на собственные силы обладание большей частью, но не всеми возможностями великой державы делает государство уязвимым для других, имеющих инструменты, в которых испытывает недостаток меньшее государство. Даже если полагать, что страхи перед ядерным шантажом неуместны, нужно задаться вопросом, останется ли Япония защищенной от них.

Страны всегда конкурировали друг с другом за богатства мира и безопасность, и эта конкуренция часто приводила к конфликтам. Исторически государства всегда были чувствительны к изменениям в балансе сил между ними. Япония сейчас чувствует себя некомфортно из-за устойчивого роста военного бюджета Китая. Его почти трехмиллионная модернизирующаяся армия и постепенный рост его военно-морских и военно-воздушных сил порождают мрачное предчувствие у всех соседей Китая и повышают уровень нестабильности в регионе, в котором в избытке хватает проблем с суверенитетом и территориальных споров. На Корейском полуострове больше вооруженных сил на квадратный километр, чем в любой другой части земного шара. Тайвань — это неиссякаемый источник напряженности. Между Японией и Россией существуют разногласия из-за Курильских островов, а между Японией и Китаем — по островам Сенкаку или Дяоюйтай. Камбоджа — неприятная проблема и для Вьетнама, и для Китая. Полдюжины стран предъявляют права на все или некоторые из островов Спратли, имеющих стратегически важное расположение и, возможно, богатых нефтью. Присутствие внушительных ядерных сил Китая вкупе с сокращением американских вооруженных сил едва ли может быть проигнорировано Японией еще и потому, что экономические конфликты с Соединенными Штатами подвергают сомнению надежность американских военных гарантий. Напоминания Японии о ее зависимости и уязвимости множатся самыми разными способами. Например, когда слухам о развитии Северной Кореей ядерного потенциала поверили, Япония остро осознала нехватку у себя спутников наблюдения. Некомфортная зависимость и осознание своей уязвимости принудили Японию наращивать военный потенциал, даже притом что многие японцы предпочли бы этого не делать.

Учитывая ожидание конфликта и потребность в защите своих интересов, можно задаться вопросом, каким образом то или иное государство, обладающее экономической мощью великой державы, может воздержаться от того, чтобы обзавестись вооружениями, которые так хорошо служат в качестве средства устрашения. Для любой страны нежелание стать великой державой — структурная аномалия. По этой причине выбор слишком труден. Рано или поздно, обычно рано, международный статус стран растет по мере роста их материальных ресурсов. Страны с экономическими системами великих держав стали великими державами, хотели они того или нет. Некоторые страны могут стремиться стать великими державами; другие могут хотеть избежать этого. Выбор стать или не стать ими, однако, является вынужденным. Из-за расширения сферы своих интересов более крупные элементы системы, существующие на спорной арене, имеют тенденцию брать на себя системные задачи. Глубокое изменение в международном положении страны приводит ее к радикальным переменам во внешнем поведении. После Второй мировой войны Соединенные Штаты порвали со своей давней вековой традицией одностороннего действия и отказа давать долгосрочные обязательства. Поведение Японии за последние полвека отражает тот факт, что ее международное положение резко изменилось и пострадало из-за поражения в войне. За предыдущие полстолетия, после победы над Китаем в 1894–1895 гг., Япония требовала преимущественной роли в Азии, а то и за ее пределами. Стремится ли Япония снова к большей международной роли? Ее скоординированная региональная политика, поиск и обретение ею ведущих позиций в таких организациях, как Международный валютный фонд и Всемирный банк, и ее очевидная гордость экономическими и технологическими достижениями указывают на то, что да, стремится. Государства в своем поведении более реагируют на внешние условия, чем на внутренние, если внешние изменения глубоки.

Когда внешние условия оказывают достаточно жесткое давление, они формируют поведение государств. Япония чувствует все бóльшую необходимость наращивать свои обычные вооружения и добавить к ним ядерный арсенал для защиты своих интересов. У Индии, Пакистана, Китая и, возможно, Северной Кореи есть ядерное оружие, способное к сдерживанию других от угрозы их жизненным интересам. Как долго Япония может жить рядом с другими ядерными государствами, отказывая себе в подобном потенциале? Конфликты и кризисы, бесспорно, формируют нынешнюю Японию, знающую о своем некомфортном положении, в котором она оказывается без военных инструментов, имеющихся в распоряжении других стран. Запрет для Японии на обладание ядерным оружием, являющийся результатом Второй мировой войны, не будет длиться бесконечно; можно ожидать, что он будет снят, поскольку память поколений не вечна.

Японские официальные лица указывают на то, что в тот момент, когда они перестанут считать достаточно надежной защиту со стороны американских средств сдерживания, Япония сама создаст ядерные силы, открыто или нет. Япония и политически, и технологически позиционировала себя как страна, которая имеет возможность так поступить. Последовательно, с середины 1950-х годов, правительство Японии определяло свои Силы самообороны как соответствующие конституционным требованиям. Ядерное оружие исключительно для нужд самообороны посчитали бы вполне конституционным, если Япония решит его создать^77. Как говорилось в секретном докладе министерства иностранных дел Японии в 1969 г.: «В настоящее время мы поддерживаем политику необладания ядерным оружием. Однако независимо от присоединения или неприсоединения к ДНЯО (Договору о нераспространении ядерного оружия) мы будем поддерживать экономический и технический потенциал для производства ядерного оружия, заботясь о том, чтобы в дела Японии в этом вопросе не вмешались»78. В марте 1988 г. премьер-министр Японии Нобору Такесита призвал к достижению уровня обороноспособности Японии, соответствующему ее экономической мощи^79. Только сбалансированный потенциал обычных и ядерных военных возможностей отвечает этому требованию. В июне 1994 г. премьер-министр Японии Цутому Хата говорил в парламенте о том, что Япония способна создать ядерное оружие^80.

Некоторые видят Японию как «глобальную гражданскую державу» и верят в то, что она такой и останется. Другие видят страну, которая грамотно использовала защиту, предоставленную ей Соединенными Штатами, и умело адаптировала средства обеспечения своей безопасности к реалиям региона^81. Премьер-министр Сигеру Иосида в начале 1950-х годов предложил положиться на американскую защиту, пока Япония не восстановит свою экономику, по мере того как она (экономика) постепенно готовилась встать на ноги^82. Япония заложила для этого устойчивый фундамент, развивая собственные системы вооружений вместо того, чтобы положиться на более дешевый импорт. Остающийся временной отрезок, измеряющийся месяцами или мгновениями до того, как страна станет обладать ядерной военной мощью и сможет обеспечить свою безопасность, хорошо продуман с тем, чтобы необоснованно не встревожить соседей.

Враждебное отношение со стороны Китая, Северной и Южной Кореи и России сочетается с неизбежными сомнениями относительно степени, до которой Япония может положиться на Соединенные Штаты, в плане обеспечения своей безопасности^83. По мнению Масанори Ниси (Masanori Nishi), сотрудника министерства обороны Японии, главной причиной большего «интереса Японии к расширенной обороноспособности» является ее убежденность в том, что интерес Америки к «поддержанию региональной стабильности является шатким»84. Хотят они того или нет, но и Япония и Китай будут следовать друг за другом по пути к становлению великими державами.

У Китая имеется больший долгосрочный потенциал. Однако Япония с ее вторым или третьим местом в мире по самым большим ассигнованиям на оборону и способностью производить наиболее технологически совершенное вооружение в настоящее время находится ближе к статусу великой державы.

Когда американцы говорят о сохранении баланса сил в Восточной Азии посредством своего военного присутствия^85, Китай воспринимает это как намерение поддерживать стратегическую гегемонию США при отсутствии такого баланса сил. Когда Китай предпринимает настойчивые, но скромные усилия по повышению качества своих сухопутных сил, американцы видят в этом будущую угрозу своим интересам и интересам других. Какие бы беспокойства ни имели Соединенные Штаты и какие бы угрозы они ни предвидели, у Японии эти беспокойства и чувства появляются раньше и воспринимают они их сильнее. Япония постепенно уже стала на них реагировать. Тогда уже беспокоится Китай, поскольку Япония совершенствует свои воздушные и морские силы и поскольку Соединенные Штаты увеличивают уровень своей поддержки сил в Южной Корее^86. Действия и реакция Китая, Японии и Южной Кореи, с американским участием или без него, создают новый баланс сил в Восточной Азии, который становится частью нового баланса сил в мире.

Исторически столкновения Востока и Запада часто заканчивались трагедиями. Все же мы знаем из удачного опыта, что ядерное оружие смягчает поведение своих обладателей и придает им осторожности всякий раз, когда кризисы угрожают выйти из-под контроля. К счастью, изменяющееся отношение Востока к Западу и изменяющиеся отношения между странами Востока и Запада имеют место в ядерном контексте. Напряженные отношения и конфликты, которые усиливаются, когда в мировой политике происходят глубокие изменения, по-прежнему будут портить отношения между нациями, в то время как ядерное оружие сохраняет мир для тех, кто находится под его защитой.

Политика Америки в плане сдерживания Китая путем содержания 100-тысячного военного контингента в Восточной Азии и обеспечения гарантий безопасности Японии и Южной Корее призвана воспрепятствовать процессу формирования нового баланса сил в Азии. Сохраняя 100-тысячный военный контингент в Западной Европе, где не видно никакой военной угрозы, и расширяя НАТО в восточном направлении, Соединенные Штаты преследуют ту же самую цель и в Европе. Американское стремление заморозить историческое развитие, работая на сохранение однополярного мира, обречено. За не очень долгое время эта задача истощит экономические, военные, демографические и политические ресурсы Америки. И само усилие поддерживать свое главенствующее положение станет самым верным способом подорвать его.

Усилия, направленные на поддержание господства, подталкивают ряд стран к тому, чтобы преодолеть его. Как показывают теории, и история это подтверждает, именно так создается баланс сил. Многополярность развивается на наших глазах. Кроме того, она появляется в соответствии с императивом самого баланса.

Американские лидеры, похоже, полагают, что выдающееся положение Америки будет длиться вечно. Соединенные Штаты тогда оставались бы доминирующей державой, не имеющей конкурентов, принимающих вызов, т.е. в ситуации, не имеющей прецедентов в современной истории. Баланс сил, конечно, не является универсальным и всеобъемлющим принципом. Доминирующая держава может нарушить такой баланс сил — именно это Соединенные Штаты сделали в Европе. Имеет ли место баланс сил, также зависит от решений, принимаемых правительствами стран. Книга Стефани Нойман (Stephanie Neuman) «Теория международных отношений и третий мир» изобилует примерами государств, которые были не в состоянии позаботиться о собственных интересах безопасности посредством внутренних усилий или внешних мер и, как и следовало ожидать, подверглись вторжению, потеряли суверенитет и были расчленены^87. Страны свободны игнорировать императивы силы, но они должны понимать, что заплатят за это свою цену. Кроме того, относительно слабые и разделенные государства могут считать для себя невозможным организовывать свои усилия так, чтобы противостоять государству-гегемону, несмотря на вполне достаточные вызовы. Это долго было условием существования Западного полушария.

В холодной войне США одержали впечатляющую победу. Победа в войне, однако, часто приносит длительную вражду. Великодушие в победе редкое явление. Победители в войнах, оказавшись перед немногими препятствиями к осуществлению своей воли, часто действуют способами, которые создают будущих врагов. Таким образом, Германия, отторгнув у Франции Эльзас и большую часть Лотарингии в 1871 г., приобрела к себе враждебное отношение на долгие годы; а грубое обращение союзников с Германией после Первой мировой войны произвело подобный же эффект. Напротив, Бисмарк убедил кайзера не направлять свои армии к Вене после большой победы при Кёниггреце в 1866 г. В Пражском соглашении Пруссия не взяла себе австрийской территории. Таким образом, Австрия, став Австро-Венгрией, могла стать союзником Германии в 1879 г. Вместо того чтобы учиться у истории, Америка повторяет прошлые ошибки, расширяя свое влияние на то, что было безусловной сферой деятельности побежденного^88. Это отчуждает Россию и подталкивает ее к Китаю вместо того, чтобы привлекать ее к Европе и Америке. Несмотря на постоянные разговоры о «глобализации» международной политики, американские политические лидеры с усердием, достойным лучшего применения, думают лишь о Востоке или о Западе, а не об их взаимодействии.

Имея историю конфликтов на протяжении своей 2600-мильной границы с живущими вдоль нее этническими меньшинствами, богатую полезными ископаемыми и малонаселенную Сибирь, на которую заглядывается заселенный миллионами людей Китай, Россия и Китай испытывают трудности с налаживанием эффективного сотрудничества. Но Соединенные Штаты прилагают все усилия, чтобы помочь двум странам сделать это. Действительно, за прошедшие полстолетия Соединенные Штаты дали ключ к развитию российско-китайских отношений. Чувствуя американский антагонизм и опасаясь американской мощи, после Второй мировой войны Китай пошел на сближение с Россией, и это сближение сохранялось до тех пор, пока угрозы Китаю со стороны Америки не стали казаться меньше угроз со стороны Советского Союза. Относительно гармоничные отношения, которые были у Америки с Китаем в 1970-х годах, стали охлаждаться в конце 1980-х, когда российская мощь явно пошла на спад и стала неизбежной американская гегемония. Отчуждение России, расширение НАТО и отчуждение Китая, чтение нотаций его лидерам о том, как следует управлять страной, — это та политика, которую могла позволить себе только безоговорочно доминирующая держава, и только глупое руководство поддается соблазну ей следовать. Америка не сможет воспрепятствовать формированию нового баланса сил. Она лишь может ускорить его формирование, что она все это время с серьезным видом и делала.

В этом разделе рассуждения о балансе сил были скорее эмпирическими и спекулятивными, нежели теоретическими. Я поэтому заканчиваю некоторыми размышлениями о теории баланса сил. Структурная теория и теория баланса сил, которая вытекает из нее, не принуждают думать, что государства будут всегда или, как минимум, в обычном порядке участвовать в таком поведении государств, которое способствует сохранению баланса сил. Балансирование является стратегией выживания, способом попытаться поддержать независимый образ жизни государства. Утверждение о том, что примыкание к победителю представляет собой поведение более обычное для государств, чем балансирование, стало чем-то вроде причуды. Примыкают ли страны к победителю чаще, чем балансируют, — вопрос интересный. Полагать, что утвердительный ответ на него опроверг бы теорию баланса сил, означает, тем не менее, неверно истолковать эту теорию и совершить то, что можно было бы назвать «числовой ошибкой», т.е. сделать качественный вывод из количественного результата. Государства пробуют различные стратегии выживания. Балансирование — одна из них, примыкание к победителю — другая. Последняя может иногда казаться менее изощренной и более полезной стратегией, чем балансирование, поскольку требует меньше усилий и более низких затрат, обещая при этом конкретное вознаграждение. Находясь в контексте неопределенностей в международной политике и изменяющегося давления под воздействием различных факторов во внутренней политике, государства должны делать рискованный выбор. Они могут надеяться, что им удастся избежать войны, если они будут потакать противникам, т.е. прибегать к тактике слабого, которая сводится к примыканию к победителю, вместо того чтобы противостоять таким противникам, перевооружаясь и перестраиваясь. Кроме того, у многих государств недостаточно ресурсов для балансирования и небольшое пространство для маневра. Они должны вскочить на подножку поезда победителя, но только позже могут с нее упасть.

Теория баланса сил не предсказывает единообразного поведения, а скорее определяющую тенденцию главных государств в системе или в региональных подсистемах обращаться к балансу сил, когда это необходимо. То, что государства пробуют различные стратегии выживания, едва ли удивительно.

Повторяющееся балансирующее поведение и появление моделей, которые воспроизводит такое поведение, тем более следует отметить как внушительное свидетельство в поддержку этой теории.

Заключение

Каждый раз, когда воцаряется мир, внезапно появляются какие-нибудь люди, чтобы объявить, что реализм мертв. Это просто другой способ сказать, что международная политика трансформировалась. Мир, однако, не трансформировался. Просто исчезновение Советского Союза переделало структуру международной политики, и какое-то время мы будем жить в однополярном мире. Кроме того, международная политика не была переделана силами и факторами, которые, как считают некоторые, создают новое мироустройство. Те, кто поставил Советский Союз на путь реформы, были старыми советскими аппаратчиками, пытавшимися исправить советскую экономику, чтобы сохранить ее положение в мире. Революция в Советах и конец холодной войны не были привнесены демократией, взаимозависимостью или международными институтами. Вместо этого холодная война закончилась точно в соответствии с тем, как велит ожидать структурный реализм. Как я написал несколько лет назад, холодная война «надежно внедрена в структуру послевоенной международной политики и она продлится, пока эта структура ее будет выдерживать»89. Так и произошло, и холодная война закончилась только тогда, когда исчезла биполярная структура мира.

Структурные изменения затрагивают поведение государств и результаты, к которым приводит их взаимодействие. Это не нарушает существенную непрерывность международной политики. Это могло сделать только преобразование международной политики. Преобразование, однако, ждет дня, когда международная система более не будет населена государствами, которые должны помогать себе сами. Если бы этот день уже наступил, то была бы возможность судить, на кого можно положиться, чтобы помочь тому, кто находится в невыгодном положении или в опасности. Вместо этого на взаимодействующие государства зловещий призрак будущего по-прежнему отбрасывает свою тень. Постоянная неопределенность государств и их судеб оказывает давление на правительства, и они предпочитают относительную выгоду абсолютной. Иначе лидеры государств более не должны были бы спрашивать себя, как они проживут завтрашний день. Так же ли, как и сегодняшний? Государства могли бы охотно объединить свои усилия и работать над максимизацией коллективной выгоды, не заботясь о том, как каждое из них могло бы жить по сравнению с другими.

Иногда встречается утверждение, что правительства в их естественном, анархическом состоянии действуют близоруко, т.е. исходя из сиюминутных интересов, надеясь на то, что будущее само позаботится о себе.

Про реалистов говорят, что они страдают этим оптическим дефектом^90. Политические лидеры могут иметь астигматизм, но те из них, кто несет бремя ответственности и ведет себя реалистично, не страдают от близорукости. Роберт Аксельрод (Roberd Axelrod) и Роберт Кеохейн полагают, что Первая мировая война, возможно, была бы предотвращена, если бы определенные государства были в состоянии увидеть, какую длинную тень имеет будущее^91. Как показывают их собственные дискуссии, именно будущее было тем, по поводу чего так беспокоились ведущие государства. Война была вызвана менее всего оценкой существовавшей системы безопасности и более всего заботами о том, как равновесие могло измениться позже. Проблемы правительств не появляются в результате того, что они видят вперед лишь на короткие промежутки времени. Они видят длинную тень будущего, но испытывают проблемы при распознавании ее контуров, возможно, потому, что они пытаются заглянуть слишком далеко вперед и увидеть воображаемые опасности. В 1914 г. Германия боялась быстрого роста промышленности и населения России. Франция и Великобритания испытывали тот же самый страх перед Германией, и, кроме того, Великобритания испытывала опасения по поводу быстрого роста военно-морского флота Германии. В этом смысле Первая мировая война была профилактической войной со всех сторон. Будущие страхи доминировали над надеждами на краткосрочную выгоду. Государства не живут в самых счастливых условиях, которые Гораций в одной из его од вообразил для человека:

Того счастливым мы зовем, кто с легким сердцем говорит:

Пусть завтра хоть потоп, мной этот день отжит^92.

Роберт Аксельрод показал, что тактика «зуб за зуб», и никакая другая, максимизирует коллективную выгоду в течение долгого времени. Одно условие успеха состоит в том, что в эту игру играют под тенью будущего^93. Поскольку государства сосуществуют в системе опоры на собственные силы, они могли бы, тем не менее, озаботиться не максимизированием коллективной выгоды, а уменьшением, сохранением или расширением различий в благосостоянии и силе между собой и другими странами. Контуры тени будущего выглядят по-разному в иерархических и анархических системах. Эта тень может облегчить сотрудничество в первой системе, и она работает против этого сотрудничества во второй. Заботы о будущем не делают невозможным сотрудничество между нациями и строительство межгосударственных институтов; они в большой степени обуславливают их деятельность и ограничивают их достижения. Либеральные институционалисты были правы, начиная свои исследования со структурного реализма. Пока и если преобразование не произойдет, он остается основной теорией международной политики.

Примечания

1 Например, Ричард Нед Лебоу (Ned Lebow). Долгий мир, конец холодной войны и отказ от реализма. International organization. Издание 48. Номер 2 (Весна 1994 г.). С. 249–277; Джеффри В. Легро (Jeffrey W. Legro) и Эндрю Моравчик (Andrew Moravcsik). Есть ли кто-то, кто все еще реалист? International Security. Издание 24. Номер 2 (осень 1999 г.). С. 5–55; Брюс Рассетт (Bruce Rassett). Постигая демократический мир: принципы мира после холодной войны (Принстон, Нью Джерси: Издательство Принстонского университета, 1993); Пол Шредер (Paul Schroeder). Историческая действительность против неореалистической теории. International Security. Издание 19. Номер 1 (лето 1994 г.). С. 108–148; и Джон А. Васкес (John A. Vasquez). Реалистическая парадигма и дегенеративные программы исследований против прогрессивных: оценка исследования нетрадиционного исследования предположения о балансировании Уолтца. American Political Science Review. Издание 91. Номер 4 (декабрь 1997 г.). С. 899–912. International Security. Издание 25. Номер 1 (лето 2000 г.). С. 5–41.

2 Майкл В. Дойл (Michael W. Doyle). Кант, либеральное наследие и международные дела, Части 1 и 2. Philosophy and Public Affairs. Издание 12. Номер 3 и 4 (лето и осень 1983 г.); Кант: либерализм и мировая политика. American Political Science Review. Издание 80. Номер 4 (декабрь 1986 г.). С. 1151–1169.

3 Фрэнсис Фукуяма. Либеральная демократия как глобальное явление. Political Science and Politics. Издание 24. Номер 4 (1991 г.). С. 662. Джек С. Леви (Jack S. Levy). Внутренняя политика и война. Из книги под ред. Роберта И. Ротберга (Robert I. Rotberg) и Теодора К. Рэбба (Theodore K. Rabb) «Происхождение и предотвращение главных войн» (Кембридж: Кембридж юниверсити пресс, 1989), с. 88.

4 Кеннет Н. Уолтц. Кант, либерализм, и война. American Political Science Review. Издание 56. Номер 2 (июнь 1962 г.). Последующие ссылки на Канта — в этом издании.

5 Идо Орен (Ido Oren). Субъективность «демократического» мира: изменение американского восприятия имперской Германии. International Security. Издание 20. Номер 2 (осень 1995 г.). С. 157ff.; Кристофер Лейн (Christopher Layne), во второй половине Лейн и Шон М Линн-Джонс (Layne and Sean M. Lynn-Jones), «Должна ли Америка распространять демократию? Дебаты» (Кембридж, Массачусетс: Издательство Массачусетского технологического института, готовится к изданию), убедительно доказывает, что демократический контроль Германии над внешней и военной политикой был не слабее, чем во Франции или Британии.

6 Джон М. Оуэн (John M. Owen). Как либерализм порождает демократический мир. International Security, Издание 19. Номер 2 (осень 1994 г.). С. 87–125. Сравните с его работой «Либеральный мир, либеральная война: американская политика и международная безопасность» (Итака, Нью-Йорк: Издательство Корнелльского университета, 1997).

7 Кристофер Лейн. Кант или Окантовка: миф демократического мира. International Security. Издание 19. Номер 2 (осень 1994 г.). С. 5–49.

8 Фрэнсис Фукуяма. Конец истории и последний человек. Нью-Йорк: Свободная пресса, 1992. С. 254–256; Рассетт. Постигая демократический мир. С. 24.

9 Например, Леопольд фон Ранке (Leopold von Ranke), Герхард Риттер (Gerhard Ritter), и Отто Хинце (Otto Hintze). Американец Уильям Грэм Самнер (William Graham Sumner) и многие другие разделяют их сомнения.

10 Иммануил Кант. Философия права / Пер. В. Хейсти (W. Hastie). Эдинбург: T. и Т. Кларк, 1887. С. 218.

11 Джон Мюллер (John Mueller). Устаревает ли все еще война? Доклад, сделанный на ежегодном собрании Американской ассоциации политологии, Вашингтон, округ Колумбия, август–сентябрь 1991 г. С. 55; сравните с его «Тихий катаклизм: размышления о недавней трансформации мировой политики» (Нью-Йорк: Харпер Коллинз, 1995).

12 Эдуард Халлетт Карр (Edward Hallett Carr). Кризис двадцати лет: введение в исследование международных отношений. 2-е издание. Нью-Йорк: Харпер энд Роу, 1946. С. 129–132.

13 Цитата по работе Энтони Льюиса (Anthony Lewis) «Доктрина Киссинджера», Нью-Йорк Таймс, 27 февраля 1975 г. С. 35; и см. Генри Киссинджер. Годы в Белом Доме» (Бостон: Литл, Браун, 1979), глава 17.

14 См., например, Кеннет Н. Уолтц. «Америка как модель для мира? Перспективы внешней политики», PS: Political Science and Politics. Издание 24. Номер 4 (декабрь 1991 г.); и Мюллер. Устаревает ли все еще война?. С. 5.

15 Цитата Уолтер А. Макдугал (Walter A. McDougall). «Земля обетованная, государство крестоносцев» (Бостон: Хоутон Миффлин, 1997). С. 28 и n. 36.

16 Дойл. Кант, либеральное наследие и внешняя политика. Часть 2, с. 337.

17 Уоррен Кристофер. «Отношения США-Япония: ответственность за перемены», обращение к Японской ассоциации корпоративных руководителей, Токио, Япония, 11 марта 1994 г. (Государственный департамент США, Бюро по связям с общественностью, Служба связи с общественностью). С. 3.

18 Страница, указанная в работе Уолтца «Человек, государство и война: теоретический анализ» (Нью-Йорк: издательство Колумбийского университета, 1959). С. 121. Раск цитировал Лейна «Кант или Окантовка». С. 46.

19 Цитата из работы Клемсона Г. Таррегано (Clemson G. Turregano) и Рики Линн Уодделл (Ricky Lynn Waddell) «От парадигмы до изменения парадигмы: вооруженные силы и операции кроме военных», Journal of Political Science. Издание 22 (1994 г.). С. 15.

20 Питер Байнерт (Peter Beinart). Возвращение бомбы, «Новая республика», 3 августа 1998 г. С. 27.

21 Цитата из работы Майкла Стрейта (Michael Straight) «Сделайте это последней войной» (Нью-Йорк: Издательство «Сыновья Дж. П. Путнэма», 1945). С. 1.

22 Ханс Дж. Моргентау, «Политические отношения наций: борьба за власть и мир», 5-е издание (Нью-Йорк: Кнопф, 1973). С. 248.

23 Гордон Крейг (Gordon Craig) и Александр Джордж (Alexander George) «Сила и искусство государственного управления: дипломатические проблемы нашего времени», 2-е издание (Нью-Йорк: Издательство Оксфордского университета, 1990). С. 64.

24 Однозначно утвердительные ответы даны Джоном Р. Онилом (John R. Oneal) и Брюсом Рассеттом (Bruce Rassett) в статье «Оценивая либеральный мир при помощи альтернативных описаний: торговля все еще снижает конфликтность», Journal of Peace Research. Издание 36. Номер 4 (июль 1999 г.). С. 423–442; и Рассетт, Онил, и Дэвид Р. Дэвис (David R. Davis). «Третья нога кантианской треноги мира: международные организации и милитаризованные споры», 1950–85 гг., International Organization. Издание 52. Номер 3 (лето 1998 г.). С. 441–467.

25 Ричард Роузкранс (Richard Rosecrance), «Повышение роли торгового государства: торговля и коалиции в современном мире» (Нью-Йорк: Бейсик букс, 1986); и Сьюзен Стрендж (Susan Strange). «Отступление государства: рассеивание власти в мировой экономике» (Нью-Йорк: Издательство Кембриджского университета, 1996).

26 Норман Энджелл (Norman Angell). Великая иллюзия», 4-е переработанное и расширенное издание (Нью-Йорк: Путнэм, 1913).

27 Кэтрин Барбьери (Katherine Barbieri). «Экономическая взаимозависимость: путь к миру или источник конфликта между государствами?» Journal of Peace Research. Издание 33. Номер 1 (февраль 1996 г.). Лоуренс Кили (Lawrence Keely). «Война до цивилизации: миф о мирном дикаре» (Нью-Йорк: Издательство Оксфордского университета, 1996). С. 196, показывает, что с расширением торговли и смешанных браков среди племен войны стали более частыми.

28 О том, как государства управляют взаимозависимостью, чтобы избежать чрезмерной зависимости, см. в частности у Роберта Гилпина (Robert Gilpin) «Политическая экономия международных отношений» (Принстон, Нью-Джерси: Издательство Принстонского университета, 1987), глава 10; и у Сюзанны Берджер (Suzanne Berger) и Рональда Дора (Ronald Dore), изд. «Национальное разнообразие и глобальный капитализм» (Итака, Нью-Йорк: Издательство Корнелльского университета, 1996).

29 Сравните с тем, что писал Кеннет Н. Уолтц в сборнике под ред. Стивена Л. Спигеля (Steven L. Spiegel), а также Уолтц в работе «Конфликты в мировой политике» (Кембридж, Массачусетс: Уинторп, 1971), глава 13.

30 Роберт О. Кеохэйн и Джозеф С. Най. «Власть и взаимозависимость», 2-е издание (Нью-Йорк: Харпер-Коллинз, 1989).

31 Кеохейн и Най подходят к вопросу с обеих сторон. См., например, там же. С. 28. Кеохейн подчеркивает, что власть не очень взаимозаменяема, Кеохейн. Издание «Теория мировой политики». Неореализм и его критики» (Нью-Йорк: Издательство Колумбийского университета, 1986); и см. Кеннет Н. Уолтц. Размышления о теории международной политики: ответ моим критикам», там же. Роберт Дж. Арт (Robert J. Art) подробно анализирует взаимозаменяемость власти. См. Арт «Американская внешняя политика и взаимозаменяемость силы», Security Studies. Издание 5. Номер 4 (лето 1996 г.).

32 Кеннет Н. Уолтц. «Миф о национальной взаимозависимости», под ред. Чарльза П. Киндлбергера (Charles P. Kindleberger). Издание «Международная корпорация» (Кембридж, Массачусетс: Издательство Массачусетского технологического института, 1970).

33 Стрендж. «Отступление государства». С. 46, 189.

34 Там же. С. 25, 192.

35 Алексис де Токвиль. «Демократия в Америке», под ред. Дж. П. Мейера (J. P. Mayer), перевод Джорджа Лоуренса (George Lawrence) (Нью-Йорк: Харпер Перенниал, 1988). С. 446, 1.

36 См. Кеннет Н. Уолтц «Международная структура, национальная сила и баланс мировых сил», Journal of International Affairs. Издание 21. Номер 2 (1967 г.). С. 219.

37 Гленн Х. Снайдер (Glenn H. Snyder) «Политика альянса» (Итака, Нью-Йорк: Издательство Корнелльского университета, 1997). С. 192.

38 Кеннет Н. Уолтц «Возникающая структура международной политики», International Security. Издание 18. Номер 2 (осень 1993). С. 75–76.

39 Джон Роупер (John Roper) «Формирование стратегии без угроз», Adelfi Paper 257 (Лондон: Институт международных стратегических исследований, Зима 1990–1991 гг.). С. 80–81.

40 Джозеф А. Шумпетер, когда писал об армиях, сказал следующее: «Созданная войнами, которые потребовали ее создания, эта машина теперь создала войны, которые она потребовала». «Социология империализма», Шумпетер «Империализм и социальные классы» (Нью-Йорк: Меридиан Букс, 1955). С. 25 (выделено в оригинале).

41 Гюнтер Хелльманн (Gunther Hellman) и Рейнхард Вольф (Reinhard Wolf) «Неореализм, неолиберальный институционализм и будущее НАТО», Security Studies. Издание 3. Номер 1 (осень 1993 г.). С. 20.

42 Джон Корнблум (John Kornblum) «Вторая половина столетия НАТО — задача альянса», НАТО на пороге в 21-е столетие, Доклад на конференции (Гаага: Нидерландская атлантическая комиссия, 1994). С. 14.

43 Марк С. Шитц (Mark S. Sheetz). Переписка: дебаты на тему однополярного момента», International Security. Издание 22. Номер 3 (зима 1997–1998 гг.). С. 170; и Майк Виннерстиг (Mike Winnerstig). «Переосмысливая динамику альянса», доклад на ежегодном собрании Ассоциации международных исследований, Вашингтон, округ Колумбия, 18–22 марта 1997 г. С. 23.

44 Сравните с тем, что писал Алан С. Милворд (Alan S. Milward) в «Европейское спасение этнического государства» (Беркли: Издательство Калифорнийского университета, 1992).

45 Роберт О. Кеохейн и Лайза Л. Мартин (Lisa Martin). «Перспективы институционалистской теории», International Security. Издание 20. Номер 1 (лето 1995 г.). С. 40.

46 Джеймс М. Голдгейер (James M. Goldgeier). «Расширение НАТО: анатомия решения», Washington Quarterly. Издание 21. Номер 1 (зима 1998 г.). С. 94–95. И см. его: «Не расширять ли, а когда расширять: американское решение расширять НАТО» (Вашингтон, округ Колумбия: Брукингс, 1999).

47 Уильям Д. Хартунг (Wiliam D. Hartung). «Благосостояние для торговцев оружием 1998 г.: скрытые затраты расширения НАТО» (Нью-Йорк: Новая школа социологических исследований, Мировой институт политики, март 1998 г.); и Джефф Герт (Jeff Gerth) и Тим Вейнер (Tim Weiner). «Производители оружия видят золотое дно в расширении НАТО», Нью-Йорк Таймс, 29 июня 1997 г. С. I, 8.

48 См. Майкл Э. Браун (Michael E. Brown). Некорректная логика расширения», Survival. Издание 37. Номер 1 (весна 1995 г.). С. 34–52. Майкл Мандельбаум (Michael Mandelbaum) «Рассвет мира в Европе» (Нью-Йорк: Издательство «Фонд двадцатого века», 1996). Филип Зеликов (Philip Zelikow). «Маски институтов», Survival. Издание 38. Номер 1 (весна 1996 г.).

49 Дж. Л. Блэк (J. L. Black). «Россия стоит перед расширением НАТО: несет ли это дары или меч?» (Ланхэм, Мэриленд: Роуман и Литтлфилд, 2000 г.). С. 5–35, 175–201.

50 Там же. С. 72.

51 Кеохейн и Мартин. «Перспективы институционалистской теории». С. 42, 46.

52 Стрендж «Отступление государства». С. xiv; и см. с. 192–193. Сравните с Карр «Кризис этих двадцати лет». С. 107: «Международное правительство — в действительности, это правление того государства, которое предоставляет власть, необходимую для целей правления».

53 Кеохейн и Мартин «Перспективы институционалистской теории». С. 46.

54 Там же. С. 42.

55 Миршаймер «Реалистический ответ». С. 85.

56 Кеохейн и Най. «Власть и взаимозависимость». С. 251; сравните с Кеохейн «Теория мировой политики,» Кеохейн «Неореализм и его критики». С. 193, где он описывает свой подход как «модифицированную структурную программу исследований».

57 Роберт О. Кеохэйн. «Международные институты и государственная власть: эссе о теории международных отношений» (Боулдер, Колорадо: Вествью, 1989). С. 15.

58 Роберт Дж. Арт (Robert J. Art) «Почему Западная Европа нуждается в Соединенных Штатах и НАТО», Political Science Quarterly. Том 111. Номер 1 (весна 1996 г.).

59 Там же. С. 36.

60 Роберт О. Кеохэйн. «Дипломатия структурных изменений: многосторонние институты и государственные стратегии», в издании под ред. Хельги Афтандорн (Helga Haftendorn) и Кристиан Тушхоффе (Christian Tuschhoff) «Америка и Европа в эпоху перемен» (Боулдер, Колорадо: Вествью, 1993 г.). С. 53.

61 Стивен Д. Краснер. Глобальная связь и компания «Нэшнл пауэр»: Жизнь на Границе Парето», World Politics. Издание 43. Номер 1 (апрель 1991 г.). С. 234.

62 Стивен Д. Краснер. «Структурный конфликт: третий мир против глобального либерализма» (Беркли: Калифорнийский университет, 1985). С. 263 и повсюду.

63 Стивен Д. Краснер. «Международная политическая экономия: постоянные разногласия», Review of International Political Economy. Издание I. Номер 1 (весна 1994 г.). С. 16.

64 Цит. по работе Роберта Такера (Robert Tucker) «Вмешательство и доктрина Рейгана» (Нью-Йорк: Совет по религиозным и международным отношениям, 1985). С. 5.

65 Роберт Гилпин (Robert Gilpin) объясняет эту странность. См. Гилпин «Никто не забывает политического реалиста», Security Studies. Издание 5. Номер 3 (весна 1996 г.). С. 3–28.

66 Уильям К. Уолфорт (William C. Wohlforth). «Стабильность однополярного мира», International Security. Издание 24. Номер 1 (лето 1999 г.). С. 5–41.

67 Цитата из работы Теда Роберта Гарра (Ted Robert Gurr) «Постоянство и изменение в политических системах, 1800–1971 гг.»., American Political Science review. Издание 68. Номер 4 (декабрь 1974 г.). С. 1504, из работы Роберта Г. Вессона (Robert G. Wesson) «Имперский порядок» (Беркли: издательство Калифорнийского университета, 1967), ненумерованные страницы предисловия. Сравните с книгой Пола Кеннеди «Подъем и падение великих держав: экономическое изменение и военный конфликт с 1500 до 2000 годов» (Нью-Йорк: Рэндом Хаус, 1987).

68 Статья, иллюстрация к которой дана на обложке журнала: «Крах коммунизма ставит проблему перед вооруженными силами Америки», U.S. News and World Report, 14 октября 1991 г. С. 28.

69 Майкл Мастандуно (Michael Mastanduno). «Сохраняя однополярный момент: реалистические теории и США. Великая стратегия после холодной войны», International Security. Издание 21. Номер 4 (весна 1997 г.). С. 88. См. Интересный анализ роли Америки Йозефа Йоффе (Joseph Joffe) «“Бисмарк” или “Британия”»? К великой американской стратегии после биполярности», International Security. Издание 19. Номер 4 (весна 1995 г.).

70 Уолтц «Возникающая структура международной политики». С. 79.

71 Чарльз В. Кегли-младший (Charles W. Kegley), «Неоидеалистический момент в международных исследованиях? Реалистические мифы и новые международные факты», International Studies Quarterly. Издание 37. Номер 2 (июнь 1993 г.). С. 149.

72 Жак Делор «Европейская интеграция и безопасность», Survival. Издание 33. Номер 1 (март/апрель 1991 г.). С. 106.

73 Крейг Р. Уитни (Craig R. Whitney). НАТО в 50: разногласия между нациями, действительно ли это мезальянс?», Нью-Йорк Таймс, 15 февраля 1999 г. С. А1.

74 Следующие четыре страницы — адаптированные строки из работы Уолтца «Возникающая структура международной политики».

75 Ядерный паритет достигнут, когда у стран есть силы на ответный удар. Он не требует количественного или качественного равенства сил. См. Уолтц «Ядерные мифы и политические факты», American Political Science Review. Издание 84. Номер 3 (сентябрь 1990 г.).

76 Дэвид Э. Сангер (David E. Sanger) и Эрик Экхольм (Erik Eckholm). «Останется ли ядерный арсенал Пекина небольшим или он вырастет как грибы после дождя?» Нью-Йорк Таймс, 15 марта 1999 г. С. А1.

77 Норман Д. Левин (Norman D. Levin). «Политика защиты Японии: внутренние дебаты», в издании под ред. Гарри Х. Кендалла (Harry H. Kendall) и Клары Йоэвоно (Clara Joewono) «Япония, АСЕАН и Соединенные Штаты» (Беркли: Институт восточноазиатских исследований, Калифорнийский университет, 1990).

78 «Способность разрабатывать ядерное оружие должна быть сохранена: секретный документ министерства иностранных дел 1969 г.», Майнити, 1 августа 1994 г. С. 41, цитата из работы Зелига С. Харрисона(Selig S. Harrison) «Япония и ядерное оружие» в книге под ред. Харрисона «Ядерное будущее Японии» (Вашингтон, округ Колумбия: Фонд Карнеги за международный мир, 1996). С. 9.

79 Дэвид Арейз (David Arase) «США и восприятие в АСЕАН роли Японии в Азиатско-тихоокеанском регионе», в сборнике Кендалл (Kendall) и Йоэвоно (Joewono) «Япония, АСЕАН и Соединенные Штаты». С. 276.

80 Дэвид Э. Сангер (David E. Sanger). «Стремясь сохранить лицо, Япония отрицает любую экспертизу ядерного оружия», Нью-Йорк Таймс, 22 июня 1994. С. 10.

81 Майкл Дж. Грин (Michael J. Green) в «Отчете о ходе событий: исследование японской политики безопасности» (Access Asia Review. Издание 2. Номер 2, сентября 1998 г.) суммировал различные интерпретации японской политики безопасности.

82 Кеннет Б. Пайл (Kenneth B. Pyle). «Японский вопрос: сила и цель в новую эпоху», (Вашингтон, округ Колумбия: Издательство AEI, 1992). С. 26.

83 Эндрю Ханами (Andrew Hanami), например, указывает, что Япония задается вопросом, помогли бы Соединенные Штаты защитить Хоккайдо. «Ханами. Япония и военный баланс сил в Северо-Восточной Азии», Journal of East Asian Affairs. Издание 7. Номер 2 (лето-осень 1994 г.). С. 364.

84 Стефани Стром (Stephanie Strom),«Япония начинает разминать военные мышцы». Нью-Йорк Таймс, 8 апреля 1999 г. С. А4.

85 Ричард Бернстейн (Richard Bernstein) и Росс Х. Мунро (Ross H. Munro). «Надвигающийся конфликт с Китаем» (Нью-Йорк: Альфред А. Кнопф, 1997); и Эндрю Дж. Натан (Andrew J. Nathan) и Роберт С. Росс (Robert S. Ross), «Великая стена и пустая крепость: поиск Китаем безопасности» (Нью-Йорк: В.В. Нортон, 1997).

86 Майкл Дж. Грин (Michael J. Green) и Бенджамин Л. Селф (Benjamin L. Self). Изменение Японией политики Китая: от коммерческого либерализма к вынужденному реализму», Survival. Издание 38. Номер 2 (лето 1996 г.). С. 43.

87 «Теория международных отношений и третий мир», под ред. Стефани Нойман (Stephanie Neuman) (Нью-Йорк: Сейнт-Мартинз, 1998).

88 Весьма убедительно Джон Льюис Гэддис (John Lewis Gaddis) пишет о том, что он не помнит времен, когда среди историков было бы меньше всего поддержки объявленной политики. Гэддис. История, великая стратегия и расширение НАТО», Survival. Издание 40. Номер 1 (весна 1998 г.). С. 147.

89 Кеннет Н. Уолтц «Происхождение войны в теории неореализма», Journal of Interdisciplinary History. Издание 18. Номер 4 (весна 1988 г.). С. 628.

90 На это обратил внимание Роберт О. Кеохейн: «После гегемонии: сотрудничество и разногласие в мире политической экономии» (Принстон, Нью-Джерси: Издательство Принстонского университета, 1984). С. 99, 103, 108.

91 Роберт Аксельрод (Robert Axelrod) и Роберт О. Кеохейн «Достижение сотрудничества при анархии: стратегии и институты», Дэвид Болдуин (David Baldwin), «Неореализм и неолиберализм: современные дебаты» (Нью-Йорк: Издательство Колумбийского университета, 1993). О немецких лидерах они говорят: «Тень будущего казалась такой маленькой» (с. 92). Роберт Пауэлл (Robert Powell) показывает что «более длинная тень… приводит к бóльшим военным приготовлениям». См. Пауэлл «Оружие, нефть и анархия», American Political Science Review». Издание 87. Номер 1 (март 1993 г.). С. 116; см. также с. 117 по вопросу о совместимости либерального институционализма и структурного реализма.

92 Переделано мной.

93 Роберт Аксельрод. «Развитие сотрудничества» (Нью-Йорк: Бейсик Букс, 1984).

Ричард Хаас

Век «бесполюсности»:
что последует за эрой американского доминирования********

Эпоха «однополюсного» доминирования США завершилась. Международные отношения в XXI в. следует в дальнейшем характеризовать как «бесполюсные». Сила и влияние будут скорее рассредоточенными, нежели сконцентрированными в отдельных центрах, причем влияние национальных государств будет падать, тогда как влияние негосударственных акторов будет возрастать. Однако все это не так уж плохо для Соединенных Штатов. Вашингтон и в существующих условиях в состоянии управлять переходом мира в новое состояние и сделать этот мир более безопасным.

Основной характеристикой международных отношений в XXI в., как теперь выясняется, будет «бесполюсность» (nonpolarity). В мире будут доминировать не одна-две державы и даже не несколько государств, но, скорее, десятки акторов, обладающих в разной степени силой и влиянием и по-разному использующих эти свои возможности. Такая ситуация будет представлять собой поистине тектонический сдвиг по сравнению с прошлым.

XX в. начинался как век отчетливо многополюсный. Однако в итоге почти 50 лет, вместивших две мировых войны и множество конфликтов меньшей интенсивности, возникла двухполюсная система. Затем, с концом холодной войны и распадом Советского Союза, двухполюсность уступила место однополюсности — системе международных отношений, в которой доминировала одна держава, в данном случае — Соединенные Штаты. Однако в наши дни власть и влияние диффундируют, и постепенное развитие бесполюсности порождает ряд важных вопросов. Чем именно бесполюсность будет отличаться от других форм международного порядка? В чем именно и как именно она воплотится? Каковы вероятные последствия этого? И каков должен быть ответ Соединенных Штатов на этот процесс?

Обновленный мировой порядок

В отличие от многополюсности, которая предполагает существование четко различимых полюсов концентрации власти, бесполюсная система международных отношений будет характеризоваться существованием многочисленных центров, обладающих более или менее существенной властью.

В многополюсной системе не доминирует ни один из центров власти, в противном случае такая система стала бы однополюсной. Равным образом, власть не концентрируется и вокруг двух центров власти, поскольку тогда система стала бы двухполюсной. В рамках многополюсной системы по определению существуют отношения сотрудничества, хотя бы в форме «концерта держав», [подобно тому, как это было в Европе второй половины XIX — самого начала ХХ в.; «la belle epoque»], в рамках которого великие державы консультировались друг с другом по проблемам установления правил игры и призывали к порядку тех, кто нарушал эти правила. Отношения между державами могут быть и более конкурентными, влияющими на баланс власти и интересов, — и даже конфликтными, в тех случаях, когда баланс власти нарушался и даже вовсе исчезал.

На первый взгляд сегодняшний мир может показаться многополюсным. В ведущих державах [и центрах власти] — Китае, ЕС, Индии, Японии, России и Соединенных Штатах — проживает несколько более половины глобального населения, на них приходится 75% глобального ВВП и 80% глобальных оборонных расходов. Видимость, однако, обманчива. Сегодняшний мир кардинальным образом отличается от прежнего классического многополюсного сообщества наций. В сегодняшнем мире гораздо больше центров власти, и некоторые из них не являются национальными государствами. На практике одна из фундаментальных черт современных международных отношений состоит в том, что национальные государства утратили свою прежнюю монополию на власть, а в некоторых областях — также утратили и свое [аксиологическое] превосходство. Государствам бросают вызов «сверху» — региональные и глобальные международные организации, «снизу» — неформальные военизированные формирования, а «сбоку» — целый спектр неправительственных организаций. Сегодня власть находится в разных руках — и во многих местах.

Кроме того, помимо шести ведущих мировых держав [и центров власти] ныне существуют многочисленные региональные державы: Бразилия и, возможно, Аргентина, Чили, Мексика, Венесуэла — в Латинской Америке, Нигерия и Южная Африка — в Африке, Египет, Иран, Израиль и Саудовская Аравия — на Ближнем Востоке, Пакистан — в Южной Азии, Австралия, Индонезия и Южная Корея — в Восточной Азии и в Океании. Множество международных организаций также следует внести в список центров власти, включая те, которые являются глобальными объединениями (МВФ, ООН и Всемирный банк), региональными организациями (Африканский союз, Лигу арабских государств, Ассоциацию государств Юго-Восточной Азии, Европейский союз, Организацию американских государств и Южноазиатскую организацию регионального сотрудничества), а также организациями функциональными (МАГАТЭ, ОПЕК, Шанхайскую организацию сотрудничества, ВОЗ). Огромным влиянием обладают и «государства в национальных государствах», такие как штаты Калифорния и Уттар-Прадеш в США и [на севере] Индии, и даже крупнейшие города, такие как Нью-Йорк, бразильский Сан-Паулу и Шанхай. Затем нужно упомянуть и крупнейшие глобальные компании, включая те, которые господствуют в секторах энергетики, финансов и обрабатывающей промышленности. Заслуживают включения в данный список и такие организации, как крупнейшие мировые массмедиа («Аль-Джазира», Би-би-си, Си-эн-эн), политико-военизированные формирования (Хамас, Хезболла, действующая в Ираке шиитская Армия Махди, талибы), политические партии, религиозные институты и движения, террористические организации, такие как «Аль-Каида», наркокартели, а также неправительственные организации более безобидного характера (Фонд Билла и Мелинды Гейтс, «Врачи без границ», Гринпис). Таким образом, сегодняшний мир — это мир все более рассредоточенной, а не концентрирующейся власти.

В этом мире Соединенные Штаты являются — и надолго еще останутся — крупнейшим индивидуальным средоточием власти. Военные расходы США ежегодно превышают 500 млрд долларов, а если учесть их расходы на операции в Афганистане и Ираке, — то они в совокупности превышают 700 млрд долларов. США располагают самыми совершенными, по их данным, наземными, воздушными и морскими вооруженными силами в мире. Их экономика с ВВП, составляющим примерно 14 трлн долларов, является самой масштабной в мире. Соединенные Штаты также являются важным источником «культурной» информации (через посредство кинематографии и телевидения) и разнообразных технологических инноваций. Однако на самом деле вполне реальная мощь Америки не должна отвлекать внимания от факта относительного ослабления позиций Соединенных Штатов во всем мире, а за этим относительным ослаблением позиций последует и абсолютное падение влияния и ослабление [устоев] их независимости. Доля США в глобальном импорте уже сократилась до 15%. Хотя в настоящее время ВВП США превышает 25% мирового ВВП, его удельный вес с течением определенного времени непременно снизится, учитывая разницу в нынешних и прогнозируемых темпах роста экономики США и экономики азиатских гигантов, а также многих других стран, темпы роста экономики которых в два-три раза выше, чем у американской экономики.

Относительное падение темпов роста экономики — это далеко не единственный показатель ослабления американского экономического доминирования [в мире]. Другой показатель — это рост государственных валютно-финансовых резервов таких стран, как Китай, Кувейт, Россия, Саудовская Аравия и Объединенные Арабские Эмираты. Контролируемые этими государствами резервы валюты и ценных бумаг, являющиеся в основном результатом доходов от нефтегазового экспорта, ныне в совокупности составляют около 3 трлн долларов. Прогнозируется их рост примерно на 1 трлн долларов в год, и они являются все более важным источником ликвидности для американских компаний. Высокие мировые цены на энергоносители, поддерживаемые в основном растущим спросом на них со стороны Китая и Индии, сохранятся и в ближайшей перспективе. А отсюда следует, что продолжится также и рост объема и значения этих валютно-финансовых резервов. Повсюду возникают альтернативные биржи, которые способствуют уходу американских компаний с рынков капиталов в США, причем на этих новых биржах ныне даже активно проводятся первичные размещения акций (initial public offering, IPO). Основным соперником Нью-Йоркской биржи как мирового финансового центра сегодня является Лондонская биржа, которая уже превзошла Нью-Йоркскую по числу проводимых на ней первичных размещений акций. Позиции доллара ослабли относительно евро и британского фунта, и, по-видимому, вскоре станет вероятным его ослабление также и относительно ряда азиатских валют. Большинство активов, размещенных на иностранных биржах, номинированы не в долларах, а в других валютах, и вполне возможна деноминация нефти на мировом рынке в евро или относительно взвешенного курса «корзинки валют». Этот вполне вероятный шаг сделает американскую экономику еще более уязвимой для инфляции и валютных кризисов.

Американскому верховенству бросают вызов и в других сферах, в частности в области эффективности военной машины и дипломатии. Объем военных расходов не эквивалентен мерам повышения военной эффективности. 11 сентября 2001 г. убедительно доказало, что сравнительно ничтожные инвестиции террористов могут нанести небывалый гуманитарный и материальный ущерб. Многие единицы сверхсовременных вооружений не слишком-то полезны в современных конфликтах, в ходе которых на смену традиционным полям боя приходят боевые зоны в городах. В таких условиях большое число бойцов, оснащенных легким вооружением, могут бросить вызов меньшему числу гораздо лучше вооруженных и обученных американских солдат.

В эпоху бесполюcности власть и влияние будут менее тесно взаимосвязаны, чем ныне. В таких условиях призывы к реформам, исходящие от США, могут и проигнорировать. Американские программы помощи принесут меньше политических дивидендов, а санкции, наложенные по инициативе США, также дадут меньшие результаты. Ведь, в конечном счете, это Китай доказал, что именно он, а не Соединенные Штаты в состоянии в наибольшей степени повлиять на северокорейскую ядерную программу. Возможности Вашингтона оказать давление на Тегеран возросли благодаря содействию нескольких западноевропейских стран, — но снизились из-за нежелания Китая и России налагать санкции на Иран. И Пекин, и Москва подорвали международные усилия оказать давление на правительство Судана с целью остановить войну в Дарфуре. Помимо этого, способность противостоять настояниям США по разным поводам демонстрировали Пакистан, а также Иран, Северная Корея и Венесуэла.

Данная тенденция распространяется также и на сферу «культуры» и информации. Болливуд (Бомбейский центр индийской кинопромышленности. — Прим. пер.) ежегодно производит больше фильмов, чем Голливуд. Множатся центры телеиндустрии и распространения телепродукции, альтернативные американским. Веб-сайты и блоги из других стран входят во все более острую конкуренцию с новостными выпусками и комментариями, распространяемыми из США. Распространение информации в такой же степени является причиной становления режима бесполюсности, как и распространение вооружений.

Прощание с однополюсностью

Чарлз Краутхаммер (Krauthammer; родился в 1950 г., политический обозреватель, колумнист Washington Post, лауреат премии Пулитцера. — Прим. пер.) был гораздо ближе к истине, чем ему это тогда казалось, когда почти два десятилетия назад на страницах Foreign Affairs он писал о «моменте однополюсности». Между тем тогда господство США было вполне реальным. Однако оно продолжалось всего 15–20 лет. В историческом измерении — это действительно всего лишь момент. В рамках традиционной реалистской теории давно уже пора предсказывать конец «однополюсности» и «зарю эры многополюсного мира». Согласно этому направлению мысли, когда великие державы действуют так, как у них это вошло в обыкновение, они вызывают сопротивление со стороны других стран, которые их боятся и ненавидят. Краутхаммер, поддерживая именно такой взгляд на вещи, писал тогда: «Несомненно, в свое время многополюсность вернется. Возможно, спустя одно поколение или около того в мире будут существовать несколько великих держав, равных Соединенным Штатам, и структура нового мира будет напоминать времена, предшествовавшие Первой мировой войне».

Однако этого не произошло. Хотя антиамериканские чувства ныне довольно широко распространены в мире, не появились ни отдельный великодержавный соперник, ни несколько соперников, готовых все вместе бросить вызов Соединенным Штатам. Отчасти причиной этого является неравенство сил между Соединенными Штатами и любым их потенциальным соперником. Со временем, впрочем, страны, подобные Китаю, будут располагать ВВП, сравнимым с ВВП Соединенных Штатов. Однако в случае с Китаем значительная часть создаваемого там богатства неизбежно пойдет на то, чтобы накормить, одеть и снабдить другими жизненно необходимыми материалами гигантское население страны (значительная часть которого по-прежнему живет в бедности), и потому эти ресурсы не могут быть использованы на расширение военного потенциала и организацию вызывающих внешнеполитических акций. Поддержание внутриполитической стабильности в период динамичного, но неравномерного экономического роста будет нелегкой задачей. Перед Индией стоят те же самые, что и перед Китаем, труднопреодолимые демографические проблемы; к тому же ее развитию препятствуют крайне раздутый бюрократический аппарат и [сравнительно] слаборазвитая инфраструктура. Совокупный ВВП ЕС больше, чем у США, однако ЕС не функционирует в качестве единого национального государства, к тому же ЕС не способен — или не склонен — действовать в том настойчивом и напористом стиле, который характерен для исторических великих держав. Со своей стороны, и Япония с ее сокращающимся и стареющим населением лишена той политической культуры, которая позволила бы ей сыграть роль великой державы. Россия играть эту роль гораздо более склонна, однако ее экономика все еще слишком зависит от сезонных колебаний мировых цен, к тому же острыми проблемами остаются падение численности населения, а также внутренние вызовы ее государственному единству.

Тот факт, что классическое соперничество великих держав не возродилось, и маловероятно, чтобы оно возобновилось в сколько-нибудь близком будущем, отчасти является результатом поведения Соединенных Штатов, которые не стимулируют именно такого ответа на их доминирование. Это вовсе не означает, будто Соединенные Штаты под руководством Джорджа Буша-младшего не оттолкнули от себя другие государства — они, разумеется, именно это и сделали. Однако в большинстве случаев они не действовали в таком стиле, который побудил бы другие государства прийти к выводу, что Соединенные Штаты представляют собой угрозу их жизненным национальным интересам. Сомнения относительно разумности и легитимности внешней политики США повсеместно распространены, однако они привели скорее к разоблачительным публикациям и высказываниям (и/или к отсутствию сотрудничества с Соединенными Штатами), нежели к открытому сопротивлению [их курсу].

Еще одним препятствием на пути появления великодержавных соперников США является тот факт, что многие из других ведущих держав мира глубоко вовлечены в систему международных отношений, от которой зависят их экономическое благосостояние и политическая стабильность. Они не хотят подрывать тот порядок, который соответствует их национальным интересам. Эти интересы тесно связаны с непрерывностью трансграничного потока товаров, услуг, людей, энергоносителей, инвестиций и технологий. А в функционировании эти потоков критически важную роль играют именно Соединенные Штаты. Таким образом, интеграция в контексте современного мира фактически гасит конкуренцию и конфликты между великими державами.

Однако, даже если не появились пока великодержавные соперники США, все равно однополюсности пришел конец. Существует три очевидных причины ее кончины. Одна из них — историческая. Государства развиваются, они разрабатывают более совершенные методы создания и накопления гуманитарных, финансовых и технологических ресурсов, которые повышают производительность их экономик и способствуют процветанию их обществ. То же самое касается корпораций и других организаций. Восхождение и рост влияния новых государств невозможно остановить. В результате появляется все большее число акторов, которые способны оказывать влияние в региональных или глобальных масштабах.

Вторая причина — это политика США. Перифразируя Пого (Pogo), героя послевоенных мультфильмов Уолта Келли (Kelly; 1913–1973), объяснение всего — это мы сами. И тем, что Соединенные Штаты сделали, и тем, чего они не смогли сделать, они ускорили формирование альтернативных центров власти во всем мире и тем самым относительно ослабили свои собственные позиции. Политика США в области энергетики (или ее отсутствие) — это движущая сила процесса, ведущего к концу однополюсности. С самого момента нефтяных потрясений середины 1970-х годов потребление нефти в США возросло примерно на 20%. Еще более важен тот факт, что с тех пор объем импорта нефтепродуктов в США увеличился более чем вдвое и почти вдвое возрос удельный вес нефтепродуктов в общем объеме потребления топлива. Меньше чем за 10 лет рост американского спроса на импортную нефть способствовал взлету мировых цен на нее с 20 долларов с небольшим за баррель до более чем 100 долларов за баррель. Результатом стал перенос финансовых ресурсов и рычагов в государства, располагающие богатыми энергоресурсами. Короче говоря, энергетическая политика США способствовала превращению нефтегазодобывающих государств в важные центры власти.

Сыграла свою роль также и экономическая политика США. Президента Линдона Джонсона (Johnson; 1908–1973; президент США в 1963–1969 гг. — Прим. пер.) критиковали за то, что он одновременно и вел войну во Вьетнаме, и увеличил внутренние расходы [на социальные программы]. Президент Буш-младший, который вел дорогостоящие войны в Афганистане и Ираке, поднял потолок дискреционных расходов исполнительной власти и сократил налоги. В результате положение государственных финансов США ухудшилось. На смену положительному сальдо на уровне 100 млрд долларов в 2001 г. пришел дефицит, оценивавшийся в 2007 г. примерно в 350 млрд долларов. Возможно, еще более серьезным оказалось влияние раздувания платежного дефицита, сумма которого в настоящее время превышает 6% ВВП. Этот фактор оказывает понижающее давление на доллар, стимулирует инфляцию и способствует накоплению капиталов за пределами Соединенных Штатов. Скверное регулирование залоговых долгов на американском рынке недвижимости и вызванный им кризис кредита обострили данную проблему. Война в Ираке также способствовала ослаблению позиций США в мире. Война в Ираке оказалась нелегитимной войной, весьма дорогостоящей в военном, экономическом, дипломатическом, а также гуманитарном отношениях. Многие годы назад историк Пол Кеннеди (Kennedy; родился в 1945 г., историк, профессор Йельского университета. — Прим. пер.) отмечал, что из-за «имперского преувеличения собственных возможностей» США будут эвентуально приближаться к упадку точно так же, как это происходило с другими великими державами прошлого. Теория Кеннеди непосредственно относилась к Советскому Союзу, однако и Соединенные Штаты, несмотря на все их коррегирующие механизмы и экономический динамизм, не обладают иммунитетом против факторов, вскрытых П. Кеннеди. Дело не только в том, что вооруженным силам США потребуется целое поколение, чтобы оправиться от последствий войны в Ираке, дело также и в том, что у США просто нет достаточных военных ресурсов для того, чтобы продолжать делать то, что они делают в Ираке, и еще менее — для того, чтобы предпринимать нечто подобное того же масштаба в каком-либо другом месте земного шара.

Наконец, сегодняшний бесполюсный мир не является простым результатом возвышения других государств или провалов и безумств американской политики. Он является также неизбежным результатом глобализации. Глобализация увеличила объем трансграничных потоков практически всего, что только возможно увеличить, ускорила скорость этих потоков и повысила их значение — начиная с наркотиков, электронных посланий, парниковых газов, готовой промышленной продукции и людей — и кончая телепередачами, радиосигналами, вирусами (виртуальными и физическими) и вооружениями.

Глобализация усиливает эффект бесполюсности в основном в двух отношениях. Во-первых, многие трансграничные потоки осуществляются вне контроля правительств и даже без их ведома. В результате процесс глобализации способствует «размыванию» влияния ведущих держав. Во-вторых, те же самые потоки зачастую увеличивают возможности негосударственных акторов, таких как экспортеры энергоносителей (чьи ресурсы драматическим образом возрастают благодаря платежам со стороны импортеров), террористы (которые используют Интернет для рекрутирования и обучения сторонников, а международную банковскую систему — для перемещения ресурсов, глобальную транспортную систему — для переброски людей в нужные места), государства-изгои (которые в состоянии эксплуатировать возможности черного и серого рынков), 500 корпораций, входящие в список Fortune (которые быстро перемещают свои персонал и инвестиции). Все более очевидно, что принадлежность к категории самых сильных государств более не обеспечивает прежней практически полной монополии на власть. Сегодня для индивидуумов и групп проще, чем когда бы то ни было прежде, аккумулировать значительную власть и планировать ее практическое применение.

Беспорядочная бесполюсность

Все более бесполюсный мир будет иметь отрицательные последствия для Соединенных Штатов, а также и для большей части остального мира. Для Вашингтона будет труднее, чем раньше, возглавлять коллективные акции в ответ на региональные или глобальные вызовы. Одна из причин этого — чисто арифметическая. В условиях, когда все больше и больше акторов сосредоточивают в своих руках значительную власть и пытаются оказать влияние на события, будет труднее организовать коллективный ответ и привести в действие соответствующие институты. Ведь привести к согласию многих труднее, чем соединить немногих. Красноречивым примером является неспособность достичь согласия на раунде Доха по проблемам глобальной торговли.

Бесполюсность также увеличит число угроз и точек уязвимости у такой страны, как Соединенные Штаты. Эти угрозы могут исходить от государств-изгоев, террористических группировок, производителей знергоносителей, которые внезапно решат сократить объем производства, от центральных банков, действия или бездействие которых могут создать условия, отрицательно влияющие на позиции американского доллара. Федеральная резервная система, возможно, призадумается дважды, прежде чем она продолжит снижать процентные ставки, чтобы не вызывать дальнейшего бегства от доллара. Такое бегство окажется похуже, чем рецессия.

Существенную роль в данной ситуации играет Иран. Его попытки стать ядерной державой являются результатом бесполюсности. Благодаря росту мировых цен нефть — гораздо более, чем любому другому фактору, — Иран стал еще одним значительным центром власти, способным оказывать влияние на Ирак, Ливан, Сирию, палестинские территории — и даже за пределами этих земель, — а также на ОПЕК. Иран располагает многими источниками технологии и финансовых средств и многочисленными рынками сбыта экспортируемых им энергоносителей. И из-за бесполюсности мира Соединенные Штаты не способны управиться с Ираном в одиночку. В настоящее время Вашингтон зависит от желания других стран поддержать политические и экономические санкции против Ирана, с тем чтобы заблокировать доступ Тегерана к ядерным технологиям и материалам. Бесполюсность порождает только бесполюсность.

Между тем если сама по себе бесполюсность неизбежна, то отнюдь не неизбежны ее основные характеристики. Перифразируя специалиста по международным отношениям Хедли Булла (Hedley Bull; 1932–1965; профессор международных отношений Австралийского национального университета, Лондонской школы экономики и Оксфордского университета. — Прим. пер.), глобальная политика в любой точке своего развития является производной анархии и [бессистемного] влияния общества. Проблема заключается в том, каков баланс между ними и какова тенденция развития. Очень много нужно сделать, чтобы сформировать бесполюсный мир. В этом бесполюсном контексте порядок не возникнет сам собой. Наоборот, брошенный на произвол судьбы и своих собственных неуправляемых тенденций бесполюсный мир со временем будет становиться все запутаннее и опаснее. Согласно законам энтропии, системы, состоящие из большого числа акторов, стремятся к все большей хаотичности и все бóльшему беспорядку в том случае, если отсутствует вмешательство извне.

Соединенные Штаты могут и должны принять меры к тому, чтобы бесполюсный мир не стал очагом непрерывной нестабильности. Это вовсе не призыв к унилатерализму, это призыв к тому, чтобы Соединенные Штаты привели в порядок свой собственный дом. Однополюсность отошла или отходит в прошлое, однако у Соединенных Штатов все еще больше возможностей, чем у других акторов, для того, чтобы улучшить качество системы международных отношений. Вопрос в том, будут ли США и впредь располагать такими возможностями.

Другим важнейшим вопросом является энергетика. Нынешний уровень потребления энергоносителей и импорта энергоносителей в США (помимо того, что оба этих фактора оказывают отрицательное влияние на глобальный климат) подхлестывают становление бесполюсности, перекачивая значительные финансовые ресурсы в страны — производители нефти и газа. Сокращение потребления нефти и газа уменьшит повышающееся давление на мировые цены, зависимость США от рыночных манипуляций поставщиков нефти, а также снизит темпы изменения глобального климата. Хорошей новостью является то, что всего этого можно достигнуть, не нанося ущерба американской экономике.

Критически важным моментом является также укрепление безопасности отечества. Терроризм, подобно заразной болезни, невозможно вырвать с корнем. Всегда будут существовать люди, неспособные интегрироваться в общество, преследующие цели, которые невозможно реализовать средствами традиционной политики. И иногда, вопреки самоотверженным усилиям тех, на кого возложена задача обеспечивать безопасность отечества, террористы добиваются успеха. В таких случаях необходимо предпринимать шаги, чтобы сделать общество в целом более устойчивым, а для этого требуется выделять достаточные средства и проводить подготовку на случай чрезвычайных ситуаций, необходимо создавать более гибкие и долговечные инфраструктуры. Целью таких мер должно стать сведение к минимуму воздействия на общество даже и успешных терактов.

Противодействие дальнейшему распространению ядерного оружия и неохраняемых ядерных материалов является столь же важной сферой деятельности, учитывая разрушительный потенциал этих материалов и оружия. Создав под международным наблюдением запасы обогащенного урана или отработанного ядерного топлива, международное сообщество могло бы обеспечить некоторым государствам доступ к этим чувствительным ядерным материалам для того, чтобы эти государства использовали ядерную энергию для производства именно электричества, а не ядерных бомб. Таким государствам могли бы быть даны гарантии безопасности, а также предоставлены оборонительные системы; в противном случае эти государства оказались бы вынуждены развивать собственные ядерные программы в ответ на продвижение таких же программ в соседних странах. Эффективные санкции, в случае необходимости подкрепленные вооруженной силой, могли бы быть также введены, чтобы повлиять на поведение государств, возможно создающих собственное ядерное оружие.

Даже при соблюдении перечисленных условий сохраняется проблема применения военной силы с целью уничтожения запасов ядерного или биологического оружия или средств их доставки и производства. Упреждающие удары, которые имеют целью устранить неминуемую угрозу, практически общеприняты как форма самозащиты. Превентивные же удары, которые наносятся по средствам противника в условиях, при которых нет признаков неминуемого их применения, — это нечто совершенно другое. Их, в принципе, не следует исключать, однако не следует и попадать от них в зависимость. Не касаясь вопросов осуществимости превентивных ударов, следует подчеркнуть, что они могут сделать бесполюсный мир менее стабильным как в силу того, что они на деле будут поощрять распространение ядерного оружия (потому что правительства многих государств будут тогда рассматривать создание или приобретение такого оружия в качестве сдерживающего фактора), так и потому, что подобные удары ослабят действие общепризнанной ныне нормы международного права, согласно которой законным является лишь применение оружия в целях самозащиты.

В высшей степени важно также бороться с терроризмом, если мы не хотим, чтобы эпоха бесполюсного мира превратилась в современный вариант «темных веков» (раннего Средневековья. — Прим. пер.). Существует много возможностей ослабить существующие террористические организации с помощью разведывательных операций, действующих законов и правоприменительных органов, а также с помощью военной силы. Однако это — всего лишь оборонительная тактика, обреченная на поражение, если мы не уменьшим масштабы рекрутирования людей [в террористические группировки]. Родители, родственники, религиозные авторитеты и политические лидеры должны и обязаны делегитимировать терроризм, обрекая на позор тех, кто становится на такой путь. И еще важнее то, что правительства обязаны изыскать пути и способы интеграции молодых мужчин и женщин в общества своих стран, от которых они отчуждены, с которыми находятся во враждебных отношениях. Такой процесс невозможен без наличия определенных политических и экономических возможностей.

Мощным орудием интеграции может стать торговля. Она предоставляет государствам бонус за избежание конфликтных ситуаций, поскольку нестабильность прерывает действие взаимовыгодных торговых соглашений, благодаря которым возрастает внутреннее богатство и укрепляются самые основы внутриполитического порядка. Торговля также облегчает процесс экономического развития, уменьшая опасность государственного банкротства и роста отчуждения между гражданами. Размах деятельности ВТО следует расширить, развернув переговоры о будущих соглашениях глобального масштаба, которые предусматривали бы как сокращение [чрезмерных] государственных субсидий, так и снижение таможенных и нетаможенных барьеров между экономиками разных стран. Чтобы создать в развитых странах весомую политическую поддержку таких переговоров, придется, вероятно, развить сеть учреждений социальной поддержки, включая портативное оборудование скорой помощи и соответствующие пенсионные счета, увеличить помощь в области образования и профессиональной подготовки, а также повысить уровень компенсаций работникам, вынужденным перейти на менее оплачиваемую работу. Подобные социальные реформы всегда стоили и стоят дорого, а в некоторых случаях предусмотренную ими помощь невозможно или крайне трудно оказать (потеря работы, скорее всего, может быть обусловлена технологическими инновациями или иностранной конкуренцией), однако такую помощь все же непременно следует оказывать, учитывая огромную политическую и экономическую важность развития режима глобальной торговли.

Столь же существенные общие усилия необходимы и для обеспечения бесперебойного потока инвестиций. Конечной целью в данной сфере должно стать учреждение Всемирной организации инвестиций (World Investment Organization), которая поощряла бы трансграничные потоки капиталов и способствовала бы минимизации «инвестиционного протекционизма», который грозит преградить путь такой деятельности, тогда как она, подобно торговле, экономически выгодна для всех сторон, а также создает политическую страховку против нестабильности. ВТО, кроме того, могла бы поощрять прозрачность инвестиций, строго ограничивая те случаи, в которых защита интересов национальной безопасности могла бы служить законной причиной для запрета или ограничений иностранных инвестиций; ВТО, кроме того, могла бы создать механизмы для разрешения соответствующих споров в разных областях.

Наконец, Соединенным Штатам необходимо изыскать средства предотвращения неэффективности государства и борьбы с его последствиями. Для этого необходимо создать и содержать в боевой готовности более многочисленные вооруженные силы, которые будут в большей степени, чем сегодня, способны бороться с угрозами, подобными тем, с которыми мы сталкиваемся в Афганистане и Ираке. Кроме того, необходимо создать некий гражданский эквивалент военного резерва, с помощью которого можно было бы направить потенциал человеческих талантов на решение задач, имеющих целью укрепление государства. [Наша] непрерывная экономическая и военная помощь будет жизненно необходима слабым государствам, чтобы они были в состоянии должным образом нести ответственность и перед своими гражданами, и перед соседними государствами.

Не столь уж одинокая сверхдержава

В отношениях с бесполюсным миром важнейшую роль призван сыграть мультилатерализм. Впрочем, для достижения успеха на этом поле в команду игроков придется включить не одни только великие державы. Совет Безопасности ООН и G8 (т.е. группу высоко промышленно развитых государств) следует реорганизовать, чтобы они в большей степени отражали реалии именно сегодняшнего дня, а не первых дней по завершении Второй мировой войны. Неплохой моделью реорганизации стала недавняя сессия Генеральной Ассамблеи ООН, на которой обсуждались проблемы наилучшей координации глобальных усилий в области противодействия вызовам в сфере здравоохранения. В Ассамблее участвовали представители правительств, агентств ООН, неправительственных организаций, фармацевтических компаний, различных фондов [в том числе благотворительных], научно-исследовательских центров и университетов. Примерно такая же аудитория участников собралась и на конференции ООН по проблемам изменения глобального климата на Бали (Индонезия) в декабре 2007 г. Мультилатерализм, по крайней мере на первых стадиях его развития, возможно, окажется менее действенным и менее приспособленным для охвата и решения всех проблем в целом. Действительно, помимо самих соответствующих организаций и одновременно с ними понадобятся и создаваемые при них агентства. Со временем будет все труднее попытаться побудить всех прийти к согласию по всем вопросам; вместо этого Соединенным Штатам следовало бы задуматься о необходимости подписания соглашений с меньшим числом государств — и с более ограниченными целями. Торговля в данном случае может служить образцом для действий, поскольку двусторонние региональные торговые соглашения заполняют тот вакуум, который остался из-за провала попыток успешно завершить глобальный раунд Доха. Точно такой же подход может оказаться эффективным и в случае с глобальным изменением климата. В ряде случаев, когда затрагивается лишь один аспект данной проблемы (например, если речь идет о сокращении площади тропических лесов) или проблема касается лишь нескольких государств (например, тех, которые выбрасывают в атмосферу наибольшее количество соединений углерода), то соглашение по этим проблемам может оказаться более достижимым, чем если бы проблемы касались всех сразу и необходимо было добиваться согласия всех государств по всем обсуждаемым вопросам. Мультилатерализм на заказ (a la carte), похоже, становится лозунгом дня.

Между тем бесполюсность, разумеется, осложнит работу дипломатов. В бесполюсном мире не только будет больше, чем прежде, акторов, гораздо меньше организационных структур с четко фиксированными рамками, характеризуемых предсказуемым поведением; меньше систем межгосударственных отношений, которые существовали в однополюсном, двухполюсном и многополюсных мирах. В особенности именно межгосударственные союзы утратят существенную часть своего прежнего значения, хотя бы только потому, что такие союзы создавались и создаются в ответ на предсказуемые угрозы, в связи с перспективами на предвидимое будущее, в связи с обязательствами, которых, скорее всего, не так уж много будет в новом, бесполюсном мире. Межгосударственные отношения, вероятно, станут более избирательными и ситуативными. Будет гораздо труднее классифицировать другие государства в качестве союзников или противников. Государства будут сотрудничать между собой по одним вопросам и соперничать и даже оказывать друг другу сопротивление — в связи с другими. В сфере дипломатии приоритет будет отдаваться консультациям, направленным на сколачивание коалиций, дипломатии, которая будет поощрять межгосударственное сотрудничество, насколько оно возможно, и оберегать такое сотрудничество от пагубных последствий неизбежных разногласий. У Соединенных Штатов не будет больше привилегии формулировать свою внешнюю политику в бескомпромиссных словах: «Вы или с нами — или против нас».

Бесполюсный мир будет проблемным и опасным для его обитателей. Однако внедрение более высокой, чем сегодня, степени глобальной интеграции поможет укрепить стабильность. Создание групп государств и других акторов, приверженных «кооперативному мультилатерализму», стало бы большим шагом вперед. Назовем эту конфигурацию, например, «бесполюсным концертом». Такая конфигурация не устраняет бесполюсности в принципе, однако она облегчает управление ею и повышает шансы на то, что система международных отношений в новых условиях не дегенерирует и не распадется.

Основные идеи и понятия либеральной теории международных отношений

Бенджамин Миллер

Демократизация: наступательный либерализм в сравнении с остальными теориями (теориями международных отношений)********

Цель настоящей статьи состоит в том, чтобы представить новое разделение между четырьмя подходами к международным отношениям и уделить особое внимание подходу, который мы называем «наступательным либерализмом». Это деление подходов на четыре группы основывается не только на делении между реализмом и либерализмом, но также и на внутреннем делении внутри каждого лагеря между наступательным и оборонительным подходом. В самом деле, кроме деления на наступательный и оборонительный реализм, также имеется и параллельное деление на наступательный и оборонительный либерализм, которому не уделяется должного внимания. Я покажу, что такое деление имеет более глубокие основы и появилось гораздо раньше, чем недавние споры на повестке дня во время президентства Джорджа Буша. Разделяя одинаковые либеральные цели, либералы наступательного и оборонительного течения резко расходятся во мнениях относительно того, какие средства они намерены использовать для движения к достижению этих целей, особенно использования силы для демократизации недемократических обществ. Я рассматриваю преимущества и недостатки каждого подхода как средство для установления длительного мира или общественного порядка и безопасности в регионе. Каждый подход имеет свои преимущества, однако и недостатки каждого из подходов тоже велики. Я проанализирую, что несут в себе различные перспективы на пути к установлению мира и безопасности. Я также представлю краткое сравнение подходов в духе либерализма и реализма с некоторыми конструктивистскими идеями о мире. И, наконец, чтобы объяснить отличия между четырьмя подходами, я буду использовать логику каждого из них в отношении определенной ситуации, которая в последнее время является предметом горячих споров: демократизация и смена режимов ведущей супердержавой — США. Таким образом, в настоящей статье я начинаю дискуссию с представления отличий между стратегиями идеального типа в отношении смены режима; в завершение статьи я объединяю эти стратегии и соответствующие примеры для иллюстрации каждого из подходов.

В настоящей статье представлено новое деление четырех подходов к международным отношениям; мы вводим новую концептуальную категорию, которую называем «наступательный либерализм». Это деление подходов на четыре группы основывается не только на делении между реализмом и либерализмом, но также и на внутреннем делении внутри каждого лагеря между наступательным и оборонительным подходом. В самом деле, кроме деления на наступательный и оборонительный реализм, также имеется и параллельное деление на наступательный и оборонительный либерализм, которому не уделяется должного внимания. Я покажу, что такое деление имеет более глубокие основы и появилось гораздо раньше, чем недавние споры о неоконсервативной повестке дня во время президентства Джорджа Буша^1.

Разделяя одинаковые либеральные цели, либералы наступательного и оборонительного течений резко расходятся во мнениях относительно того, какие средства они намерены использовать для движения к достижению этих целей, особенно использования силы для демократизации недемократических обществ^2.

Я рассматриваю преимущества и недостатки каждого подхода и военно-политической стратегии, основывающейся на теоретической логике подхода, как средство для защиты национальной безопасности и установления мира или общественного порядка в регионе или в глобальном масштабе^3. Я уделяю особое внимание рекомендациям по поддержанию мира и безопасности, которые являются следствием теоретической логики того или иного подхода, а также тем стратегиям, которые реализуются в рамках каждого из подходов. Я кратко описываю отличия между подходами либералов и реалистов к некоторым конструктивистским идеям мира. И, наконец, чтобы объяснить отличия между четырьмя подходами, я буду использовать логику каждого из них в отношении определенной ситуации, которая в последнее время является предметом горячих споров: демократизация и смена режимов ведущей супердержавой — США. Таким образом, в настоящей статье я начинаю дискуссию представлением отличий между стратегиями идеального типа в отношении смены режима; в завершение статьи я указываю на связь этих стратегий и соответствующих примеров к подходам, описанным ранее.

Недавний всплеск демократизации вызывает интерес к либеральному подходу, который пропагандирует идею глобального «теплого» мира. В то же время все более принудительный характер демократизации вызывает фундаментальные споры на международной арене. Один из основных вопросов затрагивает средства, используемые для установления демократии: должна ли демократизация осуществляться принудительными мерами, включая использование вооруженных сил, или же это сфера действия исключительно мирных средств? Необходимо ли устанавливать демократию только силами нескольких участников или же односторонние действия также возможны? Эти вопросы лежат в основе споров между приверженцами наступательного и оборонительного либерализма. Другой вопрос, который часто задают реалисты, критикующие доводы либералов, относится к последствиям воздействия демократизации на стабильность: всегда ли демократизация приносит мир или может быть причиной «горячей войны», по крайней мере в некоторых случаях?4 И реалисты, и оборонительные либералы предлагают альтернативные способы установления мира; либералы наступательного течения, напротив, настаивают на том, что именно демократия является непременным условием достижения мира.

Отличия в стратегиях смены режима

С точки зрения либерально-демократических великих держав (таких, как США) выделяют четыре потенциальные стратегии идеального типа в отношении смены режима, каждая из которых основывается на своей концептуальной базе, как показано на рис. 1.

1. Насильственное установление демократии. Великая держава (в нашем случае — США) использует принуждение, чтобы произвести кардинальную/полную смену режима и установить демократию в стране за счет неотложного проведения свободных общих выборов. Такой метод подразумевает крупные инвестиции в политические, военные и экономические сферы. Эта стратегия вытекает из логики наступательного либерализма.

Военно-политическая стратегия

Насильственно устанавливаемая демократизация

Частичная/
постепенная демократизация

Отказ/
воздержание от интервенции

Свержение
демократии

Подход, лежащий в основе

Наступательный либерализм

Оборонительный либерализм

Оборонительный реализм

Наступательный реализм

Рис. 1. Диапазон отличий стратегий в отношении смены режима и их концептуальной основы

2. Постепенное/частичное/мирное содействие смене режима и установлению демократии. Великая держава (например, США) в тесном сотрудничестве со странами и международными институтами, придерживающимися аналогичных убеждений, помогает учредить государственные институты и создать политическую среду, что является непременным условием для развития демократии (например, образование государственных структур, содействие развитию прав человека и независимости судебной ветви власти и средств массовой информации, переход к рыночной экономике), однако не является достаточным условием для ее полной реализации. Эта военно-политическая стратегия исходит из принципов оборонительного либерализма.

3. Невмешательство. Великая держава держится в стороне — воздержание от участия во внутренних делах недемократических государств, даже если действительно демократическая революция подавляется силами этих государств. Эта военно-политическая стратегия опирается на логику оборонительного реализма.

4. Свержение демократии. Свержение демократии и ее замена проамериканским авторитарным режимом. Менее выраженная форма этой стратегии — это активная поддержка дружественного авторитарного режима. Эта военно-политическая стратегия основывается на принципах наступательного реализма.

В следующих разделах описана общая логика четырех подходов и некоторые ключевые концептуальные отличия между ними. В последнем разделе я вернусь к связям между подходами и к отличиям в стратегиях в отношении смены режимов, а также кратко проиллюстрирую каждый из подходов в связи с тем, что объем статьи ограничен.

Обоснование деления на четыре класса теорий мира и безопасности

В 1990-х годах многие сторонники реализма поддержали деление теории реализма на наступательную и оборонительную ветвь как удобный способ понимания важных отличий в рамках политического реализма. Наступательные реалисты утверждают, что лучший способ обеспечить безопасность государства — это усиление мощи государства до тех пор, пока она не достигнет уровня супердержавы или гегемона. Сторонники этого подхода отстаивают точку зрения, согласно которой гегемоническая система или однополярность приводит к национальной безопасности и всеобщему миру, при этом в небольших государствах устанавливается стабильность, если они примыкают к гегемону. Последователи же оборонительного реализма говорят о том, что государства усиливают безопасность и поддерживают свое положение в международной системе за счет уравновешивания возможностей противника или сдерживания его. Однако в условиях анархии, наращивания вооружений или заключения альянсов, даже если они направлены на цели обороны, могут возникнуть ситуации с нарушением стабильности, приводящие к нестабильности и военным действиям. Чтобы не допустить случайную эскалацию, государства должны стремиться к укреплению безопасности таким образом, чтобы в наименьшей мере угрожать способностям нанесения ответного удара и жизненным интересам других государств. Другими словами, именно баланс силы, не вызывающий угрозы, который основывается скорее на оборонительных, а не на наступательных способностях, приводит к национальной безопасности и всеобщему миру. Более того, небольшие государства могут поддерживать свою безопасность и независимость именно в условиях такого равновесия сил.

Те, кто изучает теорию международных отношений, однако, не обратили должного внимания на тот факт, что аналогичное деление можно провести по тем же параметрам и в рамках либерализма. Эта теоретическая парадигма подчеркивает благотворное влияние либеральных идеологических убеждений на международную политику государств, а также на наступательный и оборонительный либерализм, которые обладают некоторыми общими фундаментальными характеристиками, а также основными отличиями. Либералы утверждают, что либеральный мир с рыночной экономикой в условиях демократии является непременным условием безопасности и мира, в то же время их воззрения относительно средств достижения этой цели между различными либеральными течениями существенно отличаются, особенно в том, что касается роли международных институтов.

В следующем разделе описаны эти четыре теоретических подхода и представлены военно-политические стратегии, основанные на соответствующей концептуальной логике в разрезе двух параметров: различающихся целей и средств предпочтительной государственной политики по установлению общественного порядка и безопасности. Различают два типа целей в сфере безопасности в отношении других государств: одна влияет на равновесие возможностей, другая связана с долгосрочными намерениями или предпочтениями конкурентов и характером внутренней политики^5. Также выделяют два типа стратегий безопасности идеального типа относительно средств, а именно использования военной силы: либо массивной и односторонней, либо минимальной и многосторонней. Различные комбинации этих параметров приводят к четырем типам подходов к внутренней национальной безопасности и миру: наступательный реализм, оборонительный реализм, оборонительный либерализм и наступательный либерализм.

Максимальное использование силы в одностороннем порядке, призванное повлиять на потенциал противника, представляет собой стратегию наступательного реализма. В этом случае непременным условием мира является гегемония и ее сохранение. В качестве примера на мировом уровне можно привести идеологию Pax Britannica (лат. Британский мир или период доминирования Британской империи) и Pax Americana (лат. Американский мир или период влияния США)6, — последнюю особенно в условиях однополярности в период после завершения холодной войны; ее сторонники данного подхода считают самой стабильной системой^7. Примерами на региональном уровне могут служить региональная гегемония США в Западном полушарии^8, в Восточной Европе^9 и участие США в Израильско-Египетском конфликте в 1970-х годах, которое распространилось на Ближний Восток после холодной войны^10, а также концепцию Pax Sovietica (лат. Советский мир) — гегемонию Советского Союза в Восточной Европе во время холодной войны^11.

Оборонительный реализм подразумевает минимальное использование военной силы в многостороннем порядке для сохранения равновесия возможностей. Сторонники данного подхода утверждают, что мир является результатом осторожного балансирования и формирования баланса сил в мире. В качестве примеров можно привести уравновешивающие друг друга коалиции для сохранения баланса сил в XVIII и XIX вв. в Европе, для предотвращения господства одной державы, такие как антигерманская коалиция во время Первой и Второй мировой войн, а также взаимное сдерживание, такое как концепция «взаимного гарантированного уничтожения» и контроль над вооружениями между супердержавами в период холодной войны.

Оборонительный либерализм утверждает необходимость многостороннего использования жесткой и мягкой силы для воздействия на фундаментальные намерения противника; наступательные либералы, напротив, стремятся увеличить одностороннее использование силы, чтобы повлиять на данные намерения. В то время как оборонительное течение либерализма подчеркивает принцип многочисленных участников в качестве средства достижения мира, сторонники наступательного либерализма утверждают, что демократизация несет в себе тенденцию к сохранению мира, при этом они заявляют о готовности рассматривать использование силы для достижения данной цели. Основными примерами институтов, которые основываются на логике оборонительного либерализма в области мира и безопасности, являются соглашения о коллективной безопасности, такие как Лига Наций и ООН. Выдающимися примерами практического применения идей наступательного либерализма можно считать принудительную демократизацию в Германии и Японии, проведенную США после Второй мировой войны.

В следующих разделах описаны преимущества и недостатки каждого подхода для достижения безопасности и мира. В последнем разделе представлены военно-политические стратегии, основанные на теоретической логике подходов к смене режимов.

Четыре подхода к миру и безопасности

Одно общеизвестное деление между реалистами и либералами сводит их отличия в целях и средствах политики к идее, что реалисты уделяют большее внимание военной безопасности, как основной цели государства, а либералы утверждают необходимость экономики, социального благополучия и прав человека для установления мира. Что касается средств, то реалисты подчеркивают важность применения военной силы в одностороннем порядке, а либералы выступают в пользу экономических санкций и методов стимулирования, а также использования международных институтов в многостороннем порядке.

Далее представляю вашему вниманию несколько делений, как внутри, так и между двумя подходами (см. рис. 2 и 3)12.

Средства: использование силы (жесткая сила)

Цели относительно противника

Максималист/сторонник односторонних действий

Минималист/сторонник многосторонних действий

Влияют на баланс сил

Наступательный реализм

Путь к миру во всем мире:

Мировое господство

(Pax Romana, Pax Britannica, Pax Americana)

Оборонительный реализм

Путь к миру во всем мире:

Стабильный баланс сил

(баланс сил во время «Европейского концерта» после 1815 г.)

Влияют на фундаментальные намерения противника/характер политического режима

Наступательный либерализм

Путь к миру во всем мире:

Глобальная демократизация

(включая посредством использования силы)

(насильственная демократизация Германии и Японии, а также Ирака после 2003 г.)

Оборонительный либерализм

Путь к миру во всем мире:

Коллективная безопасность

(Лига Наций и ООН; НАТО после периода холодной войны; ОАГ — Организация американских государств)

Рис. 2. Различные пути к миру во всем мире

Во-первых, сторонники и реализма, и либерализма заинтересованы в безопасности и мире. Безопасность важна сама по себе и как непременное условие для достижения других целей. В самом деле, четыре подхода, которые представлены здесь, направлены на укрепление безопасности государства, как указано далее, однако они отличаются по способам достижения мира во всем мире. Во-вторых, в то время как военная мощь играет важную роль для реалистов, многие из них не стремятся использовать ее неограниченно. При определенных обстоятельствах некоторые либералы могут в большей степени склонны прибегать к использованию силы, чем реалисты. Более этого, в то время как многие либералы, очевидно, являются сторонниками многосторонних действий, есть и реалисты, которые допускают, по крайней мере, определенные типы многосторонних действий при определенных обстоятельствах, а либералы могут склоняться к односторонним действиям в определенных обстоятельствах.

С точки зрения наилучшего обеспечения безопасности и мира во всем мире можно выделить четыре подхода к ответу на два основных вопроса:

1. Цели политики безопасности — следует ли стремиться к балансу сил между государством и его соперниками или к учету их фундаментальных намерений и их внутренней политики.

Средства: использование силы (жесткая сила)

Цели
относительно противника

Наступательные

Оборонительные

Реализм

Холодный мир за счет использования военной и/или экономической силы

(мир между Египтом и Израилем при посредничестве США; доминирование СССР в странах Восточной Европы)

Холодная война/мир за счет уравновешивания/ сдерживания и контроля вооружений

(политика ядерного сдерживания между США и СССР в период холодной войны)

Либерализм

Теплый мир (и разоружение), если все страны являются демократиями

(Западная Европа в период после завершения Второй мировой войны)

Теплый мир достигается за счет глобального/регионального сотрудничества/интеграции

Оружие в руках мирной коалиции

(ЕС; АСЕАН? Общий рынок стран Южной Америки?)

Рис. 3. Возможен ли мир? Типы мира и разоружения

2. Средства политики в сфере безопасности: использовать ли военную силу или мирные средства и использовать ли их в одностороннем или многостороннем порядке.

Различные комбинации ответов на эти два вопроса позволяют выделить четыре подхода: оборонительный и наступательный реализм и либерализм (см. рис. 2 и 3). Начнем с общего отличия понимания безопасности реалистами и либералами, а затем рассмотрим оборонительное и наступательное течение в каждом из подходов.

Сторонники реализма и либералы: баланс возможностей
в сравнении с намерениями конкурентов

Государство может обеспечивать гражданам безопасность в одном из следующих случаев:

1. Если присутствуют угрозы насилия в отношении основных ценностей государства, оно может считать себя в безопасности в той мере, в которой располагает возможностями защиты своих ключевых ценностей при доступных затратах.

2. В отсутствие угроз использовать насилие в отношении основных ценностей государства. Это условие соответствует видению теплого мира высокого уровня, при этом следует отметить, что и в первой ситуации также возможно стремление к миру, хотя и холодному. Соперничающие подходы сторонников реализма и либерализма к безопасности отличаются тем, какую из вышеперечисленных двух ситуаций они предпочитают^13.

В отличие от либералов приверженцы реализма скептически относятся к тому, что государства могут избежать угроз насилия в течение длительного периода времени, поскольку международная система анархична, т.е. государства обеспечивают собственную безопасность в отсутствие международного правительства или глобальной полицейской системы. Таким образом, для сторонников реализма, которые утверждают наличие некоего уровня международной угрозы, основное условие достижения безопасности государства лежит в возможностях, достаточных для того, чтобы отражать такие угрозы.

Реалисты убеждены, что тяжело планировать собственную безопасность на основании оценки намерений других государств, потому что, во-первых, очень сложно знать намерения других, и, во-вторых, в связи с тем, что данные намерения подвержены изменениям. По мнению сторонников реализма, попытки воздействовать на фундаментальные предпочтения могущественных противников или манипулировать ими — это труднодостижимая цель, которая может приводить к ненужной ответной реакции и эскалации конфликта. Поэтому оценку намерений необходимо проводить на основании тщательного анализа самой неблагоприятной ситуации (несмотря на то что наступательные реалисты неуклонно сосредоточивают свое внимание на худшей ситуации^14, в то время как оборонительные реалисты подчеркивают важность осторожного поведения и сдержанности действий для предотвращения случайных конфликтов, как показано далее). Напротив, больше уверенности возникает в результате оценки возможностей, которые трудно быстро изменить. В самом деле, для сторонников реализма основа безопасности в системе самопомощи заключается в балансе сил — и именно на основании этого баланса формируются намерения^15. В результате нарушение баланса сил вызывает у реалистов соблазн к агрессии; таким образом, сильное государство будет стремиться оказывать давление на менее сильные государства. В то же время равные или превосходящие возможности вызывают сдержанность у противника в связи с ожидаемыми высокими затратами на агрессию. Другими словами, намерения основываются на возможностях.

В отличие от сторонников реализма, которые принимают как само собой разумеющееся некий уровень угрозы безопасности и поэтому сосредоточивают свое внимание на возможностях, которые необходимы для отражения таких угроз, либералы в качестве ведущего фактора, влияющего на международный мир и безопасность, называют намерения государства. Либералы верят в независимый эффект намерений: при условии добрых намерений государства не развивают свои наступательные возможности и, таким образом, в соответствии с данной теорией, именно намерения лежат в основе возможностей^16. Ключевым аспектом в концепции мира и безопасности либералов является «второй уровень анализа (образ)» в книге Уолтца 1959 г. «Человек, государство и война». Этот «второй образ», т.е. внутренняя политика и доминирующая идеология государства, формирует поведение субъектов международного права на глобальном уровне (т.е. логика «изнутри-наружу»), в отличие от «третьего образа», соответствующего принципам реализма и указывающим на то, что поведение субъектов международного права зависит от анархичной международной системы и, особенно, от баланса сил в данной системе (т.е. логика «снаружи-внутрь»).

Согласно наиболее популярной либеральной теории мира — демократической/либеральной теории мира — либеральные демократии не борются друг с другом^17. Вследствие этого либералы верят в возможность укрепления мира и безопасности за счет демократизации. В то время как для наступательных либералов демократизация представляет собой основу для мира (при этом использование силы для содействия распространению демократии не исключается), для сторонников оборонительного либерализма международные институты, особенно те, которые организованы с целью поддержания коллективной безопасности, являются основными механизмами обеспечения мира. В дополнение к этому либералы заявляют о необходимости экономической взаимозависимости между государствами, поскольку это приносит не только материальную прибыль, но также является отрицательным стимулом к односторонним военным действиям. Согласно теории либерализма, государства, осуществляющие торговые операции друг с другом, предпочитают «торговать, а не вторгаться на территории других государств». Они не заинтересованы в увеличении численности армий и оккупации территорий. Аргумент либералов родственного толка состоит в том, что экономики свободного рынка более миролюбивы и направлены на развитие экономического процветания, а не на увеличение военной мощи и ведение войн, которые рассматриваются ими как нерациональные виды деятельности.

Несмотря на то что либералы придают первостепенное значение намерениям государства, они соглашаются с тем, что возможности играют важную роль в обеспечении безопасности, если различные предписания о недопущении насильственных действий не являются эффективными. Это может происходить между недемократическими государствами, государствами, между которыми не установлена экономическая взаимосвязь, или странами, которые не являются членами международных институтов. Демократические государства при взаимодействии с нелиберальными странами, которые могут демонстрировать свои наступательные возможности, будут реагировать наращиванием аналогичных возможностей.

В следующих разделах я остановлюсь на последствиях для политики стратегий обеспечения безопасности и поддержания мира, которые основываются на различной логике четырех теорий. Начну с отличий между оборонительным и наступательным либерализмом, а затем рассмотрю отличия между взглядами оборонительного и наступательного реализма, которые тесно связаны с дискуссией по поводу соотношения баланса сил и гегемонического подхода. И, наконец, я рассмотрю сущность теоретических основ четырех подходов, на которых основываются стратегии смены режима и развития демократии.

Конкурирующие концепции мира и безопасности: оборонительный и наступательный либерализм

Либералы утверждают, что либерализация, во-первых, необходима для обеспечения мира и безопасности и, во-вторых, может быть достигнута в различных странах мира^18. Они говорят о том, что нелиберальные государства в большей мере склонны проявлять агрессию и пытаться наращивать военную мощь. Либеральные же режимы, напротив, миролюбивее в целом^19, по крайней мере к другим либеральным государствам^20, и приобретают только те возможности, которые необходимы для защиты от агрессии со стороны нелиберальных государств. Так как уровень угрозы во внешней среде зависит от соотношения количества либеральных и нелиберальных режимов, либералы утверждают, что с распространением либерализма повышается уровень безопасности либеральных государств, независимо от баланса сил. Смена режима на демократический является наиболее предпочтительным вариантом. Экономическая взаимозависимость (особенно среди государств с рыночной экономикой) и международные институты являются прочими либеральными стратегиями, направленными на смягчение политики государств и создание более мирной международной среды^21. Либералы полагают, что более либеральный мир не только необходим для безопасности и других целей, но также и достижим. Либерализм, говорят они, может применяться везде, независимо от национальных и культурных различий, и способен смягчать конкурентные отношения.

Разделяя допущение о том, что либерализация делает мир более безопасным, а государства более защищенными, либералы расходятся во мнениях относительно средств по достижению желаемой цели. Некоторые аналитики, особенно сторонники реализма, недавно стали говорить о наступательном характере либерализма^22. Другие усматривают в либерализме, главным образом, оборонительный характер^23. Однако вместо того, чтобы рассматривать либерализм в целом либо как наступательный, либо как оборонительный, я делаю различие между оборонительным и наступательным вариантами либерализма. В следующем разделе я рассмотрю некоторые важные отличия между этими двумя течениями либерализма.

Односторонние действия в сравнении с многосторонними действиями. Либералы отличаются друг от друга и по приданию различного веса многосторонним действиям и единоличному господству. Оборонительные либералы верят в важность участия множества сторон в том смысле, что институциональные ограничения также применяются и к свободе действия ведущего участника коалиции. Таким образом, сильные ограничения должны применяться и к господству США. Оборонительные либералы полагают, что многосторонние действия усиливают легитимность и эффективность международных институтов в поддержании коллективных благ в различных сферах, таких как безопасность, экономика и окружающая среда. Политика США при множественных ограничениях также способствуют продвижению действительных интересов США, не допуская группировки сил в противовес им, как происходит в ситуации с единоличным господством США^24.

Либералы наступательного течения, наоборот, сомневаются в эффективности международных институтов в отсутствие гегемонического лидерства США. Мощные ограничения лидерства лишают международные институты и коллективные действия активности. В связи с недостижимой эффективностью многосторонних действий иногда можно прибегать к единоличным действиям одного влиятельного государства. По их мнению, лидерство США — это ключ к решительным и эффективным международным действиям по обеспечению общих благ, таких как мир и безопасность, включая единоличные действия, если возникает такая необходимость^25.

Источники разногласий между либералами. Источники разногласий между либеральной мыслью не новы и являются более глубокими, чем недавние споры по поводу стратегии национальной безопасности президента Джорджа Буша^26. Эти отличия отражаются в расхождениях во взглядах, например, Иммануила Канта и Томаса Пейна относительно военного вмешательства, направленного на распространение демократии^27. На основании оптимистических допущений о природе человека и прогрессе, которые Уолкер (Walker) называет «революционным либерализмом Пейна» (а мы здесь называем «наступательным либерализмом»), поддерживается использование силы для установления демократии и мира во всем мире^28. Напротив, осторожный «эволюционный либерализм» Канта (который мы здесь называем «оборонительный либерализм») препятствует военному вмешательству для смены режима и демократизации: «Государства не должны использовать силу для того, чтобы вмешиваться в конституцию и правительство другого государства»29. Кардинально отличаясь от революционного (или наступательного) либерализма, эволюционный (или оборонительный) либерализм не рассматривает внешнюю военную интервенцию в качестве полезного инструмента для демократизации недемократического государства. Это отличие возникает в связи с различными взглядами на политические изменения: в то время как наступательные либералы верят в легкую трансформацию режима, оборонительные либералы выступают в пользу постепенного институционального развития^30. В этом смысле неоконсерваторы представляют собой наиболее последнюю волну (или воплощение) наступательного либерализма, при этом они ни в коей мере не создали и не изобрели его^31.

Либеральные вмешательства. Несмотря на то что в политике Вудро Вильсона проявлялся дуализм «либерального интернационализма» (который мы называем здесь оборонительный либерализм») и «либерального империализма» или «либерального интервенционизма» (который соответствует «наступательному либерализму»)32, по крайней мере во время первых этапов правления, в его политике также можно было усмотреть сильные тенденции наступательного либерализма, что отражается в различных военных операциях США, особенно в Мексике (1914, 1916 гг.) и на Гаити (с 1915 по 1934 г.), а также на Кубе, в Доминиканской Республике (1916–1924 гг.), в Гондурасе и Никарагуа (1912–1922 гг.)33.

Майкл Дойл (Michael Doyle) подчеркивает, что либералы сталкиваются с дилеммой между соблюдением прав государств на невмешательство в их внутренние дела (таким образом, нарушение прав граждан в данных нелиберальных государствах остается без внимания) и установлением прав человека в этих государствах (при этом нарушается норма невмешательства во внутренние дела)34. Оборонительные либералы в большей мере склонны соблюдать норму невмешательства, особенно если это касается военных интервенций. Наступательные либералы, напротив, оправдывают такое вмешательство на основании тех же аргументов, которые были высказаны одним из ранних сторонников этого течения и задолго до неоконсерваторов США. Сторонник военного вмешательства Дж. С. Миль утверждает, что «варварские нации» не обладают правами цивилизованных наций, «кроме права на такое отношение, которое в кратчайший возможный срок позволит им стать таковыми»35.

Основное различие в этом отношении — между «либералами-космополитами», которые, как правило, являются сторонниками интервенций, и «национальными либералами», которые не склонны к военным вторжениям в другие государства, за исключением некоторых исключительных ситуаций^36. В том, что касается классификаций, используемых в настоящей статье, первых можно отнести к классу наступательных либералов, а вторых — к оборонительным либералам. Выделяют два класса космополитов: сторонники либерализма правого крыла, как Хэдли Аркес (Hadley Arkes)37, которые поддерживают интервенции для того, чтобы содействовать распространению политических прав и свобод, и эгалитаристы левого крыла, такие как Дэвид Лубан (David Luban)38, выступающие за военное вмешательство для утверждения социальных прав, таких как право на пищу, кров, одежду и право на безопасность, например, для освобождения от деспотических убийств. В качестве основных примеров национальных либералов, с другой стороны, можно привести Дж. С. Миля и Майкла Уолцера (Michael Walzer)39.

Механизмы оборонительного либерализма. Оборонительные либералы руководствуются идеей о том, что распространение демократии и капиталистических систем может и должно осуществляться во всем мире, включая «силу примера» и то, что Джозеф Най называет «мягкой силой», т.е. способность формировать предпочтения других государств посредством нематериальных ресурсов, таких как институты, культура и привлекательность идей, режимов и экономических показателей^40. Другие методы оборонительной ветви либерализма включают торговые соглашения; экономические стимулы, такие как иностранная помощь, для поддержки перехода на демократию и на свободный рынок; помощь международных институтов, например, при участии наблюдателей на выборах; участие большого количества неправительственных организаций, которые предоставляют поддержку и ноу-хау для групп, заинтересованных в демократизации (СМИ, профсоюзы, оппозиционные партии, права человека и группы борьбы за женские права и т.д.)41.

Оборонительные либералы также верят в то, что свободная торговля, экономическая взаимозависимость и связь с международными институтами могут изменить предпочтения государств, сделать их более мирными и менее склонными прибегать к силе. Оборонительные либералы особенно верят в то, что экономическая взаимозависимость и, до некоторой степени, международные институты способствуют демократизации. В результате потребность оказывать внешнее давление на режимы, сопротивляющиеся демократизации, отпадает, и они, в свою очередь, с большей готовностью принимают свободную торговлю и участие в международных институтах из-за экономической прибыли, связанной с ними. Либералы стремятся к созданию экономической взаимозависимости между государствами, с тем чтобы последние предпочитали «торговлю вместо покорения», поскольку, по мнению либералов, государства, занятые взаимной торговлей, не заинтересованы в наращивании армий для вторжения в другие государства^42.

Либералы также полагают, что усиление мощи международных институтов или режимов усиливает стимулы государств сотрудничать друг с другом и, таким образом, приводит к более благородным намерениям государств^43. В области безопасности наиболее важный институт — это система коллективной безопасности, в соответствии с принципами которой все государства, стремящиеся к мирной жизни, обязуются автоматически приходить на помощь любому государству, на которое нападает агрессор, независимо от ранее существовавших связей, принадлежности и альянсов объекта нападения. Это система, которая основывается на универсальной норме «один за всех и все за одного». В качестве примеров можно привести Лигу Наций, учрежденную Вудро Вильсоном, и ООН во главе с Советом Безопасности, несмотря на то что обе организации, особенно последняя, не особо отличились на поприще строительства и поддержания мира^44. Оборонительные либералы могут поспорить, однако, что в период после холодной войны ООН стала в большей мере участвовать в миссиях поддержания мира по всему миру^45.

Либералы могут сказать, что региональные организации более эффективны для коллективной безопасности, чем глобальная организация, указав на более успешные результаты деятельности Организации американских государств (ОАГ) и, особенно, НАТО в период после холодной войны, с ее успешными военными операциями на Балканском полуострове: Босния — в 1995 г. и Косово — в 1999 г.46 Как правило, оборонительные либералы подчеркивают теплый мир, достигаемый региональным сотрудничеством и интеграцией в странах Юго-Восточной Азии (АСЕАН), Южной Америки (общий рынок стран Южной Америки) и, главным образом, в ЕС в Европе. В соответствии с их нацеленностью на демократию в качестве ключевой переменной, влияющей на вероятность мира, наступательные либералы утверждают, что наиболее успешными из всех региональных организаций являются ЕС и НАТО, члены которых являются исключительно либеральными демократиями. Оборонительные либералы, со своей стороны, более открыты к возможностям регионального мира высокого уровня на основании региональных институтов и экономической взаимозависимости — даже если не все региональные государства являются либеральными демократиями^47.

Оборонительные либералы также используют многостороннюю дипломатию для разрешения конфликтов, пытаясь снизить вероятность возникновения горячих точек с потенциальной возможностью эскалации до применения насилия. Мадридская конференция по арабо-израильскому миру и Дейтонское соглашение 1995 г. по Боснии являются примерами этого типа многосторонней дипломатии^48.

Методы наступательного либерализма. Как и оборонительные либералы, наступательные либералы верят в то, что воздействие на основные намерения и внутренний режим противника в направлении либерализации — это наиболее эффективное и фундаментальное решение проблем безопасности и мира. В этом отношении их взгляды диаметрально противоположны мнению реалистов. Все же они отличаются от оборонительных либералов в части средств, которые, согласно их мнению, иногда необходимы для достижения цели. В отличие от особого значения, которое придают оборонительные либералы мягкой силе, они более склонны использовать жесткую силу. Они скептически относятся к эффективности мирных средств, которые пропагандируют оборонительные реалисты, особенно в отношении тоталитарных и тиранических режимов. В то время как они принимают логику баланса сил для того, чтобы избежать войны, если это возможно, с другими великими державами, они в большей степени, чем оборонительные либералы, готовы прибегать к силе против менее слабой тирании с целью установления демократического или, по крайней мере, более свободного режима^49. В то же время наступательные либералы в большей мере, чем реалисты, склонны приступать к боевым действиям в определенных случаях — «идеологическим крестовым походам» — без «четких и актуальных» угроз безопасности (на чем настаивают оборонительные реалисты) или без возможностей материальной прибыли (как предпочитают наступательные реалисты). Наступательные либералы заинтересованы не только в изменении политического режима потенциальных оппонентов, однако также и в трансформации экономической системы. Они верят в то, что рыночные экономики не только более эффективны, но также и более миролюбивы.

Более того, по их мнению, экономическая либерализация может стимулировать и политическую открытость, что приводит к демократизации, поскольку растущий средний класс все в большей мере требует участия в политических делах. В дополнение к установлению демократии наступательные либералы также склонны применять принуждение с тем, чтобы страны открывали свои экономические системы рыночной экономике или проводили так называемую политику открытых дверей^50. Они придают важное значение типу политического режима в духе крестовых походов за демократию Вудро Вильсона, «чтобы обеспечить безопасность в мире за счет демократии»51.

Гегемония США и смена режима. Как и наступательные реалисты, наступательные либералы также поддерживают гегемонию США, которая, согласно их мнению, приводит к тому, что более слабые государства признают доминирующую позицию их более сильного соперника. Мирная гегемония либеральных США, также полагают они, будет создавать меньше оппозиции, чем гегемония недемократического режима^52: в самом деле, нам следует ожидать существенную поддержку гегемонии США со стороны демократий и свободолюбивого населения в недемократических государствах, надеющихся на помощь со стороны США, включая принудительные меры для освобождения их стран от тирании. По теории наступательных либералов, в отличие от взглядов сторонников оборонительного либерализма, США не требуется узаконивать использование силы через многосторонние институты, такие как ООН, особенно если страна не является демократией. Если легитимности в собственной стране нет, как могут такие недемократические государства могут устанавливать ее за границей?53

Отличия между оборонительным и наступательным либерализмом наиболее четко отражаются в спорах, которые предшествовали войне в Ираке между европейскими государствами, во главе с оборонительными либералами Франции и Германии, и администрацией Буша с интеллектуальной поддержкой от неоконсерваторов, которые стали особенно заметны после 11 сентября и унаследовали давние традиции наступательного либерализма в США. Несмотря на то что европейцы выступали за демократизацию Ирака, они не хотели насильственной смены режима. Напротив, США — помня о событиях 11 сентября — приняли мнение наступательных либералов о том, что необходима смена тиранического режима, который представляет собой угрозу для безопасности США, — либо потому, что он выступает спонсором терроризма, либо потому, что он разрабатывает оружие массового поражения, либо потому, что он подходит под оба утверждения одновременно.

Либерализм и конструктивизм. Оба течения: и либерализм (включая, главным образом, наступательный либерализм), и конструктивизм имеют общие черты, придавая особую важность роли идей во внешней политике, в отличие от реалистов, которые фокусируют внимание на материальных факторах^54. Тем не менее далее мы представим ключевые отличия:

1. В то время как конструктивизм направлен на умозрительные элементы, некоторые варианты либерализма подчеркивают материальные факторы, такие как экономическая взаимозависимость и ее миротворческий эффект (оборонительный либерализм) и военную мощь демократических великих держав, главным образом США, которые сохраняют свое лидерское положение в однополярной системе и также распространяют демократию при использовании силы (наступательный либерализм).

2. Конструктивизм — это не отдельная теория международных отношений аналогично либерализму и реализму. Он, скорее, обеспечивает общую, даже философскую основу для понимания решающей роли идей, норм и определений; более этого, фактически он открыт для того, чтобы указывать на влияние различных наборов идей и норм, включая антилиберальные. Напротив, в либерализме используется определенный набор идей и норм определенного независимого характера, которые влияют на поведение либеральных государств. Очевидно, что те конструктивисты, которые подчеркивают влияние либеральных норм и идей, разделяют многие либеральные убеждения, однако другие конструктивисты могут подчеркивать важность кардинально других идей, которые отличаются друг от друга, таких как ислам, коммунизм или конфуцианство, и которые, как считается, влияют на политику нелиберальных государств. В этом смысле невозможно вывести определенный тип военно-политической стратегии из логики конструктивизма, как в случае с четырьмя теориями, которые представлены в настоящей статье: оборонительный/наступательный реализм/либерализм.

3. Соответственно, либералы и конструктивисты расходятся в отношении ключевого механизма достижения мира: в то время как для либерализма имеются определенные либеральные механизмы — демократия (особенно для наступательного либерализма) или институты коллективной безопасности (оборонительный либерализм), конструктивисты подчеркивают более общий характер понятий и нормативных и умозрительных факторов, таких как «взаимная идентификация, транснациональные ценности, межсубъектные понятия и общие отличительные черты», в отношении установления мира^55. В особенности, цель наступательного либерализма в отношении государства отличается от большей части существующей конструктивистской базы, которая подчеркивает важность транснациональных социальных сетей и международных институтов^56.

Наступательные реалисты против оборонительных реалистов: единоличное господство в сравнении с балансом сил

Несмотря на то что они определяют одинаковую базовую проблему безопасности, подходы наступательных и оборонительных реалистов кардинально отличаются^57. Сторонники наступательного реализма утверждают прямую взаимосвязь между увеличением силы и укреплением безопасности^58. Они полагают, что для обеспечения безопасности государство должно увеличить относительную силу и достичь превосходства над своими оппонентами. Чем большей силой располагает государство, тем более высокий уровень безопасности оно имеет. Максимально высокий уровень безопасности достигается через единоличное господство в международной системе или, по крайней мере, в рассматриваемом регионе^59.

В таких обстоятельствах лидер может удерживать потенциальных соперников и принуждать других к дипломатическим, экономическим и стратегическим уступкам, чтобы максимизировать свою силу. Без такого верховенства соперники наращивают собственную силу за его счет и начинают представлять угрозу безопасности. Если возникает угроза, лидер может прибегать к превентивной войне, чтобы на нее отреагировать^60.

Оборонительные реалисты, напротив, не проводят прямой связи между наращиванием силы и увеличением безопасности: они полагают, что максимизация силы даже может наносить вред безопасности государства при определенных обстоятельствах^61. В то время как наступательные реалисты рассматривают великие державы как ревизионистские и экспансионистские, оборонительные реалисты рассматривают их как ориентированные на статус-кво, при этом в качестве основной цели выступает выживание или безопасность, но не максимизация силы. Государства защищают друг друга от угроз и уменьшают относительные убытки, поэтому попытки к расширению границ являются бесполезными для безопасности государства и даже могут вызвать противоположную реакцию. Соответственно, в целях безопасности государства должны вести себя неагрессивно и не допускать угроз в отношении других. По мнению оборонительных реалистов, наращивание силы свыше того, что необходимо для защиты статуса-кво — особенно за счет приобретения возможностей наступления, — может сделать государство менее безопасным за счет известных последствий того или иного выбора. Наращивание вооружения, даже в оборонительных целях, может привести к устрашению других государств, которые вооружаются в ответ на ощущаемую угрозу своей собственной безопасности. То, что известно как баланс наступления-защиты, является в данном случае ключевым фактором в определении уровня безопасности, при этом вопрос с безопасностью встает особенно остро, когда наступление превалирует, и тогда становится невозможно отличить одно от другого. При данных обстоятельствах наиболее вероятным результатом может стать участие в гонке вооружений, которая в чрезвычайных ситуациях ведет к эскалации и войне — даже когда обе стороны только стремятся защищать статус-кво^62.

Оборонительные реалисты полагают, что безопасность должна достигаться во взаимозависимости, а не в одностороннем порядке. Ни одна держава не может быть в безопасности, если другие державы ощущают себя уязвимыми. В условиях кризиса, при проблеме выбора «использовать или потерять шанс», именно последние могут быть вынуждены ударить первыми. Данная ситуация характеризуется нестабильностью и опасна для всех участвующих сторон; таким образом, государства должны пытаться, либо единолично, либо на основании соглашений о взаимной безопасности и контроле над вооружениями, достичь баланса сил, не допускающего ситуации, при которой какое-либо государство вынуждено сделать первый шаг, — что является предпочтительным для обороны и позволяет всем четко различать оборонительные и наступательные возможности. Таким образом, мир, пусть и холодный, может быть достигнут на основании определенного баланса сил. В отличие от ситуации теплого мира высокого уровня вооружения сохраняются в качестве важного компонента такого мира, несмотря на то что соглашения о контроле над вооружениями, которые усиливают оборону за счет наступления, являются желательными для недопущения войны^63.

Оборонительные реалисты полагают, что оборона, как правило, пользуется преимуществом и что угрозы не дают эффекта в рамках международной системы, поскольку против наиболее угрожающей силы формируется коалиция, которая уравновешивает ее, чтобы не допустить достижения ею положения лидера^64. Наступательные стратегии поэтому не являются успешными, и в результате увлечение такими стратегиями может утратить привлекательность со временем. В отличие от них наступательные реалисты верят в то, что наступление — это преимущество и что государства поддерживают более сильного противника или соперника, представляющего максимальную угрозу, а не баланс, созданный против них^65. Таким образом, наступательная стратегия по достижению единоличного господства и наращиванию силы может быть успешной при разумном использовании возможностей расширения. Такое наращивание и расширение, в свою очередь, приводит к признанию более могущественной силы, а не к уравновешиванию сил против нее^66. Безопасность и мир достигаются за счет силы и верховенства, а не за счет баланса и сдерживания, на чем настаивают оборонительные реалисты.

Важные компоненты безопасности, согласно логике оборонительного реализма, включают в себя соглашения о безопасности и меры доверия, которые усиливают прозрачность и снижают способность к неожиданным наступательным действиям, умеряя взаимные страхи быть атакованными. Эти страхи являются основным источником отсутствия безопасности, особенно если наступательные возможности превосходят оборонительные (что укрепляет логику нанесения упреждающего удара) или если невозможно провести четкую границу между наступательными и оборонительными возможностями^67. Контроль над вооружениями, согласно данной точке зрения, направлен на снижение наступательных возможностей государств и на увеличение оборонительных возможностей, не провоцируя действия обратного характера. Он может снизить остроту проблем безопасности и обеспечить взаимную уверенность за счет четкого отделения наступательных возможностей от оборонительных.

Оборонительные реалисты рассматривают ядерное оружие как последний гарант безопасности, поскольку оно обеспечивает государствам возможность сдерживать друг друга за счет угрозы неприемлемого ущерба. Все же взаимная безопасность усиливается только в ситуации взаимного гарантированного уничтожения, при которой все стороны имеют потенциал ответного удара, а это означает, что они могут выдержать массивное неожиданное нападение и нанести неприемлемый ущерб противнику, поэтому ни одна из сторон не имеет стимула наносить удар первой^68.

Соответствующие концептуальные и политические вопросы относятся к потенциальным компромиссам между сдерживанием и защитой: будет ли размещение оборонительной противоракетной системы, такой как «звездные войны», Стратегическая оборонная инициатива (СОИ) или Национальная система противоракетной обороны (НПРО), укреплять безопасность и мир в США или, наоборот, ставить их под угрозу? Оборонительные реалисты, являющиеся сторонниками сдерживания, утверждают, что наращивание оборонительных средств, которое делает государство менее уязвимым для нападения и поэтому более подготовленным для нанесения упреждающего удара, усугубляет дилемму безопасности для противника, что приводит к гонке вооружений и отсутствию безопасности. Так как потенциальное размещение НПРО, которое планировалось администрацией президента Буша, привело бы к гонке вооружений с Россией и Китаем — которые начали бы опасаться утраты своих оборонительных способностей, — США следовало бы не допускать установки таких оборонительных систем. Напротив, сторонники НПРО говорят о том, что в отсутствие защиты сдерживание может привести к катастрофическим последствиям. Логика наступательных реалистов говорит о том, что совокупный эффект ядерного сдерживания, противоракетной обороны и превосходства в области обычного высокоточного оружия обеспечит США военное преимущество, которое, по их мнению, является наилучшей гарантией и национальной безопасности, и мира во всем мире. Даже если мир холодный и чрезмерно милитаризованный (особенно в случае единоличного лидера), он приведет к недопущению войны между великими державами.

Реализм и конструктивизм. Реалистский подход еще более отличается от конструктивизма, чем либерализм, так как реализм — это, главным образом, материалистический подход, в то время как конструктивизм, скорее, умозрителен, а либерализм, как уже упоминалось, имеет сильные понятийные компоненты^69. Все же конструктивисты могут потенциально представить объяснение поведения «реалистов» и его последствия (баланс сил, стремление к гегемонии, дилемма безопасности), показав, что это является результатом доминирования «реалистских» (или «гоббсовских») идей^70, которые разделяют лидеры и общества в силу особенностей культуры, по крайней мере в определенные периоды времени. В ответ реалисты должны показать, что эти последствия действительно являются результатом анархии в виде материально-ситуационных ограничений (а не общих идей) и распределения материальных возможностей в международной системе.

В любом случае конструктивисты не разделяют взгляды реалистов относительно установления мира, утверждая, что на международном/региональном уровне существуют «сообщества безопасности», которые не требуют баланса или гегемонии для установления и поддержания мира^71. Их взаимная идентичность и общие взгляды могут привести к созданию теплого мира на высоком уровне также в отсутствие баланса сил и гегемонии. Однако реалисты парируют это тем, что даже «икона» конструктивизма — высокий уровень теплого мира в Западной Европе — был бы недостижим в отсутствие, по крайней мере на первом этапе, балансирования против общей советской угрозы во время холодной войны и умиротворяющей роли США в качестве гегемона, которые были гарантом от этой угрозы для Западной Европы. В то же время сами реалисты разделены различиями в подходах к гегемонии и балансу сил.

Гегемония против баланса сил и мирового порядка

В то время как некоторые наступательные реалисты придают большую значимость вкладу гегемонии в укрепление безопасности самого гегемона^72, другие подчеркивают важность гегемонии для мирового порядка^73. Это частично связано с теорией гегемонической стабильности, логика и последствия которой для мира во всем мире противоречат теории баланса сил, связанной с оборонительным реализмом. Несмотря на то что они имеют общие корни в реализме и структурном анализе, основные положения школы гегемонической стабильности прямо противоречат положениям школы баланса сил.

Первое допущение учения о гегемонической стабильности состоит в том, что порядок в мире политики обычно создается единственным доминирующим государством^74. Это допущение основывается на логике теории коллективных благ^75; гегемоны обладают бóльшими способностями и стремлениями предоставить общественные блага, чем другие государства, которые предпочитают пользоваться ими самостоятельно, чем участвовать в затратах. Гегемоны, со своей стороны, более склонны нести издержки, поскольку система, в которой царит организованность и порядок, прежде всего, полезна для них.

Второе допущение состоит в том, что постоянство порядка зависит от постоянства гегемонии, таким образом, мощные соперники подрывают установленный международный порядок^76. В отличие от ожиданий, связанных с традиционным балансом сил, модель «переноса силы» Органски, например, предполагает, что растущее равенство в распределении возможностей среди великих держав делает международную систему менее стабильной и увеличивает риски большой войны. Классический пример из истории спора о гегемонической стабильности — это Pax Britannica (Британский мир), который гарантировал Британии статус доминирующей экономической и морской державы^77. Расширение возможностей Германии в конце века, согласно этому аргументу, представляло собой угрозу международному порядку, во главе которого находилась Британия; именно эта угроза привела к Первой мировой войне и ее разрушительным последствиям. Учение о гегемонической стабильности утверждает, что именно господство США обеспечивало мир и процветание в Pax Americana (Американский мир) после 1945 г. и особенно после холодной войны и что появление сил с равными возможностями может подорвать этот порядок.

Школа баланса сил не соглашается с такими аргументами, утверждая, что гегемония невозможна в связи с эффективным функционированием механизма балансирования^78; также оно не приводит к сохранению автономии государства или укреплению мира и стабильности. Согласно этому взгляду, внутренние тенденции к балансу сил в мировой политике имеют два основных последствия: во-первых, государства будут стремиться объединяться в более слабых коалициях^79; и, во-вторых, отсутствие равновесия между основными силами приведет к тому, что менее сильные державы будут прилагать огромные усилия, чтобы приблизиться к положению «гегемона» за счет создания альянсов и расширения политической поддержки. Таким образом, результатом отсутствия равновесия может быть усиление конкуренции и более опасная ситуация, чем состояние равновесия. Наоборот, достижение примерного равновесия снижает стимулы для растущей державы бросать вызов статус-кво. Гегемония также нежелательна, поскольку явное отсутствие баланса сил создает стимул для агрессии против более слабых государств^80.

Таким образом, теория баланса сил / школа оборонительного реализма утверждает, что любая попытка к достижению единоличного господства приводит к созданию противодействующей коалиции^81, как в случаях с Филиппом II, Луи XIV, Наполеоном, немецким Кайзером, Гитлером и Советским Союзом, по крайней мере в Европе (что показывает НАТО).

В то же время, когда великие державы стремятся сохранить баланс между ними, устанавливался мир. В качестве наиболее выдающегося примера можно привести «Европейский концерт» XIX в., который сохранял баланс между пятью европейскими державами и успешно поддерживал мир, начиная с Венского конгресса 1815 г., по крайней мере до начала Крымской войны в 1854 г.82

Используя данное рассуждение применительно к настоящей международной системе, наступательные реалисты утверждают, что гегемония США и однополярная структура международной системы гарантируют мир. Успешным примером в данном споре является миротворческий эффект интервенций НАТО под руководством США на Балканах в 90-х годах прошлого столетия. В любом случае в ближайшем будущем невозможно создать силу, которая была бы сопоставима с намного превосходящими возможностями США^83. Оборонительные реалисты, напротив, ожидали появления уравновешивающей силы с момента распада СССР в 1991 г., хотя они могли утверждать, что до событий 11 сентября и особенно до вторжения в Ирак США вели себя умеренно: не представляли существенной угрозы безопасности другим государствам и не давали достаточных оснований другим государствам образовывать противодействующие коалиции. Оборонительные реалисты ожидали, что такая коалиция будет создана после войны в Ираке, принимая во внимание единоличные действия США, использование ими превентивной войны и смены режима вооруженной силой, что увеличивало угрозу, которую политика США представляла для других государств. Такое угрожающее поведение могло привести, по крайней мере, к «мягкому балансу сил» с другими державами, т.е. дипломатическому противостоянию США и отказу от сотрудничества с ними, чтобы сдержать их свободу действий^84. Более того, по мнению оборонительных реалистов, именно отсутствие сил в мире, равновесных США, допускает такое агрессивное поведение и злоупотребление превосходящей силой. Оборонительные реалисты считают создание баланса не только ожидаемым, но и желательным для установления мира во всем мире и обеспечения безопасности, для сдерживания США от ненужного применения силы.

Теории международных отношений: возможности и условия для достижения мира

Либералы в большей степени допускают возможность построения высочайшего уровня мира — теплого мира, включая разоружение, при наличии условий, которые они выделяют. Реалисты также верят в возможность мира, однако, по их мнению, это будет в лучшем случае холодный вооруженный мир на основании определенного баланса силы. Для оборонительных реалистов контроль над вооружениями может быть достигнут при определенных условиях^85. Все же для всех сторонников реализма полное разоружение кажется опасной иллюзией. В условиях анархии опасения, связанные с безопасностью, в большей мере склонны вызывать гонку вооружений, чем разоружение (оборонительные реалисты). Предполагаемое разоружение также может использоваться ревизионистами для изменения статус-кво (наступательные реалисты).

Либералы не являются пацифистами, они позволяют использовать силу для самозащиты. Все же оборонительные либералы скептически относятся к основным средствам реалистов — балансу сил, сдерживанию и превентивной войне (несмотря на то что некоторые могут быть более склонны к упреждающему удару при наличии прямой и явной угрозы)86. Сочетание самозащиты и осторожности типично для оборонительных реалистов, которые используют свои умозаключения для того, чтобы советовать государственным деятелям использовать умеренность и сдержанность во внешней политике. Это также может быть и рекомендацией либералов. Однако либеральное видение более смелое, чем осмотрительность реалистов, — это мир в духе теплого мира, в нем нет места для вооруженного баланса, который отстаивают реалисты. Более того, путь к теплому миру проходит через свойства «второго представления» — внутренние убеждения и свойства государства, главным образом успешную демократизацию и рыночную экономику, которые в большей мере поддерживают мир и безопасность, чем баланс сил при анархии, который пропагандируют реалисты. В самом деле, чтобы достичь ситуации теплого мира на высоком уровне, требуется «смена режима» в пользу прав человека и согласия общества.

Однако либералы различаются по их отношению к основному вопросу о том, происходит ли изменение намерений и убеждений посредством использования силы (наступательные либералы) или при мирном убеждении, в силу примера и мягкой силы (оборонительные либералы).

Для реалистов внутренние изменения не являются ключом к решению вопроса о мире и войне. Демократизация может иметь либо незначительный эффект, либо дестабилизирующие последствия. В любом случае либеральные великие державы не должны заниматься демократизацией других государств. Это может быть бесполезным или даже опасным занятием. В этом также нет необходимости. Если эти государства важны для целей безопасности, то внимание следует концентрировать на вопросах, связанных с балансом сил и сдерживанием, а не на внутренней политике данных государств; и, безусловно, бесконтрольной демократизации следует избегать.

Применение логики четырех подходов
к стратегиям по смене режима

1. Наступательный либерализм. Так как демократия — это необходимое условие надежного и стабильного мира и полного уничтожения угроз безопасности, в соответствии с данным подходом демократизация — это ключевой компонент военно-политической стратегии данного учения. А именно, при столкновении с нелиберальными силами, которые представляют значительную угрозу безопасности, наступательные либералы рекомендуют насильственную демократизацию, поскольку такая смена режима, по их утверждениям, устраняет угрозы безопасности, исходящие от данных режимов, как только они становятся демократическими. Это можно осуществлять либо напрямую, либо за счет оккупации страны, что упрощает задачу оккупанта по насаждению демократии, либо опосредованно, за счет предоставления поддержки, включая военную помощь, группам, которые хотят свергнуть авторитарные режимы и установить демократию.

Эмпирические ситуации: в дополнение к спорным ситуациям демократизации Вудро Вильсоном в Центральной Америке, которые мы упоминали выше, следует упомянуть демократизацию, проведенную США с использованием внушительных ресурсов в пораженных, но все еще могущественных Германии и Японии после Второй мировой войны и в начале холодной войны. Попытки демократизировать Ирак после событий 11 сентября также основывались на стратегии наступательного либерализма и были направлены на радикальное уничтожение терроризма и оружия массового уничтожения в арабских странах с авторитарным режимом, начиная с Ирака, в виде желанной «модели мирной демократии». Логика состояла в том, что именно нелиберальный характер этих арабских режимов вызывал крупномасштабный терроризм в связи с отсутствием мирных каналов для выражения политического недовольства. Отсутствие либерализма также называлось причиной поиска оружия массового уничтожения, что отражало агрессивный характер этих режимов.

2. Оборонительная либеральная военно-политическая стратегия выдвигает некоторые условия для мирной демократизации, но не преследует насаждение демократии в рассматриваемой стране. Такая демократизация, согласно данной стратегии, вызывает отпор местного населения и сильное международное противодействие державе, устанавливающей демократию, что приводит к неудаче демократизации. Вместо этого данная теория пропагандирует частичный/постепенный подход, основанный на создании необходимых условий для демократии (гуманитарное вмешательство для защиты прав человека, установление рыночной экономики и помощь в создании институтов, установление принципа верховенства права как условия государственности). Оборонительные либералы также используют мягкую силу и «силу примера» для продвижения демократии, что, утверждают они, с течением времени приведет к миру при полной демократизации.

Эмпирические ситуации: ограниченная демократизация на Филиппинах, проведенная США^87. В этом случае США содействовали развитию лишь ограниченным политическим реформам, в то время как в Германии и Японии, следуя логике наступательного либерализма, США способствовали фундаментальным социально-экономическим преобразованиям^88. Примерами гуманитарного вмешательства без принуждения к демократизации служат Сомали (1992–1994), Гаити (1994), Босния (1995) и Косово (1999) — таким образом, например, демократия не была установлена в Сербии после ее поражения в войне в Косово; позднее, однако, население Сербии, по крайней мере его часть при внешней поддержке НАТО под руководством США, свергло Слободана Милошевича и установило демократию. Эти вмешательства осуществлялись с участием многих сторон — либо через ООН, либо через НАТО^89. Еще один вариант, который предлагают сторонники оборонительного либерализма, — это использование динамики «силы примера» и американской мягкой силы^90 для установления мирной демократизации и перехода к рыночной экономике; эти процессы, однако, инициируются и контролируются на региональном и местном уровне, как было в Южной Америке в 1980-х годах и в Восточной Европе в 1990-х годах. Согласно оборонительному либерализму, и мягкая сила, и многостороннее участие усиливают легитимность действий США по установлению демократии мирным образом.

3. Оборонительный реализм выступает в защиту осторожной политики, которая не допускает вмешательства для демократизации, что позволяет избегать ненужных опасностей и затрат на конфронтации и войны, в силу убеждения в том, что характер режима в любом случае не является решающим фактором в формировании внешней политики. Более того, вероятность успеха при насаждении режима достаточно низка в связи с сопротивлением со стороны населения.

Эмпирические ситуации: ключевой пример — это отказ США от сопротивления советскому влиянию в странах Восточной Европы в 1950-х годах^91, несмотря на то что контроль СССР над внутренней политикой стран региона и его настойчивость в создании закрытой сферы своих интересов не допустили появления четкого соглашения, подтверждающего раздел континента^92. Отказ от «возврата» привел к невмешательству в Венгрии (октябрь 1956 г.), даже когда революция там вела к установлению настоящей демократии с широкой поддержкой населения.

4. Наступательный реализм — основная цель великой державы — это продвижение ее материальных интересов национальной безопасности независимо от идеологии. Таким образом, в соответствии с данным подходом, великая держава может при определенных обстоятельствах заниматься свержением демократического режима, даже если держава, осуществляющая смену режима, сама является демократией, если данный демократический режим враждебен великой державе, ее материальным интересам в сфере безопасности и экономики. Несколько более слабая версия этой логики приводит к поддержке существующего авторитарного режима, особенно если он имеет стратегическую и экономическую важность, не допуская давления на него в целях демократизации и защиты прав человека, даже если этот режим проводит политику нарушения прав человека.

Реальные примеры: Иран (1953), Гватемала (1954) и Чили (1973)93 являются случаями, когда США свергали демократии в связи со своими реальными политическими интересами в рамках соперничества в холодной войне. Политика США в направлении арабских стран, особенно Саудовской Аравии и Египта (а также Пакистана в некоторые периоды времени), подходит для более слабой версии поддержки дружественных правящих авторитарных режимов и отказа от давления на них в целях демократизации, несмотря на нарушение ими прав человека в той мере, в которой они продолжали обслуживать стратегические интересы США (такие, как поставка нефти по низким ценам и установление мира с Израилем).

Заключение

Давайте вспомним некоторые основные моменты: в настоящей статье представлено новое деление на четыре подхода к международным отношениям: наступательный реализм, оборонительный реализм, оборонительный либерализм и, в особенности, наступательный либерализм, которому зачастую не уделяют достаточного внимания. Это деление может прояснить важные различия в мнениях ученых, а также между основными соперничающими стратегиями.

В самом деле, исследование направлено на выработку военно-политических стратегий по установлению и поддержанию мира и безопасности, следуя основной логике каждого из четырех подходов. Наступательные реалисты максимизируют материальную силу возможностей и стремятся использовать ее единолично. Оборонительные реалисты осторожны относительно использования силы и направляют свои усилия на уравновешивание сил и сдерживание соперников. Оборонительные либералы предпочитают прибегать к мягкой силе и, когда они вынуждены использовать жесткую силу, делают это на основе многосторонних подходов. Наступательные либералы направляют свои усилия на распространение демократии, включая единоличное использование силы.

Я ввел новое деление на четыре стратегии смены режима, каждая из которых концептуально основывается на одном из вышеуказанных подходов. Стратегия насильственной демократизации основывается на логике наступательного либерализма; стратегию постепенного и мирного установления демократии предлагает оборонительный либерализм; оборонительный реализм предписывает воздержание и невмешательство во внутренние дела государства с целью смены режима; наступательный реализм готов к свержению демократии, если она нарушает интересы великой державы, даже если эта держава сама представляет собой либеральную демократию.

Эта новая классификация на четыре подхода вносит ясность в споры о том, склонны ли реалисты использовать силу в большей мере по сравнению с либералами или наоборот и являются ли реалисты бóльшими сторонниками односторонних действий по сравнению с либералами. Деление, предложенное в настоящей статье, показывает четкие отличия базовых концепций как между реализмом и либерализмом, так и в рамках двух подходов по вопросу о том, каким образом устанавливать и поддерживать мир и безопасность. Это может быть полезно для научных и для политических целей.

Это деление может, например, пояснить, каким образом понимать политику Буша после событий 11 сентября в терминах теории международных отношений. С одной стороны, президент Буш руководствовался логикой реалистов, пользуясь силой США, чтобы единолично нанести упреждающий удар или, вернее, вести превентивную войну против предполагаемой угрозы безопасности — Ирака. С другой стороны, действия Буша можно описать как типичные действия либерала в связи с его нацеленностью на смену режима в Ираке и демократизацию стран Ближнего Востока в рамках первоочередной задачи США по обеспечению безопасности и мира во всем мире. Категория наступательного либерализма лучше описывает сущность военно-политической стратегии Буша после событий 11 сентября, чем прочие категории.

Основная задача будущих исследований состоит в том, чтобы объяснить варианты применения четырех стратегий, направленных на смену режима. Цель состоит в поиске наиболее правильного объяснения выбора правительством США подхода к сменые режима: на основании одного из четырех подходов при одном наборе ситуаций и на основании другого подхода в других случаях, когда может быть выбран совершенно иной тип смены режима. При каких условиях может быть выбрана и может применяться каждая из стратегий (и связанные с ней подходы)? Каким образом можно объяснить возможные варианты: происходит ли это на уровне лица, принимающего решения, на индивидуальном уровне президента и его понимания мира, или же в связи с внутренним политическим давлением и стимулами, или же в связи с возможностями и сдерживающими факторами международной системы, или на основании некой комбинации этих причинных факторов? Это основные вопросы для будущего исследования по дальнейшей разработке новых концепций, вопросов и теорий различных подходов к международным делам и стратегий, которые были рассмотрены в настоящей статье.

Примечания

1 Недавнее детальное обсуждение с представлением различных мнений относительно того, соответствует ли политика безопасности президента Буша либерализму Уилсона, представлено в книге Дж. Джон Айкенберри, Т. Дж. Кон, А. М. Слотер и Т. Смит, «Кризис американской иностранной политики: Уилсонианизм в двадцать первом веке» (Принстон, Нью-Джерси: Princeton University Press, 2009). G. John Ikenberry, T. J. Knock, A. -M. Slaughter and T. Smith, The Crisis of American Foreign Policy: Wilsonianism in the Twenty-first Century (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2009). Военные интервенции Уилсона представлены в Констанс Дж. Энтони «Американский демократический интервенционизм: возвеличивание фигуры Вудро Уилсона», International Studies Perspectives 9 (2008): 239–253. Constance G. Anthony, ‘American Democratic Interventionism: Romancing the Iconic Woodrow Wilson’, International Studies Perspectives 9 (2008): 239–253.

2 Эти четыре подхода являются категориями идеального типа: их границы четко определены и отделены от фундаментальной, частично накладывающейся друг на друга логики авторов и практиков в сфере международных дел, работающих в этих различных школах мысли. На практике эти идеальные типы очень редко полностью соответствуют теоретическим основам работ данных авторов или линии поведения деятелей в сфере международной политики.

3 Подробное описание происхождения теорий военно-политической стратегии из структурных стратегий см. в Кристофер Лейн, «Мир иллюзий: Американская военно-политическая стратегия с 1940 года по настоящее время» (Итака, Нью-Йорк: Cornell University Press, 2006), 19. Christopher Layne, The Peace of Illusions: American Grand Strategy from 1940 to the Present (Ithaca, NY: Cornell University Press, 2006), 19. Более того, этот тип логических выводов сделан многими учеными — последователями всех четырех подходов, которые представлены в настоящей статье.

4 Горячая война — это ситуация, которая подразумевает фактическое использование силы и приводит к более чем 1000 смертей с обеих сторон, принимающих участие в конфликте. Холодная война — это ситуация, при которой вооруженные столкновения могут возникнуть в любой момент, однако на текущий момент фактические военные действия не ведутся. Холодная война характеризуется периодическими военными кризисами и высоким риском эскалации либо до умышленного, либо до неумышленного начала войны. Холодный мир — это ситуация, при которой между государствами отсутствуют и военные действия, и угрозы использовать силу. Причины, послужившие основой конфликтов, смягчены, в то же время они далеки от разрешения. Таким образом, ощущается опасность возврата к использованию военной силы. Категория теплого мира относится к низкой вероятности войны и отношениям большего сотрудничества между государствами по сравнению с холодным миром. Дополнительная информация представлена в книге: Бенджамин Миллер, «Государства, нации и великие державы: источники региональной войны и мира» (Кембридж: Cambridge University Press, 2007), 41–48. Benjamin Miller, States, Nations and the Great Powers: The Sources of Regional War and Peace (Cambridge: Cambridge University Press, 2007), 41–48.

5 Долгосрочные или фундаментальные намерения или предпочтения следует отличать от краткосрочных расчетов. В то время как первые в значительной степени отражают характер внутреннего режима и его доминирующую идеологию, на последние могут оказывать влияние стратегии реализма, основанные на балансе возможностей, такие как стратегии сдерживания и уравновешивания сил.

6 Г. Модельски, «Длинный цикл глобальной политики и государство-нация», сравнительные исследования обществ и истории 20 (1978): 214–235; и Роберт Гилпин, «Война и изменения в мировой политике» (Кембридж: Cambridge University Press, 1981). G. Modelski, ‘The Long Cycle of Global Politics and the Nation-State’, Comparative Studies in Society and History 20 (1978): 214–235; and Robert Gilpin, War and Change in World Politics (Cambridge: Cambridge University Press, 1981).

7 Стабильность данной системы подчеркивается, главным образом, в В. С. Уолфорт «Стабильность однополярного мира», International Security 24, № 1 (1999): 5–41. W. C. Wohlforth, ‘The Stability of a Unipolar World’, International Security 24, no 1 (1999): 5–41.

8 Джон Миршаймер, «Трагедия политики великих держав» (Нью-Йорк: Norton, 2001). John Mearsheimer, The Tragedy of Great Power Politics (New York: Norton, 2001).

9 Джозеф Джоффе, «Американское успокоительное средство для Европы», Foreign Policy 50 (1984): 64–82. Josef Joffe, ‘Europe’s American Pacifier’, Foreign Policy 50 (1984): 64–82; Miller, States, Nations and the Great Powers, Ch. 8.

1^0 Миллер, «Государства, нации и великие державы», Гл. 5. Miller, States, Nations and the Great Powers, Ch. 5.

1^1 Тот же источник, Гл. 6.

1^2 Различные представления конкурирующих подходов к международным отношениям см. Барри Поузен и Эндрю Л. Росс «Конкурирующие взгляды на военно-политическую стратегию США», Barry Posen and Andrew L. Ross, ‘Competing Visions for US Grand Strategy’, International Security 21, № 3 (1996/7): 5–53; Майкл В. Дойл, «Пути к войне и миру», Michael W. Doyle, Ways of War and Peace (Нью-Йорк: Norton, 1997); Стивен Уолт, «Международные отношения: один мир, множество теорий», Stephen Walt, ‘International Relations: One World, Many Theories’, Foreign Policy (Spring 1998): 29–47; Роберт Джервис, «Теории войны в эру мира господствующих держав», Robert Jervis, ‘Theories of War in an Era of Leading-Power Peace’, American Political Science Review 96, № 1 (2002): 1–14; и Джэк Снайдер, «Один мир, множество теорий», Jack Snyder, ‘One World, Many Theories’, Foreign Policy 145 (2004): 52–61.

1^3 Различные аспекты споров сторонников реализма и либерализма представлены в Джозеф Най «Неореализм и неолиберализм», Joseph Nye, ‘Neorealism and Neoliberalism’, World Politics 40, № 2 (1988): 235–251; Дэвид А. Болдуин, ред., «Неореализм и неолиберализм: современные споры» David A. Baldwin, ed., Neorealism and Neoliberalism: The Contemporary Debate (Нью-Йорк: Columbia University Press, 1993); Чарльз В. Кегли, «Разногласия в теории международных отношений: реализм и неолиберальный вызов», Charles W. Kegley, Controversies in International Relations. Theory: Realism and the Neoliberal Challenge (Нью-Йорк: St Martin’s Press, 1995); и Дойл, «Пути войны и мира», Doyle, Ways of War and Peace.

1^4 См. Шипинг Танг «Страхи в международной политике: две позиции», Shiping Tang, ‘Fear in International Politics: Two Positions’, International Studies Review 10 (2008): 451–471.

1^5 См. Гилпин, «Война и изменения», 94–95; Фарид Закирия, «От процветания к мощи: необычные истоки мировой роли Америки» (Принстон, Нью-Джерси: Princeton University Press, 1998), 20, 38; и Миршаймер, «Трагедия политики великой мощи», 45. Gilpin, War and Change, 94–95; Fareed Zakaria, From Wealth to Power: The Unusual Origins of America’s World Role (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1998), 20, 38; and Mearsheimer, The Tragedy of Great Power Politics, 45. Эти работы также проанализированы в Танг, «Страхи в международной политике», 455–456.

1^6 В то же время классические и неоклассические реалисты (в отличие от неореалистов) также поддерживают независимую роль намерений, подчеркивая основное деление между государствами-ревизионистами и государствами статус-кво. См. Ганс Дж. Моргентау, «Политика среди наций», 5-е издание (Нью-Йорк: Knopf, 1978); Генри Киссинджер, «Восстановленный мир» (Нью-Йорк: The Universal Library, 1964); Рэндалл Швеллер, «Смертельный дисбаланс: триполярность и стратегия покорения мира Гитлера» (Нью-Йорк: Columbia University Press, 1997). Hans J. Morgenthau, Politics among Nations, 5th edn (New York: Knopf, 1978); Henry Kissinger, A World Restored (New York: The Universal Library, 1964); Randall Schweller, Deadly Imbalances: Tripolarity and Hitler’s Strategy of World Conquest (New York: Columbia University Press, 1997).

1^7 Майкл Дойл, «Либерализм и мировая политика», American Political Science Review 80, № 4 (1986): 1151–1169; Зеев Маоз и Брюс Рассет, «Структурные и нормативные причина мира между демократическими государствами», American Political Science Review, 87, № 3 (1993): 624–638 (Michael Doyle, ‘Liberalism and World Politics’, American Political Science Review 80, no. 4 (1986): 1151–1169; Zeev Maoz and Bruce Russett, ‘Structural and Normative Causes of Peace between Democracies’, American Political Science Review, 87, no. 3 (1993): 624–638). Критика представлена в работе Майкла Брауна, Шона Линна-Джонса и Стивена Миллера, ред., «Споры о демократическом мире» (Кембридж, Массачусетс: MIT Press, 1996). Michael Brown, Sean Lynn-Jones and Steven Miller, eds, Debating the Democratic Peace (Cambridge, MA: MIT Press, 1996).

1^8 О либеральной школе в теории международных отношений см. Болдуин, «Неореализм и неолиберализм»; Дойл, «Пути войны и мира»; и Брюс Рассет и Джон Онил, «Мир как треугольник: демократия, независимость и международные организации» (Нью-Йорк: Norton, 2001). Baldwin, Neorealism and Neoliberalism; Doyle, Ways of War and Peace; and Bruce Russett and John Oneal Triangulating Peace: Democracy, Interdependence and International Organizations (New York: Norton, 2001).

1^9 Эту позицию связывают с Вудро Вильсоном. Недавнее обсуждение вильсонианства с различных точек зрения представлено в главах Айкенберри, Нок, Слотер и Смит в Айкенберри и др., «Кризис американской внешней политики». Ikenberry, Knock, Slaughter and Smith in Ikenberry et al., The Crisis of American Foreign Policy.

2^0 Это теория демократического мира, которая получила значительную эмпирическую поддержку (Дойл, «Либерализм и мировая политика»; Маоз и Рассет, «Структурные и нормативные причина мира») (Doyle, ‘Liberalism and World Politics’; Maoz and Russett, ‘Structural and Normative Causes of Peace’), несмотря на то что она до сих подвергается жестким спорам со стороны сторонников реализма (Джоанн Гова, «Демократические государства и международные споры», International Organization 49, № 3 [1995]: 511–522; Кристофер Лейн, «Kant или Cant: миф о демократическом устройстве мира», International Security 19, № 2 [1994]: 5–49; Миршаймер, «Трагедия политики великой мощи». Joanne Gowa, ‘Democratic States and International Disputes’, International Organization 49, no. 3 [1995]: 511–522; Christopher Layne, ‘Kant or Cant: The Myth of the Democratic Peace’, International Security 19, no. 2 [1994]: 5–49; Mearsheimer, The Tragedy of Great Power Politics).

2^1 Об умиротворяющем эффекте трех механизмов см. в Рассет и Онил, «Мир как треугольник». Russett and Oneal, Triangulating Peace.

2^2 Наиболее свежие аргументы представлены в Майкл С. Деш, «Либеральный нелиберализм Америки», International Security 32, № 4 (2007/8): 7–43; Тони Смит, «Пакт с дьяволом: борьба Вашингтона за мир и нарушение американского обещания» (Нью-Йорк: Routledge, 2007); и Тони Смит, «Уилсонианизм после Ирака», в Айкенберри и др., «Кризис американской внешней политики», 53–88. Michael C. Desch, ‘America’s Liberal Illiberalism’, International Security 32, no. 4 (2007/8): 7–43; Tony Smith, A Pact with the Devil: Washington’s Bid for World Supremacy and the Betrayal of the American Promise (New York: Routledge, 2007); and Tony Smith, ‘Wilsonianism after Iraq’, in Ikenberry et al., The Crisis of American Foreign Policy, 53–88.

2^3 Эта группа включает огромное множество ученых, которые указаны далее как оборонительные либералы, такие как Най, Рассет, Айкенберри, Слотер (Nye, Russet, Ikenberry, Slaughter) и другие.

2^4 См. Джозеф Най, «Парадокс американской силы» (Оксфорд: Oxford University Press, 2002); Джозеф Най, «Мягкая сила: средства достижения успеха в мировой политике» (Нью-Йорк: Public Affairs, 2004); Г. Дж. Айкенберри и C. A. Капчан, «Либеральный реализм: основы демократической внешней политики», National Interest 77 (осень 2004): 38–49; и Анн-Мари Слотер, «Уилсонианизм в двадцать первом веке», в Айкенберри и др., «Кризис американской внешней политики», 89–118. Joseph Nye, The Paradox of American Power (Oxford: Oxford University Press, 2002); Joseph Nye, Soft Power: The Means to Success in World Politics (New York: Public Affairs, 2004); G. J. Ikenberry and C. A. Kupchan, ‘Liberal Realism: The Foundations of a Democratic Foreign Policy’, National Interest 77 (Fall 2004): 38–49; and Anne-Marie Slaughter, ‘Wilsonianism in the Twenty-first Century’, in Ikenberry et al., The Crisis of American Foreign Policy, 89–118.

2^5 См. Роберт Либер, «Американская эра: сила и стратегия для 21 века» (Кембридж: Cambridge University Press, 2005); и Роберт Г. Кауфман, «Защищая доктрину Буша» (Лексингтон, Массачусетс: University Press of Kentucky, 2007). Robert Lieber, The American Era: Power and Strategy for the 21st Century (Cambridge: Cambridge University Press, 2005); and Robert G. Kaufman, In Defense of the Bush Doctrine (Lexington, MA: University Press of Kentucky, 2007). Оба ученых поддерживают причины наступательного либерализма, в то время как Смит в «Вильсонианство после Ирака», Smith, ‘Wilsonianism after Iraq’ анализирует их.

2^6 Полемика по данному вопросу представлена в Айкенберри и др., «Кризис американской внешней политики». Ikenberry et al., The Crisis of American Foreign Policy.

2^7 См. Томас С. Уолкер, «Два лица либерализма: Кант, Пейн и вопрос интервенции», International Studies Quarterly 52 (2008): 449–468. Thomas C. Walker, ‘Two Faces of Liberalism: Kant, Paine, and the Question of Intervention’, International Studies Quarterly 52 (2008): 449–68. Разделение внутри либерализма представлено в работе Дойла, «Пути войны и мира», и Джан Бит, «Кант, Милль и нелиберальное наследие в международных делах», International Organization 59 (2007): 177–205, Doyle, Ways of War and Peace, and Jahn Beate, ‘Kant, Mill, and Illiberal Legacies in International Affairs’, International Organization 59 (2007): 177–205, при этом оба подчеркивают агрессивный и империалистический характер либеральных государства в отношении нелиберальных стран.

2^8 Томас Пейн, «Права человека» (Балтимор, Мэриленд: Penguin Books, 1969 [1791]), 174, Thomas Paine, Rights of Man (Baltimore, MD: Penguin Books, 1969 [1791]), 174, цитата по Уолкер, «Два лица либерализма», Walker, ‘Two Faces of Liberalism’ 450.

2^9 Иммануил Кант, «Постоянный мир» в политических трудах Канта, под ред. Ганс Рейсс (Кембридж: Cambridge University Press, 1991 [1795]), 96, Immanuel Kant, ‘Perpetual Peace’, in Kant’s Political Writings, ed. Hans Reiss (Cambridge: Cambridge University Press, 1991 [1795]), 96, цит. по по Уолкер, «Два лица либерализма», 450.

3^0 См. Уолкер, «Два лица либерализма», 465.

3^1 Неоконсерватизм и теория международных отношений представлена в книге Майкла С. Уильямса, «Что такое национальный интерес? Неоконсервативный вызов в теории международных отношений», The European Journal of International Relations 11, № 3 (2005): 307–337; и Аарон Раппорт, «Неожиданное сходство? Место неоконсерватизма в теории международных отношений» Security Studies 17, № 2 (апрель 2008): 257–293. Michael C. Williams, ‘What Is the National Interest? The Neoconservative Challenge in IR Theory’, The European Journal of International Relations 11, no. 3 (2005): 307–337; and Aaron Rapport, ‘Unexpected Affinities? Neoconservatism’s Place in IR Theory’, Security Studies 17, no 2 (April 2008): 257–293. Последние работы по теории международных отношений, которые, как правило, поддерживают наступательный либерализм (даже если они не разделяют все убеждения и критикуют некоторые компоненты практической реализации после 11 сентября), включают Джона Льюиса Гэддиса, «Военно-политическая стратегия трансформации», Foreign Policy 133 (2002): 50–57; Либер, «Американская эра: сила и стратегия для 21 века»; Брэдли А. Тейер, «Случай для американской империи», в книге Кристофера Лейна и Брэдли А. Тейера «Американская империя: спор» (Нью-Йорк: Routledge, 2007); и Кауфман, «Защищая доктрину Буша». John Lewis Gaddis, ‘A Grand Strategy of Transformation’, Foreign Policy 133 (2002): 50–57; Lieber, The American Era: Power and Strategy for the 21st Century; BradleyA. Thayer, ‘The Case for the American Empire’, in Christopher Layne and Bradley A. Thayer, American Empire: A Debate (New York: Routledge, 2007); and Kaufman, In Defense of the Bush Doctrine. Основные работы неоконсерваторов включают Уильяма Кристола и Роберта Кагана, «К нео-рейгановской внешней политике», Иностранные дела 75, № 4 (1996): 18–32; и Роберт Каган и Уильям Кристол, ред, «Настоящие опасности: кризис и возможности для американской внешней политики и политики защиты» (Сан-Франциско: Encounter, 2000). William Kristol and Robert Kagan, ‘Toward a Neo-Reaganite Foreign Policy’, Foreign Affairs 75, no. 4 (1996): 18–32; and Robert Kagan and William Kristol, eds, Present Dangers: Crisis and Opportunity in American Foreign and Defense Policy (San Francisco: Encounter, 2000). Еще три крупных исследования неоконсерваторов включают: Стефана Халпера и Джонатана Кларка, «Америка: неоконсерваторы и глобальный заказ» (Кембридж: Cambridge University Press, 2004); Гэри Дорриен, «Замыслы империи: неоконсерватизм и новый Pax Americana (Нью-Йорк: Routledge, 1994); и Джейкоб Хейлбрунн, «Они знали, что правы: возрождение неоконсерваторов» (Нью-Йорк: Doubleday, 2008). Stefan Halper and Jonathan Clarke, America Alone: The Neo-Conservatives and the Global Order (Cambridge: Cambridge University Press, 2004); Gary Dorrien, Imperial Designs: Neoconservatism and the New Pax Americana (New York: Routledge, 1994); and Jacob Heilbrunn, They Knew They Were Right: The Rise of the Neocons (New York: Doubleday, 2008). Другое исследование, в котором подчеркивается их влияние на внешнюю политику США после 11 сентября, — это Мэл Гуртов, ред., «Сверхдержава в крестовом походе: доктрина Буша во внешней политике США (Боулдер, Колумбия: Lynne Rienner, 2006). Mel Gurtov, ed., Superpower on Crusade: The Bush Doctrine in US Foreign Policy (Boulder, CO: Lynne Rienner, 2006). Основные работы неоконсерваторов после 11 сентября включают Лоуренса Каплана и Уильяма Кристола, «Война за Ирак: тирания Саддама и миссия Америки» (Нью-Йорк: Encounter Books, 2003); и Дэвид Фрум и Ричард Перл, «Конец злу: как выиграть войну с террором» (Нью-Йорк: Random House, 2004). Lawrence Kaplan and William Kristol, The War over Iraq: Saddam’s Tyranny and America’s Mission (New York: Encounter Books, 2003); and David Frum and Richard Perle, An End to Evil: How to Win the War on Terror (New York: Random House, 2004).

3^2 См. Айкенберри, «Вудро Вильсон, администрация Буша и будущее либерального интернационализма», в Айкенберри и др., «Кризис американской внешней политики», 13–14. Ikenberry, ‘Woodrow Wilson, the Bush Administration, and the Future of Liberal Internationalism’, in Ikenberry et al., The Crisis of American Foreign Policy, 13–14.

3^3 См. Смит, «Вильсонианство после Ирака», Smith, ‘Wilsonianism after Iraq’, 59, который подчеркивает «демократическую смену режима» Вильсоном во время оккупации США Никарагуа и Доминиканской Республики; См. также Айкенберри, «Вудро Вильсон», 14, и цитаты в 21, особенно ссылка на Л. Е. Гелфэнд, «Где идеалы сталкиваются с личной заинтересованностью: внешняя политика в духе вильсонианизма», Diplomatic History 18 (1994): 125–133; L. E. Gelfand, ‘Where Ideals Confront Self-Interest: Wilsonian Foreign Policy’, Diplomatic History 18 (1994): 125–133, и Энтони, «Американский демократический интервенционизм», Anthony, ‘American Democratic Interventionism’, который подчеркивает интервенционистские наклонности Вильсона по распространению демократии вооруженными силами США, что проявляется особенно ярко в интервенциях в Мексике и на Гаити.

3^4 Майкл В. Дойл, «Кант, либеральное наследие и международные дела» в Браун и др. «Споры по поводу демократического мира», 37. Michael W. Doyle, ‘Kant, Liberal Legacies, and Foreign Affairs’, in Brown et al., Debating the Democratic Peace, 37.

3^5 Дж. С. Миль, цитата в Дойл, «Кант, либеральное наследие и иностранные дела», 37–38.

3^6 Это деление предложено Дойлом в «Пути войны и мира», 396–402.

3^7 См. тот же источник, 398, n. 17.

3^8 Цитата в том же источнике, 398, n. 20.

3^9 Цитата в том же источнике, 399–402.

4^0 Най, «Парадокс американской силы»; Най, «Мягкая сила». Nye, The Paradox of American Power; Nye, Soft Power.

4^1 О демократизации США см. Тони Смит, «Миссия Америки: объединенные государства и всемирная борьба за демократию в 20-м веке», Tony Smith, America’s Mission: The United States and the World-Wide Struggle for Democracy in the 20th Century (Принстон NJ: Princeton University Press, 1994); и Сьюзан Б. Эпштейн, Нина М. Серафино и Франсиз Т. Мико. «Демократизация: основная задача внешней политики США?», Susan B. Epstein, Nina M. Serafino and Francis T. Miko, Democracy Promotion: Cornerstone of US Foreign Policy? (Congressional Research Service, 2007), 18, также доступно на http://fas.org/sgp/crs/row/RL34296.pdf (по состоянию на 2 июля 2009 г.).

4^2 См. Ричард Роузкранс, «Подъем торгового государства: торговля и покорение в современном мире» Richard Rosecrance, The Rise of the Trading State: Commerce and Conquest in the Modern World (Нью-Йорк: Basic Books, 1986); и также Роберт O. Кеохейн и Джозеф Най, «Сила и взаимозависимость: мировая политика в период перехода» (Бостон: Little Brown, 1977). Robert O. Keohane and Joseph Nye, Power and Interdependence: World Politics in Transition (Boston: Little Brown, 1977). Критику см. у Норрин Рипсманн и Жан Марк Ф. Бланшар, «Коммерческий либерализм под огнем: свидетельства из 1914 и 1936 года», Security Studies 6, № 2 (1996/7): 5–51; и Катери Барбьери, «Либеральная иллюзия: способствует ли торговля миру?» (Анн-Арбор, Мичиган: University of Michigan Press, 2005). Norrin Ripsman and Jean Marc F. Blanchard, ‘Commercial Liberalism under Fire: Evidence from 1914 and 1936’, Security Studies 6, no. 2 (1996/7): 5–51; and Katherine Barbieri, The Liberal Illusion: Does Trade Promote Peace? (Ann Arbor, MI: University of Michigan Press, 2005). См. также Дейл Копланд, «Экономическая взаимозависимость и война: теория торговых ожиданий», Dale Copeland, ‘Economic Interdependence and War: A Theory of Trade Expectations’, International Security 20, № 4 (1996): 5–41.

4^3 Роберт O. Кеохейн, «Международные институты и государственная власть: эссе по теории международных дел» (Боулдер, Колумбия: Westview Press, 1989); Стивен Краснер, «Международные режимы» (Итака, Нью-Йорк: Cornell University Press, 1983). Robert O. Keohane, International Institutions and State Power: Essays in International Relations Theory (Boulder, CO: Westview Press, 1989); Stephen Krasner, International Regimes (Ithaca, NY: Cornell University Press, 1983). Критика представлена в Джон Миршаймер, «Ошибочная надежда на международные институты», в «Опасности анархии: современный реализм и международная безопасность», ред. Майкл Браун, Шон Линн-Джойнс и Стивен E. Миллер, John Mearsheimer, ‘The False Promise of International Institutions’, in The Perils of Anarchy: Contemporary Realism and International Security, eds Michael Brown, Sean Lynn-Jones and Steven E. Miller (Кембридж, Массачусетс: MIT Press, 1995); и Корина Каган, «Миф о Европейском Концерте: споры реалисты—институционалисты и поведение великих держав по вопросу восточных государств», 1821–1841’, Korina Kagan, ‘The Myth of the European Concert: The Realist-Institutionalist Debate and Great Power Behavior in the Eastern Question, 1821–1841’, Security Studies, 7, № 2 (1997/8): 1–57.

4^4 Инес Клод, «Сила и международные отношения» (Нью-Йорк: Random House, 1962); Чарльз Капчан и Клиффорд Капчан «Концерты, коллективная безопасность, и будущее Европы», Inis Claude, Power and International Relations (New York: Random House, 1962); Charles Kupchan and Clifford Kupchan, ‘Concerts, Collective Security, and the Future of Europe’, International Security 16 (1991): 114–161. Критика представлена в Ричард Беттс, «Системы обеспечения мира или причины войны? Коллективная безопасность, контроль вооружений и новая Европа», Richard Betts, ‘Systems for Peace or Causes of War? Collective Security, Arms Control, and the New Europe’, International Security 17, № 1 (1992): 5–43; и Кауфман, «Защищая доктрину Буша», 68–74.

4^5 Краткое описание см. в Томас Г. Вейсс, Дэвид П. Форсит и Роджер А. Коат, «ООН и изменение мировой политики» Thomas G. Weiss, David P. Forsythe and Roger A. Coate, The United Nations and Changing World Politics (Боулдер, Колубмия: Westview Press, 1994).

4^6 На аналогичные темы см. у Хельга Хафтендорн, Роберт O. Кеохейн и Целест А. Уолендер, «Несовершенные объединения: институты в защиту безопасности с течением времени и в пространстве» Thomas G. Weiss, David P. Forsythe and Roger A. Coate, The United Nations and Changing World Politics (Оксфорд: Oxford University Press, 1999).

4^7 См. Этель Солинген, «Региональный порядок в начале века» Etel Solingen, Regional Orders at Century’s Dawn (Принстон, Нью-Джерси: Princeton University Press, 1998). Конструктивистские описания регионального мира в различных регионах см. в Эмануэль Адлер и Майкл Барнетт, «Сообщества безопасности» Emanuel Adler and Michael Barnett, Security Communities (Кембридж: Cambridge University Press, 1998).

4^8 См., например, Далия Кей, «За рукопожатием: многостороннее сотрудничество в процессе установления мира в арабско-израильском регионе», 1991–1996 Dalia Kaye, Beyond the Handshake: Multilateral Cooperation in the Arab–Israeli Peace Process, 1991–1996 (Нью-Йорк: Columbia University Press, 2001).

4^9 Дойл, ‘Кант, либеральное наследие и иностранные дела’, Doyle, ‘Kant, Liberal Legacies, and Foreign Affairs’, 37.

5^0 По политике открытой двери Америки в политическом и экономическом пространстве и о ее влиянии на мир см. Лейн, «Мир иллюзий», Layne, The Peace of Illusions, 30–36.

5^1 Смит, «Миссия Америки»; Смит, «Пакт с дьяволом»; Смит, «Уилсонианизм после Ирака»; Энтони «Американский демократический интервенционизм». Smith, America’s Mission; Smith, A Pact with the Devil; Smith, ‘Wilsonianism after Iraq’; Anthony, ‘American Democratic Interventionism’.

5^2 Кристол и Каган, «К неореаганистской иностранной политике». Kristol and Kagan, ‘Toward a Neo-Reaganite Foreign Policy’. Критика с точки зрения оборонительного реализма по различным вопросам в пользу «благотворного характера» гегемонии США см. Лейн, «Мир иллюзий», Layne, The Peace of Illusions, 134–158. Различные взгляды по данному вопросу представлены в Г. Джон Айкенберри, «Америка без конкуренции: будущее баланса сил» G. John Ikenberry, America Unrivaled: The Future of the Balanceof Power (Итака, Нью-Джерси: Cornell University Press, 2002).

5^3 См. Кауфман, «Защищая доктрину Буша», Kaufman, In Defense of the Bush Doctrine, гл. 4.

5^4 Общие основы между конструктивизмом и неоконсерваторами (которые являются современным течением наступательного либерализма в США) см. у Уильямс, «Что такое национальный интерес?», Williams, ‘What Is the National Interest?’ 327–328.

5^5 Адлер и Барнетт, «Сообщества безопасности», Adler and Barnett, Security Communities, 59.

5^6 Раппорт, «Неожиданное сходство?», Rapport, ‘Unexpected Affinities?’

5^7 Краткое изложение данного спора см. в Браун и др. «Опасности анархии», Б. Франкел «Формулировка реализма: введение», Brown et al., The Perils of Anarchy; B. Frankel, ‘Restating the Realist Case: An Introduction’, Security Studies 5, № 3 (1996): xv–xviii; Бенджамин Миллер, «Конкурирующие взгляды реалистов на поведение великой державы в случае кризиса», Benjamin Miller, ‘Competing Realist Perspectives on Great Power Crisis Behavior’, специальный выпуск Security Studies 5, № 3 (Spring 1996): 309–57; Джефри Талиаферро «Безопасность — поиск в анархии: новый взгляд на оборонительный реализм», Jeffery Taliaferro, ‘Security-seeking under Anarchy: Defensive Realism Reconsidered’, International Security 25, № 3 (2000/1): 128–161; Лейн, «Мир иллюзий», Layne, The Peace of Illusions, 15–25; и Танг, «Опасности в мировой политике». Tang, ‘Fear in International Politics’.

5^8 В число выдающихся наступательных реалистов входят: Гилпин, «Война и изменения в мировой политике»; Швеллер, «Смертельный дисбаланс»; Эрик Дж. Лэбс «За победой: наступательный реализм и расширение военных целей», Gilpin, War and Change in World Politics; Schweller, Deadly Imbalances; Eric J. Labs, ‘Beyond Victory: Offensive Realism and the Expansion of War Aims’, Security Studies 6, № 4 (1997): 1–49; Закариа, «От процветания к силе»; Миршаймер, «Обратно в будущее: нестабильность в Европе после холодной войны», Zakaria, From Wealth to Power; Mearsheimer, ‘Back to the Future: Instability in Europe after the Cold War’, International Security 15, № 1 (1990): 5–56; Миршаймер, «Ошибочная надежда на международные институты»; и Миршаймер, «Трагедия политики великих держав». Mearsheimer, ‘The False Promise of International Institutions’; and Mearsheimer, The Tragedy of Great Power Politics.

5^9 В отличие от большинства наступательных реалистов раннего этапа (таких, как Гилпин, Лэбс и Закариа, Gilpin, Labs and Zakaria), ведущий наступательный реалист — Джон Миршаймер («Трагедия политики великих держав») — утверждает, что в связи с тем, что он называет «сдерживающей силой воды», глобального единоличного господства достичь невозможно и максимум, чего может достичь великая держава, — это региональное единоличное господство. Так как США достигла регионального единоличного господства в Западном полушарии, они осуществляют за пределами полушария, согласно Миршаймеру, военно-политическую стратегию оффшорного балансирования, а не единоличное господство за пределами региона. Другими словами, США действуют в целях предотвращения региональной гегемонии в Европе или Восточной Азии, при этом не борются за единоличное господство в указанных регионах. Критики не соглашаются с Миршаймером, утверждая, что США осуществляют после Второй мировой войны единоличное, если не глобальное, господство за пределами региона (Лейн, «Мир иллюзий», Layne, The Peace of Illusions).

6^0 Гилпин, «Война и изменения в мировой политике», Gilpin, War and Change in World Politics,191; См. также Копланд, «Происхождение крупных войн» Copeland, The Origins of Major War (Итака, Нью-Джерси: Cornell University Press, 2000).

6^1 В число выдающихся оборонительных реалистов входят: Роберт Джервис, «Сотрудничество в условиях дилеммы безопасности», Robert Jervis, ‘Cooperation under the Security Dilemma’, World Politics 30, № 2 (1978): 167–214; Кеннет Уолтц, «Теория международной политики» Kenneth Waltz, Theory of International Politics (Ридинг, Массачусетс, MA: Addison-Wesley, 1979); Барри Поузен, «Источники военной доктрины» Barry Posen, The Sources of Military Doctrine (Итака, Нью-Джерси: Cornell University Press, 1984); Стивен Уолт, «О происхождении альянсов» Stephen Walt, The Origins of Alliances (Итака, Нью-Джерси: Cornell University Press, 1987); Стивен Уолт, «Приручение американской силы: глобальная реакция на силу США», Stephen Walt, Taming American Power: The Global Response to US Power (Нью-Йорк: Norton, 2005); Чарльзс Глейзер, «Реалисты как оптимисты: Сотрудничество как самопомощь», Charles Glaser, ‘Realists as Optimists: Cooperation as Self-help’,International Security 19, № 3 (1994/5): 50–90; и Стивен Ван Эвера, «Причины войны» Stephen Van Evera, The Causes of War (Итака, Нью-Джерси: Cornell University Press, 1999). Мощную критику оборонительного реализма наступательными реалистами см. у Фарид Закариа, «Реализм и внутренняя политика: эссе», Fareed Zakaria, ‘Realism and Domestic Politics: A Review Essay’, International Security 17, № 1 (лето 1992): 177–198.

6^2 Джервис, «Сотрудничество в условиях дилеммы безопасности». Jervis, ‘Cooperation under the Security Dilemma’.

6^3 Глейзер, «Реалисты как оптимисты». Glaser, ‘Realists as Optimists’.

6^4 Это логика теории баланса угроз Уолта, «Происхождение альянсов»; и Уолта, «Приручение американской силы». Walt, The Origins of Alliances; and Walt, Taming American Power.

6^5 Рэндалл Швеллер, «Победа за прибыль: возвращение ревизионистского состояния», Randall Schweller, ‘Bandwagoning for Profit: Bringing the Revisionist State Back In’, International Security, 19, № 1 (1994): 72–107.

6^6 Один из сторонников наступательного реализма, Миршаймер («Трагедия политики великих держав»), утверждает, однако, что делегирование полномочий, а не примыкание — это более распространенный тип поведения.

6^7 О балансе обороны и наступления как ключевом факторе вероятности войны, см. у сторонников оборонительного реализма: Джервис, «Сотрудничество в условиях дилеммы безопасности»; Cooperation under the Security Dilemma’; Глейзер, «Реалисты как оптимисты» Glaser, ‘Realists as Optimists’; Ван Эвера, «Причины войны» Van Evera, The Causes of War; Шон Линн-Джоунс, «Теория наступления-защиты и ее критика», Sean Lynn-Jones, ‘Offense–Defense Theory and its Critics’, Security Studies 4 (1995): 660–694; Чарльз Глейзер и Чейм Кауфман, «Что такое баланс наступления и защиты и как его измерить?», Charles Glaser and Chaim Kaufmann, ‘What Is the Offense–Defense Balance and How Can We Measure it?’, International Security 22, № 4 (1998): 44–82.

6^8 Джервис, «Сотрудничество при спорах о безопасности»; Кеннет Уолтц, «Мифы о ядерной войне и политическая реальность», Jervis, ‘Cooperation under the Security Dilemma’; Kenneth Waltz, ‘Nuclear Myths and Political Realities’, American Political Science Review, 84, № 3 (1990): 731–746; Глейзер, «Реалисты как оптимисты». Glaser, ‘Realists as Optimists’.

6^9 Критику неоконсерваторами (которые, как я указывал здесь, являются последней волной наступательного либерализма в США) материалистичного/прагматичного/свободного от оценочных суждений характера реализма, см. у Уильямс, «Что такое национальный интерес?», Williams, ‘What Is the National Interest?’ См. также критику классического реализма и неореализма сторонником наступательного реализма Кауфманом, «Защищая доктрину Буша», Kaufman, In Defense of the Bush Doctrine, главы 2, 3.

7^0 См. Александр Вендт, «Социальная теория международных отношений», Alexander Wendt, Social Theory of International Relations (Нью-Йорк: Cambridge University Press, 1999).

7^1 Адлер и Варнетт, Сообщества безопасности. Adler and Barnett, Security Communities.

7^2 Закария, «От благополучия к силе»; Миршаймер, «Трагедия политики великих держав»; Лейн, «Мир иллюзий». Zakaria, From Wealth to Power; Mearsheimer, The Tragedy of Great Power Politics; Layne, The Peace of Illusions.

7^3 Модельски, «Длинный цикл глобальной политики»; A. Ф. К. Органски и Яцек Куглер, «Журнал войны» Modelski, ‘The Long Cycle of Global Politics’; A. F. K. Organski and Jacek Kugler, The War Ledger (Чикаго: Chicago University Press, 1980); Гилпин, «Война и изменения в мировой политике»; Волфорт, «Стабильность однополярного мира». Gilpin, War and Change in World Politics; Wohlforth, ‘The Stability of a Unipolar World’.

7^4 См. A. Ф. K. Органски, «Мировая политика», A. F. K. Organski, World Politics, 2-е изд. (Нью-Йорк: Knopf, 1968), 354; Модельски, «Длинный цикл глобальной политики», Modelski, ‘The Long Cycle of Global Politics’, 217; и Гилпин, «Война и изменения в мировой политике», Gilpin, War and Change in World Politics, 145.

7^5 Манкур Олсон, «Логика коллективных действий» Mancur Olson, The Logic of Collective Action (Кембридж, Массачусетс: Harvard University Press, 1965).

7^6 См. Органски, «Мировая политика», Organski, World Politics, гл. 14, особ. с. 361, 366–367; и Модельски, «Длинный цикл глобальной политики», Modelski, ‘The Long Cycle of Global Politics’, 217.

7^7 Сведения о Pax Britannica, См. Модельски, «Длинный цикл глобальной политики»; и Гилпин, «Война и изменения в мировой политике».

7^8 Мартин Вайт, «Баланс сил и международный порядок», в «Основы мирового порядка», ред. Дж. Алан Martin Wight, ‘The Balance of Power and International Order’, in The Bases of International Order, ed. J. Alan (Лондон: Oxford University Press, 1973), 100; Роузкранс, «Подъем торгового государства», Rosecrance, The Rise of the Trading State, 56–58.

7^9 Уолтц, «Теория мировой политики», Waltz, Theory of International Politics, 127; Уолт, «О происхождении альянсов», 18–19; Лейн, «Мир иллюзий», 16.

8^0 См. Клод, «Сила и международные отношения», Claude, Power and International Relations, 65; Арнольд Волферс, «Разногласия и сотрудничество» Arnold Wolfers, Discord and Collaboration (Балтимор, MA: The Johns Hopkins University Press, 1962), 121; Хедли Булл, «Анархичное общество: исследование порядка в мировой политике» Hedley Bull, The Anarchical Society: A Study of Order in World Politics (Нью-Йорк: Columbia University Press, 1977), 110–111.

8^1 См. Поузен, «Источники военной доктрины», Posen, The Sources of Military Doctrine, 68–69; Ван Эвера, «Причины войны», Van Evera, The Causes of War, 9; Лейн, «Мир иллюзий».

8^2 См. Бенджамин Миллер, «Когда оппоненты сотрудничают: конфликт великих держав и сотрудничество в мире политики» See Benjamin Miller, When Opponents Cooperate: Great Power Conflict and Collaboration in World Politics (Анн-Арбор, Мичиган: The University of Michigan Press, первое бумажное издание, 2002), Глава 4.

8^3 Уолфорт, «Стабильность однополярного мира», Wohlforth, ‘The Stability of a Unipolar World’; Стивен Брукс и Уильям В. Волфорт, «Мир без баланса», Steven Brooks and William W. Wohlforth, World without Balance (Принстон, Нью-Джерси: Princeton University Press, 2008).

8^4 См. Т. В. Пол, «Мягкое равновесие в век верховенства США», T. V. Paul, ‘Soft Balancing in the Age of US Primacy’, International Security 30, № 1 (2005): 46–71; Роберт Пейп, «Мягкое равновесие против США», Robert Pape, ‘Soft Balancing against the US’, International Security , 30, № 1 (2005): 7–45; и Уолт, «Приручение американской силы». Walt, Taming American Power.

8^5 Глейзер, «Реалисты как оптимисты». Glaser, ‘Realists as Optimists’.

8^6 См. Б. K. Гринер, «Либерализм и использование силы: основные темы и концептуальная напряженность», B. K. Greener, ‘Liberalism and the Use of Force: Core Themes and Conceptual Tensions’, Alternatives 32 (2007): 295–318.

8^7 Ситуация на Филиппинах описана у Смит, «Миссия Америки», Smith, America’s Mission, 75; и Одд. Арн Вестад, «Глобальная холодная война» Odd Arne Westad, The Global Cold War (Кембридж: Cambridge University Press, 2007), 23.

8^8 Смит, «Миссия Америки», 13, 18.

8^9 См. Роберт ДиПразио, «Вооруженные гуманисты: интервенции США от Северного Ирака до Косово, Robert DiPrazio, Armed Humanitarians: US Interventions from Northern Iraq to Kosovo (Балтимор, Массачусетс: The Johns Hopkins University Press, 2002).

9^0 Най, «Парадокс американской силы»; Най, «Мягкая сила». Nye, The Paradox of American Power; Nye, Soft Power.

9^1 Колин Дуэк, «Вынужденные крестоносцы: сила, культура и изменения в американской военно-политической стратегии, Colin Dueck, Reluctant Crusaders: Power, Culture, and Change in American Grand Strategy (Принстон, Нью-Джерси: Princeton University Press, 2006), 85–86.

9^2 Тот же источник, 95–100.

93 По событиям в Иране см. Вестад, «Глобальная холодная война», Westad, The Global Cold War, 119; по событиям в Иране и Гватемале см. Смит, «Миссия Америки», Smith, America’s Mission, 191–199; по событиям в Чили см. тот же источник, 210; и Вестад, op. cit., 201.

Нильс Гледич********

Либеральный момент пятнадцать лет спустя********

Обращение президента, 49-я конвенция Ассоциации международных исследований, Сан-Франциско, СА, 27 марта 2008 г.

Пятнадцать лет назад Чарльз Кегли выдвинул концепцию неоидеалистского момента в международных отношениях. В данной статье изучается вопрос уменьшения числа вооруженных конфликтов за полтора десятилетия с момента президентского обращения Чарльза Кегли и показано, что ожесточенность войн уменьшалась в последние шесть десятилетий. Количество стран, участвующих в войнах, увеличилось, однако главным образом за счет создания коалиций в ходе ряда последних войн. В целом наблюдается значительный спад количества войн. Это можно объяснить усилением трех факторов, о которых говорят теоретики либерального мира: демократия, торговля и международная организация. Рассматриваются четыре альтернативные интерпретации: временный мир, господствующий мир, неприемлемый мир и капиталистический мир. В статье делается вывод о том, что последний вариант, хотя и близок по своей трактовке к либеральному миру, также является самым большим вкладом в него. Складывается впечатление, что мы живем скорее в эпоху коммерческого либерализма, нежели в мире неоидеализма.

Ровно пятнадцать лет назад, день в день, один из моих предшественников на должности президента Ассоциации международных исследований — Чарльз Кегли — сообщил нам о явлении, которое он назвал либеральным моментом в международных отношениях. Точнее, я так считал до тех пор, пока не заглянул в текст его обращения, опубликованный в Ежеквартальном журнале по международным исследованиям (ISQ) (Kegley, 1993). Как оказалось, Кегли использовал термин «неоидеалистский», а не либеральный, и в заглавии статьи имеется знак вопроса^1. Не буду говорить о том, что, если вы не хотите разрушить стройную теорию, не проверяйте источники. Однако в целях данной статьи буду пока придерживаться собственной трактовки данной ситуации, а к вопросу об идеализме вернусь в конце статьи.

Вне зависимости от того, назовем ли мы это идеализмом или либерализмом, со стороны Кегли было достаточно дальновидно 15 лет назад говорить о зарождающемся международном порядке, который может привести к более человечной и мирной ситуации в мире. Холодная война только недавно закончилась. Однако это не столько привело к восстановлению мира в Европе, сколько вскрыло старые раны на Балканах и на Кавказе. Длительные вооруженные конфликты в Северной Ирландии, Курдистане и на территории басков оставались нерешенными. Кроме этого, за несколько лет до конца холодной войны начались вооруженные конфликты в Румынии, Молдове, Турции, Нагорном Карабахе, Азербайджане, Чечне, Москве и в трех районах Грузии.

Три вооруженных конфликта разразились на территории бывшей Югославии, включая войну в Боснии, которая была самой кровопролитной в Европе со времен гражданской войны в Греции в конце 1940-х годов. События в Сребренице, где было убито более 7 тыс. боснийцев, произошли всего два года спустя (Brunborg, Lyngstad, and Urdal, 2003). Реалисты предупреждали, что это только лишь начало. Мы шли «назад в будущее» или, точнее сказать, вперед в прошлое. Вновь всплыло франко-немецкое противоборство. Германии посоветовали приобрести ядерное оборудование, чтобы ударными силами отразить нападение французов (Mearsheimer, 1990). Между Россией и ставшей независимой Украиной встал целый ряд спорных вопросов: территория Крыма, русская диаспора, судьба советского флота и, наконец, не менее важный вопрос о ядерном арсенале. Реалисты советовали Украине оставить себе часть советского ядерного вооружения, чтобы сдерживать русских (Mearsheimer, 1993). Аналогичным образом наметился конфликт между Венгрией и рядом ее соседей, где размер венгерской диаспоры достигал 25% населения всей Венгрии, в частности в Румынии, где венгерская диаспора подвергалась гонениям во времена Чаушеску. Небольшая «водная война» также разразилась между Венгрией и Словакией в связи с проектом строительства дамбы Габчиково—Надьмарош на реке Дунай. Фактические и потенциальные «горячие» точки отмечены на рис. 1.

В целом число вооруженных конфликтов государственного значения^2 достигло максимума за два года до обращения Кегли и составило 52 вооруженных конфликта в 38 странах мира (Gleditsch et al., 2002; Harbom, Melander, and Wallensteen, 2008). Количество новых конфликтов также зашкаливало в начале 1990-х годов^3. Ситуация в мире не казалась тихой и мирной.

Рис. 1. Существующие и предполагаемые конфликты в Европе в период после окончания холодной войны

Примечание. Предполагаемые конфликты отмечены знаком Х и являются результатом изучения различных источников СМИ. Рисунок разработала Сири Рустад.

Источники: фактические вооруженные конфликты в 1989–1994 гг. (*) на основании данных по конфликтам UCDP / PRIO (см. также Gleditsch et al., 2002 и http://www.prio.no/cscw/armedconflict).

Сокращение числа конфликтов

После того как Чарльз Кегли озвучил возможность неоидеалистского момента, число конфликтов начало уменьшаться, в конечном счете достигнув показателя «30», что является самым низким показателем с середины 1970-х годов (рис. 2)4. Многие конфликты «крутятся» вокруг порогового значения — 25 жертв в год, поэтому перечень конфликтов не является стабильным из года в год, однако количество конфликтов остается примерно одним и тем же. В то же время после Второй мировой войны наблюдалась массовая экспансия с увеличением числа независимых стран в «межгосударственной системе», говоря словами другого предшественника Кегли на посту президента — Дэвида Сингера.

Обычно при подсчете вооруженных конфликтов не учитываются внутренние конфликты на территориях, которые не являются независимыми, таким образом мы можем легко получить картину роста вооруженных конфликтов в период холодной войны. Если мы разделим число вооруженных конфликтов на количество независимых стран, то получим гораздо менее резкий рост до 1991 г. и резкое уменьшение после 1991 г. до минимальной отметки, наблюдавшейся с начала 1960-х годов. Количество вооруженных конфликтов с числом жертв не менее тысячи человек в год уменьшилось на 75% относительно пиковых значений. Количество ожесточенных конфликтов невелико, при этом продолжают иметь место некоторые длительные вялотекущие выступления и противоборства^5. Говоря словами Джона Мюллера (John Mueller, 2004), остались скорее «отголоски войны» — оппортунистские нападения преступников, бандитов и хулиганов. 2007 г. был четвертым годом подряд, в течение которого не было зафиксировано межгосударственных конфликтов.

Рис. 2. Развитие конфликтов, 1946–2006 гг.

Источники: число конфликтов и стран, участвующих в них, указано на основании данных UCDP / PRIO, см. Gleditsch et al., 2002 и http://www.prio.no/cscw/armedconflict. Число жертв военных действий (данные обновлены по состоянию на 2005 г.) см. Lacina and Gleditsch, 2005 и http://www.prio.no/cscw/cross/battledeaths. Трем показателям присвоено значение 100% по состоянию на 1975 г., что соответствует 29 конфликтам, 27 странам и 135 653 погибшим. Рисунок разработала Сири Рустад.

Еще один позитивный знак: уменьшилось число новых конфликтов, так в 2005 и 2006 гг. новых конфликтов не было совсем (Elbadawi, Hegre, and Milhous, 2008, рис. 2)6. Безусловно, можно предположить, что те конфликты, которые остались, а многие из них длятся уже многие десятилетия, сложнее разрешить, чем другие. Однако, как точно подмечено в названии книги Фреда Икле (Fred Iklе2 [1971], 1991), «у всех войн должен быть конец» («Every War Must End»). Данный процесс может занять длительное время, но по мере окончания войны мы будем наблюдать снижение воинственности, если, конечно, на смену этой войне не придет новая^7.

Различные альтернативные способы измерения конфликтов дают примерно одну и ту же картину. Например, наблюдается уменьшение доли стран, которые ведут войну на своей территории. Однако существует один параметр, который дает нам, на первый взгляд, иную картину. Это число стран, участвующих в вооруженных конфликтах, указанное на рис. 2. Последние исследования вооруженных конфликтов (Hewitt, Wilkenfeld, and Gurr, 2007) посвящены именно этому вопросу^8. Основной причиной того, почему данный индикатор не понизился, а достиг исторического максимума, является создание коалиций в ходе войны в Персидском заливе 1991 г., в Косово 1999 г. и в ходе недавних войн в Афганистане и Ираке. В этих четырех конфликтах участвовало от 20 до 36 стран. По сравнению с войной в Корее, в которой участвовало 20 стран, и во Вьетнаме, где участвовало всего 9 стран, данные войны кажутся очень масштабными. Война в Ираке, в которой принимало участие 36 стран, с точки зрения масштабности сопоставима с двумя мировыми войнами. Естественно, если мы будем использовать другие параметры и индикаторы, то получим иные результаты. Многие из стран — участниц недавних войн, такие как Исландия и Тонга^9, присоединились к войне скорее из соображений политической солидарности, нежели исходя из своей военной мощи и возможностей. Некоторые страны страдали от своего решения.

Данные две войны — война в Персидском заливе и в Афганистане после 2001 г. были санкционированы ООН. Остальные две не были санкционированы, однако США не останавливались ни перед чем, чтобы получить институционную поддержку от НАТО в ситуации с Косово и от более неформальной «коалиции желающих» в Ираке. Будет, безусловно, неточно охарактеризовать наступления в Афганистане в 2001 г. и в Ираке в 2003 г. как «миротворческие». Однако большая часть стран, в настоящее время участвующих в военных операциях в данных странах, придерживаются миротворческой концепции или идеи сохранения мира. В этом смысле увеличение количества стран, номинально участвующих «в войне», является спорным индикатором увеличения активности войн. Оно скорее согласуется с сопутствующим увеличением международной миротворческой деятельности, которая наблюдалась в этот период (рис. 3), данная тенденция была практически полностью обязана росту миротворческой деятельности в ходе внутренних конфликтов. Значительно возросло число людей, участвующих в подобных миссиях. Однако представляется неверным рассматривать это как признак усиления враждебности в мире.

Рис. 3. Рост миротворческой деятельности, 1948–2008 гг.
1990 = 100% (по каждому индикатору)

Источники: цифры, использованные Сири Рустад, основаны на данных, приведенных в работе «Heldt and Wallensteen» (2007) и переданных Хеном Доруссеном вместе с данными ООН (http://www.un.org/Depts/dpko/dpko). Показатели анализировались помесячно, мы привели цифры за январь для каждого года.

Более точным индикатором войны является ее ожесточенность, или число людей, убитых в ходе сражений. В трендах XX в. первое место, безусловно, занимают Первая и Вторая мировые войны (Lacina, Gleditsch, and Russett, 2006, рис. 2). Ожесточенность войны была максимальной в первой половине XX в. После Второй мировой войны количество жертв серьезно зависело от конкретной войны, однако максимальные показатели стали снижаться (рис. 2). Первый пик пришелся на гражданскую войну в Китае, вслед за которым идет война в Корее; второй пик соответствует, прежде всего, войне во Вьетнаме; а третий является совокупным результатом войны в Иране–Ираке и Советско-афганской войны; четвертый пик приходится на международные гражданские войны в Демократической Республике Конго. Цифры по каждой конкретной войне зачастую являются достаточно спорными. В качестве примера приведем данные по войне в Ираке. Согласно масштабному исследованию ВОЗ (IFHS, 2008), число жертв в период с марта 2003 г. по июнь 2006 г. составило 150 тыс. человек^10. Организация Iraq Body Count, занимающаяся подсчетом жертв в Ираке (http://www.iraqbody-count.org), приводит данные о 48 тыс. убитых. Возможно, цифры, приведенные ВОЗ, включают ряд жертв насилия, которые не включались в показатели предыдущих войн^11. Однако, даже если мы будем использовать данные ВОЗ относительно количества жертв в ходе войны, это не изменит долгосрочной тенденции к уменьшению уровня смертности во время войны. В настоящее время (Spring, 2008), согласно данным организации Iraq Body Count, осуществляющей подсчет жертв среди граждан в Ираке, уровень насилия в Ираке падает. При этом данная война остается наиболее жестокой из всех войн, ведущихся в настоящее время в мире. Возможно, конфликт в Ираке перейдет в нечто похожее на жесткий вариант ситуации в Северной Ирландии. В любом случае это, безусловно, великая трагедия для всех участников конфликта, так же как и конфликты в Дарфуре, Колумбии и в других более чем 30 местах. Однако ни один из этих конфликтов не нарушает общую тенденцию к уменьшению ожесточенности войн после завершения холодной войны. В долгосрочной перспективе представляется более точным говорить о том, что мир спускается вниз с пика вооруженного насилия, достигнутого в середине XX в.12

Статистические данные вооруженных конфликтов государственного уровня и их последствия с точки зрения жертв не дают полной картины о человеческом насилии и жестокости. Я не беру в расчет жестокие преступления^13, однако хочу вкратце рассмотреть три других фактора, которые остались вне рассмотрения. Первый касается косвенных смертей в ходе войны. «Войны убивают и калечат людей еще долгое время после того, как выстрелы затихли», — подметил бывший президент Ассоциации международных исследований Брюс Руссетт и соавторы в своей выдающейся статье (Ghobarah, Huth, and Russett, 2004). Сюда следует отнести: убийства из мести после войны; разрушение материального и человеческого капитала; замедление экономического роста; ослабление социальных норм и политический хаос; распространение оружия и преступность; увеличение потока беженцев и лиц, перемещающихся внутри страны; а также нанесение урона окружающей среде, включая повреждение ландшафта фугасами и оружием. Крупное исследование Всемирного банка (Collier et al., 2003) охарактеризовало гражданскую войну как «развитие наоборот». И это касается не только стран — участниц войны, но также зачастую и их соседей.

Эти косвенные последствия войны не являются чем-то новым, характерным только для нашей эпохи. Эпидемия, возникшая после Первой мировой войны, унесла около 40 млн жизней, больше, чем сама война (Riley, 2001). Война способствовала распространению болезни и увеличению смертности, поскольку в условиях войны увеличивалась географическая мобильность населения и уменьшалась сопротивляемость болезни, однако мы не можем точно сказать, сколько бы человек умерло, если бы войны не было. Те же проблемы мы имеем и при рассмотрении недавних войн в Демократической Республике Конго и Судане. Можно предположить, что косвенные последствия войны в настоящее время больше, чем количество жертв в результате военных действий, поскольку большинство вооруженных конфликтов происходят в бедных сообществах с низким уровнем здравоохранения. Однако у нас нет надежных, подтвержденных временем данных, которые бы могли подтвердить или опровергнуть данное утверждение. Усилия международного сообщества, направленные на запрет определенных типов вооружения, а в последнее время кассетных боеприпасов^14, также могут уменьшить данное непрямое воздействие в будущем.

Второй фактор — это конфликты негосударственного масштаба, при которых организованные группы сражаются друг с другом, но государство не является непосредственным участником конфликта. Число подобных конфликтов, указанное в базе данных UCDP, практически равно числу конфликтов государственного значения, однако данные конфликты обычно подразумевают более низкий уровень смертности^15. Мы не имеем сравнительных данных за длительный период, которые позволили бы получить четкую картину с трендами, однако в странах Африки к югу от Сахары (где происходит большая часть подобных конфликтов) число конфликтов и уровень смертности существенно снизились за период с 2002 по 2006 г. (Mack, 2008: 36). Учитывая низкий уровень смертности при подобных конфликтах, они не оказывают существенного влияния на общую тенденцию к «затуханию» войн.

Третий и наиболее значимый момент касается односторонних конфликтов, таких как геноцид, политицид и, в целом, смертельные атаки на неорганизованных жителей со стороны правительства и других организованных группировок. Многие из подобных действий, например Холокост или раскулачивание, были крайне жестокими и сопоставимы по жертвам с крупнейшими войнами. Большая часть исследований посвящена рассмотрению отдельных конфликтов или ряда конфликтов за короткий период времени^16.

Оптимальная подборка данных за длительный период приведена в работе Рудольфа Руммеля (Rudolph Rummel, 1994, 1997) и посвящена так называемому демоциду — «убийству человека или массовому убийству правительством»17. Демоцид включает «смерть, ставшую результатом умышленного или осознанно неосторожного… невнимания к жизни людей…». В качестве примера можно привести концлагеря, медицинские эксперименты на людях, голод и эпидемии, при которых власти не оказывали людям помощь или предпринимали действия, которые лишь ухудшали ситуацию. Безусловно, Руммель имеет в виду жертвы, которые в исследованиях, посвященных войне, относятся к разряду косвенных смертей. Таким образом, данные по демоциду нельзя прямо сравнивать с жертвами войны. Однако, допуская, что критерии являются неизменными во времени, его данные демонстрируют ту же самую перевернутую форму U-образной кривой, что и для жертв военных действий, которые достигли пикового значения в середине XX в. (Rummel, 1997, табл. 23.1). Принимая во внимание недавние критические исследования «Великого прыжка вперед» Китая и иные катастрофы, связанные с маоизмом, можно предположить, что пиковое значение должно быть больше и должно было случиться позже. Однако тенденция к общему уменьшению, наблюдаемая в последние десятилетия, сохранится. Геноциды в Руанде в 1994 г. и недавно в Дарфуре, несмотря на их трагизм, также не вносят изменений в базовую форму общей кривой.

Достаточно сложно отследить все источники смертоносной жестокости. Можно, однако, не анализировать их по отдельности и не пытаться вычислить суммарное количество жертв на основании различных источников, а рассмотреть такой показатель, как продолжительность жизни, который является отличным индикатором, характеризующим число выживших. Продолжительность жизни неуклонно растет последние 200 лет, и ожидается, что ее рост продолжится в течение ближайших 50 лет (Goklany, 2007; Riley, 2001; United Nations, 2007). Данная тенденция относится ко всему миру и ко всем регионам, кроме двух: страны Африки к югу от Сахары (главным образом, из-за эпидемии СПИДа) и Восточной Европы (из-за болезней российского образа жизни и экономического коллапса), хотя ООН ожидает, что и в этих регионах продолжительность жизни будет также расти.

Средняя продолжительность жизни увеличилась с 26 лет в начале XIX в. до более чем 65 лет в настоящее время (Maddison, 2001). Таким образом, мир приобрел гораздо больше лет жизни, нежели потерял в результате войны и геноцида. Кроме этого, наша жизнь стала не только продолжительнее, но и здоровее (Goklany, 2007: 40).

Историки и антропологи, не говоря уже об археологах, считают отнесение данных XX в. к «долгосрочной перспективе» неверным. И хотя мы имеем достаточное количество трудов по более ранним войнам, сложно найти достоверные данные, которые позволили бы нам провести систематическое сравнение во временном срезе. Проект «Корреляты войны» собрал информацию о войнах и гражданских войнах вплоть до Венского конгресса 1815 г., однако даже простое сравнение числа войн и бедствий является достаточно проблематичным. Согласно проекту «Корреляты войны», в первые четыре десятилетия после Венского конгресса наблюдалось достаточно малое количество жертв военных действий, однако насколько значимыми и информативными являются эти данные, когда межгосударственная система в 1816 г. включала всего 23 государства (Small and Singer, 1982: 47–50)? Мой непосредственный предшественник — президент Ассоциации международных исследований Джек Леви сообщил нам, что число войн между великими державами уменьшалось последние 500 лет (Levy, Walker, and Edwards, 2001: 20). Это указывает на то, что тенденция «затухания» войн является более длительной^18. Массовое убийство граждан также не является новым феноменом. Чингисхана, который, согласно недавнему генетическому исследованию (Zerjal et al., 2003), является общим предком приблизительно 0,5% всех мужчин в мире, обвиняют в убийстве более миллиона человек в мусульманском королевстве Хорезм в 1220–1221 гг.19

Оценка тенденции убийств и войн в долгосрочной перспективе становится еще сложнее, когда мы обращаемся к доисторическому периоду. Ряд антропологов утверждали, на мой взгляд, достаточно убедительно, что идею «мирного варвара» следует отбросить (Gat, 2006; Keeley, 1996; LeBlanc and Register, 2003). Безусловно, можно найти и по преимуществу мирные сообщества (Fry, 2006). Война, как, собственно, и мир, не является чем-то необходимым и неотъемлемым для человеческой природы. Тенденция к снижению уровня жестокости, возможно, является гораздо более длительной, нежели показывают наши статистические данные. При этом я склонен думать, что пик вооруженных конфликтов и жестокости в середине XX в. действительно имел место. Мы имеем дело с особо летальной комбинацией старого восприятия войны как полезного политического инструмента и современных технологических возможностей эффективного ведения войны. Наши технологические навыки продолжают улучшаться, поэтому мы могли бы уже сто раз перебить друг друга, если бы обратили все свои усилия на решение данной задачи. Один обмен ядерными ударами между двумя сверхдержавами кардинально изменил бы общую картину и привел бы к недавнему пику ожесточенности войны. Тот факт, что мы не убиваем друг друга с такой скоростью, объясняется тем, что наши организации и отношения изменились. Из этого я делаю вывод, что мы, похоже, движемся к более мирному образу жизни. Однако является ли этот мир либеральным?

Либеральный мир

Когда Чарльз Кегли выступил с обращением перед Ассоциацией международных исследований 15 лет назад, слоган либерального мира еще не был сформулирован, хотя ключевые либеральные идеи применительно к международным отношениям были известны уже давно. Карл Дойч, который по непонятным причинам не был президентом Ассоциации международных исследований, но чье имя украшает одну из наших наград, писал о международных сообществах в области безопасности, которые удерживаются вместе без использования и даже без угрозы применения силы (Deutsch et al., 1957). К 1993 г. уже более десятилетия действовала систематическая программа эмпирических исследований по вопросам демократического мира, инициаторами которой были Руммель (Rummel, 1983) и Дойл (Doyle, 1983) и которую в дальнейшем развивали, в частности, Маоз и Руссетт (Maoz and Russett, 1993)20. Первое систематическое эмпирическое исследование либерального мира датируется 1996 г. (Oneal et al., 1996) и было детально изложено в серии статей и в книге Руссетта и Онила (Russett and Oneal, 2001). Так, проект Руссетта и Онила стал одним из наиболее последовательных и масштабных эмпирических исследований в области международных отношений. Оба ученых всегда активно делились своими данными еще до того, как журналисты по МО назвали это условием для публикации материалов (Gleditsch, 2003). Это привело к определенным изменениям в их работе. С годами их модель, эмпирические показатели и методы анализа были серьезно оптимизированы. Однако им удалось создать либеральную триаду, включающую демократию, экономическую интеграцию и международную организацию. В литературе высказываются несогласие по относительной важности этих трех факторов; некоторые считают, что в условиях демократии торговля имеет не столь большую важность (Beck, Katz, and Tucker, 1998), в то же время другие исследователи говорят об обратном (Polachek, 1997). Однако совокупная важность этих трех факторов представляется вполне обоснованной^21.

И хотя работы Руссетта и Онила в данной отрасли касались, прежде всего, межгосударственных войн, в традициях Нормана Энджелла (Norman Angell, 1910), недавние исследования показали важность демократии и торговли в процессе гражданских войн (Blanton and Apodaca, 2007; Bussmann and Schneider, 2007; Hegre, Gissinger, and Gleditsch, 2003)22. Для демократии действительно нехарактерны длительные гражданские войны^23, хотя некоторые затянувшиеся конфликты встречаются на более низком уровне, в частности под влиянием ожидаемых высоких доходов от продажи нефти и другого сырья, а также в зависимости от религиозной и этнической поляризации. Во многих работах, посвященных глобализации, подчеркивается ее разделяющий характер, который приводит к неравенству и конфликтам в сфере распределения. Однако большинство эмпирических исследований показывает, что глобализация на самом деле приводит к сокращению вооруженных конфликтов, если не напрямую, то косвенно за счет создания благосостояния. Интересно отметить, что даже Кэтрин Барбьери, которая одна из первых выступила против теории межгосударственного либерального мира Онила и Руссетта (Barbieri, 1996), отмечала, что глобализация уменьшает риск возникновения гражданских войн (Barbieri and Reuveny, 2005). Поскольку подавляющее большинство конфликтов в настоящее время является внутренними, то это определяет позитивное будущее либерального мира, пока три либеральных фактора будут сохранять свою силу.

В части межгосударственных конфликтов мы не можем так легко перейти к генерализации от бинарных к системным связям. Практически все труды, посвященные межгосударственному либеральному миру, посвящены описанию отношений между двумя странами. Руссетт и Онил и другие показали, что две страны, которые разделяют демократическую систему торговли или имеют больше связей через международные организации, с меньшей вероятностью будут конфликтовать. Однако из этого не следует, что развитие демократии в мире, увеличение торговли и распространение международных организаций приведет к сохранению мирной ситуации. В теории страны не должны сражаться с другими демократиями и основными торговыми партнерами, при этом поддерживая высокий уровень вовлеченности в конфликты. В этом случае либеральный мир подразумевает не столько сокращение вооружения, сколько его переориентацию. Исследования системных результатов действия демократии демонстрируют достаточно неоднозначные результаты. Безусловно, демократии никогда не конфликтуют друг с другом, мир, в котором на 100% царствует демократия, должен исключать войну в принципе. Однако на более низком уровне мировой демократии данная взаимосвязь является не столь очевидной (Gleditsch and Hegre, 1997; Mitchell, Gates, and Hegre, 1999). В мире и даже в регионе, где демократия отсутствует, появление одиночной демократии может по факту привести к еще большему усилению конфликтов. Процесс демократизации может также привести к нестабильности и конфликтам (Mansfield and Snyder, 1995; Ward and Gleditsch, 1998). С другой стороны, Митчелл (Mitchell, 2002) указывает, что увеличение доли демократических государств в международной системе способствует использованию демократических норм даже недемократическими государствами.

В одном из редких исследований, посвященных изучению торговых отношений на системном уровне, Маоз (Maoz, 2006) пишет, что торговая взаимозависимость оказывает важный сглаживающий эффект на количество системных конфликтов^24. Лачина, Руссетт и Гледич (Lacina, Russett, and Gleditsch, 2005) обнаружили статистическую зависимость между тремя либеральными факторами и снижением ожесточенности войны, включая жертвы в ходе межгосударственных и гражданских войн^25. Однако исследования на системном уровне имеют несколько контрольных переменных. В целом либеральный межгосударственный мир является наименее стабильным там, где он наиболее важен. Это, тем не менее, не помешало ряду политиков, начиная от Рональда Рейгана и вплоть до Кофи Аннана, принять концепцию либерального мира и, в частности, компонент демократического мира. Вероятно, они правы, однако для большей уверенности необходимо провести дополнительные исследования на системном уровне.

Графики, приведенные на рис. 4, показывают развитие трех либеральных факторов во времени, нормализованных относительно уровня 1973 г. Число членов МПО увеличивается практически линейно с момента окончания Второй мировой войны. Объем торговли, будучи составляющей ВВП, также увеличивался практически постоянно, особый взлет начался в начале 1970-х годов. И наконец, демократия характеризуется «волнообразным» развитием (Huntington, 1991) и в настоящее время находится на недосягаемом уровне, как с точки зрения доли демократических государств, так и в процентном отношении от общей численности населения земли, живущего в условиях демократии (Gleditsch and Ward, 2006). Рост данных трех либеральных факторов согласуется с недавним спадом числа войн и с более длительной тенденцией к уменьшению ожесточенности войн.

Рис. 4. Рост либеральных факторов, 1946–2004 гг.
1973 = 100% (по каждому индикатору)

Источники: данные о демократии: Marshall and Jaggers (2003). Polity IV Project, http://www.cidcm.umd.edu/inscr/polity/, о торговле / ВВП: Gleditsch (2002), по МПО: Pevehouse, Nordstrom, and Warnke (2004). Оригинал графика был создан Бетани Лачиной для Lacina, Gleditsch, and Russett (2005), обновление Kristian Skrede Gleditsch.

Однако данные пяти кривых не согласуются друг с другом простым или убедительным образом на протяжении всего периода времени начиная с 1945 г. По прошествии 15 лет с момента президентского обращения Кегли три либеральных фактора выросли, а количество конфликтов уменьшилось. Однако они не изменили направление своего движения. Либеральные факторы росли предыдущие 15 лет, предшествовавшие обращению президента, равно как и количество конфликтов. Рост показателей либеральных факторов, с определенными исключениями в области демократии, лучше согласуется с длительным снижением уровня смертности в ходе войн.

Несмотря на общее согласие с идеей о том, что сокращение числа войн связано с либеральным миром, существует ряд альтернативных трактовок, некоторые из которых являются гораздо менее оптимистичными. Ниже я рассмотрю четыре различные интерпретации^26.

«Четыре вызова» либеральному миру

Реалистический аспект: временный мир

Основной вклад в либеральный мир делают реалисты. Так, Кегли (Kegley, 1993: 143) закончил свою речь призывом к «развитию принципиального реализма с особым вниманием к либеральным идеям». Для реалистов международная система остается анархичной, и ее взлеты и падения определяются борьбой государств за выживание. Из этого следует, что большая часть переменных представляет собой экономические и военные силы основных держав, а также варианты их объединений. Периоды большего или меньшего мира объясняются с точки зрения изменения данных факторов. Реалисты утверждают, что период после Второй мировой войны был более мирным, чем предыдущие десятилетия, учитывая биполярный характер данного периода, который делал открытую конфронтацию между блоками, имеющими ядерное оружие, слишком опасной. Наоборот, наблюдалась тенденция ведения опосредованных войн от имени двух основных блоков. Реализм также обладает достаточной гибкостью, чтобы проанализировать сокращение общемирового вооружения после холодной войны в результате еще большей стабилизации униполярной системы, при которой доминирующие государства не претерпевают практически никаких изменений. По словам Фукуямы (Fukuyama, 1989: 4), демократия и рыночная экономика являются «окончательной формой правления» и соответственно определяют «конец истории». Однако, безусловно, реалистические факторы не могут непосредственно влиять на увеличение и уменьшение числа конфликтов после Второй мировой войны. Даже если мы отложим данный вопрос в сторону, у нас встает еще один, более интересный вопрос: каким образом фактические изменения могли возникнуть в данной, на первый взгляд доминирующей либеральной системе. Достаточно просто предсказать медленное относительное ослабление США, являющихся на данный момент единственным гегемоном. Демографические факторы и феноменальный экономический рост Китая и Индии говорят о том, что в какой-то момент они обойдут экономику США и другие страны смогут при желании покупать более мощное и функциональное военное оборудование. Однако предсказание медленного относительного ослабления США и предсказание падения либерального мира — не одно и то же. Все ключевые растущие державы постепенно приходят к рыночной экономике. Как сказал Ричард Розекранц, еще один бывший президент Ассоциации международных исследований, за последние 30 лет Китай трансформировался из вооруженной страны, как внешне, так и внутренне, в государство, занимающееся торговлей. С политической точки зрения он остался однопартийным государством, с частыми нарушениями прав человека, однако без эксцессов в виде «Великого прыжка вперед» или «культурной революции». Складывается впечатление, что он экспериментирует с конкурентными выборами на локальном уровне, при этом регулярно встает вопрос о мудрости лидеров его партии. Пышным цветом цветет коррупция, при этом коррумпированных лидеров регулярно выводят на чистую воду (Thornton, 2008). Время, когда Китай станет надежным партнером в демократическом мире в отношениях с соседями, кажется еще очень далеким, однако его экономические инициативы по поддержанию мира представляются весьма основательными. Недемократические лидеры, такие как и обычное население, активно пользуются бумом современной торговли, возможно, получают большую выгоду, чем общество.

Где еще мы можем найти факторы, влияющие на доминирование в рыночной экономике? В остатках коммунизма в Северной Корее или на Кубе? В геронтократии Зимбабве? Или среди бывших военных деятелей, таких как Уго Чавес, который готов изображать из себя демократа и вести политическую игру с демократами, пока они покупают у него нефть? Такие режимы и правители могут существенно навредить доминирующим государствам, но вряд ли могут существенно повлиять на расклад в мировой системе доминирования, как это удалось сделать коммунизму и фашизму после 1920 г.

Основное влияние заметно не в традиционной экономической или военной отрасли и мощи, а в области духовной и культурной силы, которую подпитывают исторические материалы и память. В этом смысле основной вклад в международный порядок вносит не лидер государства, а лидер оппозиции Усама бен Ладен. Этнорелигиозные конфликты являлись одним из основных претендентов на заполнение пустот после конца холодной войны (Kaplan, 1994). Тед Гурр (Ted Gurr, 1994) в своем президентском обращении, вслед за Чарльзом Кегли, проанализировал возникновение этнополитических конфликтов после окончания холодной войны. Однако он считал, что не существует мировых сил для дальнейшего распространения данных конфликтов, а через несколько лет объявил, что этнические конфликты идут на спад (Gurr, 2000). Мюллер (Mueller, 2000) развеял растущие опасения относительно этнических конфликтов, назвав их «банальными». Общее «столкновение цивилизаций» предсказанное Хантингтоном (Huntington, 1993), а также линии цивилизационных провалов, во многом определяемые религией, вряд ли можно считать доминирующим фактором в мировой политике (Russett, Oneal, and Cox, 2000), и, безусловно, они не повлияли на тенденцию к уменьшению ожесточенности войн. При этом значительное число основных текущих конфликтов, например в Афганистане, Ираке и Судане, содержит религиозный компонент.

Рис. 5. Число и доля вооруженных конфликтов с участием мусульманских стран или исламских оппозиционных движений, или и того и другого, 1960–2006 гг.

Источник: данные подготовлены Хальвардом Бухаугом на основании информации по конфликтам в базе данных UCDP / PRIO, а также собственной маркировки исламских конфликтов.

На рис. 5 показано, что начиная с 1990 г. возросла доля вооруженных конфликтов в мире с участием мусульманских стран, исламских оппозиционных движений и т.п. Однако это вызвано не только абсолютным увеличением так называемых «исламских конфликтов»; их число остается относительно постоянным. Ситуация вызвана уменьшением числа других видов конфликта, которые привели к относительному увеличению числа исламских конфликтов. Иными словами, при общей тенденции к укреплению мира мусульманские страны и исламские оппозиционные группировки отстают от данного процесса, аналогично тому, как мусульманские страны в целом (и арабские страны, в частности) отстают от общих тенденций в части защиты прав женщин и человеческих прав в целом^27, развития демократии, устранения неграмотности и в ходе второго демографического перехода (UNDP, 2005).

Это не столкновение цивилизаций. Большая часть этих «исламских конфликтов» заключается в оппозиционных исламских движениях против правительств мусульманских стран. И хотя война с Ираком в 2003 г. предполагала вторжение в мусульманскую страну со стороны коалиции, в которую входили, главным образом, христиане, правительство Ирака представляло собой светский, не религиозный диктаторский режим. Война в Персидском заливе началась из-за того, что одна мусульманская страна напала на другую, как в ходе Ирано-иракской войны. Совместные крестовые походы или Джихад среди христиан и мусульман, безусловно, существуют в умах многих людей. Можно даже опасаться, что это может стать самоубийственным шаблоном поведения, однако пока что это весьма неполное описание текущего хода конфликтов. Кроме этого, не существует доказательств, подтверждающих, что религиозные конфликты являются более кровопролитными по сравнению с другими вооруженными конфликтами (Nordås, 2007).

Возможно, самым большим вкладом реализма являлось то, что Брюс Руссетт назвал «соблюдением демократического мира» (Russett, 2005). Мир между либеральными странами способствовал тому, что основные либеральные сверхдержавы стали «помогать» развитию процесса при помощи силы. Демократии чаще всего выигрывают войны, в которых они участвуют, при этом если автократия проигрывает войну, то существует большая вероятность смены режима, часто в сторону усиления демократии. В каком-то смысле либеральные и реалистические мотивации совпадают. Если бы Запад мог демократизировать Ближний Восток, то оценка уровня либерализма была бы на пользу, однако также рационально было бы провести традиционные расчеты безопасности и проанализировать, каким образом уменьшить риск распространения конфликта и уменьшить угрозу для союзников. В этом смысле либералы с волнением наблюдали за пустыми речами Маргарет Тэтчер и ряда президентов США относительно демократического мира. После вторжения в Ирак в 2003 г., казалось, худшие сны многих либералов воплотились в жизнь. Ранние эмпирические исследования по насильственной демократизации указывают, что военное вторжение демократических государств привело к определенной демократизации (Hermann and Kegley, 1998; Meernik, 1996; Peceny, 1999). Результаты исследования, проведенного после вторжения в Ирак, включая труды бывшего президента Ассоциации международных исследований Брюса Буэно де Мескиты (Bruce Bueno de Mesquita and Downs, 2006; см. также Pickering and Peceny, 2006), оказались более пессимистичными. Насильственная демократизация обычно не позволяет новым демократиям достичь высокого уровня; наоборот, в результате мы имеем полудемократическое государство, в котором политическая нестабильность и уровень внутренних конфликтов гораздо выше, чем в автократических государствах (Gleditsch, Christiansen, and Hegre, 2007). В случае с Ираком существует еще один повод для скептицизма: даже если демократизация и была успешной, новое демократическое государство оказывается в окружении недемократических государств, а в таком случае, согласно теории демократического мира, мирного будущего не будет. Единственный возможный способ преодолеть эти проблемы — расширить политику насильственной демократизации на Иран, Сирию и другие страны, тем самым усилив альянс либерализма и реализма.

Одна из причин того, почему демократические государства легко выигрывают войны, в которых участвуют, заключается в том, что они обычно успешнее других образуют альянсы, как было отмечено ранее. Даже в ходе войны в Ираке, в которой участвовали многочисленные союзники США, число стран — участниц коалиции превысило 36 стран. Для либералов дилемма заключается в том, что подобные коалиции обычно включают достаточно много нелиберальных государств. Это неизменный сюжет для дискуссий, начиная со Второй мировой войны и союзнических отношений Запада со Сталиным, который погубил больше людей, чем Гитлер, и заканчивая союзничеством США с Саудовской Аравией, которая столь же категорично отрицает либеральные ценности, как и враги США в данном регионе. Как метко подметил Франклин Д. Рузвельт о Рафаэле Трухильо, диктаторе из Доминиканской Республики: «Возможно, он сукин сын, но хотя бы он наш сукин сын» (Paterson et al., 2005: 157)28.

Радикальный аспект: господствующий мир

Вторым аспектом либерального мира является его радикальная интерпретация. Она согласуется с реалистической трактовкой текущего сокращения числа конфликтов как, в первую очередь, вызванного подавляющим господством Запада в целом и США в частности. Таким образом, текущая ситуация в мире представляет собой господствующий мир или имперский мир (Barkawi and Laffey, 1999). В отличие от реализма радикальная точка зрения фокусируется на социальном и экономическом неравенстве внутри и между сообществами. С этой точки зрения текущий мир можно сравнить с успешно управляемой плантацией, где рабы выполняют свою работу, не спрашивая об условиях труда. Теория зависимости описывает экономические отношения между центром и периферией как эксплуатирующие, где элита с обоих концов объединяется против аутсайдеров (Bornschier and Chase-Dunn, 1985; Galtung, 1971). Рано или поздно, однако, униженные поднимутся против внутренней элиты и международных правителей. В 1990-х годах ожесточенные уличные демонстрации в Сиэтле, Праге и других городах явились знаком поддержки и солидарности сторонников антиглобализма с беднейшими слоями населения. Марксистские государства ушли в прошлое, однако марксистский анализ мировой политики сохраняется. Большая часть литературы по антиглобализму исходит из того, что в неолиберальном мире неравенство растет внутри и между странами. Так, Чарльз Кегли (1993: 140) отметил «увеличивающуюся пропасть между богатыми и бедными в мире». Действительно, если посмотреть глобально, индивидуальное экономическое неравенство существенно уменьшилось благодаря феноменальному экономическому росту бедных стран, таких как Китай, Индия, Вьетнам и др. (Firebaugh, 2003; Goklany, 2007; Neumayer, 2003). Во время этого процесса неравенство между данными странами увеличилось, не из-за обеднения масс, а из-за того, что многие люди становятся богаче и в то же время многие остаются за чертой бедности. Именно таким образом мы получаем мир неравенства^29.

Рис. 6. Отстающие страны-миллиардеры и вооруженные конфликты в 2006 г.

Источники: данные по отстоящим странам-миллиардерам собрал Ашильд Фолч. Карта конфликтов была создана Хальвардом Бухаугом и Сири Рустадом.

В недавно опубликованной книге Поля Коллье (Paul Collier, 2007) «Отстающий миллиард» (The Bottom Billion) говорится, что мир прилагает существенные усилия для развития, однако каждый шестой человек остается за пределами данного процесса. Примерно в 60 странах наблюдается низкий ВВП из расчета на одного человека, а также низкие или отрицательные показатели роста. Эти страны могут попасть в одну из ловушек, связанных с развитием: вооруженные конфликты, «проклятие» ресурсов, агрессия со стороны плохих соседей, плохое правительство или недостаточная территория. К сожалению, Коллье не приводит перечня стран^30, однако, последовательно применяя его критерии, мы получаем картину, приведенную на рис. 6. Наложив на нее текущие вооруженные конфликты по состоянию на 2006 г., мы увидим определенные пересечения, однако нельзя считать, что они полностью подходят. Возможно, если бы понятие отстающего миллиарда учитывало различия между странами, то данное наложение было бы более точным.

Труды по политическим наукам и экономике можно классифицировать в зависимости от описываемых последствий данного неравенства. В рамках теории относительной депривации причиной конфликтов считается неравенство (Gurr, 1970); при этом некоторые указывают на неубедительность доказательств данной связи (Lichbach, 1989). Доказательств значимой связи между кросс-национальными исследованиями неравенства общего дохода в обществе (так называемого вертикального неравенства) и гражданскими войнами не выявлено (Collier and Hoeffler, 2004; Hegre, Gissinger, and Gleditsch, 2003). Однако в последних работах подчеркивается важность горизонтального неравенства при определении конфликтов, т.е. социоэкономических или политических неравенств между группами, например этническими и религиозными, в процессе возникновения внутренних конфликтов (Østby, 2008; Stewart, 2002). По мере увеличения неравенства во многих странах это может привести к увеличению числа внутренних конфликтов. Однако маловероятно, что это может стать причиной крупных войн.

Экологический аспект: неприемлемый мир

Многие защитники окружающей среды пессимистично смотрят в будущее и на эксплуатацию человеком природных ресурсов. Это идея не нова, она уходит корнями к мальтузианской ловушке о соотношении между производством еды и ростом населения. Мальтус (Malthus [1798], 1999) считал, что это неизбежно ведет к снижению уровня рождаемости за счет абортов, детоубийства и контроля рождаемости (которые он считал большим грехом) или более высокого уровня смертности во время войн, голода и эпидемий. В одном Мальтус был прав: контроль рождаемости стал распространенным способом контроля роста населения — ООН прогнозирует, что рост населения земли прекратится и даже, возможно, начнется процесс уменьшения численности населения (United Nations, 2007). Безусловно, восприятие сильно поменялось со времен Мальтуса: то, что Мальтус воспринимал как грех, теперь зачастую рассматривается как разумный способ решения потенциальных проблем. Более того, производство продуктов питания превысило все возможные пределы, которые Мальтус тогда считал недостижимыми.

Несмотря на кажущуюся на первый взгляд нерелевантность оригинальной модели Мальтуса, неомальтузианизм во многих отношениях является преобладающим дискурсом при ведении открытых дебатов по экологическим вопросам. Так, Чарльз Кегли (Charles Kegley, 1993: 140) считал не требующим доказательств факт наличия «непрерывного ухудшения мировой экосистемы». Неомальтузианцы считают, что мы живем за счет использования природного капитала, что наш экологический след является чрезмерным (Wackernagel and Rees, 1996) и что в какой-то момент дефицит может стать столь большим, что неминуемо придется принимать серьезнейшие решения. Пауль Эрлих (Paul Ehrlich, 1968: 11) еще 40 лет назад заявил, что «битва за питание человечества закончена», позднее Тед Гурр (Ted Gurr, 1985: 51) выразил опасения о том, что перенаселение, истощение невозобновляемых ресурсов энергии, дефицит ресурсов и загрязнение окружающей среды приведут к кризису западного общества и, шире, всей глобальной системы, что еще больше усилит неравенство, авторитарный стиль управления и приведет к расширению групповых конфликтов.

В то время как марксизм придерживался технологического оптимизма, сегодня радикализм во многом объединяется с неомальтузианскими идеями. Томас Гомер-Диксон (Thomas Homer-Dixon, 1999) описывает три формы экологического дефицита: дефицит спроса, дефицит предложения и структурный дефицит. Первые два напрямую связаны с оригинальной мальтузианской моделью, а третий имеет отношение к неравенству.

И хотя неомальтузианская концепция очень широко распространена, у нее есть оппоненты. Сторонники концепции изобилия, или технологические оптимисты, заявляли, что кризиса ресурсов можно легко избежать за счет технологических инноваций, замены ресурсов и рыночного ценообразования. Изменение отношения и экологические ценности начинают доминировать над неограниченным экономическим ростом после того, как удовлетворены все базовые потребности^31. Так, бывший министр нефтяной промышленности Саудовской Аравии Шейк Ямани считал, что «... каменному веку пришел конец не потому, что камни закончились, аналогично эпоха нефти закончится не потому, что нефть кончится» (Greider, 2000). Конечно, если экономическая система обладает достаточной гибкостью для постепенной адаптации к угрозе дефицита ресурсов, то необходимости бороться с дефицитом не существует. Из этого следует, что «водные войны» и другие крупные конфликты, являющиеся результатом дефицита ресурсов, будут иметь место в будущем. Практически не существует доказательств взаимосвязи между дефицитом ресурсов и гражданской войной (Theisen, 2008). Парадоксальным образом, эмпирические исследования показывают, что чем больше наш экологический след, тем менее вероятна война (Binningsbø, de Soysa, and Gleditsch, 2007). В то время как риторика «водной войны» была очень широко распространена 15 лет назад, в настоящее время ей на смену пришла идея о необходимости сотрудничества для решения актуальных проблем отсутствия чистой свежей воды во многих уголках мира (UNDP, 2006). Как пишет Рили (Riley, 2001: 146), Мальтусу следовало бы делать обобщения относительно прошлого, а не пытаться предсказать будущее.

Недавно вновь встал вопрос о перспективе эковойны в контексте обсуждения проблемы изменения климата. Изменение климата является очень серьезной проблемой. Отчасти это определяется увеличивающимся объемом доказательств возможных физических последствий глобального потепления, например изменение количества осадков, повышение уровня моря, таяние ледников и увеличение природных катаклизмов. Наверное, еще более важной является неопределенность в части дальнейших изменений климата. В условиях многочисленных аномалий и отклонений от долгосрочных трендов становится крайне сложно предоставить даже надежные прогнозы на краткосрочную перспективу. Кроме этого, очень сложно разработать политический курс с целью предотвращения или уменьшения последствий изменения климата.

Очевидно, что климатические изменения повлияют на условия человеческой жизни, при этом достаточно сложно использовать физические модели, чтобы спрогнозировать социальные последствия. Неудивительно, что понимание социальных и экономических последствий изменения климата является еще более противоречивым, чем физические последствия. Кроме этого, в то время как заключение IPCC о физических последствиях основывается на анализе тысячи рецензируемых работ, опубликованных в академических журналах, социальные последствия исходят из более сомнительного научного основания. Для подтверждения точности данного утверждения можно попробовать оценить возможные последствия изменения климата с точки зрения проблем безопасности. НГО, два генеральных секретаря ООН и различные политики высказывали мнение о том, что изменение климата является основным вопросом в области безопасности, при этом первую из многочисленных климатических войн мы наблюдаем в Дарфуре. И хотя климатические изменения, возможно, ухудшили отношения между пастухами и фермерами в Дарфуре, местные эксперты не могут сбросить со счетов политику правительства Судана, этнорелигиозные конфликты, случаи жестокости и насилия в стране или роль конфликтов с соседями. Что касается общей роли климатических изменений в конфликтах, существует достаточно небольшое количество рецензируемых статей по данному вопросу. Так, IPCC (2007) крайне осторожно комментирует последствия вооруженных конфликтов и если делает это, то основывается на ряде отдельных периферийных источников.

Если бы я был неомальтузианцем и рассматривал проблему изменения климата и конфликтов 15 лет назад, то я бы отметил немаловажную корреляцию роста температуры и вооруженных конфликтов, поскольку наблюдалось увеличение обоих показателей. В последние полтора десятилетия данная взаимосвязь изменилась на противоположную: чем выше температура, тем меньше число конфликтов. Однако использование временных трендов является малоинформативным, хотя большинство дебатов относительно социальных последствий рукотворных изменений климата человеком ведется именно на основании подобных графиков и зависимостей.

Неудивительно, что апокалипсический характер дебатов об изменении климата должен привести к созданию антиутопии, как в последней книге Алана Вайсмана (Alan Weisman, 2007) «Мир без нас» (The World without Us), в которой автор приходит к выводу, что без человека Земля сможет еще прекрасно существовать^32 и это позволит ограничить такие явления, как движение за добровольное вымирание человека и церковь эвтаназии с четырьмя опорами: абортом, суицидом, содомией и каннибализмом. Для специалистов по социальным наукам, однако, более актуальным является вопрос о том, каким образом если на Земле не станет людей, она не только не прекратит свое существование, но и будет процветать.

Коммерческий аспект: капиталистический мир

Четвертый и последний аспект либерального мира уходит корнями глубоко в либеральную школу. В основе лежит давнее наблюдение о том, что демократия никогда не создается в стране, в которой нет рыночной экономики. Другими словами, рыночная экономика является необходимым, но не достаточным условием для развития демократии.

Хегре (Hegre, 2000) утверждал, что взаимоотношения между торговлей и конфликтами зависят от степени развития экономики. По мере экономического развития стоимость захвата и удержания территории растет, а предполагаемая полезность победы уменьшается. По этой причине развитые страны с большей вероятностью будут заниматься торговлей. Муссо (Mousseau, 2000, 2003a) пришел к выводу, что демократический мир и область демократического сотрудничества, в значительной мере, ограничиваются экономически развитыми демократиями (см. также: Mousseau, Hegre, and Oneal, 2003). Сделав еще один шаг назад в причинно-следственной цепочке, Виде (Weede, 1995, 2005) утверждает, что экономическая свобода, важным компонентом которой является свободная торговля, способствует экономическому развитию, а следовательно, создает основу для демократии и мира. Муссо (Mousseau, 2003b; см. также Mousseau and Mousseau, 2008) считает, что рост договорных форм обмена в обществе формирует либеральные ценности, демократическую легитимность и мир между демократическими нациями. Гарцке (Gartzke, 2007) пишет, что существование рыночной свободы определяет последствия, которые при анализе либерального мира обычно относят к следствиям демократии и торговли. Макдональд (McDonald, 2007) также считает, что большое число публичных активов привело к тому, что правительства выбирают более агрессивную внешнюю политику, увеличивая вероятность их участия в мировых конфликтах. Тем самым он считает, что капитализм способствует миру. Гарцке и Виде использовали понятие «капиталистический мир». В литературе не существует общего мнения о том, следует ли считать демократический мир механизмом капиталистического мира или альтернативной теорией.

Тем, кто вырос на идее о том, что капитализм порождает «торговцев смертью» (Engelbrecht and Hanighen, 1934), которые получают выгоду от войны, достаточно сложно принять идею капиталистического мира. Однако если бы все ответы были известны заранее, то само исследование вряд ли имело бы смысл^33. Обращусь к идеям еще одного бывшего президента Ассоциации международных исследований Кеннета Боулдинга (Kenneth Boulding, 1989), который проводил различие между тремя формами власти: власть устрашения, экономическая власть и интегративная власть. Власть устрашения основана на силе и угрозе разрушения. Экономическая власть связана с обменом и личной выгодой. Интегративная власть основывается на легитимности, уважении и даже любви. Человек предпринимает те или иные действия не потому, что его заставляют или они ему выгодны, а потому, что это правильно. Семья и многие организации, главным образом, зависят от интегративной власти; при этом могут иметь место элементы принуждения и обмена. Боулдинг (Boulding, 1989) указывает, что это наиболее важная из всех форм власти; и в долгосрочной перспективе ни власть угрозы, ни власть обмена не смогут существовать без хотя бы минимальной легитимности. Боулдинг (Boulding, 1989) описывает скорее возможное будущее, нежели наиболее вероятный прогноз развития настоящего. Однако он, безусловно, рассматривал будущее, в котором интегративная власть будет играть ключевую роль, в качестве самого многообещающего сценария развития человечества. Спустя 15 лет после президентского обращения Чарльза Кегли мир практически полностью перешел от системы угроз к системе обмена. Возможно, еще через 15 лет наметится четкое движение в направлении международных интегративных систем. Теперь мы можем поговорить о неоидеалистическом направлении в международных отношениях, и я возьму на себя смелость выдвинуть в поддержку данной тенденции популярный слоган времен моей молодости: «Занимайтесь любовью, а не войной!» В то же самое время, если даже любовь не правит еще миром, большинству из нас понравилось бы, если на смену власти пришла коммерция в полном смысле слова. Вероятно, на данном этапе нужно ограничиться менее радикальным слоганом: «Важны деньги, а не война!»

Примечания

1 Хотя в ISI Web of Science данный знак вопроса опущен.

2 Если не указано иное, данные по числу вооруженных конфликтов взяты из базы данных UCDP/PRIO. В соответствии с терминологией базы данных Uppsala Conflict Data Program (UCDP), вооруженные конфликты «государственного значения» — это конфликты государственного уровня на государственной территории с количеством смертей в ходе военных действий не менее 25 за год, между двумя и более организованными сторонами, одной из которых является правительство. Таким образом, в данное число входят межгосударственные войны, внегосударственные (колониальные) войны и гражданские войны (включая интернациональные гражданские войны), но не входят односторонние конфликты (геноцид, политицид) или конфликты негосударственного уровня (общественные конфликты, внутригрупповые конфликты, в которые правительственные силы не выступают в качестве одного из участников). См. также: http://www.pcr.uu.se/research/UCDP/.

3 Harbom, Melander, and Wallensteen, 2008; Elbadawi, Hegre, and Milhous, 2008.

4 В 2007 г. насчитывалось 34 вооруженных конфликта в 25 странах мира. Общее число вооруженных конфликтов является достаточно стабильным, однако показатели 2007 г. всего на 5 конфликтов больше самого низкого показателя (полученного в 2003 г.). В то же время число войн (т.е. вооруженных конфликтов с количеством жертв в ходе военных действий более тысячи человек в год) сократилось в 2007 г. до четырех, и это самый низкий показатель за последние 50 лет.

5 Другие аргументы в пользу «затухания войны» см. в работах Maoz and Gat (2001) и Väyrynen (2006), в частности, критические замечания в работе Wallensteen (2006). Также скептическую точку зрения можно найти в работе Østerud (2008).

6 В 2007 г. разгорелись два новых конфликта в Нигерии и Демократической Республике Конго, точнее, к ним присоединились новые действующие силы. При этом следует отметить, что в обеих странах вооруженные конфликты в последние 10 лет полностью не утихали.

7 То, что в литературе называется «новыми войнами» (Kaldor, 1999), на самом деле таковым не является в полном смысле слова (Kalyvas, 2001).

8 Опять-таки, если мы посмотрим на долю, а не на количество стран, участвующих в вооруженных конфликтах, то получим менее крутую кривую.

9 Тонга присоединилась к международным силам в Ираке 18.08.2007 (Miles, 2007) и тем самым является уже 37-м участником данной войны.

1^0 Более раннее исследование, опубликованное в издании The Lancet (Burnham et al., 2006), указывает на гораздо большее число жертв за тот же период — 600 тыс. человек. Критические комментарии исследования The Lancet и ссылки на активные дебаты по результатам исследования приведены в работе Munro and Cannon (2008).

1^1 Само наличие расхождений в количестве жертв среди граждан, пострадавших в ходе войны в Ираке, свидетельствует об изменении характера анализа результатов войны, а также, вероятно, об изменении отношения к войне в развитом обществе.

1^2 Терроризм зачастую рассматривается как исключение, однако Mack (2008: 1–7) убедительно показал, что если не брать в рассмотрение Ирак (а убийства жителей в ходе других военных конфликтов обычно не включают в статистику по терроризму), то международный терроризм в целом уменьшается.

1^3 На самом деле это не совсем так. Eisner (2001) показал, что уровень преступности в Европе понизился за последние столетия. В то же время Payne (2004) пишет, что уровень преступности, как и войны, уменьшился в результате одного и того же цивилизационного процесса.

1^4 Данный запрет поддержали 111 государств, однако значимость его не столь велика, поскольку среди его оппонентов такие страны, как: Китай, Индия, Израиль, Пакистан, Россия и США (Burns, 2008).

1^5 По состоянию на 10 августа 2008 г. база данных UCDP включала информацию о конфликтах негосударственного масштаба за период с 2002 по 2005 г. См.: Eck and Hultman (2007) и http://www.pcr.uu.se/research/UCDP/data_and_publications/datasets.htm.

1^6 По состоянию на 10 августа 2008 г. база данных UCDP содержала информацию по односторонним актам насилия за период с 1989 по 2005 г., см. также http://www.pcr.uu.se/research/UCDP/data_and_publications/datasets.htm. См. также Mack (2008: 36).

1^7 Подробную информацию и дискуссию по данному вопросу см. на сайте Руммеля: http://www.hawaii.edu/powerkills/DBG.CHAP2.HTM. Критические замечания относительно данных, приводимых Руммелем, можно найти в работе Дулика (Dulic, 2004a, 2004b) и Руммеля (Rummel, 2004).

1^8 Однако во второй половине XX в. самые кровопролитные войны представляли собой не конфронтации сверхдержав, а опосредованные войны, ведущиеся по инициативе двух сверхдержав (Westad, 2005).

19 Man (2007: 180) указывает, что, «по консервативным оценкам», данное число составляет 1,25 миллиона. Широко распространенное утверждение о том, что Чингисхан убил 1,7 миллиона человек за час (Clark, 2008), по-видимому, является всего лишь городской легендой.

2^0 Первое количественное исследование демократического мира, которое практически не получило известности в момент публикации: Babst (1964).

2^1 Подробнее о данных работах см.: McMillan (1997), Schneider, Barbieri, and Gleditsch (2003) и Mansfield and Pollins (2003).

2^2 Отчеты группы State Failure Task Force, занимающейся изучением причин развала государственной власти (Esty et al., 1995, 1998), демонстрируют, что экономическая открытость снижает вероятность развала государственной власти, инициируя внутренние вооруженные конфликты.

2^3 Большинство исследований по демократии и гражданским войнам показывает, что речь идет о перевернутой U-образной кривой (Fearon and Laitin, 2003; Hegre et al., 2001). Недавний обзор см. Gleditsch, Hegre, and Strand (2009).

2^4 Соува и Принс (Souva and Prins, 2006) также нашли доказательства одномерного либерального мира: торговая зависимость, иностранные инвестиции и демократия уменьшают склонность государства к возбуждению военных конфликтов

2^5 В работах Lacina (2006) и Gleditsch, Hegre, and Strand (2009) отмечается очевидное сокращение ожесточенности гражданских войн параллельно с ростом демократии.

2^6 Приношу свои извинения еще одному предшественнику Дж. Анн Тикнер (J. Ann Tickner, 1997) за то, что не включил феминистский аспект: либеральный мир — мужской мир. Однако я считаю, что увеличение гендерного неравенства в большей степени, нежели изменение либерального мира, будет способствовать его укреплению. Доказательства в пользу данной точки зрения можно найти в трудах Каприоли (Сaprioli, 2000) и других эмпирических трудах по феминизму.

2^7 Тофт (Тoft, 2007) также считает, что ислам задействован в гораздо большем числе гражданских войн по сравнению с другими религиями. Однако в работе Soysa and Norda’s (2007) показано, что с точки зрения политического террора в период с 1980 по 2000 г. католические страны превзошли мусульманские.

2^8 Аналогичные формулировки приписывают Джону Фостеру Дуллесу и Уильяму Кейст. Благодарю Geir Lundestad за помощь в поиске.

29 В частности, данная точка зрения приведена на сайте Центра глобальных исследований в Канаде (http://www.globalresearch.ca). Согласно анализу http://www.alexa.com, это самый популярный сайт, посвященный вопросам глобализации.

3^0 Paul Collier, перс. коммент., 26 октября 2007 г.

3^1 Подробные презентации и более оптимистичная трактовка данного вопроса приведены в работах Goklany (2007), Lomborg (2001), Simon (1996) и норвежского премьер-министра Stoltenberg (2006).

3^2 Телевизионную версию книги «Жизнь после людей» выпустили на американском телевидении в январе 2008 г. Кроме этого, следует упомянуть еще фирмы того же жанра: «Монстро» и «Я легенда».

3^3 Руссетт (Russett, 2009) указывает, что попытка Гарцке признать капитализм, а не демократию причиной мира была полностью опровергнута со ссылкой на Дафо (Dafoe, 2008: 1), который писал, что «понятие капиталистического мира заслуживает особого внимания ученых, однако следует отделять данный этап от демократического мира». И дебаты по данному вопросу продолжаются.

Литература

Angell, Normann. 1910. The Great Illusion: A Study of the Relation of Military Power in Nations to Their Economic and Social Advantage. London: Heinemann. Reissued in a new edition, same publisher, 1934.

Babst, Dean V. 1964. ‘‘Elective Governments — A Force for Peace’’. Wisconsin Sociologist 3 (1): 9–14.

Barbieri, Katherine. 1996. ‘‘Economic Interdependence: A Path to Peace or a Source of Interstate Conflict?’’ Journal of Peace Research 33 (1): 29–49.

Barbieri, Katherine, and Rafael Reuveny. 2005. ‘‘Economic Globalization and Civil War’’. Journal of Politics 67 (4): 1228–1247.

Barkawi, Tarak, and Mark Laffey. 1999. ‘‘The Imperial Peace: Democracy, Force and Globalization’’. European Journal of International Relations 5 (4): 403–434.

Beck, Nathaniel, Jonathan N. Katz, and Richard Tucker. 1998. ‘‘Taking Time Seriously: Time-Series-Cross-Section Analysis With a Binary Dependent Variable’’. American Journal of Political Science 42 (4): 1260–1288.

Binningsbø, Helga Malmin, Indra de Soysa, and Nils Petter Gleditsch. 2007. ‘‘Green Giant or

Straw Man? Environmental Pressure and Civil Conflict, 1961–99’’. Population and Environment 28 (6): 337–353.

Blanton, Robert G., and Claire Apodaca. 2007. ‘‘Economic Globalization and Violent Civil Conflict: Is Openness a Pathway to Peace?’’ Social Science Journal 44 (4): 599–619.

Bornschier, Volker, and Christopher Chase-Dunn. 1985. Transnational Corporations and Underdevelopment. New York: Praeger.

Boulding, Kenneth E. 1989. Three Faces of Power. Newbury Park, CA: Sage.

Brunborg, H., Torkel H. Lyngstad, and Henrik Urdal. 2003. ‘‘Accounting for Genocide: How Many Were Killed in Srebrenica?’’ European Journal of Population 19 (3): 229–248.

Bueno de Mesquita, Bruce, and George W. Downs. 2006. ‘‘Intervention and Democracy’’. International Organization 60 (3): 627–649.

Burnham, Gilbert, Riyadh Lafta, Shannon Doocy, and Les Roberts. 2006. ‘‘Mortality After the 2003 Invasion of Iraq: A Cross-Sectional Cluster Sample Survey’’. Lancet 368 (9545): 1421–1428.

Burns, John F. 2008. ‘‘Britain Joins a Draft Treaty on Cluster Munitions’’. New York Times, May 29.

Bussmann, Margit, and Gerald Schneider. 2007. ‘‘When Globalization Discontent Turns Violent: Foreign Economic Liberalization and Internal War’’. International Studies Quarterly 51 (1): 79–97.

Caprioli, Mary. 2000. ‘‘Gendered Conflict’’. Journal of Peace Research 37 (1): 51–68.

Clark, Josh. 2008. Did Genghis Khan Really Kill 1,748,000 People in One Hour? Available at http://people.howstuffworks.com/genghis-khan-murder.htm. (Accessed February 16, 2008.)

Collier, Paul. 2007. The Bottom Billion: Why the Poorest Countries are Failing and What Can Be Done About It. Oxford: Oxford University Press.

Collier, Paul, and Anke Hoeffler. 2004. ‘‘Greed and Grievance in Civil War’’. Oxford Economic Papers 56 (4): 563–595.

Collier, Paul, Lani Elliott, Håvard Hegre, Anke Hoeffler, Marta Reynal-Querol, and Nicholas Sambanis. 2003. Breaking the Conflict Trap: Civil War and Development Policy. New York: Oxford University Press and Washington, D.C.: World Bank.

Dafoe, Allan. 2008. Democracy Still Matters: The Risks of Sample Censoring, and Cross-Sectional and Temporal Controls. Berkeley, CA: Typescript, University of California. Abstract available at http://www.allandafoe.com/research.htm. (Accessed September 12).

de Soysa, Indra, and Ragnhild Nordås. 2007. ‘‘Islam’s Bloody Innards? Religion and Political Terror, 1980–2000’’. International Studies Quarterly 51 (4): 927–943.

Deutsch, Karl W., Sidney A. Burrel, Robert A. Kann, Maurice Lee Jr, Martin Lichtermann, Raymond E. Lindgren, Francis L. Loewenheim, and Richard W. Van Wagenen. 1957. Political Community and the North Atlantic Area. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Doyle, Michael W. 1983. ‘‘Kant, Liberal Legacies, and Foreign Affairs’’. Philosophy & Public Affairs, Part I, 12 (3): 205–235; Part II 12 (4): 323–353.

Dulic, Tomislav. 2004a. ‘‘Tito’s Slaughterhouse: A Critical Analysis of Rummel’s Work on Democide’’. Journal of Peace Research 41 (1): 85–102.

Dulic, Tomislav. 2004b. ‘‘A Reply to Rummel’’. Journal of Peace Research 41 (1): 105–106.

Eck, Kristine, and Lisa Hultman. 2007. ‘‘One-Sided Violence Against Civilians in War: Insights From New Fatality Data’’. Journal of Peace Research 44 (2): 233–246.

Ehrlich, Paul. 1968. The Population Bomb. New York: Ballantine.

Eisner, Manuel. 2001. ‘‘Modernization, Self-Control and Lethal Violence. The Long-Term Dynamics of European Homicide Rates in Theoretical Perspective’’. British Journal of Criminology 41 (4): 618–638.

Elbadawi, Ibrahim, Håvard Hegre, and Gary Milhous. 2008. ‘‘Introduction: The Aftermath of Civil War’’. Journal of Peace Research 45 (4): 451–459.

Engelbrecht, Helmuth C., and Frank C. Hanighen. 1934. Merchants of Death: A Study of the International Armament Industry. London: Routledge.

Esty, Daniel C., Jack A. Goldstone, Ted R. Gurr, Pamela T. Surko, and Alan N. Unger. 1995. ‘‘State Failure Task Force Report’’. Working paper. McLean, VA.

Esty, Daniel C., Jack A. Goldstone, Ted R. Gurr, Barbara Harff, Marc Levy, Geoffrey Dabelko, Pamela T. Surko, and Alan N. Unger. 1998. State Failure Task Force Report: Phase II Findings. McLean, VA: Science Applications International, for State Failure Task Force.

Fearon, James D., and David D. Laitin. 2003. ‘‘Ethnicity, Insurgency, and Civil War’’. American Political Science Review 97 (1): 75–90.

Firebaugh, Glenn. 2003. The New Geography of Global Income Inequality. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Fry, Douglas P. 2006. The Human Potential for Peace. An Anthropological Challenge to Assumptions About War and Violence. New York: Oxford University Press.

Fukuyama, Francis. 1989. ‘‘The End of History’’. National Interest 16 (1): 3–18.

Galtung, Johan. 1971. ‘‘A Structural Theory of Imperialism’’. Journal of Peace Research 8 (2): 81–117.

Gartzke, Erik. 2007. ‘‘The Capitalist Peace’’. American Journal of Political Science 51 (1): 166–191.

Gat, Azar. 2006. War in Human Civilization. Oxford: Oxford University Press.

Ghobarah, Hazem Adam, Paul Huth, and Bruce Russett. 2004. ‘‘Civil Wars Kill and Maim People — Long After the Shooting Stops’’. American Political Science Review 97 (2): 189–202.

Gleditsch, Kristian Skrede. 2002. ‘‘Expanded Trade and GDP Data’’. Journal of Conflict Resolution 46 (5): 712–724.

Gleditsch, Kristian Skrede, and Michael D. Ward. 2006. ‘‘The Diffusion of Democracy and the International Context of Democratization’’. International Organization 60 (4): 911–933.

Gleditsch, Nils Petter, ed. 2003. ‘‘Symposium on Replication in International Studies Research’’. International Studies Perspectives 4 (1): 72–107.

Gleditsch, Nils Petter, Lene S. Christiansen, and Ha°vard Hegre. 2007. ‘‘Democratic Jihad? Military Intervention and Democracy’’. Working Paper (15), WSPS 4242, Washington, D.C.

Gleditsch, Nils Petter, and Håvard Hegre. 1997. ‘‘Peace and Democracy: Three Levels of Analysis’’. Journal of Conflict Resolution 41 (2): 283–310.

Gleditsch, Nils Petter, Håvard Hegre, and Håvard Strand. 2009. ‘‘Democracy and Civil War’’. In Handbook of War Studies III, ed. Manus Midlarsky. Ann Arbor, MI: University of Michigan Press. (In press.)

Gleditsch, Nils Petter, Peter Wallensteen, Mikael Eriksson, Margareta Sollenberg, and Ha°vard Strand. 2002. ‘‘Armed Conflict 1946–2001: A New Dataset’’. Journal of Peace Research 39 (5): 615–637.

Goklany, Indur M. 2007. The Improving State of the World. Why We’re Living Longer, Healthier, More Comfortable Lives on a Cleaner Planet. Washington, D.C.: CATO Institute.

Greider, William. 2000. ‘‘Oil on Political Waters’’. Nation 271 (12): 5–6.

Gurr, Ted Robert. 1970. Why Men Rebel. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Gurr, Ted Robert. 1985. ‘‘On the Political Consequences of Scarcity and Economic Decline’’. International Studies Quarterly 29 (1): 51–75.

Gurr, Ted Robert. 1994. ‘‘Peoples Against States — Ethnopolitical Conflict and the Changing World-System’’. International Studies Quarterly 38 (3): 347–377.

Gurr, Ted Robert. 2000. ‘‘Ethnic Warfare on the Wane’’. Foreign Affairs 79 (3): 52–64.

Harbom, Lotta, Melander, Erik, and Peter Wallensteen. 2008. ‘‘The Dyadic Dimensions of Armed Conflict, 1946–2007’’. Journal of Peace Research 45 (5): 697–710.

Hegre, Ha°vard. 2000. ‘‘Development and the Liberal Peace: What Does It Take to Be a Trading State?’’ Journal of Peace Research 37 (1): 5–30.

Hegre, Ha°vard, Ranveig Gissinger, and Nils Petter Gleditsch. 2003. “Globalization and Internal Conflict’’. In Globalization and Armed Conflict, ed. Gerald Schneider, Katherine Barbieri, and Nils Petter Gleditsch, Lanham, MD: Rowman & Littlefield: 251–275.

Hegre, Håvard, Tanja Ellingsen, Scott Gates, and Nils Petter Gleditsch. 2001. ‘‘Toward a Democratic Civil Peace? Democracy, Political Change, and Civil War, 1816–1992’’. American Political Science Review 95 (1): 17–33.

Heldt, Birger, and Peter Wallensteen. 2007. Peacekeeping Operations: Global Patterns of Intervention and Success, 1948–2004. Stockholm: Folke Bernadotte Academy.

Hermann, Margaret G., and Charles W. Kegley Jr. 1998. ‘‘The U.S. Use of Military Intervention to Promote Democracy: Evaluating the Record’’. International Interactions 24 (2): 91–114.

Hewitt, J. Joseph, Jonathan Wilkenfeld, and Ted Robert Gurr. 2007. Peace and Conflict 2008. Boulder, CO: Paradigm.

Homer-Dixon, Thomas. 1999. Environment, Scarcity and Violence. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Huntington, Samuel P. 1991. The Third Wave: Democratization in the Late Twentieth Century. Norman, OK: Oklahoma University Press.

Huntington, Samuel P. 1993. ‘‘The Clash of Civilizations’’. Foreign Affairs 72 (3): 22–49.

IFHS. 2008. ‘‘Violence-Related Mortality in Iraq From 2002 to 2006’’. New England Journal of Medicine 358 (5): 484–493.

Iklé, Fred Charles. [1971] 1991. Every War Must End, Revised edition. New York: Columbia University Press.

IPCC. 2007. Climate Change 2007: Fourth Assessment Report. Geneva: Intergovernmental Panel on Climate Change. In four volumes, available at http://www.ipcc.ch. Cambridge: Cambridge University Press, 2007–2008.

Kaldor, Mary. 1999. New and Old Wars: Organised Violence in a Global Era. Cambridge: Polity.

Kalyvas, Stathis N. 2001. ‘‘‘New’ and ‘Old’ Civil Wars — A Valid Distinction?’’ World Politics 54 (1): 99–118.

Kaplan, Robert D. 1994. ‘‘The Coming Anarchy’’. Atlantic Monthly 2 (2): 44–76.

Keeley, Lawrence H. 1996. War Before Civilization. New York: Oxford University Press.

Kegley, Charles W. 1993. ‘‘The Neoidealist Moment In International-Studies? Realist Myths and the New International Realities’’. International Studies Quarterly 37 (2): 131–146.

Lacina, Bethany. 2006. ‘‘Explaining the Severity of Civil Wars’’. Journal of Conflict Resolution 50 (2): 276–289.

Lacina, Bethany, and Nils Petter Gleditsch. 2005. ‘‘Monitoring Trends in Global Combat: A New Dataset of Battle Deaths’’. European Journal of Population 21 (2–3): 145–166.

Lacina, Bethany, Bruce Russett, and Nils Petter Gleditsch. 2005. ‘‘The Declining Risk of Death in Battle’’. Honolulu, HI: Paper presented at the 46th Annual Convention of the International Studies Association, 2–5 April.

Lacina, Bethany, Nils Petter Gleditsch, and Bruce Russett. 2006. ‘‘The Declining Risk of Death in Battle’’. International Studies Quarterly 50 (3): 673–680.

LeBlanc, Steven A., and Katherine E. Register. 2003. Constant Battles: The Myth of the Peaceful, Noble Savage. New York: St. Martin’s.

Levy, Jack S, Thomas C. Walker, and Martin S. Edwards. 2001. ‘‘Continuity and Change in the Evolution of Warfare’’. In War in a Changing World, ed. Zeev Maoz, and Azar Gat. Ann Arbor, MI: University of Michigan Press.

Lichbach, Mark I. 1989. ‘‘An Evaluation of Does Economic-Inequality Breed Political-Conflict Studies’’. World Politics 41 (4): 431–470.

Lomborg, Bjørn. 2001. The Skeptical Environmentalist. Measuring the Real State of the World. Cambridge: Cambridge University Press.

Mack, Andrew, ed. 2008. Human Security Brief 2007. Vancouver, BC: Human Security Report Project, Simon Fraser University.

Maddison, Angus. 2001. The World Economy: A Millennium Perspective. Paris: OECD.

Malthus, Thomas. [1798] 1999. An Essay on the Principle of Population. Reprinted, Oxford: Oxford University Press.

Man, John. 2007. Genghis Khan: Life, Death, and Resurrection. New York: Thomas Dunne & St. Martin’s Griffin.

Mansfield, Edward D., and Brian Pollins. 2003. Economic Interdependence and International Conflict: New Perspectives on an Enduring Debate. Ann Arbor, MI: University of Michigan Press.

Mansfield, Edward D., and Jack Snyder. 1995. ‘‘Democratization and the Danger of War’’. International Security 20 (1): 5–38.

Maoz, Zeev. 2006. ‘‘Network Polarization, Network Interdependence, and International Conflict, 1816–2002’’. Journal of Peace Research 43 (4): 391–411.

Maoz, Zeev, and Azar Gat, eds. 2001. War in a Changing World. Ann Arbor, MI: University of Michigan Press.

Maoz, Zeev, and Bruce M. Russett. 1993. ‘‘Normative and Structural Causes of Democratic Peace, 1946–1986’’. American Political Science Review 87 (3): 624–638.

Marshall, Monty G., and Keith Jaggers. 2003. ‘‘Polity IV Project’’. Available at http://www.cidcm.umd.edu/inscr/polity/. (Accessed January 10, 2008.)

McDonald, Patrick J. 2007. ‘‘The Purse Strings of Peace’’. American Journal of Political Science 51 (3): 569–582.

McMillan, Susan M. 1997. ‘‘Interdependence and Conflict’’. Mershon International Studies Review 41 (1): 33–58.

Mearsheimer, John J. 1990. ‘‘Back to the Future—Instability in Europe After the Cold War’’. International Security 15 (1): 5–56.

Mearsheimer, John J. 1993. ‘‘The Case for a Ukrainian Nuclear Deterrent’’. Foreign Affairs 72 (3): 50–66.

Meernik, James. 1996. ‘‘United States Military Intervention and the Promotion of Democracy’’. Journal of Peace Research 33 (4): 391–401.

Miles, Donna H. 2007. ‘‘Pacific Command Chief Praises Little Tonga for Big Iraq’’. Contribution, American Forces Press Service, September 18. Available at http://terrorism-online.blogspot.com/2007/09/pacific-command-chief-praises-little.html. (Accessed March 23, 2008.)

Mitchell, Sara McLaughlin. 2002. ‘‘A Kantian System? Democracy and Third-Party Conflict Resolution’’. American Journal of Political Science 46 (4): 749–759.

Mitchell, Sara McLaughlin, Scott Gates, and Ha°vard Hegre. 1999. ‘‘Evolution in Democracy-War Dynamics’’. Journal of Conflict Resolution 43 (6): 771–792.

Mousseau, Michael. 2000. ‘‘Market Prosperity, Democratic Consolidation, and Democratic Peace’’. Journal of Conflict Resolution 44 (4): 472–507.

Mousseau, Michael. 2003a. ‘‘An Economic Limitation to the Zone of Democratic Peace and Cooperation’’. International Interactions 28 (2): 137–164.

Mousseau, Michael. 2003b. ‘‘The Nexus of Market Society, Liberal Preferences, and Democratic Peace: Interdisciplinary Theory and Evidence’’. International Studies Quarterly 47 (4): 483–510.

Mousseau, Michael, Håvard Hegre, and John R. Oneal. 2003. ‘‘How the Wealth of Nations Conditions the Liberal Peace’’. European Journal of International Relations 9 (2): 277–314.

Mousseau, Michael, and Demet Yalcin Mousseau. 2008. ‘‘The Socioeconomic Requisite of Liberal Democracy and Human Rights’’. Journal of Peace Research 45 (3): 327–344.

Mueller, John. 2000. ‘‘The Banality of Ethnic War’’. International Security 25 (1): 42–70.

Mueller, John. 2004. The Remnants of War. Ithaca, NY: Cornell University Press.

Munro, Neil, and Carl M. Cannon. 2008. ‘‘Data Bomb’’. National Journal. Available at http://nationaljournal.com/njcover.htm (Accessed January 4).

Neumayer, Eric. 2003. ‘‘Beyond Income: Convergence in Living Standards, Big Time’’. Structural Change and Economic Dynamics 14 (3): 275–296.

Nordås, Ragnhild. 2007. ‘‘Are Religious Conflicts Bloodier? Assessing the Impact of Religion on Civilian Conflict Casualties’’. Chicago, IL: Paper presented at the 48th Annual Convention of the International Studies Association.

Oneal, John R, Frances H. Oneal, Zeev Maoz, and Bruce Russett. 1996. ‘‘The Liberal Peace: Interdependence, Democracy, and International Conflict, 1950–1985’’. Journal of Peace Research 33 (1): 11–28.

Østby, Gudrun. 2008. ‘‘Polarization, Horizontal Inequalities and Violent Civil Conflict’’. Journal of Peace Research 45 (2): 143–162.

Østerud, Øyvind. 2008. ‘‘Toward a More Peaceful World? A Critical View’’. Conflict Security & Development 8 (2): 233–240.

Paterson, Thomas G., J. Garry Clifford, Shane J. Maddock, Deborah Kisatsky, and Kenneth J. Hagan. 2005. American Foreign Relations, Vol. 2, 6th edition. Boston, MA: Houghton Mifflin.

Payne, James L. 2004. A History of Force. Exploring the Worldwide Movement Against Habits of Coercion, Bloodshed, and Mayhem. Sandpoint, ID: Lytton.

Peceny, Mark. 1999. ‘‘Forcing Them to Be Free’’. Political Research Quarterly 52 (3): 549–582.

Pevehouse, Jon, Timothy Nordstrom, and K. Warnke. 2004. ‘‘Intergovernmental Organizations, 1815–2000: A New Correlates of War Data Set’’. Available at http://www.correlatesofwar.org. (Accessed January 2008).

Pickering, Jeffrey, and Mark Peceny. 2006. ‘‘Forcing Democracy at Gunpoint’’. International Studies Quarterly 50 (3): 539–559.

Polachek, Solomon W. 1997. ‘‘Why Democracies Cooperate More and Fight Less’’. Review of International Economics 5 (3): 295–309.

Riley, James C. 2001. Rising Life Expectancy: A Global History. Cambridge: Cambridge University Press.

Rosecrance, Richard. 1986. The Rise of the Trading State. Commerce and Conquest in the Modern World. New York: Basic Books.

Rummel, Rudolph J. 1983. ‘‘Libertarianism and International Violence’’. Journal of Conflict Resolution 27 (1): 27–71.

Rummel, Rudolph J. 1994. Death by Government: Genocide and Mass Murder in the Twentieth Century. New Brunswick, NJ: Transaction.

Rummel, Rudolph J. 1997. Statistics of Democide. Genocide and Mass Murder Since 1900. Charlottesville, VA: Center for National Security Law, School of Law, University of Virginia and Transaction Publishers, Rutgers University.

Rummel, Rudolph J. 2004. ‘‘One-Thirteenth of a Data Point Does not a Generalization Make: A Response to Dulic’’. Journal of Peace Research 41 (1): 103–104.

Russett, Bruce. 2005. ‘‘Bushwacking the Democratic Peace’’. International Studies Perspectives 6 (4): 395–408.

Russett, Bruce. 2009. ‘‘Democracy, War, and Expansion Through Historical Lenses’’. European Journal of International Relations 15 (1). (In press.)

Russett, Bruce, and John R. Oneal. 2001. Triangulating Peace: Democracy, Interdependence, and International Organizations. New York: Norton.

Russett, Bruce, John R. Oneal, and Michaelene Cox. 2000. ‘‘Clash of Civilizations, or Realism and Liberalism Déja Vu? Some Evidence’’. Journal of Peace Research 37 (5): 583–608.

Schneider, Gerald, Katherine Barbieri, and Nils Petter Gleditsch. 2003. ‘‘Does Globalization Contribute to Peace? A Critical Survey of the Literature’’. In Globalization and Armed Conflict, ed. Gerald Schneider, Katherine Barbieri, and Nils Petter Gleditsch. Lanham, MD: Rowman & Littlefield.

Simon, Julian L. 1996. The Ultimate Resource 2. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Small, Melvin, and J. David Singer. 1982. Resort to Arms: International and Civil Wars, 1816–1980. Beverly Hills, CA: Sage.

Souva, Mark, and Brandon Prins. 2006. ‘‘The Liberal Peace Revisited: The Role of Democracy, Dependence, and Development in Militarized Interstate Dispute Initiation, 1950–1999’’. International Interactions 32 (2): 183–200.

Stewart, Frances. 2002. ‘‘Horizontal Inequalities: A Neglected Dimension of Development’’. QEH Working Paper (81), Queen Elizabeth House: University of Oxford.

Stoltenberg, Jens. 2006. ‘‘Tro påframtiden — Et innlegg mot framtidspessimismen [Belief in the Future — The Case Against Future Pessimism]’’. Samtiden 3: 90–100.

Theisen, Ole Magnus. 2008. ‘‘Blood and Soil? Resource Scarcity and Internal Armed Conflict Revisited’’. Journal of Peace Research 45 (6): 801–818.

Thornton, John L. 2008. ‘‘Long Time Coming — The Prospects for Democracy in China’’. Foreign Affairs 87 (1): 2–22.

Tickner, J. Ann. 1997. ‘‘You Just Don’t Understand: Troubled Engagements Between Feminists and IR Theorists’’. International Studies Quarterly 41 (4): 611–632.

Toft, Monica Duffy. 2007. ‘‘Getting Religion? The Puzzling Case of Islam and Civil War’’. International Security 31 (4): 97–131.

UNDP. 2005. Arab Human Development Report 2002–2005. New York: United Nations Development Program and Arab Fund for Social and Economic Development.

UNDP. 2006. Human Development Report 2006. Houndsmill: Palgrave Macmillan, for the United Nations Development Programme. Available at http://hdr.undp.org/hdr2006/. (Accessed January 15, 2008.)

UNITED NATIONS. 2007. World Population Prospects: The 2006 Revision. ESA ⁄ P ⁄ WP.202. New York: United Nations, Department of Economic and Social Affairs, Population Division. Available at http://www.un.org/esa/population/publications/wpp2006/wpp2006.htm. (Accessed January 15, 2008.)

Väyrynen, Raimo, ed. 2006. The Waning of Major War: Theories and Debates. London and New York: Routledge.

Wackernagel, Mathias, and W. E. Rees. 1996. Our Ecological Footprint: Reducing Human Impact on Earth. Gabriola Island, BC: New Society.

Wallensteen, Peter. 2006. ‘‘Trends in Major War: Too Early for Waning’’. In The Waning of Major War: Theories and Debates, ed. Raimo Väyrynen. London and New York: Routledge, 80–93.

Ward, Michael D., and Kristian Skrede Gleditsch. 1998. ‘‘Democratizing for Peace’’. American Political Science Review 92 (1): 51–61.

Weede, Erich. 1995. ‘‘Economic Policy and International Security: Rent-Seeking, Free Trade and Democratic Peace’’. European Journal of International Relations 1 (4): 519–537.

Weede, Erich. 2005. Balance of Power, Globalization and the Capitalist Peace. Berlin: Liberal.

Weisman, Alan. 2007. The World Without Us. New York: St. Martin’s.

Westad, Odd Arne. 2005. The Global Cold War. Cambridge: Cambridge University Press.

Zerjal, Tatiana et al. 2003. ‘‘The Genetic Legacy of the Mongols’’. American Journal of Human Genetics 72: 717–721.

Эндрю Харрелл********

Гегемония, либерализм и мировой порядок: облик будущих великих держав********

В международной системе, в которой доминируют Соединенные Штаты, едва кто-либо удивится тому, что фактическое и возможное поведение основных государств «второго эшелона» должно быть источником неугасающего интереса. В настоящей статье (и в четырех последующих статьях) рассматриваются некоторые механизмы, к которым прибегли Китай, Россия, Индия и Бразилия, в вопросе противостояния как американской гегемонии, так и изменениям в международном сообществе. В данной статье я поднимаю некоторые ключевые аналитические вопросы, которые возникают при рассмотрении возможностей таких стран на международной арене, а также уделяю особое внимание важным концептуальным и теоретическим категориям, в рамках которых рассмотрение таких вопросов может быть наиболее эффективным. В первом разделе анализируются причины объединения таких стран в одну группу. Во втором разделе представлен краткий обзор двух наиболее общих теоретических подходов, применяемых для понимания причин оказываемого на данные страны давления со стороны существующей системы. Третий (и наиболее объемный) раздел дает представление о настоящих и будущих стратегиях и сценариях и разделен на пять подразделов: региональное превосходство и статус крупной державы; международные институты и взаимосвязь таковых; отношения с Соединенными Штатами; возможное возникновение тактики «балансирования» (balancing behaviour); и, наконец, связи между экономическим развитием и международной политикой. Основной акцент делается скорее на возможных сценариях международной политики и понимании таких сценариев, чем на оценке энергетических ресурсов таких стран или направлениях их экономического развития.

Китай, Россия, Индия, Бразилия: объединяющие факторы и отличительные черты

Почему я рассматриваю именно эти конкретные страны? Одной из причин является то, что все они, по моему мнению, обладают экономическим, военным и политическим потенциалом, присущим крупным державам, определенной способностью оказывать влияние на установление международного порядка, как на региональном, так и на мировом уровне, а также определенной степенью внутреннего единства и способностью эффективно действовать как государство. В частности, говоря о Китае и Индии, интерес к ним повысился в результате высоких темпов роста в этих странах и в связи с благоприятными прогнозами их будущего экономического развития, которое станет причиной возможных (хотя, как правило, не определенных с достаточной долей точности) геополитических и геоэкономических последствий^1. Придерживаясь традиционной точки зрения, в конце 1990-х годов аналитики также определяли Бразилию в качестве «ключевого государства» или одного из «Десятки крупнейших» развивающихся рынков мира, наряду с «такими странами, как Китай, Индия и Бразилия, которые становятся достаточно сильными державами, чтобы изменить облик мировой политики и экономики»2. Россия же стоит особняком: как утверждает МакФарлейн (MacFarlane) в своей статье, посвященной этой стране, последние два десятилетия ее истории характеризуются спадом и потерей былой влиятельности. Однако внешняя политика России сосредоточена на попытке остановить этот спад и восстановить свои позиции как на региональном, так и на мировом уровне.

Второй причиной повышения интереса является то, что все эти страны считают, что они призваны играть более влиятельную роль в мировой политике. Но одного желания, конечно же, недостаточно, и любому здравомыслящему реалисту не составит труда разнести в пух и прах безосновательные притязания государств, чьи амбиции совершенно не соотносятся с имеющимися у них возможностями. Как известно, влиятельность на международной арене зависит от решительности и практических возможностей, и формирование такой решительности может не только стимулировать поддержку со стороны населения и усилить единство нации, но и стать основным источником влиятельности. Вспомните о Неру и де Голле. Более того, стремление быть признанными, которым объединены эти четыре государства, является основой иерархической политики. В ходе истории зафиксировано мало случаев нарушения установившегося мирового порядка в связи с протестами слабых; чаще всего изменения становились причиной действий со стороны государств или отдельных личностей, обладающих достаточной мощью и политической организацией для того, чтобы требовать изменения установившегося порядка и его основополагающих принципов с учетом своих собственных интересов, задач и ценностей. Таким образом, ключевой темой, красной нитью проходящей через историю международных отношений XX в., является борьба стран — сторонниц ревизионистской политики за Gleichberechtigung, т.е. равные права, что подразумевает передел территории, признание региональных сфер влияния и стремление к равенству официально признанных и неофициальных международных институтов. Не важно, насколько сильно изменились направления влиятельности или правила политической игры под названием «власть», данная модель поведения остается важной составляющей мировой политики. Несмотря на то что вероятность возникновения военной конфронтации между основными мировыми державами снизилась, вопрос признания стал еще более актуальным в связи с ростом числа сторонников той точки зрения, что международная общественность должна стремиться продвигать общие ценности и задачи, а не просто поддерживать мирное сосуществование и стараться сводить количество конфликтов к минимуму.

Третья причина рассмотрения этих стран в рамках одной группы вытекает из хода развития отношений между ними. В последующих статьях делаются ссылки на многие случаи сотрудничества между этими странами: сотрудничество между Россией и Китаем в рамках Шанхайской организации сотрудничества (ШОС); совместные российско-китайские военные учения; восстановление дружественных отношений между Китаем и Индией; появление «Большой двадцатки» в рамках ВТО в качестве нового блока южных стран во главе с Бразилией и Индией; укрепление связей между Индией и Бразилией (и ЮАР) путем формирования группы ИБЮА (Индия, Бразилия, Южная Африка); расширение экономических отношений между Китаем, Индией и Бразилией. Все эти события с энтузиазмом рассматривают те, кто ищет признаки общей готовности противостоять Вашингтону или доказательства возникновения многополярности и нового витка системного ревизионизма.

Последней причиной является то, что эти четыре страны отличаются от других стран «второго эшелона» и средних держав. Джон Айкенберри (John Ikenberry) является яростным сторонником той точки зрения, что одной из наиболее важных характеристик международной системы второй половины XX в. стало возникновение нового миропорядка при лидерстве США, сформировавшегося на базе институциональных и многосторонних структур, созданных после Второй мировой войны (ООН, ГАТТ (Генеральное соглашение по тарифам и торговле), международные финансовые институты), и необычно большое число трансатлантических и транстихоокеанских связей и союзов^3. Этот, по большей части, либеральный «Великий Запад» представлял собой совершенно новое политическое образование, которое, несмотря на то что его влиятельность сдерживалась политикой США, ставшими после холодной войны единственной супердержавой, остается очень важной составляющей системы. И здесь важно отметить, что Бразилия, Россия, Индия и Китай либо не входят в состав данного объединения, либо находятся на его задворках. В отличие от Японии, Южной Кореи, Канады, Австралии и крупных европейских стран (если рассматривать их в качестве блока и каждую страну отдельно) они не входят в состав системы объединений, во главе которых стоят Соединенные Штаты^4. Более конкретно, они исторически поддерживали такие идеи установления международного порядка, которые оспаривали идеи формирования Запада под воздействием либеральных сил, начиная с (по крайней мере, функционально) революционизма Советского Союза и Китая, заканчивая жесткой ревизионистской политикой Индии после 1948 г. и мягкой ревизионистской политикой Бразилии начала 1970-х — конца 1980-х годов, результатом которых стало возникновение движения в поддержку стран третьего мира (Third Worldism).

Со времен холодной войны все эти четыре страны столкнулись не просто с усилением мощи США, но и с резкими изменениями в характере международного сообщества (экспоненциальный рост числа международных институтов), изменением в общих задачах, сферах применения и степени распространенности международных правил и стандартов, с усилением плюрализма мирового регулирования, сопровождаемым укреплением роли НПО, сетей технических специалистов, а также частных и комбинированных общественно-частных форм регулирования и руководства; с консолидацией идеи, что международное сообщество должно руководствоваться не только простыми принципами мирного сосуществования, а воплощать в себе и отражать весь спектр согласованных на международном уровне ключевых принципов, таких как принципы, связанные с защитой прав человека и демократии, самоопределением, ограничением применения силы и экологической устойчивостью и, наконец, с усилением потребности в том, чтобы нормы международного сообщества стали более эффективными как за счет коллективных действий принудительного характера со стороны ООН, так и за счет увеличения объема полномочий, делегированных международным судебным органам, а также благодаря широкому и постоянно пополняемому кругу многосторонних санкций и условий.

Принятие такого смещения традиционного плюралистического взгляда на международное сообщество в сторону взгляда, характеризующегося большей солидарностью, несомненно, стало сложной задачей для таких стран, как Бразилия, Россия, Индия и Китай. Все вышеперечисленные меры заставили эти государства усомниться в своей сильной (несмотря на свою изменчивость) приверженности традиционным плюралистическим нормам суверенитета и невмешательства^5. Они тесно переплетаются со сложными процессами экономической и политической либерализации, которая происходит во всех этих странах, и, что более важно, связаны с нормами и неоднозначным характером такой либерализации. Они также оказали влияние на традиционные способы ведения международной политики. В результате этого предпочтение стало отдаваться новым видам «несилового» влияния и новым направлениям дипломатии. В этом заключается еще одно отличие от либеральных модернистских средних держав, таких как Канада или Австралия, международная политика которых была построена на основе пропаганды и применения именно таких изменений.

Наконец, изменяющиеся нормы международного сообщества значительно повлияли на характер клуба великих держав. Быть великой державой никогда не подразумевало только обладание богатыми запасами сырьевых материалов. Понятие «великая держава» всегда тесно связывалось с понятиями законности и авторитетности. По сути, любое государство может заявить о своем статусе великой державы, но принадлежность к клубу великих держав является социальной категорией, которая зависит от признания другими, т.е. членами такого клуба и не только. Еще — не такими крупными и более слабыми государствами, которые хотят признать законность и авторитетность стран, находящихся на вершине международной иерархии. Одной из трудностей, с которыми сталкиваются те, кто рвутся попасть в клуб великих держав, является то, что критерии отбора могут быть весьма жесткими, например, с этим столкнулась Япония в 1918–1919 гг. в связи с расовой дискриминацией. Или критерии могут изменяться таким образом, что станут противоречить определенным интересам желающих попасть в клуб великих держав. Например, во времена холодной войны факт обладания ядерным оружием рассматривался всеми как обязательное условие получения почетного места, но после ее окончания приобретение потенциала создания ядерного оружия стало восприниматься как признак нежелательного поведения и возможного статуса ненадежного государства. Г-жа Фут (Foot) высказывает следующую точку зрения по данному вопросу: если Китай хочет, чтобы его воспринимали как «ответственную великую державу», важно понять то, как изменилось понимание понятия «ответственность».

Несомненно, эти страны сильно отличаются друг от друга, если принимать во внимание их мощь и геополитическую значимость, их экономический вес и степень их интеграции в мировую экономику, направления культурного и исторического развития, их собственные политические системы. Тем не менее рассмотрение их в рамках общей группы дает выгодную возможность раскрытия ряда вопросов, связанных с тем, какие пути усиления своего влияния были (или могли быть) у этих государств, а также каковы те факторы, которые помогают нам лучше понять эти, столь сильно отличающиеся друг от друга, пути.

Теоретические соображения

Существует две теоретические точки зрения, которые постоянно встречаются в ходе обсуждения вопросов о том, каким образом международная система оказывает влияние на внешнюю политику Бразилии, России, Китая и Индии.

Первая из них обращает особое внимание на баланс сил и особенности политики силы, которые «неизбежно» вытекают из этого. Для неореалистов наиболее важной характеристикой любой системы является баланс сил с точки зрения обладания материальными ресурсами, и, следовательно, доминирующей политической реальностью в период после холодной войны является превосходство Соединенных Штатов. Военная мощь и войны являются ключевыми понятиями для понимания баланса сил и того, какие государства считаются великими державами: «Великие державы выявляются на основании их относительного военного потенциала. Чтобы получить статус великой державы, у государства должно быть достаточное количество средств ведения вооруженной борьбы для того, чтобы оказать серьезное сопротивление наиболее могущественному государству в мире в ходе традиционной войны, ведущейся без применения ядерного оружия»6. С этой точки зрения основной задачей периода после холодной войны, и особенно периода после 11 сентября, стало то, чтобы открыто не заявлять о своем намерении «объединяться с другими государствами» для противостояния США. Некоторые аналитики объясняют это просто как отражение непреодолимой мощи США^7. Другие предполагают, что не важно, будут ли случаи таких заявлений или нет, все зависит не от факта обладания США мощью, а, скорее, от того, как США применяют эту мощь на практике. Господство США будет сохраняться до тех пор, пока Вашингтон придерживается линии применения мягкой силы^8 и сохраняет репутацию сторонника неэкспансионистской политики. Таким образом, США смогут получить больше из того, что они хотят получить, если они признают масштаб и потенциал своей мягкой мощи и будут благоразумно действовать на основании такого признания. Другие же считают, что стабильность зависит от следования принципам самосдерживания и от готовности США быть вовлеченными в деятельность международных институтов в качестве способа заявить о таком стратегическом сдерживании. Здравомыслящий гегемон прибегнет к определенной степени самосдерживания и наложения на себя определенных ограничений посредством международных институтов для того, чтобы другие государства перестали ощущать исходящую от него угрозу^9.

Наиболее важными выводами такого анализа является, во-первых, то, что концентрация самой мощи рассматривается в качестве важного определяющего фактора внешней политики, а во-вторых, то, что государствам «второго эшелона» предоставляется возможность выбирать между двумя тактиками ведения внешней политики: тактика «балансирования», т.е. объединение с другими государствами для противостояния более сильному, или же тактика «примыкания» к более сильному, следования за лидером (bandwagoning). Несмотря на то что между наступательным и оборонительным подходами неореализма существуют значительные различия, оба они считают, что появление новых держав естественным образом создаст силовые и политические разногласия.

Теории неореализма посвящено огромное количество работ на любой вкус, в которых рассматривается множество подтеорий и взаимоисключающих сценариев. Но она ограничена во многих важных направлениях. Во-первых, большая часть таких работ написаны с точки зрения США, в связи с чем они прямо или косвенно посвящены стратегиям, к которым прибегает США или к которым они должны прибегнуть, для того чтобы сохранить свое выгодное положение в системе. Во-вторых, внешняя политика государств «второго эшелона» выбирается дедуктивно, независимо от того, соответствует ли такой выбор политическим решениям, которые уже были фактически приняты, или толкованию такого выбора внутри самих государств «второго эшелона». В-третьих, сами решения недостаточно определены. В чем конкретно состоит тактика «примыкания» к более сильному государству (bandwagoning) и что определяет выбор из других форм, которые подразумевают «подстройку» под гегемона? Подразумевает ли «примыкание» выбор какой-либо линии поведения или сознательной политики? Будет ли полезно провести грань между «жесткими» и «мягкими» формами балансирования? Как быть с другими тактиками, например «затаивания» или «уклонения»? Наконец, неореализм рассматривает систему только с точки зрения распределения мощи. Системные силы действительно имеют первостепенное значение, но, как явно показывает анализ внешней политики рассматриваемых здесь государств, система не полностью охватывается неореалистической теорией, и понимание этого имеет значение не только для точного эмпирического анализа, но и для разработки успешной теории.

Вторая группа теоретических подходов уделяет особое внимание не непрерывности конфликта и борьбе за политическую власть, а, скорее, сильным изменениям, происходящим в настоящий момент как в международном, так и в глобальном сообществе, особенно изменениям, связанным с глобализацией. Ключевой тезис заключается в том, что новые принципы формирования системы стали настолько мощными, что вовлекут в себя даже наиболее сильные нации. Развивается новое понятие «raison de système» (системные интересы — фр.), которое заменит и, в конечном счете, полностью изживет старомодное понятие «raison d’etat» (государственные интересы — фр.). Начиная с конца периода холодной войны в политике доминировали либеральные толкования этих общепринятых положений.

В понимании институциональных либералов глобализация и еще более плотные сети межнационального обмена информацией и коммуникации приводят к усилению спроса на международные организации и новые формы регулирования. Международные институты необходимы для того, чтобы решать все более сложные вопросы коллективного действия, которые появляются в глобализированном мире. Поскольку крупные государства расширяют диапазон своих интересов и все сильнее интегрируются в мировую экономику и мировое сообщество, они, несомненно, увидят привлекательность функциональных преимуществ, которые предлагают им международные институты, и будут вынуждены придерживаться более скоординированных линий поведения. Международные институты важны для понимания того, как появляются новые нормы и как они устанавливаются в рамках международной системы, а также для понимания того, как изменяются и развиваются интересы государства. Международные институты могут играть важную роль в распространении норм и формировании алгоритмов их усвоения и внедрения более слабыми участниками политического процесса.

Международные институты могут быть местом, где государственные чиновники знакомятся с новыми нормами (такими, как нормы в области защиты окружающей среды); они могут действовать как каналы или проводники, посредством которых нормы доносятся до всеобщего сведения (например, так произошло с неолиберальными экономическими идеями, которые были донесены до всеобщего сведения посредством международных финансовых организаций); или же они могут ускорить внутренние изменения, которые уже начали происходить (или посредством формирования государственных стратегий внешнего «блокирования», или посредством оказания давления через межгосударственное гражданское общество).

Системные либералы, по большей части, строят свои теории на тех же самых центральных идеях, однако развивают более общую кантианскую идею постепенного, но прогрессивного распространения либеральных ценностей, отчасти благодаря либеральной экономике и усилившейся экономической взаимозависимости, отчасти благодаря установлению либерального правопорядка, призванного поддерживать автономию глобального гражданского общества, и отчасти благодаря успешному опыту многогранной либеральной капиталистической системы государств. Некоторые придают особое значение объективной рациональности экономической либерализации: после того как станет ясно, что выбранные государственные экономические модели не оправдали себя, со стороны Бразилии, России, Индии и Китая было бы рационально выработать еще больше принципов, способствующих сближению данных государств в вопросах внешней политики для максимально выгодного использования возможностей, представленных экономической глобализацией. Другие предполагают, что ничего не остается, как принять объективное превосходство идей, которые завоевали мир. Третьи подчеркивают роль третьей волны демократизации, отметая авторитарные националистические правительства и объединения государственников—националистов, которые часто поддерживали их. Также существуют те, кто подчеркивает роль межнациональных движений, информационно-пропагандистских сетей и эпистемологических сообществ в процессе изменения толкования интересов государства.

Для сторонников такой точки зрения эти изменения служат переоценке мощи, особенно для снижения значения жесткой, военной мощи. Они также изменяют динамику и последствия концентрации мощи. Концентрация либеральной мощи не рассматривается как угроза и не требует применения тактики балансирования, а, наоборот, создает либеральную версию «примыкания». Так же как опыт либерального и успешного ЕС создал мощные инструменты, стимулирующие желание повторить такой опыт и стать членом ЕС, в более крупном масштабе и за более длительный период времени произойдет то же самое, если весь мир пойдет по либеральному пути развития. В любом случае противостояние либеральному порядку сопряжено с риском быть отнесенным к числу стран-изгоев и врагов экономической и политической свобод. И, наконец, роль силы будет зависеть от того, какого типа либерализма придерживаются в ключевых государствах, особенно в Соединенных Штатах: либералы — сторонники оборонительной стратегии, которые полагают, что история находится на их стороне и что, как утверждал Кант, наибольшую силу имеет сила примера и, в конечном счете, она будет иметь решающее значение; или либералы — сторонники наступательной стратегии, которые полагают, что история нуждается в корректировке и что процессам экономической и политической либерализации нужно активно помогать посредством реализации государственной мощи, включая применение военной силы^10.

Данные соображения о системе в целом имеют значение для анализа Бразилии, России, Индии и Китая. Во-первых, они подразумевают, что эти страны будут подвергаться все большему давлению для того, чтобы они менялись в соответствии с требованиями системы, и что в суть теоретической логики таких изменений можно лучше всего проникнуть либо при помощи таких понятий, как «рациональная адаптация», «накопление опыта» и «технические знания», либо при помощи таких понятий, как «эмуляция», «нормативное убеждение», «национализация» и «интернализация». Во-вторых, они подразумевают, что источники сопротивления изменениям, вероятнее всего, будут представлены в этих обществах «блокирующими» коалициями, образованными заинтересованными группами, которые стали влиятельными при предыдущих экономических и политических моделях, либо же сопротивление станет причиной желания не отступать от старых идей и идеологий, часто глубоко укоренившихся в государственных институтах.

Стратегии и возможности

Региональное превосходство и глобальная мощь

Есть что-то интуитивно логичное в мысли о том, что региональное превосходство должно представлять собой важную составляющую любого притязания на получение статуса ведущей державы. Государство может само заявлять о себе как о представителе определенного региона, или же другие могут видеть его таковым, что, в свою очередь, может быть определено географически, лингвистически или с точки зрения культурных особенностей или принадлежности к какой-либо цивилизации. Данное (оспариваемое) понятие репрезентативности стало важным элементом спора касательно постоянного членства Бразилии и Индии в Совете Безопасности ООН. Государство может рассматривать определенный регион как средство концентрации власти и создания региональной коалиции в поддержку ее внешних переговоров (как в случае с Бразилией и странами Меркосур при обсуждении зоны свободной торговли Американского континента). Государство может стремиться играть активную и решительную роль в региональном антикризисном управлении как для того, чтобы подкрепить свои собственные притязания на власть в регионе, так и для того, чтобы не быть исключенным из форм антикризисного управления, которые приняты внешними игроками (как в случае с Китаем и Северной Кореей). Наконец, государство может рассматриваться в качестве ведущей державы, если оно играет ведущую или руководящую роль в своем регионе. Это, в свою очередь, может стать важным элементом в его отношениях с международными организациями или Соединенными Штатами.

Однако при рассмотрении Бразилии, России, Индии и Китая поднимаются вопросы, касающиеся сложности взаимодействия «регионального» и «глобального». Во всех четырех случаях внешняя политика в очень значительной степени формируется под воздействием регионального контекста путем создания регионального баланса сил (особенно в странах Южной Азии и Восточной Азии), путем изменения сценариев региональной неустойчивости (особенно в виде новых видов угроз), а также путем значительного увеличения числа случаев социальной и экономической регионализации. Регионы также являются ключевой составляющей исторической самоидентификации. Как Россия, так и Индия воспринимают себя в качестве законного лидера в своем регионе, вторжение в который извне абсолютно не принимается. И все же, как станет очевидно из последующих четырех статей, восприятие региона является скорее ограничением, а не возможностью.

Во-первых, регион может быть источником ослабления либо в связи с нерешенными региональными конфликтами (например, Тайвань или Кашмир), либо в связи с нестабильностью в регионе и имеющимися трудностями с удержанием влияния, что очень хорошо иллюстрирует пример с Россией.

Потребность в том, чтобы поддерживать уровень влияния в регионе и предотвращать дальнейший подрыв авторитета, стала центральной особенностью российской внешней политики. И все же трудности и издержки, связанные с данным процессом, были и остаются чрезвычайно серьезными. Поражение России в Чечне в 1994–1995 гг. и последующая неспособность обеспечить устойчивый контроль четко иллюстрирует то, что МакФарлейн (MacFarlane) рассматривает как «нарастающую неспособность вооруженных сил России поддерживать внутренний суверенитет». Кроме того, методы, которые применяла Москва для сохранения или восстановления своей влиятельности, привели к напряженности в других важных сферах международных отношений, прежде всего с Европой. Лима (Lima) и Херст (Hirst) отмечают, что Бразилия при правительстве президента Лулы (Lula) расширила диапазон своих политических интересов в Южной Америке и была готова принять на себя более решительную политическую роль; но в случае со странами Андского региона Бразилия была вовлечена в ситуацию, когда ей пришлось иметь дело с кризисной обстановкой, но она не располагала ни экономическими, ни военными ресурсами, чтобы принять на себя подобную роль. В случае с Индией баланс региональных/глобальных сил и источники нестабильности имели особенно неблагоприятное соотношение.

Отличие от Соединенных Штатов поучительно. Многое зависит от уникального положения Соединенных Штатов и от того, насколько эта страна не похожа на другие современные великие державы. США не сталкивались ни с одним геополитическим противоречием внутри своего региона и смогли предотвратить или, если быть более точными, сдержать влияние внерегиональных сил. Это не вызывает никаких сомнений (даже если называется слишком ранняя дата становления США региональным гегемоном и масштаб данного процесса преувеличен). Но другим важным аспектом американского влияния в регионе является способность США избегать чрезмерно сильной вовлеченности в незначительные конфликты «у себя» или причастности к ним и, по большей части, избегать их и уклоняться от них. США смогли относиться к своему региону как к чему-то само собой разумеющемуся и в течение многих лет умудрялись не иметь региональной политики вовсе (считается, что так было приблизительно с 2001 г.). Как ни парадоксально это звучит, но именно эта особенность дает Бразилии некоторую возможность сохранять относительную автономность в регионе.

Во-вторых, попытки развить глобальную роль могут с легкостью вызвать враждебность или, по крайней мере, обеспокоенность со стороны соседей по региону. Это особенно явно прослеживается в том, как отреагировали в регионе страны «второго эшелона» на попытку Индии и Бразилии занять места среди постоянных членов Совета Безопасности ООН и к более агрессивной региональной политике Бразилии в Южной Америке в целом, особенно со стороны Аргентины.

В-третьих, держава, занимающая господствующее положение в системе, может использовать возможность спекулировать конфликтами в регионе в своих собственных интересах и прибегнуть к политике балансирования за границей (offshore balancing) именно таким образом, как это прогнозирует теория неореализма. Подобная (но менее заметная) тактика применяется к решению возникающих в регионе проблем: Соединенные Штаты максимально укрепляют свою влиятельность, продвигая формы регионализма, которые носят настолько неофициальный характер, что они не связывают или ограничивают США, но, в то же самое время, работают таким образом, что предотвращают или предупреждают появление других менее крупных региональных группировок, которые могли бы стать достойными соперниками США. Это прослеживается как в случае со странами Азиатско-Тихоокеанского региона, так и в случае со странами Южной и Северной Америки.

Международные институты и их взаимодействие

Несмотря на то что международные институты, бесспорно, способствуют продвижению общих интересов и сохранению общих ценностей, они представляют собой средоточие власти, а неравномерность распределения власти сыграла неизменно важную роль как при их создании, так и при их функционировании. Например, «порядок» времен холодной войны и периода длительного мира 1945–1989 гг. был основан, как традиционно принято считать, на попытках сохранить баланс сил между супердержавами (путем заключения соглашений о контроле над вооружениями, проведения встреч на высшем уровне и создания механизмов антикризисного управления) и на использовании иерархии в своих интересах (путем взаимного, даже негласного, признания сфер влияния и путем создания олигархической системы нераспространения ядерного оружия, разработанной для того, чтобы ограничить доступ развивающимся державам в «ядерный» клуб). Более того, по мере того, как идея суверенного равенства обретала реальные формы, а международные институты не только увеличивали свое число, но и проникали во все новые области, иерархия и неравенство продолжали играть основную роль в их учреждении и функционировании. Иногда «упорядочивающей» роли иерархии придавался официальный статус, как в случае со специальными правами и обязанностями постоянных членов Совета Безопасности ООН или в случае со структурой взвешенного голосования в рамках МВФ или Всемирного банка. Чаще всего это прослеживается в авторитетных политических документах, как в случае со специальными группировками и контактными группами по противодействию кризисам безопасности или ролью «Большой восьмерки» в попытках управлять не только глобальными экономическими вопросами, но и решать гораздо более широкий ряд вопросов; или же это проявляется в том, что среди руководителей международных финансовых организаций преобладают представители закрытых групп, в которые входят «сильные мира сего» (например, Банк международных расчетов или Форум финансовой стабильности).

С учетом вышеизложенного неудивительно, что честолюбивые крупные державы должны уделять такое большое внимание игре под названием «институционализированная иерархия». Именно с этим связано беспокойство России относительно будущего Совета Безопасности и ее стремление участвовать в саммитах «Большой восьмерки». Именно с этим связаны «зацикленность» Китая (именно так назвал поведение этой страны Фут (Foot)) на ООН и его сопротивление любым реформам Совета Безопасности ООН, которые позволили бы новым государствам стать постоянными членами данной организации. Как утверждают Лима и Херст, кампания Бразилии, развернутая с целью получения постоянного места в Совете, играла центральную роль в намерении страны еще больше углубить отношения с Югом, а также усилить отдельные направления своей политики (например, ведущая роль Бразилии в миссии ООН в Гаити или особенность распределения голосов при голосовании по вопросам прав человека).

Неудивительно, что для Бразилии и Индии нераспространение ядерного оружия было настолько важным. Говоря о Бразилии, в период с конца 1960-х до конца 1980-х годов Договор о нераспространении ядерного оружия был одним из самых ярких примеров того, что она назвала «замораживанием мировой державы», несмотря на то что в последующий период страна уверенно двигалась в направлении восстановления отношений с Аргентиной и к членству в основных организациях, осуществляющих контроль над вооружениями, включая заключение Договора о нераспространении ядерного оружия в 1998 г.11 В случае с Индией режим нераспространения ядерного оружия представлял собой препятствие, созданное иерархически структурированным режимом на пути реализации ее внешней политики. Это — пример неравноправия между странами, обладающими ядерным оружием, и странами, таковым не располагающими, а также пример того, как режим нераспространения препятствовал и восхождению по лестнице иерархии, и развитию в области технологий.

Но случай с ядерным оружием также иллюстрирует пример того, как размер страны и ее геополитическая важность позволили сделать успешный вызов существующему режиму. Несмотря на то что затраты были существенными (как в самом регионе, так и с точки зрения отношений с Вашингтоном), Индия была, хоть и не открыто, признана ядерной державой. Достигнув своей цели в данном направлении, страна, конечно же, также стремится быть признанной и «ответственной ядерной державой» и разделяет общий интерес в дальнейшем нераспространении.

Тот факт, что эти четыре страны являются государствами «второго эшелона», также означает, что их политика по отношению к международным организациям неизбежно носит двойственный характер. С одной стороны, на них может оказываться давление для того, чтобы они использовали соответствующие институты с целью выполнения ими некоторых функций, традиционно связанных с реализацией власти, прежде всего с целью укрепления доверия с более слабыми государствами, особенно в своем регионе. Наиболее ярким примером здесь является изменение в политике Китая по отношению к региональным институтам обеспечения безопасности и его желание использовать институты с целью укрепления доверия с более слабыми государствами, особенно в вопросе его отношений с АСЕАН (Ассоциацией государств Юго-Восточной Азии). С другой стороны, их традиционный статус государств «второго эшелона», которому противопоставлены очень влиятельные Соединенные Штаты, означает, что все они заинтересованы в существовании международных институтов как средства сдерживания мощи наиболее влиятельной державы.

Во-первых, институты могут сдерживать наиболее сильную державу посредством установленных правил и процедур. Основная цель состоит в том, чтобы связать «Гулливера» как можно сильнее, и не важно, насколько непрочными будут отдельные «нити» воздействия международных институтов. Поэтому неудивительно, что Бразилия и Индия занимают четвертое и пятое место среди стран, наиболее активно заявляющих претензии в соответствии с механизмом ВТО по урегулированию торговых споров. Также не сильно озадачивает тот факт, что Бразилия, Китай и Индия хотят использовать международные институты для того, чтобы сопротивляться попыткам США продвинуть новые нормы использования силы, или признать условный характер суверенитета, или получить права по применению силы с целью изменения существующего режима.

Во-вторых, международные институты предоставляют более слабым государствам политическое пространство для создания новых коалиций, чтобы те могли предпринимать попытки изменения новых норм с учетом своих собственных интересов, а также уравновешивать или, по крайней мере, искусственно менять направление предпочтений и политики самого сильного государства. Активистская коалиционная политика Бразилии и Индии в рамках ВТО, описанная Нарликаром (Narlikar), является очень показательной, прежде всего, если вспомнить о коалиции «Большой двадцатки», созданной в Канкуне в 2003 г.

В-третьих, международные институты дают возможность «заявить о себе», что позволяет относительно слабым государствам сообщить о своих интересах и заручиться политической поддержкой на более либеральном рынке идей. В течение большей части 1990-х годов все эти страны заняли в целом оборонительные позиции относительно либеральных норм, подвергшись давлению со стороны индустриализированного Запада: все четыре страны — относительно гуманитарного вмешательства; Бразилия и Индия — относительно перспективных норм экономической либерализации, особенно в контексте ВТО. Нарликар уделяет особое внимание репутации Индии, которую считают страной, выбравшей оборонительную тактику и традиционно придерживающейся жесткой, негибкой и, в представлении некоторых, идеологически окрашенной линии поведения в ходе переговоров. Соотношение, установившееся между подлинной интернализацией, приспосабливания в прагматических целях и противодействием, менялось в зависимости от рассматриваемой проблемы, от конкретной страны и от временного периода.

Особенно важно обратить внимание на то, насколько дальновидными стали эти государства: например, они используют язык демократии и представительности с целью реформирования международных организаций или используют язык экономического либерализма в качестве инструмента для нападок на американский и европейский протекционизм. Как Бразилия, так и Индия активно требуют большей справедливости в реализации своего представительства (как в случае с членством в Совете Безопасности или при принятии решений в ВТО) и в распределении материальных благ (как в случае с поддержкой Бразилией Всемирного фонда борьбы с голодом). Однако еще более открытым остается вопрос о том, насколько каждая из этих стран смогла развить в себе способность выдвигать идеи, которые сформируют концепции мирового порядка в будущем. Это имеет значение по многим причинам, не в последнюю очередь в связи с тем, что, в то время как государственная мощь, несомненно, сконцентрирована вокруг господства США, власть идей, ценностей и культуры теоретически более открыта и справедлива.

Отношения с США: тактика «примыкания»
или приспосабливание в прагматических целях ?

Как мы уже успели увидеть, некоторые аналитики полагают, что один только масштаб американского господства не только заранее ставит под сомнение появление эффективной оппозиции, но и побуждает присоединяться к действиям Вашингтона. Как отмечает Уолфорт, «единственное, что остается государствам “второго эшелона”, — это “примыкать” к мощной державе (явно или неявно) или, по крайней мере, не предпринимать действий, способных сделать их объектом, на который направлена враждебность гегемона»12. К тактике «примыкания» прибегают по трем причинам^13: во-первых, подстраиваясь под доминирующее государство, более слабое государство надеется полностью избежать трудностей или отвести их подальше от себя; во-вторых, государство становится союзником доминирующего государства для того, чтобы получить долю в трофеях в результате ведения войны или извлечь выгоду из других форм конфликта (например, получить доступ к ближневосточной нефти в результате поддержки американской политики); и, в-третьих, государство «примыкает» к доминирующему государству для того, чтобы получить другие политические или экономические преимущества (например, Россия, поддерживая борьбу с терроризмом, приглушает критику своей внутренней и региональной политики).

В последнее время стратегия «примыкания» играла основную роль в формировании американских взглядов на внешнюю политику и методы ее реализации. Твердая обособленность и акцент на противостояние угрозе и применение военной мощи могут иметь смысл только при условии, что более слабые государства и другие участники политического процесса по большей части отреагируют прямым подчинением (шок и страх) или желанием провести переговоры. Но поощрение тактики «примыкания», особенно если к ней прибегают играющие не последнюю роль государства «второго эшелона», важно, так как неудачи жесткой односторонней политики по принципу «мы все можем сами» становятся как никогда более очевидными. По мере того как мы входим в период уменьшения давления со стороны гегемона, какие варианты будут доступны Вашингтону? Первый вариант (очень маловероятный) — всецелое погружение в либеральные принципы многосторонних отношений. Второй состоит в том, чтобы снова начать взаимодействие с международными институтами, но в то же самое время попытаться изменить их таким образом, чтобы они наиболее полно отражали текущие интересы США.

Третий вариант заключается в переключении внимания на исконную составляющую внешней политики США, а именно создание «веерной» системы налаженных отношений с основными развивающимися или региональными державами^14.

Несомненно, для Бразилии, России, Индии и Китая концентрация власти в Соединенных Штатах и вокруг них была ключевым моментом формирования их представлений о системе и возможностях, которыми они располагают. Также верно заявление о том, что такая концентрация создала сильные стимулы для того, чтобы избегать направленной враждебности со стороны США и пытаться найти точки соприкосновения там, где это возможно. Это связано с обеспокоенностью получить преимущества в результате решения конкретных вопросов, а также реализовать интересы, опираясь на силу. И все же нет четкого подтверждения того, что их поведение в целом может быть характеризовано как «примыкание». С одной стороны, данное понятие включает в себя целый ряд политических стратегий от явного «подстраивания» до приспосабливания в прагматических целях. С другой стороны, отличительные особенности «примыкания», выступающего в политике в качестве побуждающего фактора, изменчивы и принимают разный вид в зависимости от времени и особенностей стоящей проблемы.

Из четырех рассматриваемых государств бразильская политика дальше всего отошла от подобной политики. Надо признать, что «подстраивание» было характерно для американо-бразильских отношений в ходе некоторых периодов (особенно с 1942 до 1945 г. и с 1964 до 1967 г.). Но после 1945 г. по большей части эти отношения не были особенно близкими и отличались как серьезными столкновениями интересов (особенно по экономическим и коммерческим вопросам), глубокими и закоренелыми расхождениями в понимании обеими этими странами международной системы, так и постоянным чувством взаимной неудовлетворенности^15. Как утверждают Лима и Херст, политика последних лет нацелена на благоразумное сосуществование, возможное сотрудничество и минимальное количество столкновений, но страны избегают каких-либо особых отношений.

Отмечается поразительное сходство в общем характере американо-индийских и американо-бразильских отношений в ходе холодной войны, особенно с точки зрения значимости взаимного неправильного восприятия. Выводы Коэна (Cohen) касательно особенностей отношений между США и Индией можно смело применять и к Бразилии:

«Соединенные Штаты и Индия явно стали отдаляться друг от друга в ходе последних лет, не только из-за огромного количества случаев, когда обе стороны ошибочно воспринимают друг друга, но и из-за принципиальных различий в выборе оптимального способа мирно организовать международную систему, в понимании природы Советского Союза, достоинств (или недостатков) союзов, и прежде всего из-за того, насколько сильно, по мнению самой Индии, Соединенные Штаты противились тому, чтобы Индия стала одной из крупных держав»16.

Разногласия между Вашингтоном и Дели продолжались в течение 1990-х годов, и шаги в направлении восстановления отношений не предпринимались из-за ядерных испытаний 1998 г. и из-за близости США с Пакистаном, и данный процесс, конечно, еще больше усугублялся требованиями так называемой войны с терроризмом.

В этой связи мы стали очевидцами недавнего появления своеобразного языка «естественных союзников» и «стратегического партнерства», а также ряда соглашений, наиболее примечательными из которых являются Соглашение о нераспространении ядерного оружия, подписанное в июле 2005 г., и документ, в котором подтверждается решение Индии проголосовать за резолюцию Совета Безопасности ООН, накладывающую на Иран санкции. Тем не менее сейчас слишком рано говорить о какой-либо фундаментальной «перестройке»; Индия, несомненно, видит преимущества, которые открывают перед ней развитие и использование большего числа направлений внешней политики, и, по мнению Нарликара, во внешней политики Индии также прослеживается важная целостность и последовательность ее политических взглядов и поведения. Индия не отказалась от своих обязательств перед развивающимися странами как в рамках двусторонних, так и в рамках коллективных договоров.

В случае с Китаем Фут подчеркивает разнообразие взглядов внутри страны и утверждает, что приспосабливание в прагматических целях удачнее всего характеризует китайскую политику по отношению к Соединенным Штатам. С одной стороны, Китай стремился приспособиться к американской мощи и пытался найти точки соприкосновения интересов. Китай критиковал политику США, но делал неохотные уступки в отношении ее, несмотря на то что он, как правило, не соглашался с определенными моментами (прежде всего, по вопросам Ирака). Также Китай занял менее категоричную позицию, чем Бразилия и Индия, в противостоянии интересам США в ВТО. Но данная тактика уравновешивалась все большим числом установок, разработанных как для того, чтобы сохранить гибкость, если отношения с Вашингтоном ухудшатся, так и для того, чтобы заложить основу для более активной внешней политики в будущем. МакФарлейн обращает внимание на то, что с 2001 г. отмечается смещение Китаем акцента с важности восстановления многополярности к осознанию факта неуязвимости американского господства. Это привело к практичному признанию потребности избегать конфронтации в отношении жизненно важных для США вопросов (как в случае с Ираком), сопровождаемому готовностью идти на жесткий торг и поддерживать политику «увязок», развивать максимально широкий спектр отношений и защищать непосредственные интересы там, где это возможно, особенно со странами, расположенными в непосредственной близости. Оценка порога терпимости США стала одним из наиболее ключевых элементов внешней политики любого государства (что лучше всего иллюстрируется примером российской политики по отношению к Ирану).

В заключение подраздела необходимо остановиться на двух моментах. «Примыкание» иногда рассматривается как беспроблемная «тактика». И все же очевидно, что лишь немногие страны мира обладают ресурсами и даже потенциальной возможностью заставить такие особые отношения работать в свою пользу, включая прочные межправительственные связи (включая связи в военном и разведывательном сообществах), укоренившуюся привычку обсуждать возникающие вопросы «в узком кругу» и широкую структуру социальных взаимосвязей. Во-первых, в существующем контексте одним из наиболее интересных признаков потенциального изменения является рост числа транснациональных связей с американским сообществом выходцев из Индии и попыткой правительства Индии использовать такие связи при взаимодействии с США (включая, к примеру, период после проведения Индией ядерного испытания). Во-вторых, не важно, каковы причины, которым руководствуются все эти страны при установлении с Вашингтоном выгодных для себя отношений; все они испытали трудности в процессе «приспосабливания» к этому особому гегемону. Соединенные Штаты никогда не были страной, к которой было бы легко примкнуть, и это особенно четко прослеживается в период начиная с 2001 г., когда США подчеркнули свое неотъемлемое право на безопасность даже за счет безопасности других, придерживались традиционно твердой позиции относительно своего собственного суверенитета. В то же самое время утверждая, что суверенитет других должен быть условным, они объявили о ярой приверженности морализму и четко выраженному ревизионистскому отношению к структуре международного сообщества.

Шаг в направлении мягкого балансирования?

Все чаще встречаются заявления разной степени эмоциональной окрашенности, выражающие недовольство однополярной структурой мировой политики и желание видеть более сбалансированную систему. «Чтобы мир стал хоть и незначительно, но чуть более многополярным», как недавно выразился бразильский министр иностранных дел^17. Теоретики правильно подчеркивают отсутствие балансирующего поведения в традиционном «жестком» понимании, а практики, без сомнения, не преминут добавить, что любые проявления такого поведения идут вразрез как с их интересами, так и с любым реалистским пониманием эффективной политики. Но чего ожидать от еще менее выраженных форм балансирующего поведения, таких как «мягкое» или «ограниченное» балансирование? Такое поведение не подразумевает прямых попыток противостоять доминирующему государству или ограничивать его влияние посредством создания военных союзов (внешнее балансирование) или посредством наращивания военной мощи (внутреннее балансирование). Вместо этого, как отмечает Паул (Paul), такое поведение характеризуется другими формами сотрудничества: дружескими соглашениями между государствами, несформализованным взаимопониманием, специальными совместными мероприятиями или сотрудничеством на уровне региональных или международных организаций^18. Целью такого поведения является снижение эффективности американской политики в международных организациях и повышение затрат на ее реализацию (особенно путем отрицания ее законности), угроза господствующим интересам США, а также отказ от эффективного (а не формального или риторического) сотрудничества, от которого зависит достижение внешнеполитических целей США. По мнению Пейпа (Pape), его цель состоит в использовании невоенных инструментов для того, «чтобы отсрочить, свести на нет и подорвать агрессивную одностороннюю американскую политику»19. Подобное поведение — далеко не новое явление. Наоборот, оно знакомо любому, кто изучал сценарии осуществления внешней политики государств в пределах сферы влияния великой державы^20.

С точки зрения мягкого или ограниченного балансирования, насколько глубоко мы должны погрузиться в политику Бразилии, Индии, Китая и России последних лет и насколько это будет нам полезно, особенно в плане роста разнообразия форм отношений между ними?

Критики мягкого балансирования правильно считают, что не все поведение, похожее на балансирование, фактически обусловлено желанием уравновесить силы. Можно привести много экономических, региональных или внутриполитических причин, по которым государства «второго эшелона» стремятся сотрудничать друг с другом. Если их действия не включают применения каких-либо методов противостояния американской мощи, тогда, конечно, не имеет смысла говорить о теории баланса сил.

Также важно подчеркнуть как степень приспосабливания к Соединенным Штатам (как указано в предыдущем разделе), пределы сотрудничества между государствами «второго эшелона» (например, противодействие Китая реформе Совета Безопасности или относительную непрочность якобы «стратегических» связей между Индией и Бразилией), так и то, что эти государства все так же не доверяют друг другу (как в случае с Россией и Китаем).

Однако те, кто рассматривают мягкое балансирование скептически, рискуют установить планку слишком высоко и приуменьшить роль американской мощи и американской политики в формировании политики в отношении целого ряда областей. Актуальность и полезность теории баланса сил не ограничены теми случаями, где несбалансированная мощь представляет собой «прямую угрозу безопасности других государств»21. Проблема несбалансированной мощи состоит не в том, что она неизбежно приводит к военной угрозе; скорее вопрос в том, что радикально несбалансированная мощь позволяет наиболее влиятельному игроку «формулировать закон» для менее сильных стран, подгонять условия сотрудничества в соответствии с собственными интересами, навязывать свои ценности и порядок, а также подрывать процессуальные нормы, на которые неизбежно должно опираться устойчивое и законное сотрудничество. Именно по этой причине осознанная необходимость «сдерживать» мощь Соединенных Штатов действительно является очень важной составляющей политики Бразилии, России, Индии и Китая во многих областях и по многим проблемам, которые скептики хотели бы отнести к сфере «нормальных дипломатических отношений». Политика Бразилии и Индии в ВТО очень сильно связана с концентрацией мощи в рамках существующей системы. Ее нельзя назвать просто продуктом реализации конкретных интересов.

Наконец, многое зависит от того, какое значение придается легитимности и символичности действий. Для скептиков «мягкое балансирование — это не вопрос символичности действий. Оно применимо только к политике, которая обещает что-либо сделать для усиления ограничений в отношении США или смещения баланса сил в сторону других государств»22. Однако такой подход дает очень узкое и неправильное представление о мощи, поскольку игнорирует то, насколько превосходство США зависит от успешного формирования среды легитимности. Арон (Aron) пишет следующее: «Либо великая держава не будет терпеть равных по силе, и тогда это приведет к установлению крайней степени господства, либо же она согласится играть роль первого государства среди суверенных единиц и тогда должна получить признание своего превосходства со стороны других наций»23. Законность и символичность действий являются ключевыми для получения такого признания.

Экономическое развитие и варианты внешней политики

Во всех четырех случаях императивы экономического развития четко прослеживаются как в процессе формирования общей государственной политики, так и в процессе определения приоритетности конкретных целей, — например, важность вопроса сырьевых и энергетических ресурсов в китайской внешней политике; желание Бразилии диверсифицировать внешние рынки; важность увеличения объема инвестиций, вливаемых в Индию со стороны Америки и западных стран; или роль экспорта энергоресурсов в качестве одного из ключевых способов получения уступок на переговорах в рамках российской внешней политики. В случае с Китаем экономический успех был основан на интеграции в мировую экономику, и этот успех дал много возможностей для ведения переговоров с сохранением собственных интересов и оказал сдерживающее воздействие на американскую мощь.

Кроме того, со временем китайская «модель», возможно, будет все чаще восприниматься как пример применения мягкой силы^24. В других случаях особое значение имеют экономические ограничения, например, как в случае с пристальным вниманием, уделяемым внутренней консолидации России при Путине и перевешивающему все остальные условия восстановлению экономики и эффективной роли государства; или как в случае с длительным периодом сильной внешней экономической уязвимости, с которой столкнулось правительство Бразилии.

Однако трудно установить какие-либо четкие и последовательные связи между определенными моделями экономического развития или даже степенями экономической либерализации, с одной стороны, и выбором конкретных решений в сфере внешней политики — с другой.

Во-первых, в ходе обсуждения императивов глобализации и давления, оказываемого на государства с целью их адаптации к таким императивам, больше всего удивляет бесконечное разнообразие траекторий развития. Во всех этих случаях сильное внешнее давление, подталкивающее к изменениям, оказывалось на фоне весьма глубоко укоренившегося набора внутренних социальных, политических и экономических структур и самобытных национальных традиций, что привело к появлению траекторий развития, которые до сих пор продолжают значительно меняться. В 1990-х годах обсуждения глобализации велись на основании устаревшей и бесполезной дихотомии «слияние–фрагментация» или «взаимодействие–неприятие». Несмотря на то что давление со стороны системы, связанное с глобализацией, очень сильно, крайне важно понять смысл и проанализировать сложные процессы распада и адаптации, которые происходят в рамках отдельных обществ, особенно в рамках крупных и смешанных обществ. После того как это будет сделано, интуитивно убедительная идея гомогенизации доказывает свою несостоятельность, поскольку становится ясно, что результаты не соответствуют ни чему-либо, напоминающему простую либеральную «модель», ни простому отклонению от такой модели. Опять же свою значимость подтверждает категория «крупная и разноплановая страна»: в то время как внешние нормы действительно используются в рамках внутренней системы, данный процесс приводит не к соответствию некоторой общей модели, а, скорее, к формированию новых национальных убеждений и новых моделей национальной самоидентификации. С точки зрения внешней политики это подкрепляет точку зрения, состоящую в том, что политические решения не могут восприниматься только как результат оказания давления со стороны системы.

Во-вторых, во всех четырех случаях необходимо отметить, что в течение длительного периода времени государство контролировало внешнюю политику. Явным выводом либеральной теории является то, что экономическая и политическая либерализация должны привести к усилению плюрализма. Мы можем ожидать, что произойдет существенный отход от ярко выраженного этатизма, который ранее характеризовал все эти страны. Стратегия внешней политики должна подвергаться воздействию (или даже формироваться под воздействием) усиливающегося социального плюрализма, который сопровождал экономическую и политическую либерализацию, приводя к появлению промышленных групп, политических партий, общественных движений и неправительственных организаций, научных и академических сообществ. Нарликар анализирует верность данного вывода на примере Индии, но приходит к заключению, что фактическое влияние групп интересов, даже на торговую политику, ограниченно. Лима и Херст подчеркивают усилившуюся политизацию внешней политики в Бразилии. Но пока именно ограничение плюрализма является наиболее очевидным аспектом их влияния.

В-третьих, несмотря на то, что внутренне ориентированные модели развития были сильно связаны с националистической внешней политикой в период после 1945 г., у движения в направлении экономической либерализации и большей интеграции в мировую экономику, кажется, нет явных аналогов. В Бразилии решительная и активная внешняя политика Лулы шла рука об руку с чрезвычайно консервативной макроэкономической политикой внутри страны. Несмотря на различия, и Индия, и Китай демонстрируют то, как могут сосуществовать национализм и экономическая либерализация: это происходит либо спонтанно, либо в результате активных действий со стороны правительства. Весьма националистическая внешняя политика может использоваться сознательно с целью поддержания в стране легитимности (как в Китае) или с целью компенсации отсутствия в стране радикализма (как в Бразилии). В случае с Индией Нарликар подчеркивает важность внутренней политической культуры, которая поддерживает выбранную тактику «игры на публику» и подкрепляет образ нации, которая может говорить «нет» другим странам. Успех, пожалуй, имеет наибольшее значение. Цель получения большего влияния и более видной роли в мире или в регионе остается; либеральная экономическая интеграция обеспечивает средство достижения этой цели. Следовательно, готовность бросить вызов является результатом вновь усилившейся уверенности, которую дает экономический успех. Подобного рода рассуждения не подразумевают принятия неореалистической точки зрения, которая заключается в том, что экономическая мощь неизбежно зависит от военно-политического потенциала. Скорее, можно предположить, что все государства (и особенно очень крупные) находят баланс между экономическим благосостоянием и развитием с учетом мощи и автономии. Мощь имеет значение, потому что, даже в контексте длительной рыночно-либеральной экономической реформы в рамках преимущественно рыночно-либеральной мировой экономики, область для реальных столкновений интересов и ценностей остается весьма широкой. Кто и что получит в результате? Кто устанавливает правила мировой экономики? Чьи ценности воплощены в таких правилах?

Заключение

В начале этой статьи я представил несколько причин объединения Бразилии, России, Индии и Китая в одну группу. Я считаю, что необходимо остановиться еще на двух отличительных чертах. Первая — общее чувство неопределенности, особенно в отношении поведения Соединенных Штатов. Поэтому неудивительно, что страхование рисков стало весьма заметной особенностью внешней политики государств «второго эшелона». Второй, и, возможно, более удивительной, особенностью является общее чувство уязвимости. Размер страны может увеличить число возможных вариантов, и у каждой из этих стран может быть вера в свое «естественное» право играть влиятельную роль на международной арене. Но все они остро осознают свою уязвимость. Характер проблем меняется от случая к случаю, так же как и баланс между наиболее уязвимыми местами, порождаемыми системой в целом, неспокойствием в регионе и в соседних государствах, а также отсутствием внутреннего единства и ограниченностью возможностей.

С другой стороны, в последующих статьях подчеркивается, что эти государства формируют весьма неоднородную группу. Россия представляет собой державу, которая в течение по крайней мере последних 20 лет находилась в состоянии упадка и чья внешняя политика была сосредоточена на попытках остановить такой упадок. Сейчас не совсем ясно, преуспеет она в этом или нет. Китай сам по себе уже целая лига. Это связано не только с тем, что ресурсы и потенциал, которыми он располагает для превращения в мощную державу, носят особый характер, а еще и с тем, что его мощь всегда сопровождалась пониманием того, в каком направлении движется страна, и с тем, что до настоящего времени Китай оставался достаточно сильным и последовательным в своих действиях государством. Он также демонстрировал понимание того, что чем больше возрастает его мощь, тем чаще другие государства рассматривают его как потенциальную угрозу. В обозримом будущем Индию и Бразилию вряд ли можно будет назвать великими державами, они, скорее, станут все более и более активными и влиятельными державами промежуточного типа.

Бразилия и Индия относятся к другой категории еще по одной причине. С одной стороны, их можно считать потенциальными ведущими державами как в своем регионе, так и за его пределами, и они сами любят считать себя таковыми. Но, с другой стороны, они более конкретно определили себя как развивающиеся страны и переосмыслили направления своей внешней политики через призму отношений между Севером и Югом. Так было всегда в случае с Индией; в случае же с Бразилией тенденция была более неоднозначной, однако постоянно усиливалась при существующем правительстве. Но можно ли считать риторику в поддержку стран третьего мира и солидарности с Югом просто пережитком прошлого? Или это действительно стратегия, которая отражает определенный набор интересов (как в случае с решением коммерческих вопросов в рамках ВТО)? Или данный процесс действительно является отражением более глубокого набора убеждений, интересов и обязательств? Если это так, что произойдет, если эта «самоидентификация развивающейся страны» вступит в конфликт с «самоидентификацией будущей великой державы»? В обоих случаях эта двойственность говорит о противостоянии стремления иметь международное влияние и неизменного чувства уязвимости, а также о трудностях, связанных с тем, что свою страну необходимо защищать от все более навязчивого мира, который бросает вызов традиционному образу мысли и действий целой нации. Это также свидетельствует о сложных и пока еще не завершенных спорах относительно того, насколько сильно эти страны должны подчиниться либеральному глобализированному порядку и насколько автономными они должны оставаться перед лицом меняющегося характера мировой экономики, с одной стороны, и американского господства — с другой.

Примечания

1 Dominic Wilson and Roopa Purushothaman, Dreaming with the BRICs: the path to 2050, Global Economics Paper no. 99 (New York: Goldman Sachs, Oct. 2003). Также см.: Arvind Virmani, Economic performance, power potential and global governance: towards a new international order, working paper no. 150 (New Delhi: Indian Council for Research on International Economic Relations, Dec. 2004)).

2 Jeffrey E. Garten, The Big Ten: the big emerging markets and how they will change our Hues (New York: Basic Books, 1997), p. xxv); Robert Chase, Emily Hill and Paul Kennedy, eds, The pivotal states: a new framework for US policy in the developing world (New York: Norton, 1999), esp. pp. 165–194).

3 G. John Ikenberry, “Liberalism and empire: logics of order in the American unipolar age”, Review of International Studies 30: 4, Oct. 2004, pp. 609–630); and G. John Ikenberry, After victory: institutions, strategic restraint and the rebuilding of order after major war (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2001).

4 Членство Бразилии в Организации американских государств и «Пакте Рио» составляет частичное исключение. Тем не менее, как мы увидим чуть позже, с 1945 г. отношения Бразилии с Вашингтоном по большей части не отличались особенной теплотой. Это также можно рассматривать как исключение с культурной и исторической точек зрения, несмотря на то что внешняя политика этой страны почти всегда характеризовалась напряженностью между теми, кто выступал за движение в поддержку стран третьего мира, и теми, кто способствовал более тесной интеграции с промышленно развитыми странами.

5 Несмотря на то что отношения к миропорядку общепринято оценивать по внутренним показателям (степень политической либерализации или масштабы экономических реформ), нельзя не учитывать «синдром крупного государства». Бразилия, Россия, Индия и Китай всегда разделяли предпочтение четко придерживаться идей национального суверенитета, и, несмотря на то что иногда они открыто заявляли о своем благосклонном отношении к принципу многосторонних отношений, как правило, они воздерживались от действительного делегирования полномочий международным органам. В этом, конечно, они весьма похожи на США. В этом отношении сильно отличаются европейские государства, так как предпочитают более детально разработанные формы институционализированного мирового регулирования.

6 John J. Mearsheimer, The tragedy of great power politics (New York: Norton, 2001), p. 5). Мысль о том, что «любая великая держава разоблачает сама себя развязыванием войны», раскрывается на основе исторических событий, описанных в книге: Martin Wight, Power politics (Harmondsworth: Penguin/RIIA, 1979), ch. 3.

7 William C. Wohlforth, “The stability of a unipolar world”, International Security 24: 1, 1999, pp. 5–41).

8 Joseph S. Nye. Soft power: the means to success in world politics (New York: Public Affairs, 2004). Как отмечает Йоффе, одним из преимуществ «мягкой силы» является то, что она дополняет понятие «уравновешивания»: «Объединение сил не работает против мягкой силы. Как сдержать силу, которая основана не на сдерживании, а на обещаниях?» См.: Josef Joffe, Gulliver unbound: can America rule the world?, the John Bonython Lecture, Sydney, 5 Aug. 2003.

9 G. J. Ikenberry, “American grand strategy in the age of terror”, Survival 43: 4, Winter 2001/2, pp. 19–34.

10 Об этом различии пишет Бенджамин Миллер в докладе «Зарождение “наступательного” либерализма и война в Ираке» (Benjamin Miller, The rise of offensive liberalism and the war in Iraq), представленном на конференции Ассоциации международных исследований, проведенной в марте 2004 г. в Монреале. Влияние «наступательного» либерализма, скорее всего, подкрепит точку зрения, которая присутствует во всех четырех странах, о том, что идеологические принципы и методы экономической глобализации и либерального солидаризма непосредственно связаны с господством США и их наиболее близких союзников.

1^1 Бразилия остается заинтересованной как в том, чтобы продолжить свое техническое развитие в этой области, так и в том, чтобы защитить свою способность к самостоятельному обогащению и переработке от дальнейшего ограничения со стороны других участников международных отношений.

1^2 Уильям К. Уолфорт. Стабильность однополярного мира. С. 25.

1^3 Stephen M. Walt, The origins of alliances (Ithaca, NY: Cornell University Press, 1987), pp. 19–21.

1^4 Данная тактика неизменно преобладала в политике США по отношению к странам Азии. Она также стала основной составляющей американской внешней политики в предыдущий период имперского перенапряжения, а именно в конце 1960-х и начале 1970-х годов, и проявлялась в том, что американские интересы могли быть защищены путем передачи «ответственности» «региональным державам» в виде «Доктрины Никсона». См.: Robert Litwak, Detente and the Nixon Doctrine: American foreign policy and the pursuit of stability 1969–1975 (Cambridge: Cambridge University Press, 1984).

1^5 Более полный анализ представлен в работе Andrew Hurrell, The United States and Brazil: comparative reflections, представленной в книге Monica Hirst, The United States and Brazil: the long road of unmet expectations (New York: Routledge, 2005), pp. 73–108.

16 Stephen P. Cohen, India, emerging power (Washington DC: Brookings Institution, 2001), pp. 287–298.

17 Celso Amorim, интервью газете Folha de Sao Paulo, 16 мая 2005 г.

18 T. V. Paul, ‘Soft balancing in the age of US primacy’, International Security 30: 1, Summer 2005, pp. 58–9.

19 Robert A. Pape, ‘Soft balancing against the United States’, International Security 30: 1, Summer 2005, p. 10.

2^0 См.: Andrew Hurrell, ‘The United States and Latin America: neorealism re-examined’); Ngaire Woods, ed., Explaining international relations since 1945 (Oxford: Oxford University Press, 1996), p. 163.

2^1 Stephen G. Brooks and William C. Wohlforth, ‘Hard times for soft balancing’, International Security 30: 1, Summer 2005, p. 103.

2^2 Брукс и Вольворт. Статья «Сложные времена для мягкого балансирования», с. 82.

2^3 Raymond Aron, Peace and war: a theory of international relations (London: Weidenfeld & Nicolson, 1966), p. 70.

2^4 Anthony Payne, The global politics of unequal development (Basingstoke: Palgrave, 2005), pp. 95–100).

Эдвард Мэнсфилд, Джон Пивхаус********

Демократизация и международные организации********

Исследователи в области международных отношений уделяют на удивление мало внимания вопросам, связанным с мотивацией и сроками вступления государств в международные организации (МО). С нашей точки зрения, присоединение к МО имеет наибольшее значение для стран, вставших на путь построения демократии. В рамках переходного периода их лидерам весьма трудно соблюдать взятые обязательства по осуществлению реформ из-за соблазна отказаться от либерализации режима. Членство в МО способно упрочить взятый ими реформаторский курс. Вместе с тем целям демократизации отвечают далеко не все МО. Мы различаем МО по таким направлениям, как соблюдение стандартов в области прав человека и охраны окружающей среды, регулирование экономической деятельности и предоставление площадки для решения общеполитических проблем. По нашему мнению, на пути к демократии государствам в большей степени целесообразно вступать в МО, основанные на наличии стандартов, и экономического профиля, а не в политические организации. Это подтверждается данными статистических исследований.

Исследователи международных отношений проявляют к международным организациям (МО) повышенный интерес — в значительной мере в плане их влияния на поведение государств (Keohane, 1984; Mearsheimer, 1994/95). Значительно меньше внимания уделяется вопросам, связанным с мотивацией и сроками их вступления. Эта проблема представляется значимой, поскольку степень устремленности стран мира к членству в МО существенно варьируется.

В настоящей статье мы стремимся доказать, что в процессе демократизации государства обладают повышенной мотивацией к вступлению в МО. В переходный период лидеры государств часто сталкиваются с трудностями в части соблюдения взятых обязательств по проведению реформ, поскольку сдерживание процесса либерализации способно принести им определенные выгоды. Отсутствие последовательности в достижении поставленной задачи чревато срывом демократических преобразований. Членство в МО способно придать демократическим устремлениям лидеров публичность и повысить доверие к их приверженности делу либерализации правящих режимов. Вместе с тем в этом отношении эффективны далеко не все МО. Некоторые из них призваны решать общеполитические проблемы в пределах конкретного региона или в глобальном масштабе. Вхождение в такую организацию вряд ли повысит доверие к демократизационным обязательствам правительства той или иной страны, поскольку отнюдь не все МО этого профиля оказывают давление на страны-члены в плане проведения политических реформ. Более того, этим не занимается большинство общеполитических МО.

Другие организации специализируются на вопросах стандартизации в таких важных для демократических стран сферах, как права человека и охрана окружающей среды. Членство в них помогает руководству стран переходного типа зафиксировать ход демократических реформ и затруднить возможный отказ от них после прихода к власти новых правительств. Аналогичным образом нарождающимся демократиям имеет смысл вступать в МО, специализирующиеся на регулировании экономической деятельности. Обычно компании и частные трейдеры обеспокоены тем, что реформаторское правительство способно на непредсказуемые шаги, в том числе создающие угрозы их инвестициям. Лидеры, проявляющие к построению демократии подлинный интерес, вряд ли начнут заниматься политиканством и вымогательством. Эффективно убедить экономических акторов в уважении права на собственность, верховенстве права и неприкосновенности их активов можно через вступление в МО, специализирующиеся на продвижении либеральной экономической политики.

Для доказательства таких подходов нами было проведено исследование по проблеме влияния смены режима на членство соответствующих стран в политических, основанных на наличии стандартов, и экономических МО в период с 1965 по 2000 г. В результате установлено, что наша гипотеза верна и вставшие на путь демократии государства склонны к членству в организациях всех указанных типов, преимущественно в МО, основанных на наличии стандартов, и экономического профиля.

Демократизация и членство в МО

Международные организации представляют собой «ассоциации, учрежденные правительствами стран или их представителями, которые в достаточной степени институционализированы, чтобы проводить регулярные встречи, а также иметь регламент для принятия решений, постоянный штат сотрудников и штаб-квартиру» (Shanks, Jacobson, and Kaplan, 1996: 593)1. В большинстве исследований отмечается, что при вступлении в такие организации страны руководствуются стремлением решить координационные или переговорные проблемы, а также усилить свое влияние в отношении третьих сторон (см.: Martin, 1992). Их авторы указывают на то, что членство в МО создает условия странам в разрешении трансграничных проблем, которые не поддаются урегулированию в одностороннем порядке (Archer, 1992: 48; Abbott and Snidal, 1998).

Вместе с тем указанная научная литература уделяет неоправданно мало внимания внутренним источникам мотивации к членству в МО. В этом плане особую роль играет воздействие демократизации (Shanks, Jacobson, and Kaplan, 1996; Mansfield and Pevehouse, 2006). В последние несколько десятилетий к демократическому правлению перешли многие страны (Huntington, 1991; Jaggers and Gurr, 1995). По нашему мнению, переход к демократии в значительной степени способствовал вступлению соответствующих стран в МО, поскольку такой шаг помогает лидерам стран, строящих демократию, убедительно подтвердить свою приверженность внутренним реформам, а также упредить их сворачивание после прихода к власти новых лидеров. В период перехода к демократии и сразу по его завершении у руководителей стран часто появляется желание укрепить личную власть через блокирование или демонтаж реформ. В равной степени реформаторская деятельность может остановиться, если ключевые сегменты общества не уверены в приверженности правительства делу демократии и поэтому предпринимают шаги, сдерживающие процесс политической либерализации. Вступлением в МО правительство вставшего на путь демократии государства придаст своим намерениям статус публичности и повысит цену, которую ему придется заплатить за отступничество, укрепив тем самым доверие к реформам со стороны внутренних и внешних акторов.

Одна из главных проблем стран, переживающих демократические реформы, заключается в том, что ни население страны, ни международные круги не могут быть уверены в искренности демократизационных устремлений лидеров, которые на деле могут добиваться не более чем укрепления своей личной власти. Отчасти такая неуверенность основана на том, что иногда переходные правительства инициируют реформы, не имея стимулов к их завершению, особенно если незавершенные реформы сулят материальные выгоды ключевым участникам процесса или позволяют создавать институты, укрепляющие личные позиции лидера (Hellman, 1998). В отсутствие ощутимых достижений и репутации в части соблюдения обязательств оценить надежность реформаторского правительства весьма непросто. По этой причине наблюдателям трудно определить, в какой степени такое правительство готово завершить начатые им преобразования.

В основе такой неуверенности лежат изменчивые во времени преференции реформирующихся режимов. Со временем вставшие на путь демократии правительства приступают к укреплению либеральных реформ и при этом могут получить мотивацию к отмене взятого курса. Вероятность такого сценария весьма высока, во многом в силу частотности случаев политической нестабильности и текучести руководящих кадров, которые стимулируют процессы в пользу изменения курса (O’Donnell and Schmitter, 1986: 66; Calvo and Frankel, 1991). Лидеры стран, строящих демократию, обычно выигрывают от наличия механизмов, ограничивающих возможности их самих и их последователей по корректировке взятого курса.

Страны, которым не удается консолидировать демократические преобразования, сталкиваются с различными трудностями. Зачастую элиты опасаются того, что переходные режимы создадут угрозы их интересам (Burton, Gunther, and Higley, 1992). Иногда некоторые группировки не верят в реальность завершения реформ и поэтому перестают поддерживать новый режим. В свою очередь, правительство может само предпринять шаги, подрывающие демократию, например, начнет притеснять оппозицию или распустит законодательные органы (Whitehead, 1989: 94). Кризис доверия в отношении реформирующихся стран также чреват экономическими последствиями. Компании и финансовые институты не склонны вкладывать средства и помогать странам нарождающейся демократии, которые проявляют признаки нестабильности и подвержены неожиданным институциональным и политическим изменениям (Rodrik, 1989a). Более того, если экономические акторы не уверены в успехе реформ, не исключено, что они начнут разрушать рынки и наносить экономике переходной страны иной ущерб (Calvo, 1989; Rodrik, 1989b: 756). Руководителям, настроенным на реальные реформы, нужны механизмы, которые свяжут руки им самим и их преемникам, будут широко пропагандировать декларированные ими цели и отличать их от тех лидеров, которые на волне реформаторской риторики стремятся к укреплению личной власти без какой-либо либерализации.

Вступление в международную организацию может помочь стране, строящей демократию, создать такой механизм через повышение издержек в случае отхода от реформ. Указанные организации определяют, какие именно действия их членам позволено предпринимать в какой-либо сфере. Участие в МО повышает доверие к искренности намерений режима в части перехода к демократии, поскольку организация отслеживает поведение своих членов и может публично озвучить факты отказа соответствующего государства от построения демократии. Приняв обязательства, сопутствующие членству в организации, государство доводит до внутренней и внешней аудитории соответствующие гарантии относительно серьезности своих демократических устремлений. Если реформы сворачиваются, в отношении государства могут быть применены санкции, сводя на нет выгоды, которые оно получило от членства.

Основанные на наличии стандартов, экономические и политические МО

Следует отметить, что далеко не все МО в равной степени могут помочь государству повысить доверие к подлинности его демократических реформ. В данной статье мы выделяем три типа МО — основанные на наличии стандартов, экономические и политические^2. В процессе перехода к демократии странам имеет смысл вступать в организации всех трех видов, однако наибольший эффект обеспечивают первые два.

Некоторые МО устанавливают для своих членов стандарты, которые во многих случаях применимы именно к демократическим государствам, например, в части прав человека, охраны окружающей среды или отношения к иностранному бизнесу (право собственности). Вступление в такую организацию публично ассоциирует правительство строящей демократию страны с политическими реформами и укреплением демократических норм, создавая для такого правительства угрозу имиджевых издержек, если преобразования будут остановлены^3.

Рассмотрим, например, стандарты в области прав человека. Moravcsik (2000) полагает, что истоки Европейской конвенции о правах человека нужно искать в стремлении нарождающихся демократических стран продемонстрировать свою приверженность демократическим реформам и не позволить последующим правительствам повернуть их вспять. В более общем плане он дает следующее объяснение:

«Нормы в сфере прав человека являются выражением внутренней заинтересованности демократических правительств к закреплению демократической формы правления через принуждение к их соблюдению. Передавая право на толкование этих норм независимым органам, которые частично управляются правительствами иностранных государств, т.е., добровольно отказываясь от суверенитета в пользу международных структур, такие правительства стремятся к установлению надежных юридических ограничений в отношении будущих недемократических правительств или демократически избранных правительств, которые могут (как Германия и Италия в период между двумя мировыми войнами) подорвать демократический режим изнутри. На языке теории международных отношений это означает, что “двухуровневые” обязательства “связывают будущим правительствам руки” и тем самым повышают доверие к действующим институтам и их политике. Очевидные и символичные международные ограничения служат своеобразной системой предупреждения, которая срабатывает при отходе от демократии, вызывая противодействие со стороны национальных и международных акторов» (с. 228).

Встав на путь демократии, страна в принципе получает веские основания для вхождения в организации, специализирующиеся на правах человека. В равной степени им полезно вступать и в структуры, регулирующие экологические нормы. Некоторые наблюдатели считают, что демократия стимулирует повышение природоохранного уровня, особенно при росте благосостояния (Gleditsch and Sverdrup, 1995; Neumayer, 2002; Frankel, 2005; Li and Reuveny, 2006)4. Таким образом, вставшее на путь демократии правительство может вступить в природоохранную МО, чтобы убедительно сигнализировать ключевым сегментам общества о своем намерении регулировать экологическую сферу в относительно жестких рамках, присущих демократическим режимам.

Помимо организаций, основанных на наличии стандартов, в процессе перехода к демократии страна может получить дополнительные дивиденды от членства в организациях, профилирующихся на мониторинге и регулировании экономической деятельности. Такой шаг позволяет смягчить внутриполитические трения, обязав правительство и его преемников следовать курсу, исключающему грабеж и непоследовательность, а также придав публичность своим обязательствам. Например, Евросоюз обязывает своих членов уважать право собственности. Whitehead (1996: 271) отмечает, что это требование «устанавливает ключевые внешние гарантии для бизнеса и имущих слоев стран юга Европы». Такие гарантии играли особую роль для Испании (Powell, 1996: 297) и Португалии (Manuel, 1996: 75), где экономические элиты сначала открыто выступали против демократии.

Кроме того, членство в экономической МО позволяет довести до сведения потенциальных внутренних и внешних инвесторов, что в процессе построения демократии курс правительства будет предсказуем и лишен шагов, чреватых ущербом их интересам. В демократических странах введение системы необоснованных поборов относительно редкое явление, поскольку электорат способен сменить лидеров, склонных к таким действиям (Olson, 1993). Таким образом, вступлением в МО, занимающуюся регулированием экономической деятельности и способную публично обвинить правительство в нарушении взятых обязательств, руководство строящей демократию страны убедительно сигнализирует экономическим акторам о своей готовности соблюдать нормы «зрелой демократии», т.е. уважать право собственности, обеспечивать примат права и целостность их активов.

И, наконец, присутствие в экономической МО продемонстрирует готовность правительства к консолидации политических реформ. Например, в 1991 г. Польша, Венгрия и Чехословакия сформировали Центральноевропейскую зону свободной торговли, уступив настойчивым требованиям ЕС относительно проведения радикальных экономических и политических реформ до рассмотрения вопроса об их членстве в Евросоюзе. Указанные страны заложили соответствующие реформы в основание создаваемой структуры, чтобы доказать свою приверженность делу политической и экономической либерализации (Kaczurba, 1997; Dangerfield, 2000).

В отличие от основанных на наличии стандартов и экономических МО вступление в политические организации влечет за собой несколько меньше пользы, поскольку последние ориентированы на решение общеполитических задач, а не на реформы или регулирование государственной политики. Кроме того, обычно они открыты для всех стран — универсальные (например, ООН) или региональные (Африканский союз, Северный совет). Из-за правил открытого членства на их членов обычно не налагаются обязательства в части повышения доверия к их демократическим устремлениям.

Тем не менее некоторые наблюдатели полагают, что даже политические структуры широкого профиля (прежде всего ОАГ и Совет Европы) иногда способны оказывать положительное влияние на демократизационные процессы (Boniface, 2002; Parish and Peceny, 2002), например через угрозы финансовых санкций, публичное обличение или публичные призывы к демократическим преобразованиям (см.: Schimmelfennig, 2001).

Вступление в основанную на наличии стандартов или экономическую МО повышает приверженность правительства к демократическим реформам, поскольку нарушение установленных структурой норм чревато ущербом. Во многих случаях МО наказывают нарушителей. В 1967 г. после захвата власти военными в Греции ЕС приостановил ее ассоциативное членство (Whitehead, 1993: 154). Недавно Евросоюз «жестко принудил» Словакию к выполнению условий соглашения о ее ассоциативном членстве в ответ на политику президента Мечьяра в отношении венгерского меньшинства и оппозиции, которая не отвечала стандартам ЕС (Pridham, 2001: 87). В более широком плане Евросоюз и Совет Европы значительно повышают активность в части принуждения их членов к соблюдению условий членства в этих организациях, например, через регулярный выпуск докладов о соблюдении прав человека и обязательств по обеспечению демократии (Klebes, 1999: 26–28; Dimitrova and Pridham, 2004).

Даже если МО не имеет четкого регламента в части соблюдения условий членства или не в состоянии обязать страны к соблюдению норм, перед страной — нарушителем международных соглашений возникает угроза имиджевого ущерба. При заключении международного соглашения государство переходного типа ставит на кон свою репутацию, которой будет нанесен урон, способный снизить уровень доверия к правительству со стороны общества и усилить внутреннюю оппозицию, даже в отсутствие санкций со стороны международной организации.

Таким образом, лидеры стран нарождающейся демократии, стремящиеся к консолидации демократических норм, имеют все основания для принятия мер, которые ограничат пространство для маневра им и их преемникам в части сворачивания реформ и убедительно доведут до внутренней и внешней аудитории серьезность их реформаторских намерений. Среди прочего, эта цель достижима посредством вступления в основанную на наличии стандартов или экономическую МО. Реформирующимся странам действительно полезно членство в таких МО, даже если они не высокоэффективны в плане достижения своих целей. Несмотря на все трудности заблаговременного определения способности МО достичь поставленных целей, переходное правительство только выиграет оттого, что сам факт членства будет недвусмысленно свидетельствовать о его приверженности курсу на либерализацию.

При проверке этого тезиса важно убедиться в том, что любой факт демократизации в привязке к членству в МО не проистекал из более общей тенденции, в рамках которой демократические страны (устоявшиеся и переходные) в принципе стремятся к вступлению в международные организации. Для членства в таких организациях у демократических режимов всех типов имеется масса оснований. По мнению некоторых исследователей, демократические страны тяготеют к вступлению в МО (особенно с многочисленным присутствием демократических государств), поскольку это позволяет им укрепить их собственные демократические институты (Russett and Oneal, 2001: 213).

По мнению других наблюдателей функционалистского толка, государства вступают в МО, чтобы обеспечить население страны благами, которые недостижимы вне международного сотрудничества. Для сохранения своих позиций правительства демократических стран вынуждены учитывать требования электората в большей степени, чем их коллеги в недемократических странах, и поэтому имеют повышенную мотивацию к членству в МО (Jacobson, Reisinger, and Mathers, 1986; Shanks, Jacobson, and Kaplan, 1996). Такое объяснение чрезвычайно важно применительно к мотивам демократических стран при вхождении в организации, основанные на наличии стандартов. Широкая общественность может и не придавать много внимания поведению правительства в таких областях, как охрана окружающей среды, образование и права человека, однако в стране часто находятся политически значимые социальные группы, для которых эти вопросы имеют большое значение. В результате демократические лидеры вынуждены вступать в МО, имеющие соответственную направленность.

В качестве дополнительного стимула к членству выступает тот факт, что избиратели не в состоянии провести черту между неблагоприятными условиями, которые не подконтрольны их лидерам, и низкой эффективностью руководства. В результате лидер может быть смещен избирателями со своего поста в силу наличия объективных обстоятельств (например, глобальный экономический спад), которые ему неподвластны. Членство в МО помогает руководителям избежать этого сценария. Такие институты часто предоставляют убедительную оценку поведения своих стран-членов. При поступлении тревожных сигналов от других членов МО лидеры, нарушающие свои обязательства, попадут на всеобщее обозрение, в том числе своего электората. Аналогичным образом информирование общественности о том, что действия правительства хотя и имели негативные последствия, но осуществлялись в соответствии с целями МО, может помочь лидеру сохранить свой пост, поскольку избиратели поймут, что на самом деле он не добивался личной выгоды в ущерб интересам государства. И наоборот, главы недемократических стран не имеют подобной мотивации к членству в МО, поскольку им не нужно отчитываться перед своим электоратом (Mansfield, Milner, and Rosendorff, 2002).

Как мы уже указывали, странам на пути к демократии особенно полезно вступать в основанные на наличии стандартов и экономические МО. У устойчивых демократических режимов для этого также могут быть основания. Почему же недемократические страны менее заинтересованы в таком членстве? Им могут быть интересны выгоды от вступления, включая ресурсы, которые предоставляют МО, и стабильную предсказуемую среду для проведения международных переговоров. Однако членство в таких структурах связано с выполнением определенных обязательств, и поэтому недемократические страны не склонны нести сопутствующие издержки.

Авторитарные государства не сталкиваются с проблемами доверия, присущими нарождающимся демократическим режимам. Начальный этап политических процессов в странах на пути к демократии обычно порождает недоверие со стороны национальных и международных акторов. Следовательно, лидеру такой страны необходимо продемонстрировать свою приверженность демократическим реформам. Неопределенность свойственна многим странам переходного периода, причем автократы обладают самыми различными средствами для решения этой проблемы (включая подавление оппозиции), которые отсутствуют у демократических лидеров. По этой причине у автократов гораздо слабее мотивация к использованию международных инструментов, например членство в МО, для снятия неопределенности. Более того, у авторитарных государств мало оснований для получения сопутствующих издержек от участия в МО (например, санкции при отклонении от стандартов МО или сворачивании реформ) или широкого общественного внимания к их действиям, если это не отвечает их интересам. Такие наказания только сузят арсенал средств автократа, который он использует на внутренней арене (Bueno de Mesquita et al., 2003). Коль скоро авторитарные лидеры вынуждены для получения политической поддержки и сохранения власти заниматься распределением благ, к наказательным мерам со стороны МО они особенно чувствительны. Поэтому они склонны к участию в МО только при чрезвычайно низкой вероятности наказания или несущественности санкций. По этой причине, с нашей точки зрения, автократические и авторитарные государства вступают в МО гораздо реже стран, стоящих на пути к демократии.

Связанные с неопределенностью проблемы, конечно, не свойственны зрелым демократиям в такой же мере, как реформирующимся странам. Со временем ожидания относительно поведения демократического государства приобретают устойчивый характер, снижая его мотивацию к участию в МО. Тем не менее основания для членства в международных структурах есть и у нарождающихся, и у прочных демократических режимов, испытывающих давление со стороны электората и групп интересов, которое может быть снято за счет членства в МО определенных типов. Более того, зрелые демократии могут вступать в МО в расчете на ее использование для оказания давления на других членов для либерализации их курса, например, для защиты прав человека, ужесточения экологических норм или проведения экономических реформ.

В нижеприведенном анализе мы рассмотрим воздействие демократии и демократизации на темпы вступления государств в МО, чтобы доказать, что воздействие демократизации на членство в МО не является следствием демократии в более широком смысле. Мы не считаем, что демократизация влияет на членство в МО в большей степени, чем демократия, или что каузальные механизмы, подвигающие к участию в МО нарождающиеся и зрелые демократии, находятся в противоречии друг с другом. Напротив, с нашей точки зрения, невзирая на темпы вступления демократических стран в международные институты, переход к демократии являет собой независимый и мощный импульс для членства в МО^5.

Эмпирический анализ

Для анализа воздействия перехода к демократии на частотность случаев присоединения государств к МО различного типа мы используем следующую модель:

Изменение в членстве в МО [тип] = β_0 + β_1 демократизация + +β_2 автократизация + β_3 стабильная демократия +

+ β_4 число экономических МО + β_5 число политических МО + (1)

+ β_6 число, основанных на наличии стандартов МО + β_7 крупная держава +
+ β_8 независимость + β_9 конфликт + β_10 гегемония + β_11 год +
+ β_12 бывшие коммунистические страны + βi регион + ε

Зависимая переменная

Наша зависимая переменная, изменение в членстве в МО [тип], представляет собой изменение в количестве МО, в которых каждое государство i является членом от года t до года t + 1^6. Анализ экономических, политических и основанных на наличии стандартов МО выполнен отдельно. Данные по членству в каждой МО закодированы с использованием данных по межправительственным организациям (версия 2.1) проекта «Корреляты войны», содержащих ежегодную информацию по членству в МО для каждого члена межгосударственной системы с 1965 по 2000 г. (Pevehouse, Nordstrom, and Warnke, 2004)7. Указанная трехуровневая схема кодирования тесно связана с хорошо известной категоризацией, принятой авторами Feld and Jordan (1994: 13)8.

Каждая МО квалифицируется как экономическая, политическая или основанная на наличии стандартов в соответствии с описанием организации по ежегоднику Союза международных ассоциаций (2001)9. На начальном этапе каждая МО причисляется только к одной из трех указанных категорий, поскольку большинство организаций занимаются только одной группой проблем, тогда как впоследствии правила кодирования смягчаются. Даже многопрофильные МО обычно концентрируются на некой одной тематике. К экономическим МО относятся организации, которые профилируются на продвижении развития, торговли и инвестиций, а также на координации экономической политики. К таковым можно причислить схемы для торговли на льготных условиях, валютные объединения и банки развития. Политические МО обладают широкими мандатами для координации внешней политики или предоставляют площадку для политической дискуссии, например Лига арабских государств, Организация американских государств, Африканский союз и Балтийский совет. Стандартизационные МО устанавливают эталоны, цели и стандарты на основании лучших образцов политики стран-участниц по определенному направлению или географическому региону, например Арктический совет, Балтийский экологический форум, Международная организация труда и Всемирная организация здравоохранения, а также Международный орган по морскому дну^10.

Судя по рис. 1, в период с 1965 по 2000 г. имел место значительный прирост числа организаций каждого типа, однако после середины 1990-х годов их количество по каждому типу достаточно стабильно. На иллюстрации также видно, что наиболее распространены экономические МО, тогда как политические организации встречаются реже всего^11.

Рис. 1. Количество экономических, основанных на наличии стандартов и политических международных организаций (МО) в период 1965–2000 гг.

Независимые переменные

Для проверки наших ключевых гипотез мы вводим переменные, предназначенные для измерения параметров по типам режимов и смене режимов. Указанные переменные получены с использованием данных усовершенствованной версии проекта «Форма правления IV» (Polity IV) (Jaggers and Gurr, 1995; Gleditsch, 2004), которые включают ежегодную информацию по различным институциональным атрибутам каждой страны в межгосударственной системе. Эти данные агрегируются для составления индекса в составе 21 пункта для стран развитой демократии и 10 пунктов для стран развитой автократии. С использованием названного индекса мы кодируем тип режима для государства i в год t –5, а затем снова в год t. По схеме Jaggers and Gurr (1995) мы определяем как демократии страны, для которых указанный индекс выше 6, а для которых этот показатель менее –6, как автократии. Все остальные страны квалифицируются как некогерентные, или «анократические», режимы. Показатель демократизации равен 1, если государство i меняет форму правления с недемократической (автократия или анократия) на демократическую либо с автократии на автократию между годами t –5 и t; в противном случае присваивается 0. Мы предполагаем, что коэффициент демократизации будет иметь положительное значение, в первую очередь при анализе экономических и стандартизационных МО.

Несколько выше отмечалось, что страны на пути к демократии склонны в большей степени вступать в МО, чем автократические страны. Для проверки этой гипотезы и подтверждения того факта, что эффект демократизации не отражает более общую тенденцию, в рамках которой смена режима любого рода влияет на членство в МО, мы вводим параметр Автократизация. Названная переменная равна 1, если государство i меняет режим с демократии или анократии на автократию либо с демократии на автократию в период между годами t –5 и t; в противном случае присваивается 0. Кроме того, необходимо убедиться, что эффект демократизации не является порождением общей тенденции для демократических стран — как устоявшихся, так и переходных — к членству в международных структурах (Russett, Oneal, and Davis, 1998). В этой связи мы вводим параметр Устойчивая демократия, который кодируется как 1, если государство i остается демократическим в период между годами t –5 и t; в противном случае присваивается 0. Стабильные автократические и стабильные анократические режимы обозначаются в виде эталонной категории. Они объединены и не исследуются отдельно, поскольку в результате всех проведенных исследований между ними не выявлено статистически значимых различий.

На рис. 2 в виде диаграммы представлены тенденции, отображающие ежегодное число стран, которые переходят к демократии и авторитаризму, а также являют собой устойчивые анократии и устойчивые автократии в рамках пятилетних периодов с 1965 по 2000 г. В наше время наблюдается стабильный рост числа устойчивых демократий и несущественное снижение числа стран на пути к автократии. Произошел незначительный рост количества устойчивых автократий в отсутствие различимой тенденции применительно к устойчивым анократиям до завершения холодной войны. Вместе с тем после этого количество устойчивых автократий незначительно сократилось, а количество устойчивых анократий резко увеличилось. Аналогичным образом после несущественного роста числа стран на пути к демократии в конце 1980-х годов началась отчетливая волна демократизации, которая достигла пика в середине 1990-х и пошла на убыль к концу XX в.

Рис. 2. Типы режимов и смена режимов во времени, 1965–2000 гг.

В дополнение к параметрам в отношении типов режима и изменения режима мы вводим такие показатели, как (число) Политических МО, Экономических МО и Стандартизационных МО. Эти переменные отражают число экономических, политических и стандартизационных организаций, где i обозначает страну — члена МО в год t. Такой анализ необходим в том случае, если членство в организации какого-либо определенного типа характеризуется долгосрочным равновесием. В таких условиях государство, принадлежащее к необычно многочисленной (малочисленной) группе того или иного типа МО, в год t должно вступить в относительно малое число дополнительных МО того же типа в период между годами t и t + 1. Это указывает на наличие обратной зависимости между количеством МО, в которых состоит государство, и изменением в его членстве. Названная зависимость также может иметь место, если вхождение в МО того или иного типа сопровождается «потолочным» эффектом. По мере того как страна вступает в новые для себя МО указанных трех типов, маргинальный положительный эффект от нового членства может сокращаться. При этом число МО, в которых государство не состоит, также уменьшается, ограничивая круг МО, в которые оно могло бы вступить в будущем. И наоборот, зависимость может быть прямой, если государства, участвующие в большом числе МО, видят для себя пользу от членства и поэтому стремятся к вступлению в дополнительные структуры. При этом государства, состоящие в небольшом числе МО, обычно сторонятся таких организаций.

Более того, анализ трех указанных переменных предоставит нам определенные данные в отношении того, каким образом государства управляют своим «портфелем» МО. Например, государство может иметь веские основания для присоединения к организации одного типа и гораздо меньше оснований для вступления в остальные два. Государства также могут уравновешивать содержимое своего портфеля — предпочитать один тип при одновременном относительно широком участии в двух других. Такой сценарий возможен, если вступление в организации определенного типа создает внешний эффект, связанный с другими проблемами, подлежащими решению через вступление в соответствующие МО, либо если правительство становится объектом давления со стороны социальных групп, настаивающих на вступление в различные МО, а имеет ресурсы для членства только в одной организации (или в организациях одного типа). Тем не менее полученные нами данные позволяют получить предварительные ответы на эти вопросы.

Кроме того, мы используем комплект контрольных переменных величин, обеспечивающих объективность при выявлении соотношений между демократизацией и членством в МО. Первые четыре фактора имеют политическую природу. Во-первых, параметр Крупная держава являет собой дихотомическую переменную с обозначением 1, если государство i считается великой державой в год t по методике проекта «Корреляты войны» (Singer and Small, 1994)12. Крупные державы создают МО различного профиля для усиления собственного влияния и поддержания международного порядка (Ikenberry, 2001). Во-вторых, параметр Независимость представляет собой количество лет, в течение которых государство i являлось независимым национальным государством после года Е — на основании данных по вопросам независимости, предоставленным проектом «Корреляты войны» (Gleditsch and Ward, 1999). По крайней мере в одном исследовании проблемы членства в МО утверждается, что возраст страны влияет на ее предрасположенность к вступлению в такие организации (Shanks, Jacobson, and Kaplan, 1996).

В-третьих, параметр Конфликт включает общее количество военных межгосударственных конфликтов (Military Interstate Disputes — MID) с участием государства i в год t. Для обозначения этой переменной мы используем соответствующую схему кодирования MID 3.0 (Ghosn and Palmer, 2003). С точки зрения функционалистов, завершившиеся конфликты дают толчок созданию международных организаций во избежание будущих конфликтов (Haas, 1964). В то же время участники МО не всегда уверены в целесообразности приема в свои ряды государства, вовлеченного в различные межгосударственные конфликты, поскольку его воинственность может нанести ущерб самой организации. В-четвертых, параметр Гегемония определяет относительные масштабы самого крупного государства в рамках международной системы. Он рассчитывается через деление показателя валового внутреннего продукта самого крупного государства в системе (США для целей настоящего исследования) на общемировой показатель ВНП в год t на основе данных «Всемирных таблиц университета штата Пенсильвания» (Penn World Tables) (Heston, Summers, and Aten, 2002). В предыдущих исследованиях параметр Гегемония увязывался с формированием международных организаций (Keohane, 1984), а также с моделями международной конфликтности и сотрудничества (Mansfield, 1994).

В модель также включен тренд (Год), чтобы любая зависимость между типом режима и МО не проистекала из показателей длительного роста параметров демократии и международных организаций во времени (Pevehouse, Nordstrom, and Warnke, 2004). Аналогичным образом вполне вероятно, что переход к демократии стимулирует членство в МО, поскольку окончание холодной войны вызвало волну демократизации в бывшем советском блоке, страны которого вышли из МО, ориентированных на СССР, и вступили в западные организации. Такая динамика не противоречит нашим выводам, однако мы хотели бы гарантировать, что указанные страны не генерируют какую-либо корреляцию между демократизацией и членством в МО. В этой связи вводится индикаторная переменная Бывшие коммунистические страны, которая получает кодировку 1 для стран, имевших коммунистические правительства начиная с первого года после коммунистического правления^13. Следует отметить, что, коль скоро многие МО независимо от своего профиля имеют преимущественно региональный характер, схемы членства в МО могут совпадать с соответствующими географическими регионами (Shanks, Jacobson, and Kaplan, 1996). По этой причине мы вносим в модель индикаторные переменные^14. И, наконец, ε — стохастическая ошибка.

В табл. 1 представлена описательная статистика по каждой из использованных в модели переменных. Для расчетов применяется метод наименьших квадратов. Тесты статистической значимости основаны на скорректированных по выборке стандартных ошибках, которые учитывают гетероскедастические отклонения и одновременные корреляции по каждой выборке (Beck and Katz, 1995). Мы не делаем поправок на автокорреляцию, поскольку данные о серийной корреляции в отношении членства в МО отсутствуют.

Таблица 1

Описательная статистика

Переменная

Среднее значение

Стандартное отклонение

Минимальное значение

Максимальное значение

Число экономических МО

26,757

12,575

0,0

72,0

Число политических МО

6,899

3,086

0,0

18,0

Число МО, основанных на наличии стандартов

15,101

6,265

1,0

39,0

Демократизация

0,102

0,303

0,0

1,0

Автократизация

0,063

0,243

0,0

1,0

Устойчивая демократия

0,299

0,458

0,0

1,0

Крупная держава

0,039

0,195

0,0

1,0

Независимость

52,326

47,482

0,0

183,0

Конфликт

0,641

1,295

0,0

27,0

Гегемония

0,243

0,024

0,210

0,303

Год

1982,808

9,942

1965,0

1999,0

Бывшие коммунистические страны

0,034

0,181

0,0

1,0

Северная Америка

0,071

0,256

0,0

1,0

Южная Америка

0,124

0,330

0,0

1,0

Ближний Восток

0,134

0,341

0,0

1,0

Азия

0,162

0,368

0,0

1,0

Океания

0,028

0,166

0,0

1,0

Европа

0,216

0,411

0,0

1,0

Примечание. Для всех переменных N = 4,665. МО — международные организации

Результаты

В табл. 2 представлены расчеты по модели соответственно экономических, политических и стандартизационных МО. Коэффициент Демократизации имеет положительное значение и статистически значим во всех случаях, указывая на то, что страны на пути к демократии вступают в гораздо большее число экономических, политических и стандартизационных МО, чем автократии и анократии (которые, как уже упоминалось, составляют эталонную категорию). Как и ожидалось, наиболее яркое проявление демократизации имеет место в отношении экономических и стандартизационных МО. Страны, осуществляющие переход к демократии, тяготеют к вхождению в МО этих типов в большей степени, чем любые другие страны, взятые в целях настоящего исследования. В первой и третьей колонках настоящей таблицы коэффициент Демократизации превышает показатели в отношении типа режима и смены режима.

Таблица 2

Воздействие показателей типа режима и смены режима на членство
в международных организациях (МО) в период 1965–2000 гг.

Переменная

Экономические МО

Политические МО

Стандартизационные МО

Экономические МОа

Политические МОа

Стандартизационные МОа

Демократизация

0,153***

(0,080)

0,048*

(0,028)

0,150***

(0,058)

0,124*

(0,084)

0,096**

(0,043)

0,197***

(0,059)

Автократизация

–0,156**

(0,067)

0,025

(0,028)

–0,001

(0,043)

–0,134*

(0,072)

0,079

(0,046)

–0,008

(0,048)

Устойчивая демократия

0,069

(0,059)

0,074***

(0,023)

0,091***

(0,034)

0,096*

(0,058)

0,128***

(0,033)

0,128***

(0,045)

Число экономических МО

–0,018**

(0,007)

0,005**

(0,002)

0,013***

(0,004)

–0,022**

(0,009)

–0,001

(0,004)

0,014**

(0,006)

Число политических МО

0,048***

(0,015)

–0,030***

(0,009)

0,012

(0,009)

0,050***

(0,012)

–0,029***

(0,010)

0,019**

(0,008)

Число стандартизационных МО

0,025**

(0,012)

0,003

(0,004)

–0,039***

(0,010)

0,011

(0,012)

0,016**

(0,006)

–0,041***

(0,011)

Крупная держава

0,180*

(0,106)

0,015

(0,045)

0,145**

(0,062)

0,207*

(0,117)

0,100

(0,071)

0,176**

(0,078)

Независимость

0,00001

(0,0006)

0,0001

(0,0002)

0,0003

(0,0004)

–0,0001

(0,001)

0,0004

(0,0003)

0,0004

(0,0004)

Конфликт

–0,027*

(0,017)

–0,012**

(0,006)

–0,036***

(0,010)

–0,032*

(0,017)

–0,032***

(0,009)

–0,044***

(0,012)

Гегемония

–14,393***

(5,466)

–2,167

(1,858)

–6,127

(4,589)

–15,913***

(5,824)

–2,838

(3,059)

–11,402**

(5,068)

Год

–0,048***

(0,013)

–0,005

(0,005)

–0,006

(0,012)

–0,049***

(0,014)

0,001

(0,008)

–0,023*

(0,013)

Бывшие коммунистиче-
ские страны

0,496***

(0,167)

0,150**

(0,065)

0,342***

(0,050)

0,498***

(0,186)

0,328***

(0,117)

0,414***

(0,114)

Постоянная

99,667***

(27,836)

10,330

(9,597)

14,665

(24,02)

100,777***

(29,932)

–0,596

(15,986)

48,321*

(26,349)

R^2

0,05

0,03

0,06

0,05

0,03

0,06

N

4,665

4,665

4,665

4,665

4,665

4,665

Примечание. Для расчетов применяется метод наименьших квадратов. Тесты статистической значимости основаны на скорректированных по выборке стандартных ошибках. Мы не даем коэффициентов для проявлений в региональной привязке.

«а» указывает на членство в МО, не основанное на взаимоисключающих категориях.

* p ≤ 0,10. ** p ≤ 0,05. *** p ≤ 0,01. Односторонние критерии статистической значимости выполнены для расчетных коэффициентов по Демократизации, поскольку их знак определен моделью. Для остальных расчетов выполнены критерии на основе двойной выборки.

Строящие демократию страны не только вступают в большее число экономических и стандартизационных МО, чем устойчивые автократии и анократии, но также превосходят в этом страны, переходящие к автократическому режиму правления. Для МО обоих типов коэффициент Демократизации значительно отличается от аналогичного показателя по Автократии. При этом между коэффициентами Демократизации и Устойчивой демократии различия несущественны. Тот факт, что устойчивые демократии тяготеют к вступлению в экономические и стандартизационные МО, согласуется с более ранними данными относительно связей между типом режима и образованием МО (Mansfield and Pevehouse, 2006). Тем не менее отметим, что воздействие демократизации на членство в МО не зависит от проявлений устойчивой демократии^15.

Отметим, что воздействие процесса демократизации на членство в экономических и стандартизационных МО значительно^16. По показателям вступления в экономические МО страны, строящие демократию, превосходят устойчивые автократии и анократии почти на 20%, а в стандартизационные МО — почти на 65%. Устойчивые демократии вступают в сравнительно меньшее число таких организаций — примерно на 10% больше в экономические МО и примерно на 40% больше в стандартизационные по сравнению с устойчивыми автократиями и анократиями. Применительно к членству в экономических МО страны, строящие автократию, уступают устойчивым автократиям и анократиям 20% при примерно равных показателях по членству в стандартизационных МО.

В отличие от экономических и основанных на наличии стандартов МО влияние демократизации на членство в политических структурах имеет менее выраженный характер. В стремлении к членству в них страны на пути к демократии существенно не превосходят другие страны, за исключением устойчивых автократий и анократий. Более того, по сравнению с Устойчивой демократией количественное воздействие Демократизации на членство в политических МО незначительно. По участию в политических МО зрелые демократические страны превосходят устойчивые автократии и анократии примерно на 60%, страны, строящие демократию, — на 40%. В более широком плане отметим, что воздействие демократизации на политические МО схоже в отношении большинства других режимов^17.

Применительно к прочим переменным результаты, приведенные в табл. 2, убедительно подтверждают, что, по мере того как государство участвует в большем количестве МО определенного типа, оно вступает в меньшее число МО того же типа и большее число МО другого типа. Для каждого типа МО расчетный коэффициент по числу типа организаций, к которым принадлежат государства, имеет отрицательное значение и статистически значимую величину. Расчетный коэффициент по числу вступлений стран в другие типы организаций всегда имеет положительное значение и статистически значимую величину в четырех случаях из шести. Эти результаты показывают, что государства склонны уравновешивать свой портфель МО по их типу.

Воздействие контрольных переменных мало изменяется по трем типам МО. В целом налицо тенденции, в рамках которых крупные державы тяготеют к вступлению в МО, конфликты препятствуют вхождению в эти организации, посткоммунистические страны активно вступают, а факторы гегемонии и времени не имеют большого значения. Расчетный коэффициент по Крупной державе неизменно имеет положительное значение и статистически значим в двух случаях. Крупные державы вступают в экономические и стандартизационные МО чаще других стран, тогда как для политических МО эта тенденция слабее. Указанные результаты подтверждают теорию, согласно которой великие державы используют МО для продвижения своих интересов — в данном случае по таким направлениям, как экономика, права человека и технические стандарты. Со своей стороны, политические МО обычно более открыты для новых членов. Судя по всему, именно поэтому крупные державы тяготеют к вступлению в них больше малых стран.

Отметим, что расчетный коэффициент по категории Конфликт имеет отрицательное значение и статистически значим. Государства, вовлеченные в конфликты, менее других склонны вступать в МО, вероятно из-за того, что их дипломатические ресурсы сосредоточены на разрешении конфликтов, а члены МО не уверены в целесообразности приобретения дополнительного источника конфликтности. Расчетный коэффициент для Бывших коммунистических стран во всех случаях положителен и статистически значим, указывая, что после падения Берлинской стены страны советской орбиты в массовом порядке начали вступать в различные МО^18. И, наконец, расчеты по Гегемонии и Годам в каждом случае имеют отрицательное значение и значимы только применительно к анализу экономических МО. Как отмечают Keohane (1984) и др., снижение гегемонии стимулирует страны к вхождению в экономические институты, поскольку отсутствие глобального лидера создает спрос на схемы, способные упредить международные экономические конфликты и потрясения. Отрицательное значение коэффициента по категории Год указывает, что со временем государства тяготеют к вступлению в меньшее число экономических МО, возможно, в силу того, что сразу после Второй мировой войны многие страны уже стали членами огромного количества экономических структур, в первую очередь в рамках Бреттон-Вудской системы.

Проверка устойчивости и нюансы

Удостоверимся, что полученные нами результаты не суть артефакты кодирования данных или решения из сферы эконометрического моделирования, и проведем ряд проверок на устойчивость. Во-первых, вспомним, что классификация МО выполнена по взаимоисключающей схеме в зависимости от их главного предназначения. Некоторые организации занимаются несколькими направлениями. Поэтому перекодируем МО, причислив их к любой из наших декларированных трех категорий, а затем произведем перерасчет по трем моделям^19.

Результаты приводятся в трех последних колонках табл. 2. Применительно к экономическим МО показатели Демократизации продолжают демонстрировать статистически значимый уровень, тогда как показатели Автократизации сохраняют отрицательное значение и статистическую значимость. Наиболее крупным фактором, влияющим на рост числа экономических МО, выступает переход к демократии, на который приходится почти 15% прироста этих институтов по сравнению с эталонной категорией. Влияние фактора Автократизации ощутимо почти в той же мере, однако в противоположном направлении — 15% оттока из членства в экономических МО. Более того, расчетный коэффициент Устойчивой демократии положителен и статистически значим, показывая, что устойчивые демократии вступают в экономические МО активнее, чем страны устойчивой автократии и анократии. Вместе с тем устойчивые демократии по-прежнему вступают в экономические МО не так активно (примерно на 10% больше, чем автократии и анократии), как государства, строящие демократию.

Для политических МО расчетный коэффициент Демократизации остается положительным и статистически значимым, хотя расчеты по Устойчивой демократии и Автократизации также положительны и значимы. Между указанными тремя расчетными коэффициентами почти не наблюдается статистически значимых различий. Это значит, что названные организации отличаются весьма широким охватом проблематики и членства. На страны, переходящие к демократии, приходится 33%-ный прирост по прогнозируемому числу политических МО относительно эталонной категории. Для устойчивых демократий соответствующий показатель составляет 45%, а для стран, переходящих к автократии, — почти 30%.

В статистическом и субстантивном плане расчеты по стандартизационным МО аналогичны предыдущим расчетам. Фактор Демократизации остается наиболее действенным. Его расчетный коэффициент выше, чем коэффициенты во всех других категориях. Это различие имеет статистическую значимость для всех случаев, за исключением категории Устойчивая демократия.

Во-вторых, как мы уже отмечали выше, необходимо обеспечить, чтобы влияние демократизации на членство в МО не воспринималось как порождение демократии в более широком смысле. Включение факторов Демократизации и Устойчивой демократии в настоящую модель способствует решению этой проблемы. В целях более глубокой проработки мы также включили фактор Форма правления, который представляет собой показатель типа режима от –10 до 10. Результаты этого анализа приведены в первых трех колонках табл. 3. В настоящей таблице мы приводим только расчетные коэффициенты по переменным, ассоциирующимся с типом и сменой режима, поскольку остальные результаты аналогичны ранее полученным данным.

Таблица 3

Влияние факторов типа режима и смены режима на изменения в членстве международных организаций (МО) с альтернативными моделями в период 1965–2000 гг.

Переменная

Экономические МО

Политические МО

Стандартизационные МО

Экономические МО

Политические МО

Стандартизационные МО

Демократизация

0,133*

(0,084)

0,022

(0,030)

0,106**

(0,059)

0,206***

(0,058)

0,254**

(0,115)

0,211***

(0,073)

Автократизация

–0,156**

(0,067)

0,027

(0,028)

0,002

(0,043)

–0,182**

(0,092)

0,178

(0,178)

0,032

(0,105)

Устойчивая демократия

0,031

(0,077)

0,022

(0,029)

0,004

(0,044)

0,055

(0,058)

0,381***

(0,088)

0,190***

(0,073)

Форма правления

0,003

(0,005)

0,004**

(0,002)

0,007**

(0,003)

—

—

—

Постоянная

99,973***

(27,888)

10,744

(9,615)

15,361

(23,932)

111,170***

(8,080)

54,841***

(17,507)

8,050

(12,805)

R^2

0,05

0,03

0,06

—

—

—

In (a)

—

—

—

–1,843***

–28,252***

–2,142***

N

4,665

4,665

4,665

4,665

4,665

4,665

Примечание. Расчетные коэффициенты для контрольных переменных в уравнении (1) опущены не для экономии места. Данные в колонках 1–3 являют собой расчеты по методу наименьших квадратов. Расчеты, скорректированные по выборке стандартных ошибок, приведены в круглых скобках. Данные в колонках 4–6 являются расчетными отрицательными биноминальными моделями, в которых стандартные ошибки сгруппированы в круглых скобках.

* p < 0,10. ** p < 0,05. *** p < 0,01. Односторонние тесты статистической значимости выполнены для расчетных коэффициентов по Демократизации, поскольку их знак определен моделью. Для остальных расчетов выполнены критерии на основе двойной выборки.

Как уже было установлено ранее, расчетное воздействие Демократизации имеет положительное значение и статистически значимо для экономических и стандартизационных МО. Коэффициент этой переменной также остается статистически отличным от коэффициента Автократизации при анализе МО обоих типов. При этом он статистически отличен (незначительно) от фактора Устойчивой демократии при исследовании стандартизационных МО. Вместе с тем, в отличие от ранее полученных результатов, применительно к политическим организациям мы наблюдаем значительные различия в диапазоне стран на пути к демократии, стран на пути к автократии и стабильных режимов. Статистически значимым представляется только расчетный коэффициент по категории Форма правления. Это расчетное значение также важно для исследования экономических МО. Более того, полностью отсутствуют случаи, в которых фактор Устойчивой демократии отличается от эталонной категории, хотя положительные расчетные коэффициенты Формы правления предоставляют дополнительные аргументы в пользу того, что демократия стимулирует членство в МО. Тем не менее включение последней переменной имеет относительно несущественное влияние в плане воздействия процессов демократизации.

В-третьих, коль скоро речь идет о решении по вступлению в МО, зависимая переменная, которую мы проанализировали, являет собой показатель годовой сменности по членству в МО. Эти изменения отражают как принятие в организации новых членов, так и выход из них. Для дальнейшей проверки этого тезиса переопределим наши зависимые переменные как число соответственно экономических, политических и стандартизационных МО, в которые государство вступает в период от года t до года t + 1. Коль скоро каждая из этих переменных является счетом, проведем перерасчет (с использованием взаимоисключающей кодировки МО) наших моделей с использованием отрицательной биноминальной спецификации.

Результаты, приведенные в трех последних колонках табл. 3, также убедительно подтверждают наш вывод. Расчетные коэффициенты по категории Демократизация для экономических, политических и основанных на наличии стандартов МО положительны и статистически значимы. В нашей модели экономических МО расчетный коэффициент по фактору Автократизация снова имеет отрицательное значение и статистически отличен и от эталонной категории, и от категории Демократизация. В наших моделях по политическим и основанным на наличии стандартов МО расчетные коэффициенты по Устойчивой демократии положительны и статистически значимы. В случае с политическими МО отсутствуют статистически значимые различия между расчетными коэффициентами, связанными с типом и сменой режима. При этом применительно к стандартизационным МО статистически значимое различие между расчетами по Демократизации и Автократизации сохраняется^20.

В-четвертых, наше исследование сфокусировано на стремлении стран, переходящих к демократии, к членству в МО. В имплицитном порядке мы утверждаем, что предложение в части вступления в МО постоянно применительно ко всем странам. Вместе с тем право на вступление имеют не все страны. Следовательно, мы производим перерасчет трех исходных моделей с добавлением переменной, отражающей число возможных организаций, в которые государство i могло бы вступить в год t. Эта переменная являет собой соотношение числа МО, в которых государство i имеет членство, и числа МО, в которые оно могло бы вступить. При этом допускается, что это государство имеет возможность войти во всех организации универсального типа (например, в ООН) и во все организации в своем географическом регионе (Mansfield and Pevehouse, 2006: 154). Эта новая переменная не имеет статистической значимости ни в одном из случаев, а ее включение не влияет на другие переменные в составе модели.

В-пятых, мы хотели убедиться, что наши результаты не отражают влияния уровня экономического развития государства на его участие в МО (Jacobson, Reisinger, and Mathers, 1986) и на вероятность его демократизации (Burkhart and Lewis–Beck, 1994). Для решения этой задачи произведем перерасчет трех исходных моделей, введя параметр ВВП на душу населения государства i в год t в каждой модели. Результаты не претерпевают значительных изменений ни в одном из случаев, а коэффициент ВВП на душу населения не оказывает статистически значимого воздействия ни на один из расчетов^21. Следовательно, не вызывает сомнения тот факт, что наши более ранние данные могут быть опровергнуты какой бы то ни было ошибкой в расчетах в результате вывода этой переменной из модели.

И, наконец, напрашивается вывод, что страны на пути к демократии устремляются не только в основанные на наличии стандартов и экономические МО, но и в другие организации с широким участием демократических государств, чтобы доверие к их реформам повышалось. Применительно к политическим МО режимы правления его членов не играют большой роли, поскольку вступление в них практически не повышает доверие к курсу реформ. Для рассмотрения этой проблемы в первом приближении мы проанализировали все страны, вступившие по крайней мере в одну МО в период от года t до года t + 1. Затем для каждого типа МО была рассчитана модель, в которой зависимая переменная определяется как число демократических МО, в которое государство i вступило в период от года t до t + 1. МО считается демократической, если среднее значение фактора Форма правления среди ее стран–членов (за исключением государства i) больше или равняется 6. В число независимых переменных входят переменные нашей исходной модели. При этом для каждого типа МО мы заменяем показатели количества экономических, политических и стандартизационных МО переменной, отражающей число демократических организаций того типа, в которых государство i состоит в год t. Также добавляем спрогнозированное количество МО, в которые вступило государство i сообразно соответствующей зависимой переменной по типу организации. Такая переменная рассчитывается на основании первых трех подборок в табл. 2. Она включается для учета любой возможной селекционной ошибки, которая может возникнуть, если факторы, стимулирующие страны к вступлению в любые МО, будут также влиять на их вступление в МО преимущественно демократической ориентации.

Результаты по каждому типу МО полностью подтверждают положения нашей теории. Для экономических МО расчетный коэффициент фактора Демократизации положителен и значительно выше (на уровне 0,05), чем для устойчивых автократий и анократий (эталонная категория), равно как и фактора Автократизация. У основанных на наличии стандартов МО результаты такие же, хотя расхождение между расчетными коэффициентами несколько меньше (значимо на уровне 0,10). Более того, по сравнению со странами на пути к демократии устойчивые демократические режимы более склонны к вступлению в экономические и основанные на наличии стандартов МО с широким присутствием демократических стран. В свою очередь, у политических МО статистически значимой роли не играет ни один аспект в части типа режима или смены режима. По сравнению с недемократическими государствами страны, строящие демократию (а также устойчивые демократии), более склонны к вступлению в экономические и основанные на наличии стандартов МО (но не политические МО), что полностью совпадает с нашими доводами.

Подводя итог, можно сказать, что все тесты дают аналогичные результаты. Переход к демократии являет собой важный стимул для вступления в МО, однако это в первую очередь относится к основанным на наличии стандартов и экономическим институтам.

Выводы

В настоящей статье мы утверждаем, что демократизация подвигает государства к вступлению в МО, поскольку такой шаг позволяет лидерам стран на пути к демократии повысить степень доверия к их реформам и ограничивает их преемникам возможности для сворачивания преобразований. МО служат этим целям путем распространения информации относительно деятельности своих стран-участниц, оказания помощи в снятии проблем в русле временной противоречивости, укрепления репутации новых стран–членов и введения против них санкций, если они не соблюдают условия членства. При этом эффективность МО различных типов на этом направлении не одинакова.

В этом плане политические организации широкого профиля относительно непригодны. Вместе с тем членство в МО, специализирующейся на стандартах в области прав человека и охраны окружающей среды, придает обязательствам страны на пути к демократии публичность. В равной степени странам, строящим демократию, целесообразно вступать в МО, которые занимаются регулированием экономической деятельности. Частные фирмы и трейдеры могут проявлять опасения, что строящее демократию правительство поведет себя непредсказуемо и предпримет шаги, создающие угрозы их инвестициям. Лидеры, всерьез настроенные на демократические реформы, как правило, не увлекаются таким политиканством. Участие в МО либерально-экономического профиля помогает руководству строящей демократию страны убедительно довести до внешнего мира свою решимость уважать право собственности и верховенство права, а также обеспечить целостность вложенных в страну активов.

Статистические выкладки подтверждают указанные гипотезы. С использованием новых данных по членству в МО в период 1965–2000 гг. мы находим веские доказательства того, что страны на пути к демократии тяготеют к экономическим и основанным на наличии стандартов МО, и более слабые доказательства об их склонности к политическим институтам. Зрелые демократии также стремятся к вступлению в МО, хотя не столь активно в экономические и основанные на наличии стандартов МО, как страны, переходящие к демократии. Тем не менее важно подчеркнуть, что демократия и демократизация влияют на тяготение стран к членству в МО неодинаково. Даже с учетом фактора демократии процесс демократии оказывает статистически и субстантивно более весомое влияние на решение о вступлении в международные институты. В целом полученные результаты способствуют более глубокому и «обусловленному» пониманию причин формирования МО, т.е. главному вопросу в этой области.

Наши результаты также дают некоторое представление относительно того, каким образом государства управляют своим портфелем МО. Нами получены веские доказательства тому, что по мере вступления в большее число МО определенного типа (экономические, политические или основанные на наличии стандартов) государства теряют склонность к членству в других МО этого же типа, но более активно устремляются в МО других типов. Таким образом, государства, по-видимому, уравновешивают свои портфели МО, что определенно являет собой тему для отдельного исследования.

Большая часть научной литературы по вопросам формирования МО посвящена проблеме воздействия политических сил. Полученные нами данные подтверждают значение некоторых из этих сил для определенных типов организаций, внося свою лепту в «научный цикл» изучения МО, которому редакторы этого специального выпуска придают повышенное значение. Например, отсутствие политического и военного конфликта подталкивает государства к вступлению в МО всех типов, а снижение уровня гегемонии стимулирует вхождение только в экономические структуры. Аналогичным образом крупные державы вступают в экономические и основанные на наличии стандартов МО активнее, чем более слабые страны.

Наши данные также акцентируют важную роль внутренней политики, в первую очередь роль внутриполитических институтов, в формировании решения относительно членства в МО. В исследовании международных институтов мы уделили относительно мало внимания роли внутренней политики, однако результаты нашего анализа недвусмысленно указывают, что текущая волна демократизации может способствовать укрупнению и росту числа международных организаций. Более того, указанные расширительные процессы должны стимулировать долгосрочный рост демократии в мире.

Примечания

1 В указанном разделе использованы данные статьи Mansfield and Pevehouse (2006).

2 Выделяя три указанных вида МО, отмечаем, что их дифференциация также может происходить по другим критериям. Для изучения некоторых альтернативных источников предлагаем обратиться к работам Hafner-Burton and Montgomery (2008 [указанный вопрос]) и von Stein (2008 [указанный вопрос]).

3 Также см. работу Dorussen and Ward (2008 [указанный вопрос]), в которой приводится сопутствующая аргументация относительно того, каким образом присоединение к МО способно наглядно отобразить интересы, намерения и решимость руководства страны.

4 Противоположная точка зрения изложена в работе Midlarsky (1998), где представлены неоднозначные результаты по поводу взаимосвязи вопросов демократии и охраны окружающей среды.

5 Мы имплицитно подразумеваем, что количество МО в нашем теоретическом изложении постоянно. Ниже мы также исследуем вероятность того, что вариативность в количестве МО влияет на решение страны присоединиться к одной из них.

6 Включая МО, в которых государство i является ассоциативным членом. МО, в которых государство выступает наблюдателем, исключены.

7 Данные по членству в МО также имеются по периоду до 1965 г., однако с 1815 по 1965 г. данные закодированы в виде прироста за пять лет, т.е. по схеме непригодной для нашего анализа.

8 Отметим, что Feld and Jordan (1994) классифицируют организации по вопросам безопасности отдельно. Мы относим такие организации к политическим, поскольку в наших изысканиях они встречаются крайне редко. Кроме того, некоторые авторы отдельно выделяют социальные и культурные организации. При этом многие из них занимаются вопросами от охраны окружающей среды до прав человека, регулирования культурной собственности и почтовых союзов. Мы считаем такие организации стандартизационными, поскольку их главная функция заключается в установлении стандартов и регулировании поведения в соответствующей сфере деятельности.

9 В части описания МО мы используем издание ежегодника 2001 г. Поэтому кодирование по типу не меняется во времени. С учетом ограниченного числа широких категорий не исключено, что во времени следует ожидать незначительного числа изменений. Если в 2001 г. организация уже не существовала, однако присутствует в выборке, этот тип кодируется на основании более ранних выпусков ежегодника.

1^0 В некоторых случаях классификация сельскохозяйственных организаций сопряжена со значительными трудностями. Если ключевая цель организации заключается в стимулировании развития, она классифицируется как экономическая, а если сводится к внедрению передовых методов — к стандартизационным.

11 Обратите внимание, что на схеме отображено общее число МО, существующих в каждом году, тогда как наша зависимая переменная являет собой годовое изменение этого числа для каждой страны.

12 В охваченный исследованием период к великим державам относились такие страны, как Китай, Франция, Германия (после 1991 г.), Великобритания, Япония (после 1991 г.), Россия / Советский Союз и США.

13 В нашей выборке к коммунистическим странам отнесены Албания (до 1991 г.), Болгария (до 1989 г.), Камбоджа (1976–1990 гг.), Китай, Куба, Чехословакия (до 1989 г.), Восточная Германия (до 1989 г.), Венгрия (до 1989 г.), Лаос (1975–1991 гг.), Монголия (до 1991 г.), Северная Корея, Польша (до 1989 г.), Румыния (до 1988 г.), Советский Союз (до 1991 г.), Югославия (до 1991 г.) и Вьетнам.

14 Нами использованы дефиниции и кодировка географических регионов по проекту «Корреляты войны». См.: Singer and Small (1994). При этом отметим, что оценки коэффициентов для региональных индикаторных переменных в таблицах не представлены, поскольку они чрезмерно объемны и не представляют субстантивного интереса.

15 Корреляция между Демократизацией и Устойчивой демократией (r = –0,22) незначительна, поэтому основания для беспокойства по поводу влияния коллинеарности на наши результаты отсутствуют.

16 Все количественные воздействия рассчитаны при помощи непрерывных переменных в их среднем значении и индикаторных величинах на уровне 0, за исключением случаев, указанных в тексте. Таким образом, эталонное государство не является коммунистическим, не является крупной державой и расположено в Африке.

17 Некоторые авторы, например Pevehouse (2005), полагают, что государства могут вступать в МО для продвижения или укрепления демократии. Наши тесты существенно отличаются. Указанный автор не различал организации по типам, а изучал региональные МО на основе внутренних характеристик их членов. Для того чтобы проверить возможность возникновения эндогенности, если вступление в разные типы организаций будет влиять на демократизацию, мы рассчитали три модели логистической регрессии. В каждой модели регрессия была выполнена в отношении Демократизации в период между годом t и t + 5 применительно к остальным независимым переменным в исходной модели. В первой модели было добавлено изменение числа политических МО с года t –1 до года t. Во второй модели добавлено изменение числа стандартизационных МО, а в третьей — изменение числа экономических МО. Ни в одном из случаев расчетный коэффициент для трех указанных переменных не имел статистически значимой величины.

18 Вспомним, что после окончания холодной войны количество устойчивых автократий, устойчивых анократий и стран, строящих демократию, резко изменилось (см. рис. 2). Тем не менее замена категории Бывшие коммунистические страны на индикаторную переменную за соответствующие годы после завершения холодной войны не вносит в остальные расчетные коэффициенты ощутимых изменений. Более того, индикаторная переменная сама по себе не имеет статистической значимости.

19 Декларированные цели и задачи также приводятся в ежегоднике Союза международных ассоциаций (2001 г.).

20 Кроме того, мы рассматриваем зависимую переменную как дихотомическую. Она рвана 1, если государство i вступает в один или более типов МО в период от года t до года t + 1; в противном случае присваивается 0. Перерасчет каждой модели с использованием логистической регрессии дает результаты, весьма схожие с данными в табл. 3. В этих логистических моделях мы включаем сплайновую кубическую функцию с тремя узлами для учета временной зависимости в имеющихся данных. Более того, тогда как наше исследование концентрируется на решении вступать в МО, мы также изучаем факторы, влияющие на мотивацию и сроки выхода из МО. Ни отрицательные биноминальные модели, ни логистические регрессии не предоставляют данных о том, что факторы типа и смены режима систематически влияют на решение о выходе из организации. Таким образом, эти результаты указывают, что полученные нами данные (табл. 2) не находятся под влиянием процесса выхода государств из МО.

21 Данные по ВВП на душу населения заимствованы из работ Heston, Summers, and Aten (2002). Также не найдено подтверждений тому, что демократизация находится в зависимости от дохода на душу населения. Внесение этого фактора в модель показывает: взаимодействие между ВВП на душу населения и Демократизацией не имеет статистической значимости.

Литература

Abbott, Kenneth W., and Duncan Snidal. 1998. Why states act through formal international organizations. Journal of Conflict Resolution 42 (1): 3–32. Archer, Clive. 1992. International Organizations. 2nd ed. London: Routledge.

Beck, Nathaniel, and Jonathan Katz. 1995. What to do (and not to do) with time-series cross-section data. American Political Science Review 89 (3): 634–47.

Boniface, Dexter S. 2002. Is there a democratic norm in the Americas? An analysis of the Organization of American States. Global Governance 8 (3): 365–381.

Bueno de Mesquita, Bruce, Alastair Smith, Randolph M. Siverson, and James D. Morrow. 2003. The logic of political survival. Cambridge, MA: MIT Press.

Burkhart, Ross, and Michael Lewis-Beck. 1994. Comparative democracy: The economic development thesis. American Political Science Review 88 (4): 903–910.

Burton, Michael, Richard Gunther, and John Higley. 1992. Elites and democratic consolidation in Latin America and southern Europe: An overview. In Elites and democratic consolidation in Latin America and southern Europe, ed. John Higley and Richard Gunther, 323–348. New York: Cambridge University Press.

Calvo, Guillermo A. 1989. Incredible reforms. In Debt, stabilization, and development: Essays in memory of Carlos Diaz-Alejandro, ed. Guillermo A. Calvo, Ronald Findlay, Pentti Kouri, and Jorge Braga De Macedo, 217–234. London: Basil Blackwell.

Calvo, Guillermo A., and Jeffrey A. Frankel. 1991. Credit markets, credibility and economic transformation. Journal of Economic Perspectives 5 (4): 139–148.

Dangerfield, Martin. 2000. Subregional economic cooperation in central and eastern Europe: The political economy of CEFTA. Cheltenham, UK: Edward Elgar.

Dimitrova, Antoaneta, and Geoffrey Pridham. 2004. International actors and democracy promotion in central and eastern Europe: The integration model and its limits. Democratization 11 (5): 91–112.

Dorussen, Han, and Hugh Ward. 2008. Intergovernmental organizations and the Kantian peace: A network perspective. Journal of Conflict Resolution 52 (2): 189–212.

Feld, Werner J., Robert S. Jordan, with Leon Hurwitz. 1994. International organizations: A comparative approach. 3rd ed. Westport, CT: Praeger.

Frankel, Jeffrey A. 2005. The environment and globalization. In Globalization: What’s new, ed. Michael Weinstein, 129–169. New York: Columbia University Press.

Gleditsch, Kristian S. 2004. Modified regime type 4 data, http://privatewww.essex.ac.uk/~ks6/polity.htm.

Gleditsch, Kristian S., and Michael Ward. 1999. Interstate system membership: A revised list of the independent states since 1816. International Interactions 25 (4): 393–413.

Gleditsch, Nils Petter, and Bjorn Sverdrup. 1995. Democracy and the environment. Paper presented at the annual meeting of the International Studies Association, Chicago.

Ghosn, Faten, and Glenn Palmer. 2003. Codebook for the Militarized Interstate Dispute Data, version 3.0. http://cow2.la.psu.edu.

Haas, Ernst B. 1964. Beyond the nation-state: Functionalism and international organization. Stanford, С A: Stanford University Press.

Hafner-Burton, Emilie M., and Alexander H. Montgomery. 2008. Power or plenty: How do international trade institutions affect economic sanctions? Journal of Conflict Resolution 52 (2): 213–242.

Hellman, Joel. 1998. Winners take all: The politics of partial reform in post-communist transitions. World Politics 50 (2): 203–234.

Heston, Alan, Robert Summers, and Bettina Aten. 2002. Penn World Table Version 6.1. Center for International Comparisons, University of Pennsylvania, Philadelphia.

Huntington, Samuel P. 1991. The third wave: Democratization in the late twentieth century. Norman: University of Oklahoma Press.

Ikenberry, G. John. 2001. After victory: Institution, strategic restraint, and the rebuilding of order after major wars. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Jacobson, Harold K., William Reisinger, and Todd Mathers. 1986. National entanglements in international governmental organizations. American Political Science Review 80 (1): 141–159.

Jaggers, Keith, and Ted Robert Gurr. 1995. Tracking democracy’s third wave with the Polity III data. Journal of Peace Research 32 (4): 469–482.

Kaczurba, Janusz. 1997. The impact of CEFTA. In The further development of CEFTA: Institutionalization, deepening, widening? ed. Heinrich Machowski, 11–16. Warsaw, Poland: Friedrich Ebert Foundation.

Keohane, Robert O. 1984. After hegemony: Cooperation and discord in the world political economy. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Klebes, Heinrich. 1999. The quest for democratic security: The role of the Council of Europe and U.S. foreign policy. Washington, DC: United States Institute of Peace.

Li, Quan, and Rafael Reuveny. 2006. Democracy and environmental degradation. International Studies Quarterly 50 (4): 935–956.

Mansfield, Edward D. 1994. Power, trade, and war. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Mansfield, Edward D., and Jon Pevehouse. 2006. Democratization and international organizations. International Organization 60 (1): 137–167.

Mansfield, Edward D., Helen V. Milner, and B. Peter Rosendorff. 2002. Why democracies cooperate more: Electoral control and international trade agreements. International Organization 56 (3): 477–513.

Manuel, Paul C. 1996. The challenges of democratic consolidation in Portugal. Westport, CT: Praeger.

Martin, Lisa L. 1992. Coercive cooperation: Explaining multilateral economic sanctions. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Mearsheimer, John J. 1994/95. The false promise of international institutions. International Security 19(3): 5–49.

Midlarsky, Manus. 1998. Democracy and the environment: An empirical assessment. Journal of Peace Research 35 (3): 341–361.

Moravcsik, Andrew. 2000. The origins of human rights regimes: Democratic delegation in postwar Europe. International Organization 54 (2): 217–252.

Neumayer, Eric. 2002. Do democracies exhibit stronger international environmental commitment? A crosscountry analysis. Journal of Peace Research 39 (2): 139–164.

O’Donnell, Guillermo, and Philippe C. Schmitter. 1986. Transitions from authoritarian rule: Tentative conclusions about uncertain democracies. Baltimore: Johns Hopkins University Press.

Olson, Mancur. 1993. Dictatorship, democracy, and development. American Political Science Review 87 (3): 567–576.

Parish, Randall, and Mark Peceny. 2002. Kantian liberalism and the collective defense of democracy in Latin America. Journal of Peace Research 39 (2): 229–250.

Pevehouse, Jon C. 2005. Democracy from above: Regional organizations and democratization. Cambridge: Cambridge University Press.

Pevehouse, Jon C., Tim Nordstrom, and Kevin Warnke. 2004. The Correlates of War 2 international governmental organizations data version 2.0. Conflict Management and Peace Science 21 (2): 101–119.

Powell, Charles. 1996. International aspects of democratization: The case of Spain. In The international dimensions of democratization, ed. Lawrence Whitehead, 285–314. Oxford, UK: Oxford University Press.

Pridham, Geoffrey. 2001. Re-thinking regime change theory and the international dimension of democratisation: Ten years after in east-central Europe. In Prospects for democratic consolidation in east-central Europe, ed. Geoffrey Pridham and Attila Agh, 54–95. Manchester, UK: Manchester University Press.

Rodrik, Dani. 1989a. Credibility of trade reform — A policy maker’s guide. World Economy 12 (1): 1–16.

Rodrik, Dani. 1989b. Promises, promises: Credible policy reform via signaling. Economic Journal 99 (397): 756–772.

Russett, Bruce, and John R. Oneal. 2001. Triangulating peace: Democracy, interdependence and international organizations. New York: W.W. Norton.

Russett, Bruce, John R. Oneal, and David R. Davis. 1998. The third leg of the Kantian tripod for peace: International organizations and militarized disputes, 1950–1985. International Organization 52 (3): 441–467.

Schimmelfennig, Frank. 2001. The community trap: Liberal norms, rhetorical action, and the eastern enlargement of the European Union. International Organization 55 (1): 47–80.

Shanks, Cheryl, Harold K. Jacobson, and Jeffrey H. Kaplan. 1996. Inertia and change in the constellation of international governmental organizations, 1981-1992. International Organization 50 (4): 593–627.

Singer, J. David, and Melvin Small. 1994. Correlates of War project: International and civil war data, 1816–1992. ICPSR Study 9905. Ann Arbor, MI: Inter-University Consortium for Political and Social Research.

Union of International Associations. 2001. Yearbook of international organizations. Brussels: Author.

von Stein, Jana. 2008. The international law and politics of climate change: Ratification of the United Nations Framework Convention and the Kyoto Protocol. Journal of Conflict Resolution 52 (2): 243–268.

Whitehead, Laurence. 1989. The consolidation of fragile democracies: A discussion with illustrations. In Democracy in the Americas, ed. Robert Pastor, 79–95. New York: Holmes and Meier.

Whitehead, Laurence. 1993. Requisites for admission. In The challenge of integration: Europe and the Americas, ed. Peter H. Smith, 149–182. New Brunswick, NJ: Transaction Publishers.

Whitehead, Laurence. 1996. The international aspects of democratization: Europe and the Americas. Oxford, UK: Oxford University Press.

аНГЛИЙСКАЯ ШКОЛА В ИЗУЧЕНИИ ПРОБЛЕМ МЕЖДУНАРОДНЫХ ОТНОШЕНИЙ

Эндрю Линклейтер********

Международное сообщество: концепция английской школы — размышления о перспективах западного и незападного подходов********

Английская школа международных отношений известна весьма подробными исследованиями развития европейского общества и распространения европейской модели на другие регионы мира. Ведущие представители английской школы опубликовали ряд аналитических работ, посвященных процессам, которые привели к встраиванию неевропейских народов в сообщество государств. Один из общих мотивов этих работ — удовлетворение в связи с распространением образа жизни, основанного на западных принципах международного порядка. Не остались без внимания и сложности, связанные с адаптацией международного сообщества западного формата к интересам незападных социумов. Подход английской школы к этому вопросу основан на типично западной трактовке международных отношений, однако он предполагает более глобальную перспективу, с позиций которой западные и незападные ученые пытаются анализировать механизмы расширения международного сообщества и ищут пути повышения его восприимчивости к нуждам наиболее уязвимых людей во всем мире.

Подход, принятый английской школой, восходит к концепции, которую Мартин Уайт (Martin Wight, 1991) называл «рационалистской», — к концепции международного сообщества, представленной такими крупными фигурами, как Гроций и Ваттель. Уайт определяет рационализм как нечто среднее между «реализмом» и «революционизмом» (или как альтернативу «гоббсовской» и «кантианской» моделям мировой политики). Реализм — это доктрина, согласно которой государства — и в особенности великие державы — неизбежно втягиваются в борьбу за власть и влияние, отказаться от которой для них невозможно по определению, поскольку любое общество должно обеспечивать безопасность собственного существования. Под «революционизмом» Уайт понимал принципиально иной подход, основанный на марксистско-ленинских представлениях о грядущем торжестве мирового социализма и на пацифизме в духе Толстого и Ганди. Эти две разные концепции будущего общественного устройства объединяла общая вера в то, что человечество располагает потенциалом, позволяющим ему выйти за рамки геополитики, создав условия, при которых все сообщества смогут жить в мире и согласии, не применяя ни силу, ни угрозу силы. Рационализм же, согласно Уайту, отвергает обе точки зрения, признавая, впрочем, за ними определенные основания и соглашаясь с тем, что им удалось сыграть некоторую роль в мировой политике. Суть доктрины рационализма сводится к тому, что государствам не удастся избавиться от войн, но они, во всяком случае, сумели достичь важных договоренностей о том, как контролировать применение силы. Государства не обречены вечно бороться друг с другом за власть и безопасность: они формируют сообщество, сохраняющее довольно высокую степень порядка в общем контексте анархии (под анархией понимается не хаос, а отсутствие централизованного управления). Политические сообщества смягчают последствия борьбы между государствами, договариваясь о принципах, которые могут обеспечить вовлеченным в эти договоренности сторонам определенный уровень безопасности. Однако успехи в этой области обычно неустойчивы, и вероятность их закрепления навсегда крайне мала. По этой причине рационализму чужды как оптимизм революционистского подхода, так и пессимизм адептов реализма. Его позиция — между этими двумя полюсами.

Далее мы предлагаем подробнее остановиться на этих моментах, предварив наши рассуждения кратким изложением концепции международного сообщества по версии Хедли Булла (Hedly Bull), проводившего четкое разграничение между международным и мировым порядком: это составит ту основу, на которой будет в значительной степени строиться логика дальнейшего повествования. Затем мы намерены вернуться к центральной теме для представителей английской школы — теме распространения модели международного сообщества за пределы Европы, где она зародилась, и ее усвоения в масштабах всего мира. Мы сосредоточимся на феномене, который многие представители школы считают главной составляющей «цивилизованности», или «глобального цивилизационного процесса», — главного двигателя как мирового, так и международного порядка. В этом контексте очень важны различные концепции прав человека и гуманитарного вмешательства в мировой политический процесс, а также непрекращающиеся дебаты на тему идеальных отношений между бывшими империями и бывшими колониями. Эти дебаты, в свою очередь, выливаются в дискуссии о сопоставлении западного и незападного подходов к международным отношениям и — особенно — попытки добиться более глубокого осмысления вовлеченности государств в современное международное сообщество. Развитие научной дисциплины, изучающей международные отношения, вне традиционных центров западной науки означает появление новых возможностей для документирования процесса экспансии европейской модели и расширения сообщества государств, а также влияния этих процессов на незападные народы. Если мы хотим сформировать более сбалансированный взгляд на эти явления (сбалансированный в смысле привлечения большего внимания к историческому опыту сообществ, не принадлежащих к западной культуре), нам необходимо попытаться окинуть взором глобальную перспективу достижений, ставших возможными не в последнюю очередь благодаря английской школе.

Международный и мировой порядок

Согласно меткой формулировке Alexander Wendt (1992), анархия — «это то, что государства из нее делают». А государства могут «сделать из нее» сообщество — в том смысле, что они могут использовать свойственное анархии стремление к ограничению силы в качестве объединяющей их общей платформы. Эта позиция издавна была ключевым элементом рационалистской доктрины и центральной концепцией английской школы, завоевавшей прочные позиции в Великобритании уже в конце 1970-х. Особого внимания достойна в этом контексте работа Хедли Булла «The Anarchical Society» и другие его работы, а также целый ряд исследований Адама Уотсона (Adam Watson), Мартина Уайта (Martin Wight), Джона Винсента (John Vincent), Тима Дюнна (Tim Dunne), Николаса Уилера (Nicholas Wheeler), Роберта Джексона (Robert Jackson), Барри Бузана (Barry Buzan) и других ученых, разъяснявших суть подхода английской школы к феномену международного сообщества (см. соответствующее рассуждение в Linklaterи Suganami, 2006: partone).

Формат настоящей работы не рассчитан на подробное изложение истории английской школы. Однако для решения поставленных в ней задач необходимо подробнее остановиться на центральных элементах картины, представленной в исследовании Булла. В ее основе — наблюдение, согласно которому точкой соприкосновения государств является разделяемый ими интерес к формированию и поддержанию международного порядка: всеми государствами признается, что перспективы их безопасности и выживания зависят от наличия общей воли к установлению контроля над применением силы, к уважению суверенитета, к главенству принципа невмешательства и к соблюдению достигнутых международных договоренностей. Исходя из этого государства не раз подтверждали свою готовность к сотрудничеству в сфере достижения и поддержания равновесия сил в современном мире, а также в принятии мер, направленных на повышение уважения к международным организациям, дипломатии и международному праву (Bull, 1977). Некоторые представители английской школы утверждают, что заключение такого рода соглашений свидетельствует о реальности «цивилизационного» процесса в международных отношениях: государства прилагают совместные усилия к снижению уровня насилия — пусть даже усилия эти увенчиваются лишь эпизодическими и ограниченными успехами в условиях современной геополитической динамики, анализируемой адептами реализма (Watson, 1982: 20). В данном случае просматривается не очень точная, но все же параллель между этой точкой зрения и выводами социологических работ Элиаса (Norbert Elias, 2000), исследовавшего европейский цивилизационный процесс с его явной динамикой к «умиротворению» современных обществ — главным образом за счет ограничивающей роли монопольной власти государств (Linklater, 2004). Согласно концепции английской школы такого рода цивилизационные процессы протекают в мировой политике даже вопреки тому факту, что на настоящий момент не существует никакого юридического или политического органа, стоящего над национальными государствами и способного обеспечить их соответствие международным стандартам и нормам. Вот почему английская школа считает оптимальным для анализа уровнем именно международное сообщество, а не систему государств (в отличие от реализма) и не глобальные отношения господства-зависимости (в отличие от марксизма).

Исключительно важным представляется заявление Булла (Bull, 1977: 20–22), согласно которому критерием суждений о «международном» порядке является его роль в установлении и поддержании порядка «мирового». Поразительное утверждение — особенно для ученого, настаивавшего на своей приверженности беспристрастному и внепартийному научному подходу (Bull, 1977: XV). Согласно мнению Булла, порядок в отношениях между государствами (какие бы проблемы ни возникали в связи с этим в вовлеченных обществах) является не самоцелью, а скорее средством для постановки целей более высокого уровня, в том числе связанных с построением общества для индивидов и наделением последних всей полнотой прав. Булл не считал, что государства представляют собой достаточно сбалансированные системы, чтобы достичь серьезных успехов в этом направлении. Споры вокруг прав человека вскрыли наличие в современном международном сообществе существенных разногласий относительно свобод и привилегий, трактуемых социумами как необходимое условие достойной, или «цивилизованной», жизни. В тот период, когда Булл писал свою работу, т.е. в 1970-х годах, на повестке дня стоял вопрос обеспечения порядка в отношениях между государствами, и прежде всего — поддержания стабильного баланса между двумя сверхдержавами. Однако все его рассуждения о приоритете мирового порядка, задачи которого выходят за рамки поддержания стабильного равновесия между государствами, основывались на идее о том, что международное сообщество не решило и по определению не может решить всех стоящих перед ним проблем. Различие между двумя видами «порядка» было особенно важно для Булла в условиях «расширения международного сообщества».

Выход за рамки европейского международного сообщества

Ключевой вопрос работы Bull и Watson (1984) заключался в следующем: смогут ли институты, долгое время игравшие центральную роль в европейском сообществе государств, и сейчас взять на себя бремя поддержки вновь образованных независимых стран — стран, бывших колониями империалистических держав, пока процесс деколонизации, стремительно распространившийся по всему миру в течение трех десятилетий после Второй мировой войны, не сформировал новый облик международных отношений? Для того чтобы приступить к сознательному решению сложнейшей политической задачи (как понимал ее Булл), важно помнить, что сообщество государств образовалось в рамках одной-единственной цивилизации — европейской и что члены этой цивилизации прекрасно осознавали свои культурные отличия от других народов и исходили из презумпции своего превосходства над ними (Bull, 1977; Wight, 1979: ch. 1). Идеей культурного и, по сути, расового превосходства была насквозь пронизана доктрина «стандарта цивилизации» — международно-правовая концепция XIX в., согласно которой европейцы имели полное право превращать другие страны в свои колонии, определять их будущее и переформировывать их по образу и подобию Европы (Gong, 1984; Suzuki, 2009). Идея «стандарта цивилизации» подразумевала также, что в компетенцию европейских колониальных держав входит определение того момента, когда то или иное неевропейское общество можно счесть достигшим того уровня социально-политического развития, при котором становится допустимым его принятие в европейское сообщество государств. Сама возможность их включения в международное сообщество на равных условиях со «старыми» членами в целом признавалась — хотя большинство создателей и адептов доктрины «стандарта цивилизации» придерживались мнения о том, что такой процесс потребует нескольких десятилетий, а в иных случаях — и многих столетий. Они исходили в первую очередь из предпосылки, согласно которой одного только соответствия западным принципам международных отношений, основанным на идеях суверенитета и невмешательства, и соблюдения норм западной дипломатической практики и международного права недостаточно для вступления в сообщество государств: необходимы также одновременные изменения во внутренней организации обществ. На более глубоком уровне эта концепция предполагает, что расширение международного сообщества может происходить только на основе вестернизации, или «модернизации», неевропейских сообществ.

В конце Первой мировой войны освобождение от колониального гнета представлялось перспективой далекого будущего — хотя Ленин в России и Вильсон в Соединенных Штатах последовательно отстаивали право наций на самоопределение в борьбе за расширение влияния. Даже на исходе Второй мировой войны вряд ли возможно было предположить развитие настолько стремительного процесса деколонизации, который в течение всего трех десятилетий приведет к утроению числа независимых государств на карте мира. Возможно, самый проницательный комментарий относительно значимости этих изменений для международного сообщества содержится в эссе Булла о «бунте против Запада» (Bull, 1984; 1984/2000). Булл выделяет пять аспектов этого бунта: правовой бунт, в рамках которого такие страны, как Китай и Япония, попытались снять ограничения, наложенные Западом на их суверенитет; политический бунт, вылившийся в борьбу колоний за суверенитет и независимость; расовый бунт, сподвигший Японию и другие страны потребовать включения в международное право принципа равенства всех рас; экономический бунт, выразившийся в попытке бывших колоний покончить со своим подчиненным положением в глобальной экономической системе, где господствовал Запад; культурный бунт, когда вновь образованные государства подвергли пересмотру идеи, заложенные в концепцию «стандарта цивилизации», а точнее — право западных держав заявлять о правильности или неправильности устройства этих новых стран, осуждать практики, трактуемые как «варварские», и пытаться подогнать другие общества под нормативно-практические стандарты более «цивилизованного» Запада.

В аналитической работе Bull и Watson (1984) бунт против Запада приобретает особое значение, поскольку позволяет поставить вопрос о том, действительно ли бóльшая часть незападных держав приняла европейские принципы построения международных отношений. При рассмотрении этого вопроса важно проводить различие между ощущением облегчения и ощущением нерешенной проблемы — именно на этой дихотомии основаны выводы Булла и Уотсона относительно природы расширения международного сообщества. Ощущение облегчения естественным образом возникает при осознании того факта, что большинство незападных стран признало принцип равноправия всех государств — ведь именно на этом принципе зиждется современная концепция международного сообщества и именно он лежит в основе поддержания международного порядка. Очевидно, что те неевропейские страны, которые были до относительно недавнего времени убеждены в собственном превосходстве над прочими, разделили в конечном итоге европейскую логику, согласно которой поддерживать порядок во взаимоотношениях между странами гораздо легче, если он строится на основе принципа их полного политического равенства. «Гегемонистская концепция построения международных отношений», исповедовавшаяся ранее такими странами, как Китай, уступила место приятию западных стандартов, действовавших до этого внутри западного сообщества, но отнюдь не в отношениях Европы с остальным миром. Именно поэтому Bull и Watson (1984) в заключение своего — весьма убедительного — аналитического исследования утверждают, что построение международного сообщества, объединяющего на равных основаниях как западные, так и незападные государства, можно до известной степени считать свершившимся фактом.

Что же касается ощущения нерешенной проблемы, то оно объяснялось соображениями, согласно которым западным странам также необходимо пройти большой путь для встраивания в новую глобальную реальность. Простого признания ими юридической и политической независимости бывших колоний отнюдь не достаточно. Для удовлетворения законных требований этих стран о восстановлении расовой, экономической и культурной справедливости требовалось приложить значительные дипломатические усилия. Булл утверждал, что стремление европейцев к порядку (т.е. воля к исключению насильственного решения конфликтов между странами, сформировавшаяся в попытках положить конец бесконечным религиозным конфликтам, буквально раздиравшим Европу) — лишь одна составляющая этого процесса, невозможного без приложения существенных усилий к установлению справедливых отношений между бедными и богатыми странами. Вкратце, в постъевропейскую эпоху принципы организации международного сообщества просто не могут оставаться неизменными. Следует подчеркнуть, что Булл, Уайт и другие всегда настаивали на том, что необходимым условием прогресса в сфере восстановления справедливости был и остается порядок. Без порядка в отношениях между великими державами невозможно, по их мнению, достижение большей справедливости в международных отношениях. Это убеждение напрямую связано с верой в то, что международное сообщество — весьма неустойчивая система: ее легко могут ослабить конфликты между сверхдержавами, ставящими достижение сиюминутных целей выше долгосрочных перспектив, которые требуют выдержки на государственном уровне и содействия со стороны институтов международного сообщества. Стоит добавить еще, что, согласно наблюдению Уайта (Wight, 1979: ch. 1), ни одна из межгосударственных систем прошлого не выдержала испытания насилием — все они рано или поздно трансформировались в империи. Сама по себе неустойчивость международного сообщества демонстрировала масштаб проблемы порядка в мировой политике. Однако Булл и Уотсон подчеркивали, что просто исходить из презумпции главенства порядка в системе политических ценностей сегодня, когда речь идет о первом всемирном сообществе государств, уже недостаточно.

Перспектива глобального цивилизационного процесса?

Под глобальным цивилизационным процессом я понимаю такие алгоритмы развития, которые позволяют всем странам жить во взаимном согласии и сводят к минимуму градус насилия и разного рода ненасильственного вреда, причиняемого государствами друг другу (Linklater, 2004). Мы уже говорили о том, что приятие неевропейскими странами традиционных принципов существования международного сообщества было значительным шагом на пути к мирному сосуществованию совершенно разных общественно-государственных систем. Не менее важным постулатом для Булла (Bull, 1977: 316–317) была концепция возникновения «космополитической культуры современности», культуры, которая может стать связующим звеном для столь непохожих друг на друга обществ. Он имел в виду следующее: по крайней мере прогрессивные элиты стран, недавно обретших независимость, исповедуют ценности современного научно-технологического знания и ориентированы на такое общественно-политическое устройство, без которого невозможно функционирование развитого индустриального общества. Исследователь исходил из предположения о том, что в процессе становления международного сообщества космополитическая культура современности может играть сегодня ту же роль, которую на более ранних этапах играла идея европейской цивилизации. Она может содействовать взаимопониманию между группами с различными культурными укладами и тем самым способствовать выживанию международного сообщества, более не укладывающегося в европейские рамки.

Возникает вопрос: действительно ли Булл и другие адепты английской школы были убеждены, что будущее международного сообщества определяется процессом, который Уайт (Wight, 1966) охарактеризовал как глобальное распространение «западных ценностей»? Из этого вопроса вытекает еще один: придерживались ли Булл и его единомышленники евроцентрической концепции международных отношений, малопригодной для анализа проблем, с которыми сталкивается «постъевропейское» международное сообщество? Ответить на эти вопросы можно следующим образом: Булл и другие представители английской школы являлись учеными западного толка, а стало быть, их научные интересы были сосредоточены на становлении именно европейского алгоритма развития международных отношений. Все их выводы строились вокруг анализа истории западной международной политики, а не размышлений о перспективах более глобальных процессов, требующих знакомства с укладом незападных обществ и с незападными принципами международных отношений. Впрочем, в их защиту стоит напомнить: Булл и Уайт были прекрасно осведомлены о том, что международное сообщество — не просто одно из европейских изобретений, но некий миропорядок, в значительной степени усиливающий мощь доминирующих мировых держав. Они отлично понимали, что международное сообщество представляет собой, в сущности, «западный клуб», нуждающийся в серьезном реформировании, если он претендует на то, чтобы определять легитимность в масштабах всего мира. Именно поэтому в конце 1970-х годов Булл особенно остро критиковал сверхдержавы за отсутствие воли к формированию такой концепции миропорядка, которая учитывала бы нужды и чаяния стран третьего мира. Сверхдержавы были настолько погружены в собственные сиюминутные проблемы и опасения, что более долгосрочные меры по укреплению международного сообщества оказались практически вне сферы их внимания (Bull, 1983). Кроме того, следует отметить внимание Булла к тому обстоятельству, что западные либералы зачастую слишком охотно верили в самоочевидную неоспоримость собственных ценностей, а потому нередко оказывались слепы к фактам, свидетельствующим о том, что их убеждения не находят отклика во многих других регионах мира (Bull, 1979). в данном случае хотелось бы подчеркнуть: Булл (Bull,1984/2000) выступал с позиций либерала — но либерала, осознающего, что либеральные принципы не распространяются автоматически на другие народы. Примечательно, что, по мнению Булла, западным либералам следовало каким-то образом убедить другие общества в превосходстве либеральных принципов над иными системами ценностей. Возможно, это была просто личная позиция ученого, хотя его работы не дают нам оснований полагать, будто либералы, с его точки зрения, должны инициировать какие-то глобальные меры по распространению своих ценностей в масштабах всего мира. Скорее в его работах заложен совсем иной вектор: либералам, по Буллу, необходимо прилагать больше усилий к распространению идеи о переносе экономико-политического центра тяжести с Севера на Юг (Bull, 1977: 316–317). Кроме того, он утверждал, что незападные идеи также подлежат включению в систему международного права (Bull, 1977: ch. 13). Едва ли это можно списать на сентиментальность человека, считавшего превосходство западного либерализма абсолютно очевидным и бесспорным и верившего в необходимость экспорта западных идей в незападные социумы. Однако такого рода убеждения вписываются в рамки либерального формата в более глубоком его понимании: в плане признания не только самого факта многообразия культур, но и высокой важности этого многообразия, а также в смысле готовности уважать плюрализм и коренные различия разных систем ценностей и образов жизни.

Здесь важно добавить, что протеже Булла, Джон Винсент, обратился к этим темам в одной из самых значительных своих работ, посвященной правам человека. Vincent (1986) считал важным избежать двух противоположных крайностей: с одной стороны, убеждения в том, что права человека, трактуемые либералами как фундаментальные, безусловно считаются таковыми в иных системах ценностей; с другой стороны — увязания в доктрине культурного релятивизма, согласно которой человечество состоит из социумов, руководящихся совершенно разными, но одинаково ценными стандартами морали. Согласно его теории, фундаментальным правом человека является право не умереть от голода: все остальные права не имеют никакого значения, коль скоро людям не гарантируется физическое выживание. Винсент (Vincent, 1986) говорил о «непреходящей угрозе» голодной смерти, которой подвержены миллионы людей на планете. Он считал возможным достижение глобального консенсуса по вопросу устранения угрозы голода; что же касается отношения к прочим правам человека, здесь возможны значительные идеологические разногласия (Vincent, 1986: 2). Разные социумы могут прийти к согласию по меньшей мере в том, что необходимо принять какие-то меры для ликвидации голода. Можно воздержаться от выяснений, кто виноват в нынешнем положении вещей и на кого ложится основная ответственность за действия, направленные на ликвидацию этой перманентной угрозы. Соединенным Штатам, добавляет Винсент (Vincent, 1986: 147–148), могла бы быть предложена ведущая роль в координации этой деятельности— точно так же, как Британия в начале XIX в. взяла на себя инициативу в искоренении работорговли в странах Атлантического бассейна.

Винсент утверждал, что США и дипломатическое сообщество в целом несут ответственность за то, чтобы социумы, живущие «цивилизованной» жизнью, обеспечили другим те блага, которые представители благополучных регионов воспринимают как нечто само собой разумеющееся. Возвращаясь к теме, рассмотренной выше, можно сказать, что анализ прав человека, предложенный Винсентом, содержал четкие выводы относительно перспектив дальнейшего развития глобального цивилизационного процесса. Очень важно, что Винсент предпринял попытку связать защиту прав человека с доктриной гуманитарного вмешательства. Другие адепты английской школы — в первую очередь Wheeler (2000) — в конце 1990-х годов прибегали примерно к той же аргументации. Однако Винсент был убежден, что доктрина гуманитарного вмешательства может вызвать более острый протест, нежели курс на достижение договоренностей в отношениях между государствами. Действия в рамках гуманитарного вмешательства с большой вероятностью не получат должной поддержки в связи с тем, что они могут трактоваться как попытка легитимации превосходства западной культуры над незападными укладами. При этом глобальный консенсус относительно права людей на устранение голода приведет к диаметрально противоположным результатам: не к ослаблению, а к укреплению международного сообщества, которое усвоит более ответственный подход к нуждам неевропейских групп населения планеты и — главное — потребует от западных держав пересмотреть свои морально-политические установки и предпринять адекватные усилия для решения проблемы голода^1. Воспользовавшись терминами, фигурировавшими выше, можно следующим образом резюмировать сказанное: чувство облегчения, испытываемое в связи с тем фактом, что незападные народы приняли на вооружение европейские принципы построения международных отношений, должно уравновешиваться адекватной оценкой масштаба политического вызова, с которым сталкиваются доминирующие на международной арене державы в нынешнем — более обширном — формате международного сообщества.

Аналитические работы конца 1990-х годов, посвященные гуманитарному вмешательству, в совершенно иной плоскости описывали проблему, с которой пришлось столкнуться странам Запада. Можно сказать, что их авторы поддерживали концепцию, сформулированную в работе Bull (1966) как «солидаризм в противопоставлении плюрализму» международного сообщества (солидаризм воплощен в убеждении, что в конечном итоге членами международного сообщества являются индивиды; плюрализм — это доктрина, в рамках которой о членстве в международном сообществе можно говорить только применительно к суверенным государствам). Кроме того, аналитики утверждали, что вмешательство — важная форма поддержания мирового и международного порядка (Wheeler, 2000). Для Булла и Винсента ключевым принципом плюралистического устройства международного сообщества был принцип невмешательства, жизненно важный, по их мнению, для обеспечения стабильности в отношениях между сверхдержавами. Однако на фоне социально-геополитической динамики XX в. — стремительного роста числа «несостоявшихся государств», многочисленных нарушений прав человека, распространения феномена вынужденной миграции — все более обоснованной стала выглядеть точка зрения, согласно которой в структуру международного сообщества необходимо инкорпорировать коллективное право на вмешательство как адекватный инструмент на случай серьезных гуманитарных угроз. Такая структура будет по сути солидаристской, т.е. она будет предусматривать возможность использования силы для защиты прав отдельных мужчин, женщин и детей. Если в подобных случаях нарушается государственный суверенитет, то это происходит потому, что в такой системе ценностей мировой порядок превалирует над порядком международным.

Многие государства незападного мира (включая Китай) активно противостоят тенденциям, трактуемым ими как угроза плюралистским принципам. Более того, немало адептов английской школы выступает против гуманитарного вмешательства — на том основании, что оно представляет опасность для международного порядка. Против солидаризма выдвигались самые разные доводы. Один из них заключался в том, что у сил, осуществляющих вмешательство, может не хватить ресурсов для долгосрочного финансирования мер, необходимых для поддержания терпящих бедствие государств, что они могут оказаться втянутыми во внутреннюю борьбу — и постепенно окажутся в положении квазиметрополий; кроме того, военная оккупация и внешнее правление неизбежно породят взаимную подозрительность и соперничество между сверхдержавами (Jackson, 2000). Подводя итог, можно сказать, что внедрение практики гуманитарного вмешательства в международном сообществе может спасти конкретных членов конкретных обществ, но при этом чревато долгосрочными угрозами и издержками. Дело не только в том, что подвергается опасности сам мировой порядок, — ослабляется категоричность табу на использование насилия, что не может не отразиться на силах поддержания мирового порядка. В конечном итоге, самые многочисленные и самые серьезные нарушения прав человека имеют место как раз тогда, когда страны находятся в состоянии войны (Jackson, 2000).

Заключение

Невозможно пренебречь тем фактом, что отцы-основатели английской школы, получив образование западного образца, были в полном смысле слова укоренены в западной интеллектуальной традиции. По всей видимости, нет ничего удивительного в том, что Булл и другие уделяли не слишком много внимания восприятию процесса становления международного сообщества неевропейскими странами, хотя работа Bull и Watson (1984) содержит главы, посвященные Японии, Китаю, мусульманскому миру и т.д. Подробный дискурс, анализирующий последствия распространения модели международного сообщества на незападные страны, остается прерогативой незападных исследователей. Их интеллектуальная биография и культурные коды дают им несомненные преимущества перед западными учеными — что, впрочем, не означает, что для последних исключена возможность обретения более «глобальной» перспективы и выработки более объективного взгляда на процесс расширения международного сообщества (см.: Gong, 1984 о Китае и Suzuki, 2009 о Китае и Японии). Мы лишь утверждаем, что самые авторитетные работы, родившиеся в рамках английской школы, демонстрируют лояльное отношение к подобному подходу. К такому заключению можно прийти на основании неоднократно повторяющихся рассуждений Булла о проблемах, с которыми приходится сталкиваться международному сообществу, — проблемах, больнее всего ударяющих по западным странам и требующих от них незамедлительной реакции, направленной на реформирование общества в целях обеспечения как справедливости в отношении индивидов, так и порядка в отношениях между государствами^2.

Наш предпоследний комментарий заключается в том, что принципы существования международного сообщества зародились в Европе в эпоху, когда большинство европейцев были убеждены, что принадлежат к единственной настоящей цивилизации, а другие страны, казалось, навсегда закоснели в своей «отсталости». Многие европейцы верили, что обладают правом распространять и навязывать глобальный цивилизационный процесс, задуманный и воплощаемый с целью преобразования других обществ. Такая убежденность в собственном культурном и, по сути, расовом превосходстве пока еще присуща многим представителям западной цивилизации, однако сама эта цивилизация растеряла львиную долю своей мощи и влияния, а значит, ее действия в значительной степени лишились легитимности. Представление о мире, в котором одна высшая «цивилизация» окружена целым океаном «нецивилизованных» стран, утратило связь с реальностью, поскольку современный мир состоит из самых разных цивилизаций (или разных цивилизационных процессов) — и цивилизации эти на настоящем этапе учатся жить вместе и уважать друг друга. Все дело в том, что во всем этом многообразии культур глобальный цивилизационный процесс, коренным образом отличающийся от процесса, основанного на понятии «стандарта цивилизации», находится пока лишь на самой начальной стадии. Участники нового цивилизационного процесса не будут более слепо следовать европейским и западным алгоритмам: им необходимо сообща решить, смогут ли они договориться об общих принципах, обеспечивающих мирное сосуществование с минимальным уровнем насилия и ненасильственного вреда. Возможно, английская школа не главный авторитет в этой области, однако по крайней мере в одном ее позиции очень сильны — она способна обеспечить такой угол зрения, который позволяет отстраненно взглянуть на принципы, так хорошо служившие в свое время Европе (или по крайней мере сильнейшим европейским державам), и наметить пути их реформирования и адаптации к нуждам современности, когда на повестке дня стоит обеспечение сосуществования и справедливых отношений между всеми народами мира.

Ключевой в данном случае является идея, согласно которой единственной формой глобальной политической организации могут быть государствообразующие общества (Jackson, 2000). Есть вероятность, что в будущем эта форма сменится какой-то другой, отвечающей иным требованиям. Теоретики английской школы являются сторонниками европейского сообщества государств по той простой причине, что на данном этапе истории человечества именно этот формат открывает наиболее широкие перспективы для обеспечения мирного сосуществования различных политических общностей, — отсюда и ощущение облегчения в связи с тем, что организационные принципы этого сообщества разделяются большинством стран мира. Однако аналитики, прекрасно осознавая слабые стороны этой модели в постъевропейскую эру, наметили определенные глобальные реформы, призванные придать первому в истории универсальному сообществу государств бóльшую легитимность в глазах бедных обществ и бóльшую жизнеспособность в современных условиях. Адепты английской школы подвергли всестороннему анализу те проблемы, с которыми приходится сталкиваться самым богатым и могущественным социумам, — как показала дискуссия о правах человека и принципе гуманитарного вмешательства. Концепции английской школы укладываются в западные теоретические рамки, представляя собой, по сути дела, объяснение и даже апологию западного практического подхода — на фоне осознанной необходимости дальнейшего развития международного сообщества, переросшего европейский и западный формат. Адепты этой школы демонстрируют прекрасное понимание перспектив исторического процесса, подошедшего к критической точке, когда дальнейшее движение в области международных отношений невозможно без наведения мостов между западным и незападным подходами. Такие мосты помогают глубже вникнуть в механизмы усвоения незападных укладов европейски ориентированным международным сообществом. Они обеспечивают нам предпосылки для ответа на вопросы о том, в каких изменениях нуждается это сообщество для достижения баланса между мировым порядком и форматом международных отношений, т.е. как добиться соблюдения прав людей, являющихся в конечном итоге главными членами международного сообщества, и тех государств, которые представляют их интересы.

Примечания

1 Относительно недавно был опубликован анализ позиции Винсента: Gonzalez-Palaez и Buzan (2003). Материалы форума, на котором обсуждалось значение книги Винсента через 25 лет после ее выхода в свет, будут опубликованы в журнале International Affairs в середине 2011 г.

2 Булл планировал написать книгу, посвященную справедливости в мировой политике, однако умер, не успев осуществить свой замысел.

Литература

Bull H., The Anarchical Society: A Study of Order in World Politics. London: MacMillan 1977 (a second edition introduced by A. Hurrell was published by Palgrave MacMillan in 2002).

Bull H., ‘The Grotian Conception of International Society’, in H. Butterfield and M. Wight (eds) Diplomatic Investigations: Essays in the Theory of International Politics. London: Allenand Unwin 1966.

Bull H., ‘Human Rights in World Politics’ in R. Pettman (ed) Moral Claims in World Affairs. London: Croom Helm 1979.

Bull H., The International Anarchy in the 1980’s’, Australian Outlook, 37, 1983, 127–131.

Bull H., ‘The Revolt Against the West’, in H. Bull and A. Watson (eds) The Expansion of International Society. Oxford: Clarendon Press 1984.

Bull H., ‘Justice in International Relations’ (The Hagey Lectures) University of Waterloo, Ontario 1984 (reprinted in K. Alderson and A Hurrell (eds) Hedley Bull on International Society. London: Macmillan 2000).

Bull H. and A. Watson (eds) The Expansion of International Society. Oxford: Clarendon Press 1984.

Elias, N., The Civilizing Process: Sociogenetic and Psychogenetic Investigations. Oxford: Blackwell 2000.

Gong, G., The ‘Standard of Civilization’ in International Society. Oxford: Clarendon Press 1984.

Gonzalez-Palaez, A., and Buzan, B., ‘A Viable Project of Solidarism: The Neglected Contributions of John Vincent’s Basic Rights Initiative’, International Relation 17, (3) 2003, pp. 321–339.

Jackson, R., The Global Covenant: Human Conduct in a World of States. Oxford: Oxford University Press 2000.

Linklater, A., “Norbert Elias, “The Civilizing Process and International Relations”, International Politics, 41 (1) 2004, 3–35.

Linklater, A. and H. Suganami, The English School of International Relations: A Contemporary Reassessment. Cambridge: Cambridge University Press 2006.

Suzuki, S., Civilization and Empire: China and Japan’s Encounter with European International Society. Abingdon: Routledge 2009.

Vincent, R. J., Non-Intervention and International Order.Princeton: Princeton University Press 1974.

Vincent, R. J., Human Rights and International Relations. Cambridge: Cambridge University Press 1986.

Watson, A., Diplomacy: The Dialogue between States. London: Methuen 1982.

Wendt, A., ‘Anarchy is What States Make of It’, International Organization, 46 (2), 1992, 391–425.

Wheeler, N. J., Saving Strangers: Humanitarian Intervention in International Society. Oxford: Oxford University Press 2000.

Wight, M., Systems of States. Leicester: Leicester University Press 1979.

Wight, M., International Theory: The Three Traditions. Leicester: Leicester University Press 1991.

Теория демократического мира

Джон Р. Онил, Брюс Рассетт

Оценка либерального мира с других позиций: и все-таки торговля сильнее конфликтов********

Опираясь на данные последних аналитических исследований, некоторые ученые ставят под сомнение результаты более ранних работ, согласно которым экономически значимая торговля способствует существенному снижению вероятности вооруженных столкновений между странами. В Beck и др. (1998) рассматривается временна`я зависимость данных временнóго ряда, эмпирически свидетельствующих в пользу либерального мира, а в Barbieri (1998) привносится ряд важных изменений, касающихся теоретической части и измерений. На первом этапе настоящей исследовательской работы, основанной на данных практически за весь период после Второй мировой войны (1950–1992 гг.), повторяются условия проведения исследований, принятые этими учеными. При анализе всех пар не обнаруживается никакой связи между взаимозависимостью и состоянием мира, однако среди политически значимых пар (т.е. пар, включающих крупную державу или два соседних государства), между которыми и происходит большинство столкновений, преимущества торговли для достижения и поддержания мира очевидны. Затем поэтапно вводится альтернативный метод учета временнóй зависимости, предпочтительные с теоретической точки зрения меры взаимозависимости и близости и новые оценочные данные о недекларируемой торговле по парам. При помощи таких последовательных модификаций находится все больше доводов в поддержку мнения сторонников либерального течения о том, что экономическая взаимозависимость и демократия имеют большое значение для установления и поддержания мира. При этом на полученные выводы практически не влияет выбранная методика учета временной зависимости и поставленная задача исследования (попытка объяснить участие в столкновениях или только их возникновение). Нами не было найдено никаких свидетельств в пользу того, что асимметричная торговля приводит к усугублению конфликтов.

Актуальность повторного изучения влияния торговли на конфликты

Многие исследовательские работы, опубликованные за последнее десятилетие (Domke, 1988; Kim, 1998; Mansfield, 1994; Oneal и Ray, 1997; Oneal и Russett, 1997a,b, 1998; Oneal и др., 1996; Reuveny и Kang, 1996; Russett и др., 1998; Way, 1997), показывают, что экономически значимая торговля оказывает существенное статистически подтвержденное положительное влияние на сокращение межгосударственных конфликтов. Находя подтверждение вспомогательному тезису либералов о том, что общая демократия способствует сокращению конфликтов, Натаниэль Бек (Nathaniel Beck) со своими соавторами (Beck и Tucker, 1996; Beck и др., 1998) и Кэтрин Барбьери (Katherine Barbieri) (1998) недавно попытались оспорить эти результаты в части, касающейся влияния взаимозависимости. Beck и др. утверждают, что метод простой логистической регрессии не подходит для анализа межотраслевых данных и временны`х рядов, поскольку в этом случае наблюдения зависят от временнóго фактора. Они предлагают метод, позволяющий устранить этот недостаток, и показывают, что при применении этого метода данные о благотворном влиянии экономической взаимозависимости, представленные в Oneal и Russett (1997b), утрачивают статистическую значимость.

С учетом поправки, приведенной в Beck и др. (1998), в Barbieri (1998) сделан неожиданный вывод о существенном повышении риска вооруженного конфликта при усилении взаимозависимости. Даже среди «политически значимых» пар (Maoz и Russett, 1993) — соседних государств и пар, в которые входит хотя бы одна крупная держава, — Барбьери находит подтверждения тому, что экономически значимая торговля непосредственно связана с конфликтами, хотя установленная между ними связь для этой важной группы стран не имеет статистической значимости. Некоторые расчеты, выполненные Барбьери, аналогичны расчетам, приведенным в Oneal и Russett (1997b), однако между ними имеются различия в конкретных определениях зависимых и независимых переменных, в контрольных переменных, включенных в уравнение регрессии, и в анализируемом множестве. Важно установить, оказывают ли эти различия в условиях исследования существенное влияние на результаты.

В настоящей статье предпринята попытка развеять сомнения наших коллег за счет проверки либеральной теории с помощью выдвинутых ими предположений, хотя авторы не считают все предложенные процедуры корректными. Тем не менее при применении предложенных методов обнаруживается, что в 1950–1992 гг. взаимозависимость действительно приводила к существенному сокращению вероятности конфликтов между соседними государствами и крупными державами. Затем был выполнен ряд расчетов по всем парам государств за период после Второй мировой войны с целью установить, ограничивается ли положительное влияние торговли на состояние мира только этим подмножеством. Во избежание необъективных результатов при оценке последствий торговли на материале всех возможных пар требуется особое внимание к фактору географической удаленности. Авторы также исследовали влияние других ключевых методологических решений на оценку либерального мира. Наконец, была проведена оценка воздействия взаимозависимости на вероятность конфликтов в каждом из подмножеств по отдельности: в соседних государствах, в парах с участием крупных держав и в остальных парах. Результаты настоящего исследования показывают, что экономически значимая торговля оказывает существенное положительное влияние на соседние государства, наиболее склонные к конфликту. Кроме того, взаимозависимость приводит к снижению вероятности вооруженных столкновений между парами, в которые входят крупные державы. Существенного влияния на подмножество «незначимых» пар этот фактор не оказывает.

Логика расчетов

В Barbieri (1998) приведены результаты анализа данных за более длительный период (1870–1992 гг.) по методу логистической регрессии с использованием дополнительных показателей объемов двусторонней торговли. Авторы настоящей статьи ограничились анализом данных за период 1950–1992 гг. Данные, подтверждающие положительное влияние торговли в годы, предшествовавшие Второй мировой войне, приведены в другой работе (Oneal и Russett, 1998). Предлагаемый подход состоит в том, чтобы повторить проведенные Барбьери исследования с использованием тех же способов измерения, выборки и способов оценки. Важно отметить, что в настоящей статье учтена временна`я зависимость данных временного ряда в соответствии с предложением Beck и др. (1998). Затем был пошагово введен ряд трансформаций для более полного выявления взаимосвязи между экономической взаимозависимостью и вероятностью вооруженных столкновений. Следуя методике ученых, поставивших под сомнение либеральные тезисы, авторы исследовали устойчивость прежде полученных результатов.

В Barbieri (1998) приводится оценка влияния взаимозависимости на основе двух основных показателей. Первый — плотность торговли, или «партнерская зависимость», равная доле торговли с партнером по конкретной паре в общем объеме экспортно-импортных операций государства. Также используется показатель экономической зависимости, который рассчитывается путем деления объема двусторонней торговли государства с партнером на ВВП государства. Этот показатель экономической значимости торговли, который авторы использовали во всех своих расчетах, является предпочтительным, так как государства заметно различаются по степени автаркии. Торговля государства может быть плотной, однако это обстоятельство вряд ли удержит государство от применения силы против своего торгового партнера, если его зависимость от торговли является низкой. с другой стороны, у государства может быть широко диверсифицированный набор торговых партнеров, но, если оно при этом открыто для взаимодействия на международном рынке, это может послужить сдерживающим фактором для начала военных действий против одного из этих партнеров или даже третьих лиц. Расчеты с использованием показателя отношения объема торговли к ВВП во многом ограничены периодом после 1950 г. ввиду отсутствия большого количества данных об экономических показателях в предшествующие годы. В данной статье рассматриваются проведенные Барбьери расчеты экономической зависимости за 1950–1992 гг.

Важной чертой работ Barbieri (1995, 1996, 1998) является анализ очень большой выборки пар. Авторы ограничивали свои предыдущие исследования парами, в которые входят соседние государства или по крайней мере одна крупная держава, в соответствии с определением, данным в проекте «Correlates of War». Исследование только политически значимых государств имеет теоретическое обоснование, поскольку разумно предполагать, что эти пары характеризуются значимыми межгосударственными отношениями, которые могут предполагать наличие угрозы или привлечение вооруженных сил. На самом деле на эти пары приходится 83% всех вооруженных столкновений в 1950–1992 гг. Ограничение предмета анализа политически значимым подмножеством еще и удобно, поскольку при этом количество наблюдений сокращается с более чем 386 тыс. до 38 039, т.е. до 10% от общего числа. Таким образом, распространенность столкновений между политически значимыми парами в 44 раза больше, чем между незначимыми. Барбьери и другие ученые утверждают, что необходимо заложить в модель все факторы, которые приводят ко всем межгосударственным конфликтам, а не исключать некоторые пары как незначимые.

Спор по поводу относительных преимуществ всеобъемлющего подхода по сравнению с более тщательным изучением тех случаев, к которым проверяемые теории однозначно применимы, продолжается (Gleditsch и Hegre, 1997; Reed, 1998). Однако ограничение расчетов теми парами, данные по которым включены в Статистику географической структуры торговли (DOTS) МВФ (1996), также приводит к сокращению выборки, чего вполне можно избежать. На пары, включенные в перечень DOTS, приходится только 46% столкновений, имевших место в 1950–1992 гг. Исключение пар, по которым данные о торговом обороте отсутствуют, — возможно, не лучшее решение этой проблемы; во всяком случае, оно не соответствует намерению учесть в модели конфликты в как можно большем количестве пар. На самом деле нет необходимости исходить из того, что отсутствующие данные попросту неизвестны, поскольку члены МВФ обязаны предоставлять в Фонд данные по ряду экономико-статистических показателей, в том числе сведения о двусторонних экспортно-импортных операциях. Следовательно, по сведениям Статистического департамента МВФ (Laveda, 1998) отсутствие данных о членах МВФ означает, что торговый оборот между ними нулевой или близок к нулевому. Таким образом, в нескольких из приведенных ниже расчетов авторы расширяют эмпирический охват своего исследования, опираясь на исходное допущение о том, что отсутствие данных о торговом обороте между членами МВФ означает нулевой или настолько низкий объем двусторонней торговли, что им можно пренебречь.

Если рассматривать все пары, а не только политически значимые, учитывать влияние удаленности на межгосударственные отношения особенно важно. Географическая близость порождает возможности и поводы для борьбы (Goertz и Diehl, 1992; Kocs, 1995; Siverson и Starr, 1991), однако объем торговли (Bliss и Russett, 1998; Deardorff, 1995; Tinbergen, 1962), членство в одних и тех же международных организациях (Russett и др., 1998) и союзнические отношения (Bremer, 1992) также напрямую связаны с географической близостью. Включение в модель всех возможных пар государств может привести к ошибочному выводу о том, будто наличие торговых или союзнических отношений увеличивает риск конфликта. Эта задача является многокомпонентной, поскольку количество пар с низким уровнем взаимозависимости, которые поддерживают мирные отношения, в таком случае резко возрастает. Многие из них являются «ложноотрицательными»; так, к примеру, отсутствие конфликта между Мали и Аргентиной, разумеется, не является следствием слаборазвитых экономических связей между ними. Следовательно, необходимо заложить в модель воздействие расстояния между странами, чтобы минимизировать риск получения ложных результатов (Gleditsch, 1995; Lemke, 1995). В большинстве приведенных ниже расчетов присутствует дихотомическая контрольная переменная, обозначающая соседство, и непрерывная мера расстояния между столицами (в наиболее крупных государствах — между важными портами).

Эти показатели не являются лишними, как может показаться на первый взгляд. Как и в Barbieri (1998), в настоящем исследовании государства считаются соседними в том случае, если они имеют общую сухопутную границу или если расстояние между ними по воде составляет менее 150 миль (около 240 км). Что еще важнее, в обоих исследованиях через зависимости учтены также косвенные границы. Так, по нашим данным, США в различные периоды послевоенной истории граничили с 21 государством. Помимо Мексики и Канады, их соседями в некоторые годы являлись Нидерланды, Великобритания, Франция, Япония, Новая Зеландия и другие страны. Следовательно, коэффициент корреляции между показателем соседства и логарифмом расстояния между столицами государств составляет всего –0,43. Иллюстрирует разницу между двумя этими показателями и тот факт, что расстояние между крупными городами соседних государств составляет в среднем около 750 миль (примерно 1200 км).

Для того чтобы включение в модель большого количества незначимых пар не привело к искажению понимания последствий взаимозависимости, в расширенное уравнение были введены дополнительные коэффициенты, отражающие влияние теоретических переменных в каждом из трех подмножеств выборки: парах соседних государств, парах с участием крупных держав и прочих парах.

Для пояснения влияния торговли в описание условий исследования, приведенное в работе Barbieri (1998), вводится еще два изменения. Во-первых, предложенные Барбьери показатели взаимозависимости разбиваются на более простые составляющие. В исследованиях Barbieri (1996, 1998) либеральная теория оценивается с точки зрения трех переменных:

1) значимости (salience);

2) симметрии (symmetry);

3) взаимозависимости (interdependence).

SALIENCEij,t равняется квадратному корню из DEPENDi,t × DEPENDj,t,,

где DEPENDi,t — объем экспорта из i-го государства в j-е и импорта из j-го государства в i-е, деленная на ВВП i-го государства,

DEPENDj,t — торговый оборот между ними, деленный на ВВП j-го государства.

SYMMETRYij,t = 1– |DEPENDi,t — DEPENDj,t|ij,t,

INTERDEPij,t = SALIENCEij,t × SYMMETRYij,t.

Построение этих показателей четко обосновано — они выведены в ответ на соображения по поводу влияния асимметричных экономических отношений на вероятность военных конфликтов. Критики капиталистического строя, в частности, считают, что отношения между развивающимися и развитыми странами характеризуются зависимостью, а не взаимозавимимостью. Утверждается, что модели неравноправного обмена позволяют более крупному и более самостоятельному государству эксплуатировать свои коммерческие отношения с относительно небольшим торговым партнером, в результате чего повышается риск вооруженного конфликта.

Однако на практике введенные Барбьери показатели не совсем удобны, поскольку бóльшая часть значений, получаемых через DEPEND, — соотношение двусторонней торговли и ВВП, — попадает в очень узкий диапазон. В результате среднее значение SYMMETRY составляет 0,997. А поскольку INTERDEP равняется просто SALIENCE × SYMMETRY, коэффициент корреляции между SALIENCE и INTERDEP равен 0,99. Следовательно, коэффициенты, рассчитанные для этих переменных, могут быть более чувствительными к изменениям в выборке. В связи с этим авторы рассмотрели альтернативные показатели характера торговых отношений между государствами.

Три переменные, введенные Барбьери, можно разбить на минимальное (DEPENDL) и максимальное (DEPENDH) соотношение торгового оборота и ВВП — эти переменные использовались в работе Oneal и Russett (1997b). Показатель SALIENCEij может быть выражен как квадратный корень из произведения DEPENDL × DEPENDH; SYMMETRYij = 1 – (DEPENDH – – DEPENDL), а INTERDEPij = SALIENCEij × SYMMETRYij. Преимущества показателей DEPENDL и DEPENDH состоят в более низкой степени корреляции (R = 0,48), простоте построения и меньшем количестве. Кроме того, их легко интерпретировать и они имеют под собой хорошую теоретическую базу. Минимальное соотношение торгового оборота и ВВП означает наличие ограничений по использованию силы у менее зависимого государства в каждой паре (Oneal и Russett, 1997b). Вероятность столкновения должна, в первую очередь, выводиться из степени свободы действий этого слабого звена в цепочке мирного взаимодействия (Dixon, 1994); если либералы правы, расчетное значение DEPENDL будет отрицательным. Вероятность конфликта снижается по мере возрастания экономической значимости торговли для менее зависимого государства. Если асимметричная торговля, или зависимость, повышает опасность конфликта, значение коэффициента DEPENDH будет положительным.

Последнее изменение, которое вводится в условия проведения исследования, описанные в Barbieri (1998), состоит в использовании альтернативного способа введения поправки с учетом временной зависимости в ряде расчетов. В работе Beck и др. (1998) исследователям предлагается применять метод логической регрессии для корректировки влияния временной зависимости на временные ряды данных путем введения переменной, равной количеству лет, истекших с момента последнего столкновения, и путем ввода сплайновой функции по мирным годам (PEACEYRS). Следуя их предложению, авторы построили кривую с тремя внутренними точками пересечения, на основе которой получили четыре переменные (PEACEYRS1 ... PEACEYRS4). Однако это не совсем удачное решение проблемы временной зависимости. Учет фактора временной зависимости сопряжен с решением не только методических, но и теоретических вопросов моделирования (Bennett, 1999). Работа Beck и др. строится на предположении о том, что влияние теоретических переменных и влияние времени отделимы друг от друга (Beck и Tucker, 1996). Применительно к торговле это особенно маловероятно. В случае столкновения торговый оборот снижается, поэтому считается, что государства стремятся избегать конфликта в тех случаях, когда объем торговли является экономически значимым. По окончании столкновения торговый оборот со временем увеличивается по мере восстановления уверенности торговых партнеров в прочности мирных отношений. Снижение статистической значимости взаимозависимости при наличии переменных PEACEYRS (Beck и др., 1998) ничуть не более удивительно, чем уменьшение значимости показателя инфляции в регрессии, в которой присутствует контрольная переменная, обозначающая объем денежной массы.

Во избежание риска ошибочно отвергнуть правильную гипотезу авторы выводят большинство коэффициентов, используемых в уравнениях, с помощью общего оценочного уравнения (Liang и Zeger, 1986; StataCorp, 1997) в дополнение к методу, предложенному в Beck и др. (1998). Общее оценочное уравнение — это метод квазиправдоподобия, разработанный специально для межотраслевого анализа сводных данных временных рядов. Большим преимуществом этого метода является его гибкость — он может использоваться для расчетов в линейных моделях общего характера, в том чиссле для анализа зависимых переменных, которые являются биномиальными или обозначают количество событий, а также в моделях с нормальным распределением. Ученые могут уточнять функцию, связывающую независимые переменные с зависимой, и корреляционную структуру векторов ошибки в группах. В настоящем исследовании принимается допущение о том, что временные ряды отражают авторегрессионный процесс первого порядка (AR1). Таким образом, при использовании общего оценочного уравнения во временные ряды отражают фактор временной зависимости, но так, чтобы обеспечить преимущественное значение описанных в теоретической модели переменных для учета межгосударственных споров. Метод, предложенный в Beck и др., предполагает введение в процесс расчета переменных PEACEYRS в качестве коэквивалентов теоретических понятий.

Область проведения расчетов, определение переменных и источники данных

На протяжении всего исследования единицей расчетов является пара-год. Рассматриваемый период — 1950–1992 гг.; сфера анализа не ограничивается только политически значимыми парами, как в предыдущих работах авторов. Этот временной промежуток включает несколько лет, прошедших с окончания холодной войны, что расширяет возможности обобщения ранее полученных результатов.

Зависимые переменные: начало вооруженных столкновений
и участие в них

Чтобы развеять сомнения, высказанные другими исследователями (Barbieri, 1998; Beck и др., 1998; Bremer, 1992), авторы сосредоточили свое внимание на первом годе, т.е. на начале вооруженных конфликтов. За основу были взяты недавно уточненные данные из проекта «Correlates of War» (COW) (Bremer, 1996). Вооруженное столкновение — это взаимодействие на международном уровне с использованием угроз применения силы, ее демонстрации и фактического применения (Gochman и Maoz, 1984; Jones и др., 1996). ONSETij,t — дихотомическая переменная, равная 1, если столкновение между i-м и j-м государствами началось в год t, и 0 во всех остальных случаях; последующие годы конфликтов, продолжающихся несколько лет, из расчета исключаются. При этом в одном комплексе расчетов рассматривается участие государств в столкновениях. Соответственно, зависимая переменная (DISPUTEij,t), как и в наших ранее опубликованных статьях, равняется 1 в каждый из годов, в течение которого между i-м и j-м государствами происходило столкновение, и 0 в мирные годы.

Хотя в исследовании рассматривается преимущественно начало столкновений, авторы убеждены, что по ряду причин исследователей может интересовать весь временной промежуток, в течение которого государства участвуют в конфликте. Что самое важное, все приведенные здесь теории построены на допущении о рациональном поведении глав государств. Это означает, что они часто пересматривают свое решение о применении силы. Руководители, не отличающиеся вдумчивостью, могут не уделять внимания анализу принятых ранее решений, и вдумчивые люди не всегда обращаются к ранее сделанному выбору по вопросам, не имеющим большого значения. Тем не менее решение о выступлении с угрозой, о демонстрации силы или о ее применении, очевидно, имеет далекоидущие последствия, и во всех странах существуют процедуры выбора тех лидеров, которые, по всей вероятности, обладают выдающимися способностями в сфере принятия решений. Следовательно, главы государств должны регулярно пересматривать свою позицию по поводу целесообразности эскалации, деэскалации или поддержания конфликта в зависимости от изменений во внутренней политике, наличия экономических и военных ресурсов и международной обстановки. В Smith (1998) описана модель межгосударственного конфликта на основе этого допущения. Авторы согласны с Blainey (1988: x) в том, что

«...начало войн, продолжение войн, окончание войн, а также продление или сокращение периодов мира имеют одинаковый механизм. Тот же механизм объяснений и те же факторы чрезвычайно важны для понимания каждого этапа в чередовании войны и мира».

Более того, изучение 166 столкновений, продолжавшихся в течение нескольких лет за анализируемый период, показало, что чуть более чем в половине случаев наблюдались либо год от года меняющаяся степень применения силы, либо во второй или последующие годы конфликта после завершения первого столкновения начиналось новое столкновение на том же уровне^1. Это четко указывает на то, что во время военного конфликта политики продолжают держать руку на пульсе событий.

Независимые переменные

Все независимые переменные в приведенных здесь расчетах взяты с отставанием на один год, что исключает влияние на них ситуации конфликта, который предстоит объяснить.

Экономическая взаимозависимость. Для оценки влияния взаимозависимости на вероятность военного конфликта в исследовании используется Статистика географической структуры торговли МВФ (1996). В справочнике МВФ указаны данные об экспорте из страны i в страну j (Xij,t) и об импорте в страну i из страны j (Mij,t). Экономическая значимость торговли между этими странами рассчитывается путем определения соотношения совокупного экспорта и импорта и национального дохода. Здесь в качестве этого показателя использован объем ВВП (Summers и Heston, 1988, 1991; Summers и др., 1995). Таким образом, зависимость i-го государства от торговли с j-м государством в год t – 1 составляет:

DEPENDi,t–1 = (Xij,t–1) + Mij,t–1) / ВВПi,t–1

В соответствии с методикой, изложенной в Barbieri (1998), было рассчитано соотношение двусторонней торговли и ВВП в пересчете на доллары США по текущим обменным курсам^2. Это соотношение отражает экономическую значимость торговли в ценах конкретного государства, поскольку показатель обменного курса в числителе и знаменателе сокращается. Ранее авторы рассчитывали зависимость государств от торговли в текущих мировых ценах, следуя примеру создателей Penn World Tables (Summers и др., 1995) и Maddison (1991, 1995).

Для выявления последствий торговли для межгосударственных отношений сначала используются три переменные, описанные в Barbieri (1996, 1998). Напомним, что SALIENCEij,t–1 рассчитывается как квадратный корень из DEPENDi,t–1 × DEPENDj,t–1; SYMMETRYij,t–1 = 1–|DEPENDi,t – DEPENDj,t|ij,t, а INTERDEPij,t–1 = SALIENCEij,t–1 × SYMMETRYij,t–1. Однако, как отмечалось ранее, SALIENCE и INTERDEP сильно коррелируют между собой ввиду ограниченного диапазона значений DEPEND. Поэтому авторы также провели анализ на основе минимального и максимального соотношения торговли и ВВП для каждой пары государств, по примеру Oneal и Russett (1997b). DEPENDLt–1 = DEPENDi,t–1, если DEPENDi,t–1 меньше или равно DEPENDj,t–1. В противном случае эта переменная равна DEPENDj,t–1. DEPLNDH,t–1 рассчитывается аналогично.

Общая демократия. Авторы оценили мирный характер демократических государств на основе последних данных проекта Polity III (Jaggers и Gurr, 1995, 1996). Была выведена обобщенная величина, отражающая политический характер режима по шкалам автократии (AUTOC) и демократии (DEMOC): DEMi,t равняется DEMOCi,t минус AUTOCi,t. Этот показатель более предпочтителен, чем каждая из его составляющих по отдельности, поскольку во многих государствах присутствуют и демократические, и автократические черты. Диапазон значений DEM составляет от –10 в наиболее автократических режимах до +10 в наиболее демократических. На основе характеристики режима обеих стран каждой пары по этой шкале выводится показатель общей демократии (JNTDEM). JNTDEMij,t–1 = ((DEMi,t–1 + 10) × (DEMj,t–1 + 10))3.

Союзы. Влияние союзов отражено с помощью переменной ALLIEDij,t–1, которая равна 1, если государства были связаны между собой договором о взаимной обороне, пактом о нейтралитете или соглашением, и 0 во всех остальных случаях. Источником данных послужила работа Singer (1995) с учетом обновленных данных, опубликованных в Rengger (1995).

Соотношение возможностей. Авторы вводят показатель соотношения сил (CAPRATIO) в паре государств. По данным последних исследований силовое преимущество препятствует открытому проявлению конфликта (Bremer, 1992; de Soysa и др., 1997; Kugler и Lemke, 1996; Maoz и Russett, 1993). Для определения потенциала каждого государства использовался индекс боевой мощи COW, в котором (с равным весом) учтена доля страны в совокупном населении в рамках системы, доля городского населения, уровень энергопотребления, объем производства железа и стали, численность вооруженных сил и расходы на оборону (Singer и Small, 1995). CAPRATIOij,t–1 рассчитывается как натуральный логарифм соотношения индексов потенциала более сильного и более слабого государства в каждой паре.

Соседство и расстояние. В расчеты включена переменная, позволяющая выделить соседние государства (CONTIG). CONTIGij,t–1 равняется 1, если государства граничат между собой напрямую или косвенно, через зависимости, т.е. либо имеют общую сухопутную границу, либо разделены водным пространством протяженностью менее 150 миль (около 240 км). При анализе политически значимых пар этот показатель позволяет разграничить пары соседних государств, особенно склонные к конфликтам, и пары, в состав которых входит хотя бы одна крупная держава. В большинстве расчетов, результаты которых приведены ниже, был также использован показатель расстояния (DISTANCE) между территориями стран в составе пары, поскольку при рассмотрении незначимых пар особенно важно учитывать расстояние между их составляющими. DISTANCEij,t равняется натуральному логарифму расстояния по дуге большого круга между столицами i-го и j-го государств (или между крупными портами, в случае США, СССР/России и Канады).

Результаты

В данной работе влияние экономически значимой торговли и иных переменных, представляющих интерес с теоретической точки зрения, на вероятность возникновения вооруженных конфликтов оценивается с помощью метода логистической регрессии сводных межотраслевых данных временных рядов. Для начала была предпринята попытка воспроизвести результаты, полученные в Barbieri (1998), на основе изложенных в работе условий исследования^4. Был проведен анализ возникновения вооруженных столкновений с помощью использованных в указанной работе переменных значимости, симметрии и взаимозависимости. Экономическая значимость торговли рассчитана в национальных ценах, авторы не делают никаких допущений по поводу отсутствующих данных о торговле и используют те же контрольные переменные и ту же структуру регистрации данных. Также была учтена временная зависимость по методу, предложенному в Beck и др. (1998), и произведена поправка на гетероскедастичность с помощью теста Губера на устойчивость средней квадратической ошибки. В работе приводятся устойчивые результаты, в отношении которых были проведены двусторонние тесты на статистическую значимость.

Затем, чтобы отразить их влияние на содержательные результаты, параметры расчетов модифицируются в четыре этапа. На первом этапе делается поправка на автокорреляцию с помощью общего оценочного уравнения. На втором изменяются параметры уравнения регрессии на основе минимального и максимального соотношения торгового оборота и ВВП и вводятся усовершенствованные контрольные переменные, обозначающие географическое расстояние. На третьем этапе расширяется область определения расчетов с учетом пар государств, в отношении которых можно с разумной долей уверенности предполагать, что двусторонняя торговля между ними не осуществлялась. И, наконец, рассматриваются последствия взаимозависимости в трех подмножествах: в соседних государствах, в парах государств, в состав которых входит крупная держава, и во всех прочих парах.

Сначала, по примеру Barbieri (1998), решается следующее оценочное уравнение:

ONSETij,t = β_1 × SALIENCEij,t–1 + β_2 × SYMMETRYij,t–1 +

+ β_3 × INTERDEPij,t–1 + β_4 × JNTDEMij,t–1 + β_5 × CONTIGij,t–1 + (1)

+ β_6 × MAJPOWij,t–1 + β_7 × ALLIEDij,t–1 + β_8 × CAPRATIOij,t–1 +
+ β_9 × PEACEYRS1ij + β_10 × PEACEYRS2ij + β_11 × PEACEYRS3ij +
+β_12 × PEACEYRS4ij

Расчетные коэффициенты для уравнения 1 приведены во 2-м столбце табл. 1. В заданных условиях и для заданного множества подтверждений того, что взаимозависимость способствует снижению вероятности вооруженного столкновения, не найдено. Ни одна из трех переменных (SALIENCE, SYMMETRY и INTERDEP) не приближается к статистической значимости. Тем не менее не находится подтверждения и тому, что торговля связана с повышением риска межгосударственного конфликта, как это утверждается в Barbieri (1998). В то же время общая демократия оказывает существенное положительное влияние на мирные отношения (p < 0,001). Как и ожидалось, соседние государства и пары, в состав которых входит крупная держава, более склоны к конфликтам, чем остальные, и наличие силового преимущества у одной стороны приводит к уменьшению вероятности конфликта. В союзных государствах не наблюдается существенно более прочных отношений мира, однако вопреки выводу, сделанному в Barbieri (1998), авторы не считают, что столкновения между ними более вероятны, чем в остальных парах. Совокупность переменных PEACEYRS имеет очень большое значение, поскольку они включены во все расчеты. Коэффициенты этих переменных не включены в эту или последующие таблицы с целью экономии места. Псевдо-R^2 составляет 0,32, а без учета PEACEYRS1 – PEACEYRS4 — 0,23.

В 3-м столбце табл. 1 рассматриваются только политически значимые пары. Решаемое оценочное уравнение аналогично уравнению 1, однако из расчетов исключается переменная MAJPOWR во избежание коллинеарности. В этом важном подмножестве экономическая взаимозависимость способствует существенному сокращению риска столкновения. Переменная INTERDEP является значимой на уровне 0,03. В первом случае положительное влияние торговли на политически значимые пары было нивелировано исключительно за счет количества незначимых пар. Как показано в табл. 1, таких пар примерно в 5 раз больше, чем пар, в состав которых входят соседние государства или хотя бы одна крупная держава. Коэффициенты остальных переменных аналогичны тем, что использовались в предыдущем случае, только переменная ALLIED в данном случае приобретает значимость (p < 0,04). Псевдо-R^2 равняется 0,24, а при исключении из расчетов переменных PEACEYRS — 0,11.

В 4-м столбце табл. 1 приведены расчетные коэффициенты для того же множества теоретических переменных, также исключительно для политически значимых пар, но с поправкой на временную зависимость с помощью общего оценочного уравнения (Liang и Zeger, 1986; StataCorp, 1997). Соответственно, переменные PEACEYRS были исключены из уравнения 1. Эти результаты аналогичны полученным после применения поправки, предложенной в Beck и др. (1998). Подтверждение преимуществ экономически значимой торговли для политически значимых пар очень важно, поскольку именно эти пары наиболее склонны к конфликтам. Этот вопрос будет рассмотрен позже, при изучении воздействия взаимозависимости на вероятность конфликта между соседними государствами, парами, в которые входят крупные державы, и незначимыми парами. Однако для начала необходимо пересмотреть два важных вопроса: измерение экономической взаимозависимости и учет расстояния.

Таблица 1

Модели начала вооруженных межгосударственных конфликтов, 1950–1992 гг.

О

Переменная

Все пары по данным МВФ о торговле

Политически значимые пары по данным МВФ о торговле

Корректировка

Корректировка

Общее оценочное уравнение

Saliencet–1
(значимость)

β

10,4

33,4

28,1

SEβ

30,9

24,4

25,9

p

0,74

0,17

0,28

Symmetryt–1

(симметрия)

–1,50

–2,41

–2,79

2,14

2,02

2,39

0,49

0,23

0,24

Interdependencet–1

(взаимозависимость)

–15,9

–53,5

–64,9

33,9

25,2

25,8

0,64

0,03

0,01

Joint Democracyt–1

(общая демократия)

–0,00396

–0,00257

–0,00204

0,00078

0,00064

0,00073

< 0,001

< 0,001

0,005

Contiguityt–1

(соседство)

2,58

0,940

1,74

0,22

0,206

0,25

< 0,001

< 0,001

< 0,001

Major Powert–1

(крупная держава)

1,21

0,23

0,001

Alliedt–1

(союз)

–0,148

–0,425

–0,637

0,198

0,188

0,243

0,46

0,02

0,009

Log Capability Ratiot–1

(логарифм соотношения возможностей)

–0,208

–0,258

–0,208

0,050

0,049

0,061

< 0,001

< 0,001

< 0,001

Constant

(константа)

–1,92

1,13

–0,750

2,16

2,06

2,461

0,37

0,59

0,76

X^2

1595,1

499,6

120,2

X^2d.f.

12

11

7

p от X^2

< 0,0001

< 0,0001

< 0,0001

псевдо-R^2

0,32

0,24

—

N

118 466

21 619

21 613

Как отмечалось ранее, переменные SALIENCE, SYMMETRY и INTERDEP могут быть выражены через минимальное (DEPENDL) и максимальное (DEPENDH) соотношение торгового оборота и ВВП в каждой паре, поэтому, как и в Oneal и Russett (1997b), для определения влияния торговли на вероятность конфликта здесь используются эти переменные. Кроме того, условия уравнения регрессии изменены, с тем чтобы полнее отразить влияние географических параметров. Вышеприведенные результаты свидетельствуют о том, что вероятность конфликта зависит от соседства, однако, как отмечалось ранее, эта переменная может быть истолкована некорректно, поскольку государства являются «соседними» и в том случае, если они имеют общую границу за счет взаимозависимости (Barbieri, 1998; Bremer, 1992; Maoz и Russett, 1993; Oneal и Russett, 1997b).

Для более полного отражения воздействия географической близости в расчеты вводится вторая контрольная переменная — логарифм расстояния по дуге большого круга между столицами государств (в наиболее крупных странах — между основными портами). Таким образом, выводится следующее уравнение:

ONSETij,t = β_1 × DEPENDL,t–1 + β_2 × DEPENDH,t–1 +

+β_3 × JNTDEMij,t–1 + β_4 × CONTIGij,t–1 + β_5 × DISTANCEij,t–1 + (2)

+β_6 × MAJPOWRij,t–1 + β_7 × ALLIEDij,t–1 + β_8 × CAPRATIOij,t–1

Это уравнение решается и с учетом поправки на временную зависимость, введенной в Beck и др. (1998), — в таком случае к условиям добавляются переменные PEACEYRS1 — PEACEYRS4, — и на основе общего оценочного уравнения.

Результаты этой второй оценки по всем парам, чьи данные о торговле фактически указаны в статистике МВФ, с поправкой на временную зависимость по методу Beck и др., приведены во 2-м столбце табл. 2. Результаты решения уравнения 2 с помощью общего оценочного уравнения, с учетом авторегрессионного процесса 1-го порядка (AR1), приведены в 3-м столбце. Как и ожидалось, вероятность конфликта убывает по мере увеличения расстояния между членами пары (p < 0,001), независимо от применяемой поправки на временную зависимость; при этом показатель прямого или косвенного соседства остается значимым (p < 0,001). Контроль расстояния позволяет получить дополнительные подтверждения благотворного воздействия как торговли, так и союзов. Расчетные коэффициенты переменной ALLIED, приведенные во 2-м и 3-м столбцах, указывают на то, что между союзными государствами, как и ожидалось, столкновения менее вероятны. Как отмечалось в Bremer (1992), союзники более склонны к конфликтам, чем остальные пары, только если не принимать во внимание географический фактор. Минимальное соотношение торгового оборота и ВВП является значимым (p < 0,03) при использовании поправки на автокорреляцию по методу общего оценочного уравнения, но не поправки по методу Вeck и др. (p < 0,15) на основе двустороннего теста. Максимальное значение этого показателя не имеет значимости ни при одном из этих двух методов расчета. Влияние общей демократии, участия крупной державы и силового преимущества, по сути, не меняется.

Таблица 2

Модели начала вооруженных межгосударственных конфликтов, 1950–1992 гг.

Переменная

Все пары по данным МВФ о торговле

Политически значимые пары по данным МВФ о торговле

Корректировка

Общее оценочное уравнение

Корректировка

Общее оценочное уравнение

Lower Dependencet–1

(минимальная зависимость)

β

SEβ

p

–25,9

–67,6

–51,9

–115,4

17,9

30,7

23,4

42,7

0,15

0,03

0,03

0,007

Higher Dependencet–1

(максимальная зависимость)

1,40

0,71

1,52

0,810

1,69

2,43

1,96

2,72

0,41

0,77

0,44

0,77

Joint Democracyt–1

(общая демократия)

–0,00363

–0,00281

–0,00322

–0,00239

0,00077

0,00087

0,00068

0,00075

< 0,001

< 0,001

< 0,001

< 0,001

Contiguityt–1

(соседство)

2,14

2,80

2,46

2,92

0,22

0,26

0,21

0,23

< 0,001

< 0,001

< 0,001

< 0,001

Log Distancet–1

(логарифм расстояния)

–0,399

–0,489

–0,592

–0,701

0,079

0,088

0,076

0,081

< 0,001

< 0,001

< 0,001

< 0,001

Major Powert–1

(крупная держава)

1,44

1,58

1,91

1,94

0,22

0,27

0,23

0,25

< 0,001

< 0,001

< 0,001

< 0,001

Alliedt–1

(союз)

–0,430

–0,666

–0,532

–0,870

0,212

0,242

0,168

0,196

0,04

0,006

0,002

< 0,001

Log Capability Ratiot–1

(логарифм соотношения возможностей)

–0,188

–0,168

–0,231

–0,224

0,056

0,0778

0,051

0,061

< 0,001

0,034

< 0,001

< 0,001

Constant

(константа)

–0,351

–1,85

0,517

–0,362

0,623

0,678

0,626

0,656

0,57

< 0,001

0,41

0,58

X^2

1481,4

970,4

2166,8

1691,5

X^2 d.f.

12

8

12

8

p от X^2

< 0,0001

< 0,0001

< 0,0001

< 0,0001

Псевдо-R^2

0,33

—

0,36

—

N

118 466

118 382

271 262

269 712

До сих пор расчеты осуществлялись исключительно на основе данных о торговле в парах государств, включенных в статистику МВФ. Как отмечалось ранее, в таком случае из расчетов исключается значительное число случаев, поскольку многие государства не заявляют об отсутствии торговли. Это может привести к искажению результатов, притом что предоставление информации об отсутствии торговли по правилам МВФ не требуется. Соответственно, уравнение 2 решалось исходя из того, что отсутствие данных о торговле в статистике МВФ является признаком нулевого (или близкого к нулевому) торгового оборота. Расчетные коэффициенты приведены в двух последних столбцах табл. 2. Коэффициенты в 4-м столбце получены на основе поправки, предложенной Beck и др.; в 5-м — на основе общего оценочного уравнения с поправкой на авторегрессионный процесс 1-го порядка. При таком более полном множестве пар наблюдается статистически значимое подтверждение благотворного влияния экономически значимой торговли, независимо от методов введения фактора временной зависимости. Минимальное соотношение торгового оборота и ВВП является значимым на уровне 0,03 при использовании метода Beck и др., а при использовании общего оценочного уравнения — на уровне 0,007. Максимальное значение зависимости в этом случае также, очевидно, не является значимым. Таким образом, нет никаких подтверждений тому, что асимметричная торговля ведет к конфликту. Взаимосвязь между более высокими значениями переменной DEPENDH и более мирными межгосударственными отношениями также отсутствует, однако это не столько указывает на слабое место в либеральных рассуждениях, сколько свидетельствует о сокращении предельных преимуществ взаимозависимости, упомянутых в других публикациях авторов (Oneal и Russett, 1998). Влияние остальных переменных в основном не меняется. Отметим, что в расчеты было дополнительно включено более 150 тыс. пар^5. Количество анализируемых столкновений увеличилось на 69%.

Наконец, была выполнена оценка расширенной модели с целью определить воздействие теоретических переменных в каждом из трех подмножеств выборки: парах соседних государств, парах с участием крупных держав и прочих парах. Для этого были введены интерактивные члены с помощью переменных показателей, характеризующих пары с участием крупной державы (MAJPOWR) и так называемые незначимые пары (NOTREL). Каждый из этих показателей был перемножен со всеми переменными в уравнении 2, за исключением максимального значения зависимости, поскольку, как показано в табл. 2, эта переменная оказывает лишь незначительное влияние на начало вооруженных столкновений^6. Таким образом, к уравнению 2 добавляется ряд интерактивных членов, например MAJPOWR × DEPENDL и NOTREL × DEPENDL, и сами показатели, т.е. MAJPOWR и NOTREL, при этом из него исключается переменная DEPENDH. Точные условия выводятся из табл. 3. Влияние любой переменной, т.е. DEPENDL, на вероятность конфликта между соседними государствами задается непосредственно соответствующим расчетным коэффициентом, а влияние на две другие группы определяется путем добавления коэффициента соответствующей интерактивной переменной к данному члену. к примеру, влияние взаимозависимости в группе пар, в состав которых входит крупная держава, рассчитывается как сумма коэффициента DEPENDL и коэффициента MAJPOWR × DEPENDL. Использование интерактивных членов позволяет добиться того, чтобы наличие большого количества незначимых пар, вероятность конфликта в которых крайне мала (почти 250 тыс. пар из рассматриваемых 271 тыс.), не привело к искажению понимания причин конфликтов в тех парах, где столкновения происходят относительно часто, т.е. в парах с участием соседних государств или крупной державы.

Таблица 3

Модели начала вооруженных межгосударственных конфликтов и участия в них, все пары, 1950–1992 гг.

Окончание табл. 3

Переменная

Начало

Участие

Корректировка

Общее оценочное уравнение

Корректировка

Общее оценочное уравнение

Переменная

Начало

Участие

Корректировка

Общее оценочное уравнение

Корректировка

Общее оценочное уравнение

Lower Dependencet–1

(минимальная зависимость)

β

SEβ

p

–40,5

–122

–34,0

–182

22,1

53

21,8

66

0,07

0,02

0,12

0,006

MajorPower × Lower Dependencet–1

2,84

27,2

23,5

1,91

69,81

120,2

101,9

194,5

0,97

0,82

0,82

0,99

NotRelevant × Lower Dependencet–1

57,5

127

60,8

167

23,1

54

26,8

82

0,01

0,02

0,007

0,04

Joint Democracyt–1

(общая демократия)

–0,00151

–0,000722

–0,00228

–0,00116

0,00076

0,000918

0,00074

0,00092

0,05

0,43

0,002

0,21

MajorPower × Joint Democracyt–1

–0,00313

–0,00382

–0,00326

–0,00390

0,00115

0,00142

0,00118

0,00146

0,007

0,007

0,006

0,008

NotRelevant × Joint Democracyt–1

–0,00348

–0,00292

–0,00515

–0,00384

0,00140

0,00139

0,00140

0,00135

0,01

0,04

< 0,001

0,004

Contiguity
(соседство)

0,961

1,61

0,315

1,16

0,231

0,31

0,251

0,30

< 0,001

< 0,001

0,11

< 0,001

Log Distance
(логарифм расстояния)

–0,235

–0,381

–0,234

–0,437

0,068

0,091

0,070

0,096

< 0,001

< 0,001

< 0,001

< 0,001

MajorPower × Log Distance

–0,0906

0,0356

–0,0663

–0,0254

0,1431

0,1971

0,1355

0,207

0,53

0,86

0,63

0,90

NotRelevant × Log Distance

–0,951

–0,841

–0,697

–0,594

0,142

0,156

0,209

0,236

< 0,001

< 0,001

< 0,001

0,01

Alliedt–1

(союз)

–0,663

–1,02

–0,565

–1,07

0,181

0,24

0,168

0,24

< 0,001

< 0,001

< 0,001

< 0,001

MajorPower ×
Alliedt–1

0,638

0,652

0,757

0,755

0,356

0,419

0,324

0,411

0,07

0,12

0,02

0,07

NotRelevant ×
Alliedt–1

0,057

0,301

–0,234

0,00608

0,320

0,356

0,338

0,40198

0,32

0,40

0,49

0,99

Log Capability
Ratiot–1 (логарифм соотношения возможностей)

–0,117

–0,105

–0,166

–0,164

0,055

0,073

0,055

0,076

0,03

0,15

0,002

0,03

MajorPower × Capability Ratiot–1

–0,288

–0,310

–0,240

–0,245

0,089

0,122

0,079

0,116

< 0,001

0,01

0,002

0,04

NotRelevant × Capability Ratiot–1

–0,185

–0,139

–0,363

–0,313

0,110

0,123

0,109

0,13

0,09

0,26

< 0,001

0,02

Major Power

(крупная держава)

1,85

1,71

1,62

1,64

0,979

1,36

0,99

1,52

0,06

0,21

0,10

0,28

Not Politically Relevant (не политически значимое)

4,96

4,19

3,29

2,55

1,16

1,36

1,68

1,94

< 0,001

< 0,001

0,05

0,19

Constant

(константа)

–0,0680

–0,90

1,34

0,374

0,5738

0,76

0,55

0,771

0,50

0,24

0,02

0,63

X^2

1857,2

1348,9

2273,4

995,4

X^2 d.f.

22

18

22

18

p от X^2

< 0,0001

< 0,0001

< 0,0001

< 0,0001

Псевдо-R^2

0,39

—

0,46

—

N

271 262

269 712

271 951

270 400

Результаты решения расширенного уравнения приведены в табл. 3. В двух первых столбцах приведены коэффициенты по моделям, используемым для прогнозирования начала вооруженных столкновений. Как и прежде, поправка на автокорреляцию производится и по методу Beck и др. (2-й столбец), и с помощью общего оценочного уравнения (3-й столбец). В 3-м и 4-м столбцах приведен прогноз участия государств в столкновениях, полученный с использованием тех же условий и с учетом тех же корректировок. В этой зависимой переменной каждый год, в течение которого в паре государств наблюдался конфликт, а не только год возникновения этого конфликта, учитывается как отдельное столкновение. Эти условия представляются предпочтительными с теоретической точки зрения, и именно они использовались во всех предыдущих исследованиях авторов (Oneal и Ray, 1997; Oneal и Russett, 1997a, b; Oneal и др., 1996).

Результаты, приведенные в табл. 3, указывают на то, что экономически значимая торговля способствует сокращению конфликтов в парах соседних государств, независимо от того, как учитывается вооруженное столкновение — по году начала или по всей его продолжительности. Переменная DEPENDL, которая отражает преимущества взаимозависимости для этих наиболее склонных к конфликтам пар, имеет статистическую значимость для обеих зависимых переменных — на уровне 0,02 при оценке по году начала столкновения и 0,006 при оценке по продолжительности участия в нем с поправкой на временную зависимость через общее оценочное уравнение. Она является значимой при учете начала конфликтов путем ввода сплайновой функции по мирным годам (p < 0,07) и почти столь же значимой (p < 0,12) при учете всей продолжительности участия в конфликте. Как и в предыдущих расчетах, при использовании общего оценочного уравнения связь усиливается, а коэффициент возрастает. Коэффициенты MAJPOWR × DEPENDL не имеют никакой статистической значимости. В этом втором подмножестве склонных к конфликтам пар торговля способствует сокращению столкновений, и со статистической точки зрения ее воздействие не отличается от воздействия на пары соседних государств, как отмечалось ранее (Oneal и Russett, 1997b).

Таблица 4

Годовые показатели вероятности начала вооруженного столкновения,
1950–1992 гг.

Окончание табл. 4

Корректировка

Общее оценочное уравнение

Корректировка

Общее
оценочное уравнение

Пары соседних государств

1. Базовый сценарий: минимальное соотношение торгового оборота и ВВП на уровне медианы по группе стран; общая демократия, логарифм соотношения возможностей на уровне среднего значения по группе стран; страны не являются союзными.

0,063

0,106

2. Минимальное соотношение торгового оборота и ВВП увеличивается на величину среднеквадратического отклонения; остальные переменные имеют значения, определенные в базовом сценарии.

0,039

0,025

3. Оба государства являются максимально демократическими; остальные переменные имеют значения, определенные в базовом сценарии.

0,043

0,089

4. Государства являются союзными; остальные переменные имеют значения, определенные в базовом сценарии.

0,033

0,041

5. Логарифм соотношения возможностей увеличивается на величину среднеквадратического отклонения; остальные переменные имеют значения, определенные в базовом сценарии.

0,054

0,093

Пары с участием крупной державы

1. Базовый сценарий: минимальное соотношение торгового оборота и ВВП на уровне медианы по группе стран; общая демократия, логарифм соотношения возможностей на уровне среднего значения по группе стран; страны не являются союзными.

0,0061

0,0084

2. Минимальное соотношение торгового оборота и ВВП увеличивается на величину среднеквадратического отклонения; остальные переменные имеют значения, определенные в базовом сценарии.

0,0051

0,0055

3. Оба государства являются максимально демократическими; остальные переменные имеют значения, определенные в базовом сценарии.

0,0018

0,0025

4. Государства являются союзными; остальные переменные имеют значения, определенные в базовом сценарии.

0,0060

0,0058

5. Логарифм соотношения возможностей увеличивается на величину среднеквадратического отклонения; остальные переменные имеют значения, определенные в базовом сценарии.

0,0029

0,0040

Незначимые пары

1. Базовый сценарий: минимальное соотношение торгового оборота и ВВП на уровне медианы по группе стран; общая демократия, логарифм соотношения возможностей на уровне среднего значения по группе стран; страны не являются союзными.

0,00029

0,00048

2. Минимальное соотношение торгового оборота и ВВП увеличивается на величину среднеквадратического отклонения; остальные переменные имеют значения, определенные в базовом сценарии.

0,00029

0,00049

3. Оба государства являются максимально демократическими; остальные переменные имеют значения, определенные в базовом сценарии.

0,00006

0,00016

4. Государства являются союзными; остальные переменные имеют значения, определенные в базовом сценарии.

0,00015

0,00024

5. Логарифм соотношения возможностей увеличивается на величину среднеквадратического отклонения; остальные переменные имеют значения, определенные в базовом сценарии.

0,00018

0,00035

Источник. Таблица составлена на основе расчетных коэффициентов, приведенных во 2-м и 3-м столбцах табл. 3.

На другие, так называемые «незначимые» пары торговля влияет иначе. Чистое воздействие взаимозависимости на вероятность конфликта в этих парах в трех из четырех расчетов получается выше нуля. К примеру, при оценке начала столкновения с учетом поправки, предложенной Beck и др. (табл. 3, 2-й столбец), коэффициент DEPENDL равен –40,5, а коэффициент NOTREL × DEPENDL составляет 57,5. Сумма этих членов (17,0) выше нуля — это свидетельствует о том, что взаимозависимость способствует увеличению вероятности столкновения. Однако чистое воздействие торговли рассчитывается путем умножения суммы этих коэффициентов на значение DEPENDL, которое в данной группе весьма невелико. Среднее значение составляет всего 0,00023 по сравнению с 0,0037 в парах соседних государств, а медиана, по сути, равна нулю. Следовательно, влияние торговли на вероятность конфликта в этом подмножестве, как будет показано далее, несущественно.

Влияние общей демократии, союзных отношений и соотношения возможностей в этих трех подмножествах сильно различается. Общая демократия является наименее эффективным инструментом сдерживания насилия в парах соседних государств. При использовании общего оценочного уравнения ее воздействие не имеет статистической значимости, однако при расчете с учетом корректировки PEACEYRS общая демократия является значимой и для начала столкновения (p < 0,05), и для участия в нем (p < 0,002). Более того, как показывают интерактивные члены, общая демократия способствует существенному сокращению конфликтов и в парах с участием крупной державы, и в незначимых парах. Миротворческий эффект союзных отношений заметно сокращается, если в пару входит крупная держава, поскольку в трех из четырех расчетов, представленных в табл. 3, MAJPOWR × ALLIED существенно выше нуля. Соотношение возможностей оказывает меньшее влияние на конфликты среди соседних государств, чем в парах с участием крупной державы. Крупные державы занимают весьма выгодное положение с точки зрения баланса сил по сравнению со многими небольшими государствами, в паре с которыми они оказываются. Наконец, коэффициент NOTREL × DISTANCE во всех расчетах является высоким и значимым, что указывает на особенную важность фактора географического расстояния для этого подмножества^7.

Влияние на сущность вопроса

Внимание исследователей обычно сосредоточено на статистической значимости расчетных коэффициентов, однако, как утверждает McCloskey (1993), в конечном счете значение имеет именно влияние полученных результатов на сущность вопроса. Это утверждение справедливо — по мере увеличения величины выборки все важнее становится оценка практических последствий результатов исследований^8. Результаты можно сделать более конкретными путем оценки влияния, которое каждая из теоретических переменных оказывает на вероятность начала вооруженного столкновения. Сначала для целей сравнения рассчитывается базовое значение вероятности в каждом из трех подмножеств. Для обеспечения репрезентативности показатель соотношения двустороннего торгового оборота и ВВП устанавливается на уровне медианы по каждому из подмножеств. Каждая из остальных непрерывных переменных, в том числе PEACEYRS1 — PEACEYRS4, где это применимо, устанавливается на уровне среднего значения. В качестве исходного допущения принимается отсутствие союзных отношений в парах государств. Затем производится расчет годового показателя вероятности начала вооруженного столкновения в «типичной» паре внутри каждого из подмножеств — соседних государств, пар с участием крупной державы и незначимых пар — с помощью расчетных коэффициентов, приведенных во 2-м и 3-м столбцах табл. 3^9. После этого осуществляется пересчет переменных, представляющих наибольший интерес с теоретической точки зрения, путем попеременного увеличения DEPENDL или логарифма соотношения возможностей на величину среднеквадратического отклонения и принятия допущения о том, что обе страны в паре являются максимально демократическими или имеют союзные отношения^10.

Годовые показатели вероятности участия пары государств в столкновении в этих различных обстоятельствах приведены в табл. 4. При базовом сценарии вероятность столкновения пары соседних государств, рассчитанная по методу Beck и др., составляет 0,063. При увеличении минимального соотношения торгового оборота и ВВП этот показатель снижается до 0,039, таким образом, уровень риска уменьшается на 38%. При расчете по методу общего оценочного уравнения результаты получаются еще более впечатляющими — с увеличением объема торговли вероятность столкновения сокращается с 0,106 до 0,025. Экономическая взаимозависимость оказывает на страны этой наиболее склонной к конфликтам группы более существенное благоприятное влияние, чем общая демократия или повышение соотношения возможностей на величину среднеквадратического отклонения, независимо от метода введения поправки на временную зависимость. Ее влияние более значимо, чем влияние союзных отношений, рассчитанное с помощью общего оценочного уравнения, а при расчете по методу Beck и др. лишь немного отстает от этого показателя.

Для пар, в состав которых входит хотя бы одна крупная держава, базовое значение вероятности столкновения составляет 0,0061 при расчете по методу Beck и др. и 0,0084 при использовании общего оценочного уравнения — это меньше одной десятой от уровня риска конфликта, характерного для пар соседних государств. В этом подмножестве экономически значимая торговля имеет положительное мирное воздействие: во 2-м столбце риск столкновения уменьшается на 16%, а в 3-м — на 35%. Общая демократия в этом подмножестве имеет существенно большее значение — независимо от метода расчета распространенность конфликтов уменьшается благодаря этому фактору на 70%. Увеличение соотношения возможностей также существенно влияет на перспективу мирного сосуществования, а наличие союзных отношений повышает вероятность конфликта в этой группе при расчете с помощью общего оценочного уравнения, но при применении метода Beck и др. не оказывает вообще никакого влияния.

В парах, в состав которых не входят соседние государства и крупные державы, взаимозависимость действительно приводит к увеличению вероятности столкновений, как отмечается в Barbieri (1998), однако, как показано в последнем разделе табл. 4, практические последствия такого увеличения минимальны. При расчете по методу Beck и др. базовое значение составляет всего 0,00028, а при использовании общего оценочного уравнения оно равно 0,00048. С повышением минимального соотношения торгового оборота и ВВП на величину среднеквадратического отклонения оно возрастает соответственно до 0,00029 и 0,00049, т.е. всего на 2–3% от такой небольшой вероятности конфликта. Практические последствия торговли можно выразить иначе. Если годовой показатель вероятности столкновения увеличится с 0,00048 до 0,00049 при общем количестве наблюдаемых незначимых парах за 1950–1992 гг. 243 тыс., чистый прирост числа столкновений составит 2. В то же время в соседних государствах снижение вероятности конфликта с 0,106 до 0,025 привело бы к сокращению количества столкновений на 810. Общая демократия и создание союзов оказывают существенное влияние на незначимые пары, по крайней мере в сравнении с базовым значением.

Заключение.
Либеральный мир

В настоящей статье была произведена повторная оценка теории либерального мира на основе заданных условий, рекомендованных в Barbieri (1998) с учетом поправки на временную зависимость, предложенной в Beck и др. (1998). Было установлено, что взаимозависимость между парами с участием соседних государств или крупных держав — так называемыми «политически значимыми» парами — в 1950–1992 гг. способствовала существенному сокращению вероятности конфликтов, как уже отмечалось ранее. Общая демократия по результатам проведенного анализа также оказалась важным фактором для поддержания мирных отношений.

Затем условия расчетов были модифицированы в четыре этапа с целью выявить влияние экономически значимой торговли на межгосударственные отношения. На первом этапе в качестве альтернативы методу Beck и др. для введения поправки на автокорреляцию было использовано общее оценочное уравнение. На втором этапе были изменены условия уравнения регрессии: введены минимальное и максимальное соотношение торгового оборота и ВВП, а также усовершенствованные контрольные переменные для отражения фактора географического расстояния. На третьем этапе в расчеты были включены все пары государств, по которым отсутствие данных о торговле могло быть с разумной долей уверенности истолковано как следствие отсутствия (или минимального объема) двусторонней торговли. На последнем этапе были отдельно рассмотрены последствия взаимозависимости для каждого из трех подмножеств: соседних государств, пар с участием крупной державы и всех остальных пар.

Результаты этих дополнительных расчетов свидетельствуют в пользу теории либерального мира. Экономическая взаимозависимость и общая демократия обычно сопряжены с сокращением уровня насилия в межгосударственных отношениях, независимо от того, учитывается в расчетах только начало вооруженных столкновений или весь период участия в них государств. Наиболее убедительные доказательства получаются при анализе наибольшего количества случаев и при учете поправки на временную зависимость по методу общего оценочного уравнения во временных рядах по парам государств. Решение расширенного уравнения, в котором с помощью интерактивных членов отдельно производится расчет влияния теоретических переменных для соседних стран, пар с участием крупных держав и незначимых пар, дает наиболее четкое понимание перспектив укрепления экономических связей для международных отношений. Торговля способствует резкому сокращению числа случаев возникновения вооруженных конфликтов и продолжительности участия в них пар, состоящих из соседних государств или крупных держав и справедливо названных в Maoz и Russett (1993) парами, в которых наблюдается существенный уровень конфликтности, требующий объяснения. Повышение соотношения торгового оборота и ВВП на величину среднеквадратического отклонения приводит к сокращению вероятности конфликта между соседними государствами на 38% — до уровня, который на 76% ниже базового в этой группе. В незначимых парах торговля не оказывает существенного влияния на вероятность конфликта. Незначительное (2–4%) повышение низкого годового показателя вероятности конфликта — менее 5 на 10 тыс. — вероятно, является некорректным, так как торговля выступает в качестве показателя хотя бы минимального взаимодействия между государствами.

Для определения функциональной формы, которая наилучшим образом отражала бы связь между взаимозависимостью государств и мирными отношениями между ними, для доработки методики расчета логистической регрессии на материале сводных данных временных рядов и для выявления сложных причинно-следственных отношений, связывающих демократию, взаимозависимость, союзы и прочие международные организации с конфликтами, требуются дальнейшие исследования. На данном этапе представляется очевидным, что экономически значимая торговля оказывает существенное положительное влияние на поддержание мира.

Примечания

1 Под «изменением степени применения силы» понимается продвижение по стандартной шкале конфликта от 0 до 4 по COW. Эти изменения не отражены в данных СOW, поскольку для многолетних конфликтов во все годы указан максимальный уровень применения силы за все время этих конфликтов. Авторы благодарят Джейкоба Салливана (Jacob Sullivan) за помощь в изучении информации по этому вопросу.

2 Для пересчета реального ВВП в текущих ценах в показатель национального дохода, основанный на обменном курсе, использовался показатель уровня цен ВВП, который равняется паритету покупательной способности ВВП относительно доллара США, деленному на обменный курс (Summers и др., 1995).

3 При добавлении 10 к каждому из значений DEMOC—AUTOC, как это сделано в Barbieri (1998), JNTDEM будет равно нулю, если у одного из государств в паре показатель демократии составляет –10, независимо от значения этого показателя у другого государства. Было установлено, что добавление 11 во избежание подобных результатов почти не меняет ситуацию.

4 При воспроизведении условий исследования Barbieri (1998) авторы использовали собственные данные, поскольку на момент написания этой статьи данные Барбьери были недоступны. Следовательно, нельзя с уверенностью определить причину различия в полученных результатах. Данные авторов отличаются от данных, проанализированных в Beck и др. (1998), за счет добавления сведений за период 1986–1992 гг.

5 В расчете, результаты которого приведены в 4-м столбце табл. 2, рассматривалось 271 262 пары. Полные данные по всем переменным, кроме показателей торговли, имеются еще только по 33 669 парам.

6 Изначально в описание исследования были включены интерактивные члены с учетом максимального соотношения зависимости. Все они не имели статистической значимости, за исключением члена, относящегося к парам, в состав которых не входят ни соседние государства, ни крупные державы. Для простоты его можно безболезненно опустить, поскольку в данной группе торговля не оказывает существенного влияния на вероятность конфликта. По итогам этого расчета выявляются дополнительные подтверждения того, что асимметричная торговля не увеличивает вероятность начала столкновения в парах соседних государств, поскольку значение коэффициента DEPENDH является отрицательным, хотя и незначительным.

7 Вопреки ожиданиям, величина NOTREL оказалась выше нуля, однако этот коэффициент следует трактовать вкупе с коэффициентами теоретических переменных для этого подмножества. Как показано в следующем разделе, в незначимых парах вероятность конфликта действительно очень мала.

8 Существует распространенное, но ошибочное мнение о том, что исследование большой выборки практически гарантирует статистическую значимость результатов. Однако в большой выборке лишь увеличивается вероятность получения малозначимых с практической точки зрения выводов.

9 Пара может одновременно состоять из соседних государств и включать в себя крупную державу. При оценке показателей вероятности, приведенных в табл. 4, авторы исходили из того, что в пару соседних государств не входит крупная держава, а государства в паре с участием крупной державы не являются соседними.

10 Такой пересчет производится с целью определения сопоставимого воздействия. Изменение соотношения торгового оборота и ВВП или соотношения возможностей на величину среднеквадратического отклонения является относительно существенным ввиду асимметричного характера обеих переменных. В связи с этим целесообразно приравнивание показателя DEMOC−AUTOC в обоих государствах к +10 (а значения JNTDEM соответственно к 400) и принятие допущения о наличии союзных отношений между государствами.

Литература

Barbieri, Katherine, 1995. Economic Interdependence and Militarized Interstate Conflict, 1870–1985. PhD dissertation, Department of Political Science, Binghamton: State University of New York.

Barbieri, Katherine, 1996. ‘Economic Interdependence: A Path to Peace or a Source of Interstate Conflict?’, Journal of Peace Research 33(1): 29–49.

Barbieri, Katherine, 1998. ‘International Trade and Conflict: The Debatable Relationship’. Paper presented at the 35th Annual Convention of the International Studies Association, Minneapolis, MN, 18–21 March.

Beck, Nathaniel & Richard Tucker, 1996. ‘Conflict in Space and Time: Time-Series-Cross-Section Analysis with a Binary Dependent Variable’. Paper presented at the 92nd Annual Meeting of the American Political Science Association, San Francisco, CA, August.

Beck, Nathaniel; Jonathan Katz & Richard Tucker, 1998. ‘Taking Time Seriously in Binary Time-Series-Cross-Section Analysis’, American Journal of Political Science 42(1): 1260–1288.

Bennett, D. Scott, 1999. ‘Parametric Models, Duration Dependence, and Time-Varying Data Revisited’, American Journal of Political Science 43 (January): 256–270.

Blainey, Geoffrey, 1988. The Causes of War. 3rd edn. New York: Free Press.

Bliss, Harry & Bruce Russett 1998. ‘Democratic Trading Partners: The Liberal Connection’, Journal of Politics 60(4): 1126–1147.

Bremer, Stuart, 1992. ‘Dangerous Dyads: Conditions Affecting the Likelihood of Interstate War, 1816-1965’, Journal of Conflict Resolution 36(2): 309–341.

Bremer, Stuart A, 1996. Militarized Interstate Disputes Data. http://pss.la.psu.edu/MID_DATA.html.

de Soysa, Indra; John R. Oneal & Yong-Hee Park, 1997. ‘Testing Power-Transition Theory Using Alternative Measures of National Capabilities’, Journal of Conflict Resolution 41 (August): 509–528.

Deardorff, Alan V, 1995. ‘Determinants of Bilateral Trade: Does Gravity Work in a Neoclassical World?’, Working Paper, National Bureau of Economic Research, Cambridge, MA, December.

Dixon, William J., 1994. ‘Democracy and the Peaceful Settlement of International Conflict’, American Political Science Review 88(1): 1–17.

Domke, William K., 1988. War and the Changing Global System. New Haven. CT: Yale University Press.

Gleditsch, Nils Petter, 1995. ‘Geography, Democracy, and Peace’, International Interactions 20(4): 297–323.

Gleditsch, Nils Petter & Havard Hegre, 1997. ‘Peace and Democracy: Three Levels of Analysis’, Journal of Conflict Resolution4 1(2): 283–310.

Gochman, Charles S. & Zeev Maoz, 1984. ‘Militarized Interstate Disputes, 1816-1976’, Journal of Conflict Resolution 2 9(4): 585–615.

Goertz, Gary & Paul Diehl, 1992. Territorial Changes and International Conflict. London: Routledge.

International Monetary Fund, 1996. Direction of Trade. (ICPSR 7628) Washington, DC: IMF; Ann Arbor, MI: Inter-University Consortium for Political and Social Research.

Jaggers, Keith & Ted Robert Gurr, 1995. ‘Tracking Democracy’s Third Wave with the Polity III Data’, Journal of Peace Research 32(4): 469–482.

Jaggers, Keith & Ted Robert Gurr, 1996. Polity III data. May. http://wizard.ucr.edu/ ~ wm/polity/polity.html.

Jones, Daniel; Stuart A. Bremer & J. David Singer, 1996. ‘The New Militarized Interstate Dispute Data Set’, Conflict Management and Peace Science 15(3): 163–213.

Kim, Soo Yeon, 1998. Ties that Bind: The Role of Trade in International Conflict Processes, 1950–1992. PhD dissertation, Department of Political Science, New Haven, CT: Yale University.

Kocs, Stephen, 1995. ‘Territorial Disputes and Interstate War, 1945–1987’, Journal of Politics 57(1): 159–175.

Kugler, Jacek & Douglas Lemke, 1996. Parity and War: Evaluations and Extensions of The War Ledger. Ann Arbor, MI: University of Michigan Press.

Laveda, Olga, 1998. Telephone conversation, 24 April.

Lemke, Douglas, 1995. ‘The Tyranny of Distance: Redefining Relevant Dyads’, International Interactions 21(1): 23–38.

Liang, Kung-Yee & Scott L. Zeger, 1986. ‘Longitudinal Data Analysis Using Generalized Linear Models’, Biometrika 73(1): 13–22.

Maddison, Angus, 1991. Dynamic Forces in Capitalist Development: A Long-Run Comparative View. Oxford: Oxford University Press.

Maddison, Angus, 1995. Monitoring the World Economy: 1820–1992. Paris: Organization for Economic Cooperation and Development.

Mansfield, Edward. 1994. Power, Trade, and War. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Maoz, Zeev & Bruce Russett, 1993. ‘Normative and Structural Causes of Democratic Peace, 1946–1986’, American Political Science Review 87(3): 624–638.

McCloskey, Donald, 1993. ‘The Insignificance of Statistical Significance’, Scientific American 272(1): 32–33.

Oneal, John R. & James Lee Ray, 1997. ‘New Tests of the Democratic Peace Controlling for Economic Interdependence, 1950–1985’, Political Research Quarterly 50(4): 751–775.

Oneal, John R. & Bruce Russett, 1997a. ‘Escaping the War Trap: An Evaluation of the Liberal Peace Within an Expected-Utility Framework, 1950–92’. Paper presented at the 38th Annual Convention of the International Studies Association, Toronto, February.

Oneal, John R. & Bruce Russett, 1997b. ‘The Classical Liberals Were Right: Democracy, Interdependence, and Conflict, 1950–1985’, International Studies Quarterly 41(2): 267–294.

Oneal, John R. & Bruce Russett, 1998. ‘The Kantian Peace: Assessing the Pacific Benefits of Democracy, Interdependence, and International Organizations, 1885–1992’. Paper presented at the 94th Annual Meeting of the American Political Science Association, Boston, MA, September, and the Annual Meeting of the Peace Science Society (International), Rutgers, NJ, October.

Oneal, John R.; Frances H. Oneal, Zeev Maoz & Bruce Russett, 1996. ‘The Liberal Peace: Interdependence, Democracy, and International Conflict, 1950–1985’, Journal of Peace Research 33(1): 11–28.

Reed, William, 1998. ‘The Relevance of Politically Relevant Dyads’. Paper presented at the Annual Meeting of the Peace Science Society (International), Rutgers, NJ, October.

Rengger, N. J. & John Campbell, 1995. Treaties and Alliances of the World. 6th edn. New York: Stockton.

Reuveny, Rafael & Heejoon Kang, 1996. ‘International Trade, Political Conflict/Cooperation, and Granger Causality’, American Journal of Political Science 40(3): 943–970.

Russett, Bruce; John R. Oneal & David R. Davis, 1998. ‘The Third Leg of the Kantian Tripod for Peace: International Organizations and Militarized Disputes, 1950–1985’, International Organization 52(3): 441–467.

Singer, J. David, 1995. Alliances, 1816–1984. Correlates of War Project, University of Michigan.

Singer, J. David & Melvin Small, 1995. National Military Capabilities Data. Correlates of War Project, University of Michigan. Modified 12/28/94.

Siverson, Randolph & Harvey Starr, 1991. Diffusion of War: A Study of Opportunity and Willingness. Ann Arbor, MI: University of Michigan Press.

Smith, Alastair, 1998. ‘Fighting Battles, Winning Wars’, Journal of Conflict Resolution 42(2): 301–320.

StataCorp, 1997. Stata Statistical Software, Release 5.0. College Station, TX: Stata Corporation.

Summers, Robert & Alan Heston, 1988. ‘A New Set of International Comparisons of Real Product and Prices: Estimates for 130 Counties, 1950–1985’, Review of Income and Wealth 34(1): 1–26.

Summers, Robert & Alan Heston, 1991. ‘The Penn World Table (Mark 5): An Expanded Set of International Comparisons, 1950–1988’, Quarterly Journal of Economics 106(2): 327–368.

Summers, Robert; Alan Heston, Daniel A. Nuxoll & Bettina Aten, 1995. The Penn World Table (Mark 5.6a). Cambridge, MA: National Bureau of Economic Research.

Tinbergen, Jan, 1962. Shaping the World Economy. New York: Twentieth Century Fund.

Way, Christopher, 1997. Manchester Revisited A: Theoretical and Empirical Evaluation of Commercial Liberalism. PhD dissertation, Stanford University. Stanford, CA.

Step-to-war:
Когда война становится «необратимой»

Майкл П. Колареси, Уильям Р. Томпсон

Альянсы, наращивание вооружений и возобновляющиеся конфликты: испытание модели взаимодействия, приводящего к войне********

В литературе, исследующей причины войны, значительное внимание уделялось альянсам и наращиванию вооружений. Хотя в большей части эмпирических исследований данные темы рассматривались по отдельности, в настоящее время имеется относительно мало моделей многовариантных условных сочетаний таких процессов. Аргумент в пользу подобных действий приводится в теории Васкеса о взаимодействии, приводящем к эскалации войны (steps-to-war theory), в рамках которой международные отношения рассматриваются как взаимообусловленный комплекс разных факторов, включая территориальные споры, межгосударственное соперничество, возобновляющиеся кризисы, альянсы, наращивание военного потенциала и начало войны. Связующие показатели таких процессов внутри модели разработаны и проверены в период с 1919 по 1995 г. Возникает серьезная эмпирическая поддержка указанного взаимодействия. Территориальные споры в условиях соперничества и возобновляющихся кризисов, усугубляемые наращиванием вооружений и ситуациями в асимметричных внешних альянсах, объединяются, повышая вероятность эскалации войны. К счастью, более глубокое понимание нарастающей динамики межгосударственных отношений может послужить основой и стимулом к усилению попыток взаимодействия, направленного на разгадку тайны о причинах войны.

Ряд факторов не позволял найти объяснение причин, вызывающих развитие эскалации до уровня войны. Прежде всего, это невероятная сложность самой задачи. Международные отношения представляют собой непростой и замысловатый феномен. Законы межгосударственного взаимодействия нельзя назвать устоявшимися; в любом случае может оказаться, что они преследуют неверную цель в решении задачи по разгадыванию в высшей степени сложного поведения. Второй фактор, вытекающий из указанной сложности, состоит в том, что мы стремимся сосредотачивать усилия в поисках пояснений на удобных, относительно моновариантных причинно-следственных элементах. Одна группа стремится к образованию альянсов, другая сосредоточена на гонке вооружений, а другие специализируются на анализе соперничества или кризисов. Сосредотачиваясь на специализированных темах, можно вынести очень многое, однако слишком сильная и длительная сосредоточенность имеет свои последствия. Скорее всего, эскалация конфликта вызвана многими причинами. Чтобы найти удовлетворительные объяснения процессов, подверженных влиянию этих причин, нам нужно рассматривать их не по отдельности, а, вероятно, во взаимодействии с другими факторами.

Однако третьим фактором, создавшим для нас препятствие, стало то, что наши объяснительные механизмы связаны с предпочтением моновариантных изысканий. Мы стремились изучить отдельные гипотезы об альянсах, гонках вооружений или кризисах. Приводит ли создание альянсов к войне? Действительно ли гонка вооружений имеет решающее влияние на эскалацию таких процессов либо просто является показателем скрытой напряженности? Какие типы кризисов вероятнее всего приводят к войне? Актуальными являются все вышеприведенные вопросы, но нам нужно проверить более серьезные аргументы, помогающие установить связь между альянсами, гонкой вооружений и кризисами. Например, представляют ли альянсы или гонка вооружений большую опасность после череды кризисов? Без сомнения, нам бы помогло наличие доступа к множеству сложных аргументов с возможностью оценить их сравнительные результаты.

Мы полагаем, что не обладаем всеми нужными знаниями о каждом из факторов, связанных с эскалацией войны. Особую ценность представляет специфика. В то же время мы не будем знать всего о специфических причинах войны, если не станем их объединять. Нам также хорошо известно, что существует мало объединяющих теорий, которые рассматривают совокупность причин эскалации войны.

Однако, пока у нас имеется несколько или хотя бы одна совокупность непростых объяснений, у нас, по-видимому, будет достаточно теоретических оснований для начала проверки эмпирической связи ряда причин эскалации. Теория Васкеса (1993) о загадочности войны, содержащая  118 тезисов, связывающих большое количество самых значимых причин в исследовании процессов эскалации войны, дает нам отличный повод для начала исследования. Хотя использовать все  118 тезисов просто не представляется возможным, мы можем сосредоточиться на 31 предпосылке, которые устанавливают взаимосвязь между территориальными спорами, соперничеством, альянсами, гонкой вооружений или наращиванием военного потенциала, кризисами, понятийной стереотипностью, внутренней политикой и ведущими к войне ситуациями. Исследуя международную политику на протяжении двух последних столетий, мы обнаруживаем значимое эмпирическое подтверждение многих видов отношений, предлагаемых в васкесовской интегративной теоретической интерпретации взаимодействия множества факторов, приводящих к войне.

Альянсы, гонка вооружений и соперничество в прошлом

Вне всякого сомнения, имеется большое количество концепций и теорий, предметом исследования которых являлось развязывание войны. Тем не менее некоторые из них, как представляется, заслуживают большего внимания, чем остальные. Например, в нескольких ранних теориях развития международной политики высказывались гипотезы о том, что отношения в альянсах и наращивание военного потенциала были важными компонентами при определении причин войны (напр.: Клод, 1962; Хаас, 1953; Моргентау, 1967; Моват, 1923; Уолтц, 1979). Подобная теоретическая направленность подтолкнула эмпирических исследователей к анализу самих альянсов и наращивания военного потенциала, чтобы проверить наличие связи двух составляющих с началом войны (напр., Бжезинский и Хантингтон, 1963; Бремер, 1992; Геллер, 1993; Рэй, 1990; Сингер и Смолл, 1966, 1968; Сингер, Бремер и Стаки, 1972; Сиверсон и Теннефосс, 1984).

Со временем взаимообогащение теории и эмпирики вызвало появление двух обширных направлений литературы о том, как гонка вооружений и альянсы влияют на развязывание войны. Одно направление литературы на тему гонки вооружений основывается на предположении, что гонка вооружений провоцирует противоборствующие стороны к военному конфликту, потому что они либо теряют контроль над соперничеством в области вооружений (Ричардсон, 1960), либо обладают бóльшей военной мощью, имея необходимые для подобной борьбы средства (Сэмпл, 2000). Другие же исследователи выдвигали альтернативные гипотезы о том, что наращивание военной мощи уменьшает вероятность войны, поскольку каждое государство имеет средства устрашения противника и тем самым не допускает превращения любого государства в легкую мишень (Интрилигейтор и Брито, 1984)1. Аналогичный раскол существует и в исследовании альянсов. Исторический анализ на протяжении долгого времени стремился выявить следующее: провоцирует или сдерживает наличие альянсов начало конфликтов (Маоз, 2000). Наращивание мощи посредством заключения военных договоренностей с более сильной державой может спровоцировать начало войны, если подобный стимул не будет нейтрализован сдерживающим партнером по альянсу или противодействующими альянсами.

Невзирая на многочисленные исследование данных, без решения остается такой вопрос: альянсы и гонка вооружений сдерживают или провоцируют войну? Существует ряд методологических проблем, которые осложнили анализ гонки вооружений: от попыток установить факт взаимного провоцирования, предположительно в скрытой форме характерных для гонки вооружений, до вопросов относительно наилучшего способа фиксировать процесс наращивания военного потенциала (например, сравнение военных расходов и систем вооружения) и примеров, изучение которых необходимо для того, чтобы понять истинные причины, побудившие перейти от гонки вооружений к войне (сравните, помимо прочего: Альтфельд, 1983; Диль, 1983, 1985; Диль и Крешенци, 1998; Хувелинг и Сиккама, 1981; Сэмпл, 1997–1998; Сиверсон и Диль, 1989; Смит, 1980; Уоллес, 1979; Уид, 1980). В альянсах заключены самые разные сложности, присущие только им. Все ли типы альянсов одинаково важны? Важно ли то, что альянс является долговременным либо создан в ожидании скорой войны? Выполняются ли в связи с этим принятые в рамках альянса обязательства (Лидс, Лонг и Митчелл, 2000; Лидс, 2003)? Кроме того, у нас имеется, казалось бы, противоречивое эмпирическое доказательство того, что связи в рамках альянса могут вызывать войну (Буэно де Мескита, 1981: 76–78) либо сдерживать ее (Уид, 1980).

Относительно недавно повышенное внимание со стороны эмпириков и теоретиков было уделено двум другим концепциям, после чего были получены более достоверные результаты. Лейтмотивом является идея о том, что государства, скорее всего, будут воевать за территорию, чем по иным причинам (Гензель, 1996; Хут, 2000; Васкес и Хенеган, 2001). Мысль о том, что территориальные споры являются основной причиной войны, редко оспаривается, хотя и можно подвергнуть сомнению степень фактического доминирования территориальных вопросов в межгосударственных конфликтах, а также необходимость упора теоретических изысканий на вопросы территории^2.

Иное, более радикальное направление в недавних исследованиях войны выдвигает на первый план мысль о том, что большинство государств попросту едва ли вступят в борьбу, поскольку для этого они недостаточно близки друг к другу и не имеют истории неразрешенных обид и угроз (Диль и Гёрц, 2000; Гёрц и Диль, 1992; Томпсон, 1995, 2001; Уэймэн, 2000). Напротив, в анналах войны преобладает малое количество диад. Более вероятно то, что соперники будут воевать друг с другом, скорее всего, снова и снова. Аналогичным образом сильную поддержку получила мысль о том, что государства, постоянно вовлеченные в милитаризированные споры и кризисы, тем более если они являются соперниками, скорее всего со временем начнут войну (Колареси и Томпсон, 2002; Лэн, 1983)3.

Взаимодействие, последствия и причины войны

Как следствие, у нас имеются достаточные причины сомневаться, что территориальные споры, близость, гонки вооружений, альянсы, соперничество и череда возобновляющихся конфликтов вносят важный, систематический вклад в вероятность начала войны. Однако мы пытались сосредоточить свои эмпирические исследования в достаточно обширных бивариантных рамках.

Иначе говоря, мы стремились задаться вопросом об отношении X к войне под влиянием различных контрольных переменных, а не просто ставили вопрос об отношениях между X, Y, Z и войной. Именно поэтому мы опираемся на доказательства того, что X, Y и Z имеют собственное отношение к войне^4, но не знаем наверняка, в какой степени наличие X и Y влияет на отношение Z к войне. В частности, если справедливо утверждение о том, что соперничество является критическим показателем враждебности, находящейся на уровне выше среднего, при установлении склонных к конфликтам противоборствующих сторон, оно тем более должно иметь критическое значение для оценки причинно-следственных связей территориальных споров, гонок вооружений и альянсов в условиях соперничества, в отличие от их анализа по отдельности или по одному по каждому периоду (Диль и Крешенци, 1998).

Убрав в сторону неизбежные противоречия по поводу того, как лучшим образом измерить X, Y или Z, мы также пытались задаться указанными вопросами о возможных соотношениях, используя достаточно статические способы. Например, мы ставим следующий вопрос: если государство входит в альянс или наращивает военный потенциал либо вовлечено в территориальный спор, оно с меньшей или с большей вероятностью будет способно начать войну? Однако такие явления имеют обыкновение возникать в череде конфликтов. Два государства могут сначала быть вовлечены в территориальный конфликт, а после этого начать воспринимать друг друга как соперников. Может произойти столкновение на границе, провоцирующее одну из сторон увеличить свой относительный потенциал посредством вступления в альянс, что заставит и другое государство искать партнеров для создания своего альянса.

В случае неудачной попытки установления внешних отношений более слабое государство может приступить к наращиванию военного потенциала, что, в свою очередь, спровоцирует аналогичную реакцию другой стороны. До начала войны может произойти несколько новых конфликтов.

В вышеприведенном абзаце представлен не образец или способ начала всех войн, а лишь один из вероятных способов возникновения войны. Во взаимозаменяемой этиологии других войн могут совершенно отсутствовать некоторые факторы, например альянс или наращивание военного потенциала, равно как и возобновляющиеся столкновения.

Также вероятно, что предполагаемые причины могут иметь иную последовательность. Альянсы могут создаваться вслед за наращиванием военного потенциала, а не предшествовать ему. Соперничество может привести к столкновениям или возникнуть в результате нескольких столкновений. Также некоторые предполагаемые причины могут быть просто результатами скрытой напряженности и окажутся менее важными при рассмотрении целого комплекса факторов.

Суть в том, что при рассмотрении указанных факторов в совокупности может наблюдаться определенная динамика, что делает войну более или менее вероятной. При анализе бивариантных отношений мы не увидим никакой совокупности факторов. Проанализировав наличие или отсутствие вероятных причин в любой момент до развязывания войны, мы также можем обнаружить факторы динамического развития, которые имеют значение при возникновении альянсов или наращивании военного потенциала, либо в случае возникновения милитаризированного спора после устранения соперничества — по сравнению с возникновением в условиях действующего соперничества. Не подвергнув одновременному изучению множество факторов, мы не сможем приступить к оценке того, какие же факторы входят в динамический комплекс, а какие являются лишними или фиктивными.

С другой стороны, нет ничего страшного в том, что мы стремились, в большей степени, проводить статистические, бивариантные исследования. Проведена большая подготовительная работа по созданию данных, обеспечивающих возможность эмпирических поисков. Кроме того, бивариантные исследования — способы, идеально подходящие для начала эмпирического анализа. Наконец не случайно, что в основном наши рассуждения о причинно-следственных связях войны основываются на использовании бивариантных терминов. У нас имеется большое количество бивариантных гипотез, но слишком мало многовариантных теорий. В частности, нам нужна теория, которая поможет понять, при каких же условиях отношения между альянсами, гонкой вооружений либо территориальными спорами и войной приобретают особую важность. К счастью, необходимая многовариантная теоретическая основа была предоставлена Васкесом (1993).

Теория Васкеса о взаимодействии,
приводящем к эскалации войны

Васкес (1993) представил критический пересмотр эмпирических исследований на тему начала войны^5. Однако он вышел за рамки простого обобщения выполненной к тому моменту работы в том смысле, что предложил усовершенствованное толкование того, как соединяются различные факторы возникновения войны, которые сформулированы в 118 тезисах.

Рис. 1. Сокращенная версия теории Васкеса о взаимодействии, приводящем к войне

На рис. 1 представлен сокращенный вариант и наше собственное толкование части предложенных Васкесом аргументов, которые представляют для нас наибольший интерес в данном исследовании^6. Васкес и его сторонники являются убежденными приверженцами идеи о том, что общей и самой важной первопричиной современной войны являются территориальные споры (Васкес, 1993, 1996; Сенезе и Васкес, 2003). В свою очередь территориальные споры с определенной степенью постоянства приводят к возникновению весьма сложного комплекса из пяти факторов, имеющих критическое значение для эскалации: соперничество, милитаризированные споры, кризисы, альянсы и наращивание военного потенциала. Указанный комплекс взаимодействует с понятийной стереотипностью принимающих решения лиц и ситуациями во внутренней политике, что упрощает принятие решений об эскалации физического давления на оппонентов. В таком случае война — это результат, вероятность которого повышается при совокупном влиянии шести факторов, приведенных на рисунке^7.

Поскольку комплекс факторов эскалации представляет наибольший интерес для данного анализа, нам нужно во всех подробностях обсудить виды взаимодействия, которые можно считать самыми критичными. Под соперничеством понимаются возникающие в ходе затяжных межгосударственных конфликтов отношения, подразумевающие значительную степень восприятия обоюдной угрозы (Васкес, 1996; Томпсон, 2001). Отношения соперничества важны, поскольку определение враждебных отношений передает природу взаимоотношений в диаде. Различные спорные вопросы объединяются, затрудняя разрешение отдельных вопросов без анализа всех имеющихся вопросов (Блэк, 1999; Рэпкин, 1999). Последующее взаимодействие становится в большей степени негативным и враждебным. Однако силовое соперничество наиболее вероятно в том случае, когда главные вопросы конфликта касаются спора о владении территорией, расположенной по соседству с обеими сторонами. Не имеющие смежных территорий соперники с меньшей вероятностью вступят в открытое противостояние, если только не будут вынуждены вмешаться в конфликты между другими государствами.

Растущее количество споров и кризисных ситуаций между двумя государствами не только делает более вероятным возникновение отношений соперничества, но также провоцирует относительно равных и мощных соперников искать поддержки в рамках альянсов, которые могут увеличить их относительный потенциал. Альянсы и противостоящие альянсы далее повышают незащищенность, неопределенность и враждебность в рамках сопернических отношений, подтверждая подозрения об угрожающих намерениях оппонента (Гиблер, 2000; Васкес, 1993). Подобная динамика также может провоцировать наращивание военного потенциала с одной или с обеих сторон. Для гонки вооружений (взаимное наращивание военного потенциала обеими сторонами) соперничество, вероятно, является необходимой предпосылкой, но после удовлетворения требования о наличии такой предпосылки происходит дальнейшее усиление незащищенности (Сэмпл, 1997, 1998, 2000).

Создание альянсов и гонка вооружений также оказывают влияние на поведение в кризисных ситуациях. Взаимодействие по формированию альянсов, наращиванию военного потенциала, возобновляющимся кризисам упрощается развитием понятийной стереотипности у принимающих решения лиц, которые обязаны осмысливать враждебные намерения и разрабатывать адекватные ответы. Гибкость утрачивается по мере упрочения образа неприятеля (Гензель, 1999, 2001; Лэн, 2000). Положительное поведение неприятеля обычно не учитывается или воспринимается как не заслуживающее доверия. Негативное поведение неприятеля, вероятнее всего, истолковывается в контексте наихудшего варианта развития событий. Скорее всего, ответ на поведение противоположной стороны будет негативным, а не положительным. Все вышеприведенные соображения повышают вероятность силового развития кризиса, особенно после ряда кризисов, не имевших очевидного результата (Диль и Гёрц, 2000; Лэн, 1983). Давление в следующий раз нагнетается до ранее достигнутого уровня^8.

Сочетание таких разных видов взаимодействия между основными переменными повышает вероятность развития эскалации войны. Кризисы провоцируют враждебность и соперничество, в то время как соперничество и враждебность повышают вероятность возникновения кризисов. Формирование альянсов и наращивание военного потенциала повышают незащищенность и враждебность и могут провоцировать принимающих решения лиц на эскалацию в условиях кризиса. Понятийная стереотипность создает условия для провоцирования еще больших угроз, самосбывающихся пророчеств, ошибочного восприятия, фиксированных предпочтений в пользу не склонных к компромиссу позиций, практически не оставляющих возможностей для маневров в случае кризисов (Броди, 1963; Мэй, 1973; Васкес и Мансбах, 1984). Сопротивление стратегиям приспособления во внутренних группах также повышает вероятность не склонных к компромиссу позиций (Колареси, 2004). В итоге затянувшаяся конфронтация между соперниками должна повышать привлекательность применения силы в ходе каждого последующего цикла.

Лейтмотивом всей аргументации Васкеса стал следующий постулат: принимающие решения лица учатся полагаться на стратегию реальной политики при рассмотрении таких международных проблем, как территориальные споры. Гонка вооружений, альянсы, переговоры во время кризиса, а также соперничество — ведущие средства такой стратегии реальной политики. Тем самым, она является начальным этапом взаимодействия, приводящего к войне. Во избежание войны такая стратегия должны быть признана обреченной на провал (Васкес, 1993). Поэтому если мы собираемся понять причины возникновения войны (и мира), то должны ответить на элементарный вопрос: есть ли эмпирическое доказательство такой частной многовариантной смеси взаимодействующих процессов в качестве значимого компонента этиологии войны?

Мы предлагаем рассмотреть ряд вариантов на одной модели, которая может основываться на приведенной теоретической аргументации. Важно подчеркнуть, что наше исследование — это всего лишь один вариант толкования того, как средства эскалации вызывают повышение вероятности интенсификации конфликта. Дискуссия Васкеса о территориальных спорах, соперничестве, гонке вооружений, альянсах и возобновляющихся кризисах подсказывает, что все или практически все пять факторов имеют взаимную соотнесенность. Такое толкование предполагает реальность, которая слишком сложна для используемых нами данных и способностей к моделированию^9. Порядок последовательности из шести переменных гарантирует наличие ряда альтернатив, которые мы не приводим полностью в данной работе. Вместо этого мы сосредоточимся, прежде всего, на следующем вопросе: сохраняют ли все теоретически допустимые переменные свою значимость и достоверность при вводе в вышеприведенное уравнение. Мы также попытаемся предпринять начальные попытки обеспечения их временной привязки, чтобы не слишком сильно полагаться на старые альянсы, кризисы и соперничество. Если подтвердится значимость всех переменных, это послужит дополнительным фактором поддержки в пользу васкесовской теории о взаимодействии, приводящем к эскалации войны. Поскольку мы не исследуем всю теоретическую аргументацию, а лишь одну, хотя и имеющую критическое значение, часть большей совокупности аргументов о способах происхождения войны, полное подтверждение такой теории потребует серьезных дополнительных исследований. Отчасти по указанной причине, если будет обнаружена значимость лишь нескольких переменных из указанной теории, мы не сможем утверждать, что теорию Васкеса следует отвергнуть^10. Однако мы сможем предложить вероятные изменения в предполагаемых взаимосвязанных между собой факторах.

Измерение, методология и план исследования

При изучении сложных теорий следует сделать выбор используемых методов. Например, мы предпочитаем использовать основанный на интерпретации намерений противника подход к измерению отношений соперничества вместо метода временной интенсивности, который слишком сильно в указанных нами целях полагается на реальные примеры конфликтов.

Мы изучаем кризисы в сравнении с милитаризированными спорами, поскольку кризисы больше всего подходят под определение конфликта, который может развиться или не развиться до состояния войны. При этом война, в свою очередь, представляется более близкой к процессам, выведенным на первый план в теории Васкеса. Вероятно, многие милитаризированные споры имеют лишь маленький шанс на развитие эскалации войны. Существует множество способов использования территориальных споров. Мы выбрали использование тех отличий, которые уже выведены в отношении нашей меры соперничества, проводящей дифференциацию согласно типу спорного вопроса (соперничество по вопросам территорий в сравнении с соперничеством относительно позиций). Хотя наш подход к измерению альянсов и войны довольно традиционен, у нас нет способа измерения концепции враждебности, поэтому мы не будем использовать показатель враждебности в дальнейших исследованиях. Мы также не пытаемся измерить компоненты понятийной стереотипности или внутренней политики, приведенные на рис. 1^1^1.

В целях проведения эмпирического исследования модели взаимодействия, приводящего к войне, мы сначала составляем совокупность данных по повторяющимся кризисам и войне. Кризисам и войнам присваиваются значения в рамках набора данных «Международная модель поведения при кризисах» (International Crisis Behavior, ICB) (Брехер и Вилкенфельд, 1997). Исследуемый нами временной срез охватывает период с 1919 по 1995 г.12 Мы исключаем односторонние или межвоенные кризисы, поскольку было доказано, что их динамика отличается от динамики невоенных и диадных или внедиадных кризисов^13. Используя данные по кризисам, мы можем создать фиктивные переменные для условного обозначения ряда предшествовавших кризисов в рамках диады.

Собрав сведения о возобновляющихся кризисах, мы также собрали данные о других переменных, используемых во взаимодействии, приводящем к эскалации войны. Взаимное наращивание военного потенциала получает значение согласно определению Хорна (1987). В рамках данной процедуры наращивание потенциала определяется как годы, в течение которых расходы двух государств на вооружение превышают средний уровень, причем сумма указанных расходов растет в течение заданного временного периода. В частности, был рассчитан средний уровень расходов на вооружение в период существования государства, и сумма расходов за каждый год сравнивалась с полученным базовым показателем. Если расходы превышали средний уровень за указанный год и росли в течение последних шести лет, то гонка вооружений имела место быть. Такой метод измерения также использовался Сэмплом (1997–1998). Данные по военным расходам были получены из проекта «Корреляты войны» («Correlates of War»)14.

Для рассмотрения усиленного эффекта внешних альянсов мы следуем правилам, изложенным Сенезе и Васкесом (2003), согласно которым государство создает внешний альянс только в случае, если союзник политически соответствует принципу диадных отношений. Политическое соответствие или релевантность определяется как любые отношения сильного с сильным или слабого со слабым, а также отношения слабого со слабым или сильного с сильным, в которых союзнические стороны расположены в том же регионе, что и потенциальное «целевое» государство. Например, альянс между Соединенными Штатами Америки и Великобританией всегда будет уместным, поскольку оба государства являются ведущими державами, однако альянс между США и Канадой существенен лишь для канадско-американских диад, если другой член альянса расположен в том же регионе. Регионы и альянсы определяются категориями «Коррелятов войны» (Смолл и Сингер, 1982).

Для использования понятия Васкеса (1993) о территориальном споре мы включили в настоящее исследование переменную, применяемую для измерения наличия между двумя государствами территориального соперничества^15. Данные по территориальному соперничеству взяты у Томпсона (2001) и ранее использовались в исследованиях Раслера и Томпсона (2000), а также Колареси и Томпсона (2003). Если два государства считают друг друга представляющими угрозу соперниками и врагами, а также конкурируют по территориальному вопросу, переменная получает значение «1», причем в противном случае она имеет значение «0». Данная переменная не исследуется во взаимодействии с прочими переменными, поскольку мы полагаем, что в рамках пояснения взаимодействия, приводящего к войне, территориальные вопросы способствуют повышенной вероятности споров в любых ситуациях, а не только в случае опасности наращивания военного потенциала или внешних альянсов. Мы также присваиваем значения соперникам по занимаемым позициям, используя указанный набор данных как средство сравнения (Томпсон, 2001).

Важно отметить, что наши измерения взаимного наращивания военной мощи и альянсов обобщены в результате проведенной ранее работы. Сэмпл (1997–1998), Сенезе и Васкес (2003), а также Васкес (2002) проанализировали только результаты в случае с ведущимся милитаризированным межгосударственным спором (ММС). Мы расширили указанные исследования на весь период существования диады. Мы рассматриваем это как испытание на прочность интерпретаций взаимодействия, приводящего к войне, не только вследствие того, что вероятная выборка содержит факторы предвзятости, но также и вследствие теоретической путаницы между наращиванием военного потенциала (и внешними альянсами) и войной. Как утверждается (Диль, 1983; Диль и Крешенци, 1998), взаимное наращивание военного потенциала предотвращает споры и войны, поскольку потенциальные неприятели уже знают, что собираются начать войну, тем самым увеличивая военные расходы. Если бы это было так, тогда результаты, полученные только в ходе обратного отсчета от милитаризированного спора, могли бы завышать оценку опасности увеличения военных расходов. В случае увеличения военных расходов, которые никогда не выливались в милитаризированный спор, это не проявилось бы в ограниченном анализе длительности спора. И наоборот, проанализировав взаимное наращивание военного потенциала для обоих участников, мы можем включить в свой анализ указанные типы наращивания военного потенциала при отсутствии споров.

При обнаружении же статистически значимого наращивания военной мощи или внешнего альянса, наше доверие к интерпретациям взаимодействия, приводящего к эскалации войны, значительно возрастает. Следует подчеркнуть, что данный тип анализа продолжительности существования диады мы рассматриваем не как конкурирующий вариант, а как дополнение к ранее обозначенным планам исследования продолжительности спора в годах^16.

Поскольку гонка вооружений и внешние альянсы изображаются как более опасные в категории возобновляющихся конфликтов, мы включаем в уравнение переменные взаимодействия между рядом предшествующих кризисов и наличием или отсутствием внешних альянсов и взаимного наращивания военного потенциала. Такое мультипликативное взаимодействие представляет собой результат двух фиктивных переменных: одна показывает, пережила ли диада два или более предыдущих кризиса, а вторая — наличие внешнего альянса или взаимного наращивания военного потенциала^17.

Для дифференциации наличия альянса у одного или у обоих государств используются две переменные. Это позволяет нам измерить потенциальное сдерживающее воздействие, которое связи в альянсе могут оказывать на участвующие в конфликте государства.

Мы также используем еще четыре переменные, которые могут потенциально повлиять на вероятность войны. Прежде всего, в анализ включается смежность, отчасти поскольку территориальное соперничество может теоретически измерять только эффект близости^18. Эта переменная получает значение «1», если у диады имеются смежные сухопутные территории, а в противном случае присваивается значение «0». Кроме того, часто присутствует ожидание того, что диады ведущих держав могут демонстрировать другое поведение, более силового характера, чем другие типы диад. Поэтому мы включаем фиктивную переменную со значением «2», если оба государства являются ведущими державами, и сo значением «0» во всех иных случаях. И наконец, анализируемая диада сама может выступать в качестве альянса и заводить в тупик применение любых критериев по внешним альянсам. Соответственно, мы измеряем, являются ли оба государства союзниками по отношению друг к другу хотя бы в какой-то степени. И снова, условное обозначение альянса следует определениям из «Коррелятов войны».

Признавая демократические аргументы в пользу мира, а также аргумент Хута (1996) о том, что автократии с большей вероятностью будут бороться в рамках территориальных споров, мы также включаем в анализ критерий демократии^19. Если хотя бы одно государство набирает 6 или более баллов по шкале демократии Форма правления III (Polity III), переменной демократии присваивается значение «1», в противном случае — «0». Поскольку во многих теориях, главным образом реалистских по своей направленности, но охватывающих нереалистскую теорию Васкеса, подчеркивается роль, которую отношение потенциала играет в конфликтных ситуациях, мы включаем переменную, используемую для измерения логарифма отношения потенциала более слабых государств, поделенного на потенциал более сильных держав (см.: Брехер и Вилкенфельд, 1997; Геллер, 2000).

Мы анализируем переменные возобновляющихся конфликтов и взаимодействия, приводящего к войне, при помощи методик хронологии событий. Зависимой переменной в нашем анализе является риск войны, измеренный посредством изучения периодов мира во взаимоотношениях внутри диады^20. Переменные, ускоряющие опасность войны, сокращают длительность мирных периодов; замедляющие опасность войны переменные увеличивают продолжительность периодов мира. Толкование отмеченных отношений опасности аналогично толкованию соотношений неравенства в логит-моделях. Основное преимущество использования методик хронологии событий, а не логит- или пробит-спецификации состоит в предполагаемой важности динамики при прогнозировании войн (см.: Бек, Кац и Такер, 1998). В частности, мы использовали модель опасности по Коксу для увязывания независимых и зависимых переменных по причине нестрогого базового уровня опасности (Эллисон, 1995).

Базовый уровень опасности учитывается как константа в модели Кокса, а частичная вероятность используется для оценки соотношений опасности для независимых переменных. Достоверные значения среднеквадратической погрешности используются для учета отсутствия независимости результатов исследования в диадах.

Эмпирические результаты

При первом сопоставлении данных по переменным возобновляющихся конфликтов и взаимодействия, приводящего к войне, обе методики, как представляется, предоставляют ряд важных предикторов войны. Как и ожидалось, мы обнаружили, что чем больше количество предыдущих кризисов, тем, как правило, выше риск войны. Внутри диады в истории одного кризиса риск войны был почти в 9 раз выше, чем внутри диады без истории кризисов; в парах с историей из двух, трех, четырех или более кризисов риск войны был приблизительно в 60 или 28 раз выше по сравнению с государствами, в которых не имеется истории кризисов (табл. 1, модель 1).

Разница в степени опасности войны между одним и двумя предшествующими кризисами значительна, на уровне 0,05 для исследования с двухсторонним критерием. Однако разница между одним и тремя или более предшествующими кризисами значительна с аналогичной мерой. Между опасностью войны после двух, трех или более кризисов не существует никакой статистической и существенной разницы, при прочих равных условиях (ceteris paribus). Заключение о том, что риск войны обостряется при наличии ряда предшествующих кризисов, отражает доказательство Колареси и Томпсона (2002), однако заключение об отсутствии роста риска после двух кризисов представляет собой новый результат^21.

Что касается других переменных взаимодействия, приводящего к войне, то только взаимное наращивание военного потенциала и территориальное соперничество повышают опасность войны. Согласно оценкам, пара государств, вовлеченная в наращивание военного потенциала, повышает риск войны на 180% по сравнению с парой государств, не участвующей в подобном соперничестве в сфере вооружений (p < 0,05 для исследования с двухсторонним критерием, модель 1). Оценки показывают, что ни одна из двух переменных внешних альянсов значительно не отличается от нуля. Поэтому на первый взгляд не видно, что рассматриваемые внешние альянсы повышают риск войны. В модели 2 мы регулируем территориальное соперничество, а также прочие переменные взаимодействия, приводящего к эскалации войны, и переменные возобновляющихся конфликтов. В соответствии с методом взаимодействия, приводящего к эскалации войны, территориальное соперничество повышает риск войны более чем на 3300% по сравнению с ситуацией, в которой отсутствует территориальное соперничество (p < 0,01 для исследования с двухсторонним критерием).

Интерес также представляет тот факт, что включение переменных территориального соперничества уменьшает размер, но не значимость переменных возобновляющихся конфликтов. Это не является неожиданностью, поскольку ранее было выявлено, что стороны, вовлеченные в территориальное соперничество, скорее всего, будут повторно вступать в борьбу (Колареси и Томпсон, 2003). В модели 3 (см. табл. 1) можно видеть, что варианты территориального соперничества сохраняют исключительную склонность к войне, однако варианты соперничества с позиционными компонентами также повышают риск войны в 6 раз. Поэтому особое внимание Васкеса к территориальным вопросам оправданно, но не до полного исключения вопросов позиционного соперничества.

В итоге модель 4 предполагает, что возобновляющийся конфликт и прочие виды взаимодействия, приводящие к войне, можно рассматривать как дополнительные подходы к пониманию войны. И внешние альянсы, и взаимное наращивание военного потенциала становятся важными предикторами войны, когда допускается их взаимодействие с предшествующими кризисами. Кроме того, в отсутствие возобновляющихся конфликтов (по крайней мере, двух предшествующих кризисов) взаимное наращивание военного потенциала, которое, согласно ранним оценкам, повышало риск войны (модели 1 и 2), не оказывает статистически видимого влияния (модель 4). Взаимное наращивание военного потенциала становится опасным только при наличии двух предшествующих кризисов. Аналогичным образом, ситуация, когда один участник диады имеет внешнего союзника (в отличие от ситуации, когда внешние альянсы отсутствуют), не расценивается как повышающая риск войны за пределами ситуации возобновляющегося конфликта. Склонность внешнего альянса к войне существенно повышает опасность войны только при наличии двух или более предшествующих кризисов.

Взаимосвязанность возобновляющихся кризисов и взаимодействия, приводящего к эскалации войны, проиллюстрирована невозможностью моделирования характера основного воздействия для предшествующих кризисов при включении подобных видов взаимодействия. Почти все результаты с двумя или более предшествовавшими кризисами имеют не менее одного внешнего союзника и/или предусматривают взаимное наращивание военного потенциала. Данное явление проиллюстрировано в комбинированной таблице количества предшествовавших кризисов и взаимодействия, приводящего к эскалации войны (гонка вооружений, односторонние внешние альянсы, двусторонние внешние альянсы) – в табл. 2.

Таблица 2

Комбинированная таблица по взаимодействию, приводящему
к эскалации войны, и предшествующим кризисам (годы существования диады)

Предшествующие кризисы

Взаимодействие, приводящее к эскалации войны

Итого,
по строке

0

1

2

3

0

1

2

3 или более

Итого, по столбцу

20,43

7,66

2,53

2,75

79,204

49,82

31,13

26,75

32,65

193,628

28,54

57,39

64,78

62,54

112,086

1,21

3,83

5,94

2,06

4,806

389,932

1,828

673

291

398,724

Примечание. Числа представляют собой строчный процент от количества лет существования диады для всех государств, организованных по количеству видов осуществленного взаимодействия, приводящего к эскалации войны. В данной таблице виды взаимодействия, приводящего к эскалации войны, получили дополнительный индекс, по наличию гонки вооружений (+1), не менее одного внешнего альянса с одной стороны (+1) либо не менее одного внешнего альянса с обеих сторон (+1). Хи-квадрат = = 1700,9 (df = 9), с уровнем достоверности в 0,001.

Несмотря на это, мы обнаруживаем следующее: учитывая, что более 20% времени в диадах с отсутствием предшествующих кризисов характеризуется отсутствием взаимодействия, приводящего к эскалации войны, данное соотношение существенно снижается в случае возобновляющихся конфликтов. После второго кризиса более 97% из количества лет существования диады включают не менее одного вида взаимодействия, приводящего к эскалации войны. Данный результат подкрепляет мнение Васкеса (1993) о том, что нарастание конфликта вызывает использование внешней политики на основе реалистского подхода. Дальнейшее исследование указанного связующего звена может представлять интерес для предстоящей работы.

Хотя возобновляющиеся конфликты помогают прояснить некоторые виды взаимодействия, приводящего к эскалации войны, не все идет в направлении, заданном таким подходом. В рамках теории о взаимодействии, приводящем к эскалации войны, предполагается, что увеличивающееся количество связей в рамках внешних альянсов повышает риск войны. Мы обнаружили, что, если оба государства в диаде имеют связи в рамках внешних альянсов, риск войны фактически сокращается (в отношении диады, где только одна из сторон имеет связи с внешним альянсом). В сущности, мы выявили, что риск войны практически идентичен для двух государств, участвующих во внешних альянсах, после двух или более предшествующих кризисов, и для диады, характеризующейся отсутствием внешних альянсов. Вывод о том, что сбалансированные внешние альянсы уменьшают опасность войны по сравнению с несбалансированными альянсами, обеспечивает, при отсутствии доказательств в пользу противного (prima facie), подтверждение такого понимания средств устрашения в международной политике, когда государству стоит как следует все обдумать, прежде чем начать войну, если целевое государство является участником соответствующего альянса^22.

Рис. 2. Влияние взаимного наращивания военного потенциала
и внешних альянсов на опасность войн

На рис. 2 приведено сравнение влияния взаимного наращивания военного потенциала, несбалансированных и двусторонних внешних альянсов на риск войны в динамике по времени. Время показано на оси Х, поскольку в нашей модели опасность войны показана в зависимости от времени. Каждая линия на рисунке рассчитана умножением расчетного соотношения опасности из модели 3 на количество случаев базовой опасности войны, возникающих в каждой точке^23. На рисунке показано, что влияние взаимного наращивания военного потенциала на опасность начала войны эквивалентно склонности к войне со стороны несбалансированных внешних альянсов, при наличии возобновляющихся кризисов. Такое сходство не превалирует, когда диада прошла менее двух предшествующих кризисов. На третьем графике проиллюстрирован противоположный эффект: двухсторонние внешние альянсы не повышают риск войны при наличии двух или более предшествующих кризисов.

При сравнении второго и третьего графиков на рис. 2 можно увидеть, что повышенная воинственность несбалансированных союзников после двух или более кризисов уменьшается при наличии внешних альянсов с обеих сторон. На каждом рисунке присутствует нелинейное отношение между временем и риском войны^24.

Заключение и выводы

При объяснении войн часто прибегают к таким понятиям, как свойства принимающих решения лиц, групповая динамика принимающих решения лиц, национальные характеристики, межгосударственное взаимодействие, системная структура либо сочетание указанных альтернативных уровней анализа. На уровне межгосударственного взаимодействия гонка вооружений, альянсы, соперничество и ведение переговоров во время кризиса стремятся занять центральное место, будучи главными направлениями анализа. Наш вопрос касается больше не приемлемости таких направлений, а того, как указанные процессы сочетаются и повышают вероятность войны.

Мы начали работу с модели, основанной на васкесовской теории о взаимодействии, приводящем к эскалации войны, которая среди других переменных и процессов объединила территориальные споры, возобновляющиеся кризисы, соперничество, наращивание военного потенциала и внешние альянсы. В теории Васкеса такие переменные тесно взаимосвязаны, причем многие из них взаимообусловлены. В целом мы получили серьезную эмпирическую поддержку многих из спрогнозированных Васкесом типов отношений. Совершенно очевидно, что территориальные споры являются важным источником межгосударственных проблем с высокой вероятностью эскалации. Соперничество и возобновляющиеся кризисы — это два критических процесса, вызывающие эскалацию конфликта. Взаимное наращивание военного потенциала также повышает вероятность эскалации.

Внешние альянсы, с одной стороны, также усугубляют вероятность эскалации, однако только в случае, если диада уже претерпела два кризиса.

Вряд ли для кого-то станет сюрпризом, что гонка вооружений, альянсы, возобновляющиеся кризисы и соперничество повышают вероятность эскалации войны. В конечном счете, в течение многих лет мы исходим из предпосылки о том, что именно так и есть. Однако в этом и заключается сама проблема: мы предположили реальные возможности развязывания войны. Многовариантных подтверждений им, а также многовариантных аргументов было получено относительно немного. Теория Васкеса о взаимодействии, приводящем к эскалации войны, представляет собой характерное исключение в сфере многовариантных аргументов. В той степени, в которой указанная теория представляет собой синтез значительного объема незавершенной коллективной работы, текущие результаты подкрепляют не только точность теории, но также и вероятность того, что мы все время шли по верному пути эмпирического исследования.

Уместным представляется гораздо больший объем многовариантной работы. Нашим вопросом, заслужившим первоочередное внимание, стал кластер интерактивной межгосударственной динамики. Могут существовать и иные способы изучения последовательности либо вероятного влияния очередности процессов. Вероятно, имеются способы доработки нашего подразумеваемого, первоначального допущения о том, что все разновидности территориального соперничества, возобновляющиеся кризисы, политически уместные альянсы, а также наращивание военного потенциала нужно рассматривать до определенного уровня в равных условиях. Мы также видим, что общая модель не остается без изменений с течением времени и отличается в зависимости от региона.

В то же время нам нужно выйти за пределы сосредоточенности исключительно на одном уровне анализа. Теория Васкеса, без сомнения, является многоуровневой, сочетая в себе понятийную стереотипность, внутреннюю политику, межгосударственную динамику, а также международные нормы и структуры.

Если принимающие решения лица изучают тенденции реальной политики, то специалисты по международным отношениям выработали склонность к моновариантному и одноуровневому моделированию, от которых нам также нужно отвыкать. В идеале, улучшенное понимание обоснованных связей между территориальными спорами, соперничеством, возобновляющимися кризисами, гонкой вооружений, альянсами и войнами окажется полезным при расширении сферы применения такого моделирования и в рамках дальнейшей теоретизации.

Примечания

1 Краткий обзор суммарных эмпирических доказательств о взаимосвязи между гонкой вооружений и войной см. у Геллера и Сингера (1998).

2 См., например, довод в пользу недопущения преобладания в конфликтах интереса к территориальным спорам над вопросами относительно позиций сторон у Раслера и Томпсона (2000).

3 Существуют разногласия по поводу наиболее удачного определения соперничества. До настоящего момента преобладало определение соперников по временной интенсивности их конфликта (см., например: Диль и Гёрц, 2000). Если столкновения происходят систематически в пределах заданного временного промежутка, то такие государства будут считаться соперниками. Сделав такой выбор, очень трудно определить, действительно ли соперничество делает затянувшийся или возобновляющийся вооруженный конфликт более вероятным. Уже предполагается ответ, который подразумевает вопрос относительно вероятности участия всех соперников в физическом конфликте в равной степени. Альтернативный подход к определению соперничества (Томпсон, 2001), основанный на принятии решения о том, какие соперники в достаточной степени представляют угрозу, чтобы получить статус неприятеля, приводит к заключению: хотя стратегические соперники преобладают в диадах, фактически начинающих войны, существенное различие состоит в том, действительно ли соперники как таковые могут вступить в бой. Более того, даже саму мысль о том, что возобновляющийся конфликт делает войну более вероятной, можно подвергнуть сомнению в том смысле, что в течение определенного промежутка времени три кризиса в разумно короткий временной период служат опасной гранью для эскалации войны (см.: Лэн, 1983). Однако при более тщательном изучении даже такой правдоподобный результат не считается препятствием, когда проводится более полное аналитическое исследование других примеров (Колареси и Томпсон, 2002).

4 Иногда имеются разногласия по поводу направленности отношений.

5 Мы сосредоточимся на работе Васкеса в силу ряда причин. Прежде всего, в ней дискретные переменные явным образом увязываются в рамках многомерного представления о начале войны. Восприятие мира как серии взаимосвязанных шагов, приводящих к войне, а не поиск одного конкретного фактора, основного, позволило нам сформулировать ряд условных прогнозов и проверить их (см. далее). Без сомнения, существуют иные теории, которые могут оказаться полезными другим исследователям в продолжении подобных исследований. Например, взаимодействие между соперничеством, сменой власти и внутренними системами государств может оказаться полезным при объяснении международных конфликтов. Вследствие пространственных ограничений нам придется оставить огромное количество возможностей для будущих исследований.

6 В частности, мы руководствуемся предложенными Васкесом (1993) тезисами 11, 12, 12a, 12b, 13–15, 15d, 17, 17a, 19–20, 22–24, 26–29, 29a, 30–33, 36, 36a, 37–38, 38a, 40c, 44a и 44b в своем толковании сокращенной аргументации Васкеса, приведенной на рис. 1.

7 Приведенная Васкесом (1993) аргументация определенно охватывает более восьми переменных. Мы опустили поляризацию, мировой институциональный/нормативный контекст, а также множество граней переменных, которые мы не рассматриваем.

8 Если наращивание военного потенциала создает представления об адекватных оборонных приготовлениях с одной стороны (одновременно с повышением незащищенности с другой стороны), принимающие решения лица могут быть более склонны к риску принятия силовой стратегии при переговорах в условиях кризиса, причем менее вероятна их способность к намерению подстраиваться под требования неприятеля (Васкес, 1993).

9 У нас есть причины полагать, что не все из указанных переменных взаимосвязаны, как утверждает Васкес. Например, Васкес предполагает, что развитию чувства соперничества предшествует ряд споров и кризисов. Это всего лишь один из вероятных сценариев, но он не обязательно реализуется в случае, когда одна из сторон выбирает соперничество в интенсивной форме, не имеющей отношения к спорам. Другим примером является случай территориальных споров. Используя другое практическое применение территориальных споров, отличное от используемого в данном анализе, Раслер и Томпсон (2003) приходят к выводу о том, что территориальные споры на практике достаточно редко предшествуют началу стратегического соперничества. Чаще всего оба фактора возникают практически одновременно.

10 При начале практического применения любой теории неизбежное расхождение между концептами и показателями всегда предполагает осторожность применения эмпирических результатов в целях отказа от теории (или ее подтверждения). Иной набор видов практического применения одного и того же аргумента может привести к совершенно другому результату.

11 Мы спешим подчеркнуть, что толкование лишь частичных исследований теорий не представляется чем-то необычным, а является нормой.

12 Заданный временной срез продиктован доступностью данных по кризису из модели ICB.

13 Мы истолковали диадную версию данных из модели ICB, условно обозначив наличие кризиса в случае, когда два государства рассматривают друг друга как угрозу многостороннему кризису. Таким образом, мы получили 145 кризисов и 26 войн. Более подробные сведения по конкретному условному обозначению кризисов в условиях диады приведены у Колареси и Томпсона (2002).

14 Национальные материалы по совокупности данных о потенциале (v2.1) доступны по адресу http://www.cow2.1a.psu.edu. Природа таких данных обсуждается у Сингера (1987). Мы также проанализировали подход Диля (1983) к условному обозначению гонки вооружений, с аналогичными результатами.

15 Два основных типа стратегического соперничества представляют собой территориальные споры за исключительный контроль над территорией и позиционные споры по относительному влиянию и статусу в рамках общемировой системы и/или в конкретных мировых подсистемах. Соперничество не обязательно должно быть исключительно одного или другого типа; фактически, большое количество случаев соперничества объединяют обе направленности. В данном анализе любое соперничество с территориальной составляющей обозначается как территориальное соперничество, даже при наличии дополнительных спорных вопросов по позициям сторон.

16 План исследования, сходный с представленными Сэмплом (1997–1998), Сенезе и Васкесом (2003), в котором анализу подвергаются лишь годы существования кризисов, приводит к аналогичным выводам. Приняв компромиссную точку зрения между включением всех лет существования диады и только кризисных лет, мы также проанализировали модель разделенной совокупности, которая делает менее строгой предпосылку о том, что либо все, либо ни один из некризисных лет не несут риска войны (см.: Кларк и Риган, 2003), и снова полученные результаты были в значительной степени идентичны.

17 Основываясь на различном количестве споров, от двух до четырех, мы получили в значительной степени идентичные результаты. Значение «2» представляется наилучшим практическим применением «возобновляющихся» кризисов, поскольку является самой ранней точкой, когда можно говорить о возобновляемости конфликта.

18 См. дискуссии и анализ Гензеля (2000) и Васкеса (2001) по данному вопросу. Васкес (1993) утверждает, что территориальные споры между сопредельными государствами могут с максимальной вероятностью развиться в войну.

19 Хут (1996: 58) утверждает, что автократии более склонны применять военное давление, тогда как демократии более склонны принимать компромиссные решения в ходе территориальных споров.

20 Чтобы максимально прояснить свою позицию, мы характеризуем диады рисковыми показателями либо в 1919 г. (время начала сбора данных), либо когда один из членов диады приобретает независимость после 1919 г. Данные варьируются со временем, причем временная переменная сбрасывается после каждой войны, согласно введенному Прентисом, Уильямсом и Петерсоном (1981) методу работы с данными по повторяющимся событиям. Базовый уровень опасности разделяется по количеству предыдущих событий и полученным в ходе расчетов достоверным значениям среднеквадратической погрешности (см.: Бокс-Штеффенсмайер и Зорн, 2001). Следует подчеркнуть наличие в массиве данных очень малого количества повторяющихся событий (диады, пережившие вторую, третью или четвертую войны, составляют лишь 665 диадных лет из 385 тыс., либо всего 1%). Кроме того, вследствие этого не стоит удивляться, что результаты являются достоверными лишь при использовании первых событий либо при пренебрежении повторяемой структурой данных.

21 Разница в результатах может объясняться включением переменных наращивания военного потенциала и внешних альянсов либо большим количеством недостающих данных, получаемых при регулировании указанных переменных взаимодействия, приводящего к эскалации войны.

22 См. анализ Гартнера и Сиверсона (1996), Раслера и Томпсона (1999) о склонности государств начинать войны против государств, не участвующих в альянсах.

23 Базовый уровень опасности, рассчитанный численным дифференцированием суммарного базового уровня опасности, после этого выравнивает результирующую функцию.

24 В качестве проверки надежности мы также провели анализ модели разделенной совокупности, которая делает менее строгой предпосылку о том, что все диады подвергаются риску войны. При включении непроверенного военного потенциала, взаимного наращивания военной мощи, политической уместности и демократии в качестве предикторов подтверждения о наличии возможности войны действительные результаты остаются аналогичными. Взаимное наращивание военного потенциала и членство одной из сторон во внешнем альянсе повышают риск войны после двух или более предшествующих кризисов, но не ранее. Напротив, диады с внешними альянсами с обеих сторон с меньшей вероятностью начнут войну после двух предшествовавших кризисов. Согласно статистическому показателю Вуонга, используемому для сравнения невложенных моделей, модель первого этапа помогает пояснить, почему некоторые государства не могут находиться в состоянии войны в заданный год. В целом и модель Кокса, и модель разделенной совокупности подтверждают незначительно пересмотренную модель видов взаимодействия, приводящего к эскалации войны, войне, в которой возобновляющиеся конфликты играют центральную роль. Аналогичным образом, способ разрешения споров, используемый в реальной политике, помогает пояснить опасность возобновляющихся кризисов.

Литература

Allison, Paul D. 1995. Survival Analysis Using the SAS System. Cary, NC: SAS Institute.

Altfeld, Michael. 1983. «Arms Races? And Escalation? A Comment on Wallace.» International Studies Quarterly 27(2): 225–231.

Beck, Nathaniel, Jonathan Katz, and Richard M. Tucker. 1998. “Taking Time Seriously: Time-Series Cross-Section Analysis with a Binary Dependent Variable”. American Journal of Political Science 42(4): 1260–1288.

Black, Jeremy. 1999. «Enduring Rivalries: Britain and France.» In Great Power Rivalries, ed. William R. Thompson. Columbia: University of South Carolina Press.

Box-Steffensmeier, Janet M., and Christopher Zorn. 2001. “Duration Models for Repeated Events”. Typescript. The Ohio State University.

Brecher, Michael, and Jon Wilkenfeld. 1997. A Study of Crisis. Ann Arbor: University of Michigan Press.

Bremer, Stuart. 1992. “Dangerous Dyads: Conditions Affecting the Likelihood of Interstate War, 1816-1965Г Journal of Conflict Resolution 36(2): 309–341.

Brody, Richard A. 1963. “Some Systemic Effects of the Spread of Nuclear Weapons Technology”. Journal of Conflict Resolution 7(4): 663–753.

Brzezinski, Zbigniew, and Samuel H. Huntington. 1963. Political Power: USA/USSR. New York: Viking.

Bueno de Mesquita, Bruce. 1981. The War Trap. New Haven: Yale University Press.

Clarke, David H., and Patrick M. Regan. 2003. “Opportunities to Fight: A Statistical Technique for Modeling Unobservable Phenomena”. Journal of Conflict Resolution 47(1): 94–115.

Claude, Inis. 1962. Power and International Relations. New York: Random House.

Colaresi, Michael. 2004. “When Doves Cry: Unreciprocated Cooperation and Leadership Tenure”. American Journal of Political Science 48(3): 555–570.

Colaresi, Michael, and William R. Thompson. 2002. «Hot Spots or Hot Hands? Serial Crisis Behavior, Escalating Risks, and Rivalry.» Journal of Politics 64(4): 1175–1198.

Colaresi, Michael, and William R. Thompson. 2003. “Rivalry Pathology, Complex Causation, Rivalry Involvement and Escalation”. Typescript. Indiana University.

Diehl, Paul F. 1983. “Arms Race and Escalation: A Closer Look”. Journal of Peace Research 22(3): 205–212.

Diehl, Paul F. 1985. «Arms Races to War: Testing Some Empirical Linkages.» Sociological Quarterly 26(3): 331–349.

Diehl, Paul F., and M. J. C. Crescenzi. 1998. «Reconfiguring the Arms Race-War Debate.» Journal of Peace Research 35(1): 111–118.

Diehl, Paul F., and Gary Goertz. 2000. War and Peace in International Rivalry. Ann Arbor: University of Michigan Press.

Gartner, Scott S., and Randolph M. Siverson. 1996. “War Expansion and War Outcome”. Journal of Conflict Resolution 40(1): 4–15.

Geller, Daniel S. 1993. “Power Differentials and War in Rival Dyads”. International Studies Quarterly 37(1): 173–193.

Geller, Daniel S. 2000. «Material Capabilities: Power and International Conflict.» In What Do We Know About War? ed. John Vasquez. Lanham: Rowman and Littlefield, pp. 259–277.

Geller, Daniel S., and J. David Singer. 1998. Nations at War: A Scientific Study of International Conflict. Cambridge: Cambridge University Press.

Gibler, Douglas. 2000. “Alliances: Why Some Cause War and Why Others Cause Peace”. In What Do We Know About War? ed. John A. Vasquez. Lanham: Rowan and Littlefield, pp. 145–165.

Goertz, Gary, and Paul F. Diehl. 1992. «The Empirical Importance of Enduring Rivalries.» International Interactions 18(1): 151–163.

Haas, Ernst B. 1953. «The Balance of Power: Prescription, Concept or Propaganda.» World Politics 5(4): 442–477.

Hensel, Paul R. 1996. «Charting a Course to Conflict: Territorial Issues and Interstate Conflict, 1816-1992.» Conflict Management and Peace Science 15(1): 43–73.

Hensel, Paul R. 1999. “The Evolution of the Franco-German Rivalry”. In Great Power Rivalries, ed. William R. Thompson. Columbia: University of South Carolina Press, pp. 86–124.

Hensel, Paul R. 2000. “Territory: Theory and Evidence on Geography and Conflict”. In What Do We Know About War? ed. John A. Vasquez. Lanham: Rowman and Littlefield, pp. 57–84.

Hensel, Paul R. 2001. “Evolution in Domestic Politics and the Development of Rivalry: The Bolivia Paraguay Case”. In Evolutionary Interpretation of World Politics, ed. William R. Thompson. New York: Routledge, pp. 176–217.

Horn, M. D. 1987. Arms Races and the International System. Unpublished dissertation. University of Rochester.

Houweling, Henk W., and Jan G. Siccama. 1981. “The Arms Race-War Relationship: Why Serious Disputes Matter”. Arms Control 2: 157–197.

Huth, Paul K. 1996. Standing Your Ground: Territorial Disputes and International Conflict. Ann Arbor: University of Michigan Press.

Huth, Paul K. 2000. “Territory: Why Are Territorial Disputes a Central Cause of International Conflict?” In What Do We Know About War? ed. John A. Vasquez. Lanham: Rowman and Littlefield, pp. 85–101.

Intriligator, Michael D., and Dagobert L. Brito. 1984. “Can Arms Races Lead to the Outbreak of War?” Journal of Conflict Resolution 28(1): 63–84.

Leeds, Brett Ashley. 2003. “Do Alliances Deter Aggression? The Influence of Military Alliances on the Initiation of Militarized Interstate Disputes”. American Journal of Political Science 47(2): 427–439.

Leeds, Brett Ashley, Andrew G. Long, and Sara McLaughlin Mitchell. 2000. Reevaluating Alliance Reliability: Specific Threats, Specific Promises. Journal of Conflict Resolution 44(3): 686–699.

Leng, Russell J. 1983. «When Will They Ever Learn? Coercive Bargaining in Recurrent Crises.» Journal of Conflict Resolution 27(3): 379–419.

Leng, Russell J. 2000. Bargaining and Learning in Recurring Crises. Ann Arbor: Michigan University Press.

Maoz, Zeev. 2000. “Alliances: The Street Gangs of World Politics — Their Origins, Management, and Consequences, 1816–1986”. In What Do We Know About War? ed. John A. Vasquez. Lanham: Rowman and Littlefield, pp. 102–144.

May, Ernest. 1973. Lessons of the Past: The Use and Misuse of History in American Foreign Policy. New York: Oxford University Press.

Morgenthau, Hans. 1967. Politics among Nations. 4th ed. New York: Knopf.

Mowat, R. B. 1923. The European State System. London: Oxford University Press.

Prentice, R. L., B. J. Williams, and A. V Peterson. 1981. “On the Regression Analysis of Multivariate Failure Time Data”. Biometrika 68(2): 373–379.

Rapkin, David P. 1999. «The Emergence and Intensification of U.S.-Japan Rivalry in the Early Twentieth Century.» In Great Power Rivalries, ed. William R. Thompson. Columbia: University of South Carolina Press, pp. 337–370.

Rasler, Karen, and William R. Thompson. 1999. «Predatory Initiators and Changing Landscapes for Warfare.» Journal of Conflict Resolution 43(4): 411–433.

Rasler, Karen, and William R. Thompson. 2000. «Explaining Rivalry Escalation to War: Contiguity, Position, and Space in the Major Power Subsystem.» International Studies Quarterly 44(3): 503–530.

Rasler, Karen, and William R. Thompson. 2003. «Territorial Disputes, Strategic Rivalries, and Conflict Escalation.» Prepared for delivery to the annual meeting of the American Political Science Association, Philadelphia.

Ray, James Lee. 1990. «Friends as Foes: International Conflict and Wars between Formal Allies.» In Prisoners of War: Nation-States in the Modern Era, eds. Charles S. Gochman and Alan N. Sabrosky. Lexington, MA: Lexington Books, pp. 73–92.

Richardson, Lewis. 1960. Arms and Insecurity. Pacific Grove, С A: Boxwood.

Sample, Susan. 1997. «Arms Races and Dispute Escalation: Resolving the Debate.» Journal of Peace Research 34(1): 7–22.

Sample, Susan. 1998. “Military Buildups, War and Realpolitik: A Multivariate Model”. Journal of Conflict Resolution 42(2): 156–175.

Sample, Susan. 2000. «Military Buildups: Arming and War.» In What Do We Know About War? ed. John A. Vasquez. Lanham: Rowman and Littlefield, pp. 166–195.

Senese, Paul, and John A. Vasquez. 2003. «Territorial Disputes and the Steps to War, 1916–1945.» Presented to the Annual Meeting of the International Studies Association, Portland.

Singer, J. David. 1987. «Reconstructing the Correlates of War Dataset on Material Capabilities of States, 1816–1985Г International Interactions 14(1): 115–132.

Singer, J. David, Stuart Bremer, and John Stuckey. 1972. “Capability Distribution, Uncertainty, and Major Power War, 1820-1965”. In Peace, War, and Numbers, ed. Bruce M. Russett. Beverly Hills: Sage, pp. 19–48.

Singer, J. David, and Melvin Small. 1966. “National Alliance Commitments and War Involvement, 1815–1945”. Peace Research Society (International) Papers 5: 109–140.

Singer, J. David, and Melvin Small. 1968. “Alliance Aggregation and the Onset of War, 1815–1945”. In Quantitative International Politics: Insights and Evidence, ed. J. David Singer. New York: The Free Press, pp. 247–286.

Siverson, Randolph M., and Paul F. Diehl. 1989. «Arms Races, the Conflict Spiral, and the Onset of War.» In Handbook of War Studies, ed. Manus Midlarsky. Boston: Unwin Hyman, pp. 195–218.

Siverson, Randolph M., and Michael R. Tennefoss. 1984. “Power, Alliance, and the Escalation of International Conflict, 1815-1965”. American Political Science Review 78(4): 1057–1069.

Small, Melvin, and J. David Singer. 1982. Resort to War. Beverly Hills: Sage. Smith, Theresa C. 1980. “Arms Race Instability and War”. Journal of Conflict Resolution 24(2): 253–824.

Thompson, William R. 1995. “Principal Rivalries”. Journal of Conflict Resolution 39(2): 195–223.

Thompson, William R. 2001. “Identifying Rivals and Rivalries in World Politics” International Studies Quarterly 45(4): 557–586.

Vasquez, John A. 1993. The War Puzzle. Cambridge: Cambridge University Press.

Vasquez, John A. 1996. “Distinguishing Rivals that Go to War From Those that Do Not: A Quantitative Comparative Case Study of the Two Paths to War”. International Studies Quarterly 40(3): 531–558.

Vasquez, John A. 2001. «Mapping the Probability of War and Analyzing the Possibility of Peace: The Role of Territorial Disputes.» Conflict Management and Peace Science 18(2): 145–171.

Vasquez, John A. 2002. «The Probability of War, 1816-1992.» Presidential Address to the International Studies Association. Vasquez, John A., and Richard Mansbach. 1984. «The Role of Issues in Global Cooperation and Conflict.» British Journal of Political Science 14(3): 411–433.

Vasquez, John A., and Marie T. Henehan. 2001. “Territorial Issues and the Probability of War, 1815–1992”. Journal of Peace Research 38(1): 123–138.

Wallace, Michael. 1979. «Arms Races and Escalation: Some New Evidence.» Journal of Conflict Resolution 23(1): 3–16.

Waltz, Kenneth. 1979. The Theory of International Politics. Reading, MA: Addison Wesley. Wayman, Frank W. 2000. “Rivalries: Recurring Disputes and Explaining War”. In What Do We Know About War? ed. John A. Vasquez. Lanham: Rowman and Littlefield, pp. 219–234.

Weede, Erich. 1980. «Arms Races and Escalation: Some Persisting Doubts.» Journal of Conflict Resolution 24(2): 285–287.

Конструктивизм — основные концепции и понятия

Марта Финнемор

Легитимность, лицемерие и социальная структура однополюсного мира
Отчего «однополюсники» совсем не таковы, какими они себя выставляют********

Можно полагать, что «однополюсники» одержали верх, в конце концов, однополюсность предполагает минимальные ограничения. «Однополюсники» могут очень много себе позволить в нашем мире, поскольку, по определению, нет ни одного другого государства, достаточно сильного, чтобы остановить их. И тем не менее, хотя США, по-видимому, максимально приблизились к статусу «однополюсника», чем кто бы ни было на протяжении столетий, результаты их политики во многом разочаровывают с тех пор, как они достигли этого статуса с концом холодной войны. Многие разочарования, впрочем, не носят структурного характера — дело здесь в проблемах внутренней политики, в неудачном выборе лидеров, в невезении. Однако некоторые источники разочарования порождены именно логикой современного однополярного мира.

Академическое сообщество, изучая проблемы полярности и структуры, возникшие в результате различных переделов власти и влияния, занимаются почти исключительно вопросами материальной мощи; однако структура мировой политики в такой же мере социальная, сколь и материальная^1. Одни лишь факты материального распределения власти мало говорят нам о политике, которую государства проводят сами для себя^2. Это особенно справедливо по отношению к государствам, в которых материальные ограничения невелики. Многое зависит от социальных причин, в частности, от идентичности «однополюсника» и, в особенности, от социальной ткани его общественной структуры. Разумеется, американская однополярная система отличается от нацистской или советской; слишком различны цели, ради достижения которых применялась/применяется в этих случаях преобладающая мощь. Точно так же однополюсная система США XXI в. сильно отличается от таковой в Древнем Риме или в Священной Римской империи германской нации (если обе последние системы считать однополюсными). Со временем сильно изменились социальные нормы, регулирующие такие понятия, как суверенитет, либерализм. Самоопределение, неизменность/прочность границ (в числе прочего), в результате типы социальной динамики в данных системах системы различаются^3. Выводы общего порядка в связи с социальной структурой однополюсности представляются рискованными и, вероятно, невозможными, поскольку очень многое зависит от особенностей идентичности «однополюсника» и от социального контекста, и все же я попытаюсь это сделать, исходя из духа данного проекта.

Даже самое приблизительное представление о социальной структуре современного «однополюсника» позволяет понять некоторые причины того, отчего возможности этого «однополюсника» ограниченны (быть может, ограничения исходят изнутри), отчего он не может действовать по произволу^4. Власть — это всего лишь орудие для достижения целей, в основном социального порядка. Государства, включая и однополюсные, используют власть в качестве средства предотвращения нападений, накопления богатства, навязывания желательных политических согласований, вообще — достижения определенного комплекса воздействий на поведение других. Даже государства, располагающие исключительной материальной мощью, должны задуматься, как ее использовать. Они должны представить себе, чего они хотят и какая политика приведет к желаемым результатам. США стало ясно, что даже с большой материальной мощью не так просто достичь предпочтительных социальных целей. Лучше поняв социальную природу власти, а также социальные структуры, через которые власть действует, мы могли бы сформулировать общие предложения по поводу однополюсной политики, а также о проблемах общественных структур, которые мешают материальной мощи сыграть решающую роль^5.

В данной статье я рассматриваю три социальных механизма, ограничивающие власть «однополюсника» и очерчивающие рамки, в пределах которых эта власть применяется. Первый механизм — легитимность. Для эффективного применения власти «однополюсники» должны пользоваться легитимностью, легитимировать свою власть, и в процессе ее легитимации они должны способствовать ее диффузии. «Однополюсники» должны признать власть над собой других, поскольку санкцию на легитимность дают именно другие. Разумеется, «однополюсники» могут пользоваться властью без оглядки на легитимность. Если кто-то просто хочет разрушать или убивать, легитимность бомб и пуль не отменит и не изменит их физического воздействия на дома или тела. Но власть обычно является средством достижения некоей другой цели в общественной жизни, орудием более тонкого социального контроля или влияния. Использование власти в ином качестве, чем простая кувалда, требует легитимации, а легитимация ставит власть в зависимость от других, во всяком случае до некоторой степени.

Второй механизм — это институционализация однополюсной власти. Ведущие западные государства, в том числе США, основываются на рационально-легальной власти — законах, правилах, институтах, — чтобы хоть как-то поддержать легитимность. В принципе, «однополюсники» могут и сами создавать институты и кроить их так, как этого требуют их интересы. Разумеется, США в эпоху после Второй мировой войны приложили немало усилий, чтобы построить именно такую систему институтов, основанную на рационально-легальной власти^6. Однако создание институций требует от «однополюсника» не просто добросовестных обязательств и самоограничений. Законы, правила, институты в современном обществе обладают собственной легитимностью, которая вытекает из их особенного рационально-легального, внеличностного характера^7. Как только эти законы введены, правила и институции обретают самостоятельную власть и собственную внутреннюю логику, которые с трудом поддаются контролю со стороны «однополюсников»8. Это обстоятельство также способствует диффузии власти и высвобождению ее из-под «однополюсного» контроля.

Такие социальные процедуры, как легитимация и институционализация, не просто способствуют диффузии власти «однополюсника». Они также способны ставить ловушки и наказывать. «Однополюсники» нередко осознают ограничения со стороны структур легитимации и институций, которые они сами создали, и одно из поведенческих проявлений таких ограничений — это лицемерие. Субъекты политики, не сдерживаемые на самом деле социальными условностями, часто прибегают к лицемерию, провозглашая приверженность правилам, которые они усердно нарушают. Лицемерие такого рода очевидным образом подрывает доверие и уровень поддержки, однако наносимый им вред еще больше: оно подрывает также уважение и почтение и к «однополюснику», и к тем ценностям, на основе которых он легитимировал свою власть. Лицемерие, однако, не полностью негативное явление с точки зрения «однополюсников», да и любого государства. Хотя безграничное лицемерие действительно подрывает легитимность их власти, продуманное его применение, подобно хорошим манерам, позволяет сформулировать стратегию согласования неоднородных идей и интересов. Несомненно, уважение тех или иных общественных идеалов и принципов приносит долгосрочный политический эффект, как свидетельствуют десятилетия американского лицемерия по поводу демократизации и прав человека.

Разумеется, эти три механизма не исчерпывают собой все многообразие социальных ограничений власти «однополюсников», однако они очевидным образом вмонтированы в любой современный однополярный порядок. Трудно сказать, каким образом «однополюсники» были бы в состоянии эффективно применять власть, не прибегая к указанным социальным механизмам — если, конечно, не считать таких всеобъемлющих социальных преобразований, как делегитимация всех рационально-легальных форм власти или образование некоего нового международно признанного автономного региона. Все эти механизмы и их последствия, в свою очередь, обсуждаются ниже.

Легитимность власти и власть легитимности

По своей природе легитимность — это социальный и относительный феномен. Властная позиция не может быть легитимирована в вакууме. Эта концепция имеет смысл только в определенном социальном контексте. Субъекты действия, даже «однополюсники», не могут в одностороннем порядке создать легитимность. Ее им могут дать только другие. Легитимность могут даровать или сообщество равных — например, великие державы, одобряющие или осуждающие действия другой державы, или те, над кем осуществляется власть. Причины дарования легитимности в истории неодинаковы. Такими причинами были традиция, кровное родство, Божья милость, — хотя в наши дни соответствие нормам международного права в наибольшей степени определяет легитимность субъекта и его действий^9.

Признание легитимности власти не означает, что «другим» непременно нравятся сами властвующие или их политика, но она свидетельствует, по крайней мере, о молчаливом согласии с социальной структурой, в рамках которой функционирует власть. Кому-то могут не нравиться формы неравенства при современном мировом капитализме, однако при этом подразумевается, что рынок является реалистическим способом организации успешного экономического роста. Может не нравиться право вето, которым обладают пять постоянных членов Совета Безопасности ООН, однако понятно и общепринято, что ООН не может существовать без этой уступки реальному неравенству государств. Важность легитимности проще понять, представив себе, что она не существует. Активное отвержение социальных структур и отказ признать их легитимность порождают кризис. Во внутренней политике режимы, переживающие кризис легитимности, сталкиваются с сопротивлением, пассивным или активным, нередко — вооруженным. На международной арене системы, переживающие кризис легитимности, в тенденции — склонны к насилию и несотрудничеству. Примером такой системы является Европа после Реформации. Без признания легитимности власти, пусть молчаливого, колесница международных отношений сходит с рельсов. Для установления порядка приходится прибегать только к материальной силе, и установление и поддержание порядка такими средствами затруднительно даже в условиях однополюсности. Успешно установленный и стабильный, более того, долговечный и процветающий порядок требует некоторой формы легитимации для гладкого функционирования^10.

Таким образом, социальный и относительный характер легитимности налагает глубокий отпечаток на любой однополярный порядок и вообще на любые варианты порядка, которые в состоянии создать «однополюсники». Да, «однополюсники» могут навязать свою волю, но до определенных пределов. Готовность других признать легитимность действий «однополюсника», прислушаться к его желаниям или суждениям во многом определяет характер возникающего в результате порядка. Однополярная власть, не опирающаяся на какую-либо легитимность, имеет совершенно особый характер. При любом повороте событий ее политика столкнется с сопротивлением, активным или пассивным. Сотрудничество в таких случаях удается установить лишь на основе принципа «услуга за услугу», а степень взаимного доверия будет колебаться от очень низкой до нулевой. Совершенно очевидно, что такая система очень затратна, и немногие «однополюсники» пытались ее установить.

Чаще «однополюсники» пытаются сформулировать комплекс ценностей и общих интересов, которые могут привести к согласию с другими и к поддержке с их стороны, тем самым легитимируя власть и политику «однополюсников». Отчасти это обращение к ценностям может иметь стратегическое значение, поскольку согласие других с властью или поддержка с их стороны делает процесс однополярного властвования проще и эффективнее. Умелые лидеры знают, как «продать» свою политику. При отождествлении такой политики с разделяемыми обществом ценностями и общими с «другими» интересами удается обеспечить ее успех, обнадежить скептиков^11. Заявления насчет общности интересов в связи с предполагаемым процветанием и экономическим ростом сопровождают усилия, направленные на навязывание сделок о свободной торговле не склонным к ней партнерами и публике. Риторика насчет всеобщей любви к правам человека и демократии имеет целью проталкивание политических реформ в других государствах. Споры, которые привели к войне в Ираке в 2003 г., Джек Снайдер, Роберт Шапиро и Йели Блох-Элкон приводят в качестве примера однополюсных попыток конструировать легитимность путем стратегического использования заявлений. Эти исследователи показывают, как «взывающая к прошлому» и уклончивая риторика позволила сторонникам войны связать между собой теракт 11 сентября, оружие массового поражения и режим Саддама Хусейна. Это позволило придать рациональные формы потенциально непопулярным или вызывающим споры мерам, поместив их в стратегический контекст, обосновав их общепринятыми ценностями. Так, авторы Меморандума о стратегии национальной безопасности 2002 г. сплели в один клубок глобальную войну против терроризма, продвижение во всем мире американских демократических ценностей и борьбу против авторитарных режимов, оправдав тем самым превентивную войну^12. Конечно, Рональд Кребс и Патрик Джексон возражают: такого рода «продажи с лотка» заявлений во многом являются принудительными. Рассматривая тот же пример («продажа» войны в Ираке), Кребс и Дженнифер Лобас (Lobasz) демонстрируют, что риторика администрации насчет «войны против терроризма» позволила представить США невинной жертвой («на нас напали за то, КТО мы, а не за то, ЧТО мы сделали). Она была смоделирована таким образом, что оставила оппонентам минимум аргументов, вокруг которых они сумели бы сплотить эффективную оппозицию в конгрессе^13. Как правило, провозглашение основополагающих ценностей — не только стратегический прием. Лица, принимающие решения, и общественность в однополюсных государствах на самом деле разделяют общие ценности и до некоторой степени верят в свою собственную риторику. Вокруг определенных комплексов национальных верований и взглядов действительно объединяются определенные общности. Их лидеры действительно суть продукты соответствующих обществ и часто разделяют общие взгляды. Даже скептически настроенные лидеры занимают лидирующее положение благодаря умению объединять публику вокруг общих целей и проводить внутреннюю и внешнюю политику, отражающую национальные ценности. Даже авторитарные (и, разумеется, тоталитарные) режимы формулируют общие цели и функционируют только потому, что сеть общественных интересов сплачивает людей в единое целое. Конечно, сказанное относится к тем современным могущественным государствам, которые могут считаться кандидатами в «однополюсники», — к США, Китаю, России, Германии и Британии^14. Однополюсным государствам, как и всем остальным, затруднительно следовать по пути расширения пределов или даже исполнять предписания «макиавеллистической добродетели» (virtu2)15. «Однополюсники» и их руководители преследуют цели, диктуемые ценностями, во многом отличными от упомянутых выше. Даже концепция «национальных интересов», как ее понимают большинство людей и государств, предполагает несколько более широкое вдение общественного блага, нежели простое расширение пределов и самовозвеличение. Американцам хотелось бы распространить демократию по лику земли в основном из соображений полезности — мир демократии представляется им более безопасным, более процветающим местом именно для американцев; к тому же настоящие американцы считают ценности демократии благодетельными для всех. Точно так же из соображений полезности американцы хотели бы открытия рынков — они считают, что мир открытых рынков обогатит американцев, — и настоящие американцы считают, что «рынок» — это панацея от бедности.

Политика «однополюсников», таким образом, во многом определяется степенью поддержки их целей «другими» или степенью сопротивления этих «других». Следовало убедить иностранные государства и иностранную общественность в желательности этих целей, но социальные общности внутри государства (часто весьма влиятельные) просто необходимо убедить. Средств убеждения много и они различны, как о том свидетельствуют дипломатические усилия США в области «продажи» их политики в условиях биполярного мира. Переход от курса, основанного на старинном принципе «laissez-faire», к тому, что Джон Рагги (Ruggie) сформулировал как «укорененный либеральный компромисс» (embedded liberal compromise), ставший после Второй мировой войны основой мирового экономического порядка во главе со США, потребовал продолжительных дипломатических усилий, чтобы убедить другие государства, а также финансовую элиту Нью-Йорка поддержать этот компромисс. Для достижения этой цели порой использовались материальные орудия влияния, но использовались для этого также и интеллектуальные и идеологические средства. Именно «общие социальные цели», вытекающие из таких экономических договоренностей, легитимировали последние как в разных государствах, так и в среде субъектов политики^16.

Таким образом, границы возможного для политики «однополюсников» очерчены с двух сторон. Во-первых, эта политика, чтобы получить легитимность в стране, должна отражать ценности, принятые внутри страны. Во-вторых, она должна быть обращена также к лидерам и населению других стран, чтобы получить их поддержку или согласие с их стороны. Проведение политического курса в обеих сферах, внутренней и международной, в зависимости от обстоятельств, бывает сопряжено с бóльшими или меньшими трудностями, тем более что вряд ли велик выбор вариантов, устраивающих обе стороны. Широко распространившееся недовольство в той или иной сфере чревато значительным ущербом для легитимности лидеров. Во внутренней политике вероятны угрозы стабильности или потеря голосов на выборах, на мировой арене — снижение уровня сотрудничества и рост сопротивления. Таким образом, легитимация политики критически важна для «однополюсника», но это сложная и небезопасная процедура, чреватая непредсказуемыми последствиями. Во внутренней политике необходимость добиться сплочения существующих победивших коалиций способствовала поляризации политического истеблишмента и породила соблазн эксплуатации неудобных вопросов и идеологической риторики. По мнению Снайдера, Шапиро и Блох-Элкона, неоконсерваторы, особенно после 11 сентября, весьма эффективно использовали этот инструментарий для наращивания поддержки политики, проводившейся администрацией Буша. Между тем такие идеологически мотивированные усилия сопряжены с риском. Конструирование связного идеологического лексикона заставляет отбрасывать неподходящие факты, — Снайдер и его соавторы называют это «факты — на обочину» (fact bulldozing). Это серьезнее, чем просто освещение одних фактов в ущерб другим. Сначала цель может быть (а может и не быть) именно такой, дело может дойти и до подсовывания фактов, которым люди верят. Так было, когда значительное число людей пришло к убеждению, что оружие массового уничтожения действительно обнаружено в Ираке. Таким образом, если упомянутые меры убеждения оказываются успешными (если идеология убеждения не позволяет манипулировать фактами противоположного порядка), лица, принимающие решения, и общественность могут принять решения, основанные на недостоверной информации. По мере того как идеологически мотивированные наборы фраз укореняются, оправдываемые ими заблуждения будут унаследованы будущими поколениями политиков, которые станут жертвами эффекта бумеранга. Если даже преемники примут во внимание реальные факты, они окажутся пленниками убедительной легитимирующей риторики, сконструированной их предшественниками^17.

Необходимость проводить легитимную внешнюю политику также предоставляет важные возможности оппонентам и потенциальным соперникам «однополюсника». Стивен Уолт (Walt) отмечает по этому поводу, что возможности материального уравновешивания в нынешней однополюсной ситуации весьма ограниченны, и, по определению, так будет в большинстве, если не во всех однополюсных ситуациях. Что же остается делать сопернику? Поскольку возможности материального уравновешивания ограниченны, одной из очевидных альтернатив для державы-соперника остается подрыв легитимности «однополюсника». Изобретательный соперник, который не в состоянии уравновесить военно-экономическую мощь оппонента или бросить ему вызов в этой сфере, в состоянии быстро изыскать стратегию, направленную на подрыв представлений о надежности и чистоте намерений «однополюсника», а также сконструировать альтернативные социальные ценности и политические проекты, которые могут представляться привлекательными другим странам. Таким образом, «другие» могут попытаться представить эгоистичными и направленными на увеличение собственной мощи те самые политические программы, основанные на общих ценностях, с помощью которых «однополюсник» старается мобилизовать поддержку внутри и вне своих границ. Вообще, нападки на легитимность — это важнейшее оружие слабых^18. Даже субъекты политического действия, располагающие ограниченными возможностями или вовсе не располагающие ими, в состоянии предпринять разрушительные атаки на надежность, репутацию и легитимность сильных. В контексте современной политики нетрудно найти оружия для таких атак. В стратегическом отношении одним из самых мощных орудий делегитимации власти являются информация и умение ее распространять. Даже неправительственные организации (НПО) и объединения активистов, возможности которых совершенно ничтожны — в контексте проблем, рассматриваемых в данной статье, — были в силах бросить вызов легитимности политики могущественных государств и даже легитимности самих этих государств. Хорошо известен пример международной кампании за запрещение противопехотных мин (International Campaign to Ban Landmine (ICBL)). В 1997 г., несмотря на противодействие со стороны правительства «однополюсника» (США), группы гражданского действия получили подписи более чем 120 правительств за запрет этого вида оружия. Тот факт, что ICBL получила Нобелевскую премию мира, — убедительное свидетельство ее успеха в борьбе за делегитимацию политики «однополюсника» в данной области. Если бы фактор легитимности не имел особого значения, США проигнорировали бы этот вызов, но они этого не сделали. Пентагон начал снимать с вооружения старое минное оружие, заменяя его новым, более дорогим, но отвечавшим договорным обязательствам. Разумеется, США начали расхваливать свою новую политику в области производства мин, одобренную в феврале 2004 г., утверждая, будто она сформулирована строже, чем того требуют положения Оттавской декларации ICBL. Один только этот факт подчеркивает способность ячеек транснационального гражданского общества устанавливать стандарты легитимного поведения в данной сфере^19. Многочисленные случаи оказания давления НПО по проблемам защиты среды (в том числе от изменений климата), прав человека, запрещенных видов оружия и демократизации позволяют утверждать, что способность добиваться изменений «легитимна», что речь идет о широко распространенной и последовательной практике, позволяющей бросать вызов «однополюсникам»20. На такие вызовы «однополюсникам» в двух отношениях трудно найти ответ, поскольку их бросают оппоненты с двух сторон: на мировой арене давление оказывают правительства иностранных государств, международные организации и активисты НПО; внутри же страны его бросают собственные граждане, которые поддерживают активистов НПО.

Разумеется, различные государства также регулярно применяют разные методики для нападок на политику «однополюсников». Попытки одних государств делегитимировать политику других государств — стандартный внешнеполитический прием, особенно частый у государств, располагающих сравнительно малыми материальными возможностями, что не позволяет им активно действовать против «однополюсников», преследуя свои цели. Ныне Франция не в состоянии эффективно уравновешивать на мировой арене материальную мощь США. Однако она может задавать вопросы (и неоднократно делала это) по поводу американского лидерства, легитимности политики США и, в особенности, по поводу склонности США принимать односторонние решения. Спекулируя на легитимности многосторонности принятия решений, Франция с конца 90-х годов пыталась навешивать на США ярлык «гипердержавы», продвигая «многостороннее» и даже многополюсное вдение мировой политики. Совершенно очевидно, что целью этих попыток Франции является создание препятствий для США, подрыв легитимности любой американской акции, которая не получает всеобщей поддержки на мировой арене и не соответствует международным стандартам «многосторонности»21. Отражать такие атаки на легитимность непросто, они принуждают платить определенную цену. «Однополюснику» приходится постоянно поддерживать на международном уровне дискуссию вокруг своего поведения, постоянно демонстрируя приверженность тем ценностям и взглядам, которые легитимируют ее власть. Отвергать критику в свой адрес или игнорировать ее опасно, поскольку такое поведение походит на оскорбительное презрение. Тем самым «однополюсник» как бы заявляет «другим»: «На вас не стоит тратить мое время и обращать внимание!» Впрочем, чтобы избежать такого эффекта, «однополюснику» не обязательно угождать тем, кто менее могуществен. Достаточно бывает спорить, оправдываться, с должным почтением выражать несогласие, но ведь на все это тратятся время, внимание, дипломатические усилия. Отказ от дискуссии — это совсем не то же самое, что и выражение несогласия. Не соглашаются и спорят лишь равные, от подчиненных и услужающих просто отделываются. Демонстрируя презрение к менее могущественным, «однополюсник» дает им понять, что ему безразличны их мнения и, в конечном счете, он не заботится о легитимности собственной власти. Игнорируя мнения более слабых, демонстрируя пренебрежение ими, «однополюсник» фактически сам себя делегитимирует.

Таким образом, стратегия пренебрежения и презрения ведет «однополюсника» к поражению. «Показывая нос» «другим», рискуешь подорвать собственную легитимность, необходимую для проведения определенной политики в разных сферах^22. Социальный контроль никогда не бывает абсолютным, и одна лишь материальная мощь недостаточна для его установления. Эффективный и долгосрочный социальный контроль требует определенной меры признания со стороны тех, над кем осуществляется власть. Предпочтительно даже согласие с такой властью с их стороны, даже почтение по отношению к ней. Итак, «другие», а не сам «однополюсник» владеют важными средствами установления стабильного и эффективного однополюсного порядка. Как ни парадоксально, политическое преобладание приведет к установлению социального контроля только в том случае, если происходит диффузия власти. Для того чтобы пользоваться властью с максимальным эффектом, «однополюсник» должен отдать часть своей власти с тем, чтобы обеспечить легитимность проводимой им политики.

Институционализация власти: рационально-легальная
власть и ее воздействие на однополюсность

В современной политической жизни в большинстве случаев для использования власти необходимо ее институционализировать, т.е. наделить ею рационально-легальные институты, действующие в форме организации, законов и правил. «Однополюсник» может их учредить в таких формах, которые ему наиболее подходят. Как только они занимают отведенные им места, они обретают внутреннюю логику развития и функционирования, которые «однополюснику» трудно контролировать^23. Это утверждение справедливо в нескольких отношениях. Во-первых, рационализация власти в рамках именно рационально-легальных институтов изменяет обличье власти. Власть-господство и власть-полномочие — это не одно и то же. Подобно легитимности, власть-полномочие — явление социальное и относительное. Полномочие, согласно Максу Веберу, — это легитимированное господство^24. Если исходить не из высокой теории, то определение может быть таким: власть-полномочие — это способность одного субъекта действия побудить другого к выражениям почтения^25. В отличие от власти-господства власть-полномочие нельзя захватить или завладеть им. Власть-полномочие не осуществляется в вакууме, претензии на нее не могут быть предъявлены в одностороннем порядке, полномочия нельзя просто «создать», не сославшись на весьма основательные причины. Властью-полномочием следует наделять, ее должны признать «другие». Вследствие этого институционализация власти в особых структурах необходимым образом предполагает некоторую степень диффузии власти-господства. Если «другие» перестают признавать и уважать полномочные институции, которые создает «однополюсник», наступает кризис или даже крушение действующей власти. В результате «однополюснику» приходится прибегать только к материальному принуждению.

Во-вторых, трансформация власти-господства во власть-полномочие — не единственное следствие процесса институционализации. Имеет значение и тот факт, что власть-полномочие носит именно рационально-юридический характер. В отличие от традиционного типа власти-полномочия (и того, что Макс Вебер называет «харизматическим» ее типом), исходящей от личности лидера, рационально-юридическая власть-полномочие материализуется в легальных процедурах, правилах, собственно в бюрократии; ввиду этого данная власть становится безличной. В современном мире тот факт, что безличная форма власти законов и правил внушает своеобразное ощущение равенства, отчасти и делает такую власть привлекательной, ergo легитимной. Даже законы и правила, явно подразумевающие неравенство, приобретают некий эгалитаристский оттенок, коль скоро они провозглашаются в безличной форме, поскольку предполагается, что одни и те же правила действуют по отношению к каждому. Законы войны и законы торговли легитимны отчасти потому, что в этих сферах все играют по одним и тем же правилам — даже самые могущественные, даже «однополюсники». Именно это обстоятельство делает такие правила привлекательными и легитимными для всех. Впрочем, данные правила ограничивают свободу действий «однополюсника» и тем самым уменьшают и его могущество. Конечно, в очень многих случаях применение безличных законов и правил приводит к неодинаковым результатам, причем зачастую неравенство возникает в соответствии с замыслами «однополюсника». Ведь именно «однополюсники» в конце концов и создают многие безличные правила в контексте действующей системы. Не случайно нынешние системные законы и правила требуют открытия рынков и свободы торговли, поскольку такие законы выгодны для сильных экономик, подобных американской. Хочу, однако, подчеркнуть, что неодинаковые результаты, полученные в результате действия безличных правил, в нынешних политических условиях являются более легитимными, чем любые виды неравенства, возникшие на основе чрезвычайных декретов ad hoc, принятых обладателями власти и могущества. Более легитимно заявление: «Только те страны, которые стабилизировали свои экономики, вправе получать кредиты от МВФ», чем утверждение: «Только те страны, которые нравятся США, имеют право на получение кредитов МВФ».

Необходимость следовать безличным правилам, сформулированным в общей форме, в различных формах ограничивает свободу поведения «однополюсника». В частности, «однополюсникам» затруднительно заявлять, что они не подчиняются правилам, обязательным для «других». Соединенным Штатам нелегко требовать от других государств соблюдения прав человека и честного и справедливого суда, поскольку США не всегда в полной мере подчиняются тем же правилам. В жертву безличным правилам порой приходится приносить краткосрочные интересы. В долгосрочном плане такие жертвы могут привести к выигрышу, однако институционализация мешает «однополюсникам» добиться своего во всех сферах; она также сужает используемое США пространство маневрирования. Например, институционализация полномочий Комитета по разрешению споров ВТО (Dispute Settlement Body) имплицитно означала согласие США в некоторых случаях нести убытки (порой это случалось в неподходящие моменты, как это было со скандалом вокруг пошлин на сталь президентских выборов 2004 г.)26. Неприятие решений, направленных против США, подорвало бы значение институции, создать которую помогали сами Соединенные Штаты. Встроенные в данный социальный контекст правила и институции также могут не способствовать изменениям, которые соответствуют интересам США. «Однополюсники» могут создать систему безличных правил и институций, которые служат их долгосрочным интересам, как они формулировались в некоторый момент «t1», однако может оказаться, что в некоторый другой момент «t2» эти правила и институции не столь уж полезны, так как изменилось понимание собственных интересов. Такие варианты воздействия институтов были тщательно изучены экспертами^27. Не столь хорошо изучен другой аспект рационально-юридической власти-полномочия — динамика экспоненциального расширения, заложенная в любой формализованной бюрократической структуре. Эта тенденция также размывает «однополюсный» контроль. Как и любые другие обширные бюрократии, международные организации в момент учреждения обычно наделяются обширными полномочиями, которые вытекают из общих целей и принципах, на которых формально основана деятельность этих организаций. ООН уполномочена поддерживать мир во всем мире, МВФ, как предполагается, стабилизирует экономики стран-членов и стимулирует экономический рост, а Всемирный банк стремится «избавить мир от бедности». Все эти институты легитимированы всеобщими устремлениями и принципами, сформулированными в общей форме. Вместе с тем столь широкие цели мало соответствуют гораздо более ограниченному мандату, которым данные организации на самом деле наделены и который они способны исполнить с учетом незначительности их ресурсов и реально существующих ограничений на их деятельность. Со временем, однако, широкий мандат оказывает сильное давление на организационные структуры, которые начинают представляться недостаточными. Усилия сотрудников самих этих организаций, стран-членов и просто заинтересованных государств, побуждающих данные институты действительно исполнять ожидаемую от них, в принципе, работу, постепенно привели к тому, что аппараты большинства международных организаций и объем их деятельность далеко вышли за те рамки, которые предписали их основатели^28. Аппарат ООН по поддержанию мира в настоящее время — это государство в миниатюре, со своими законами и конституцией, со своей экономикой и структурами безопасности^29. Столь всеобъемлющие полномочия не предусматривались при учреждении ООН. «Однополюсники» обычно могут остановить подобную экспансию, жестко возражая против нее, однако такие возражения дорого обходятся, в случае если международным организациям удается убедить другие государства и общественность в важности своей деятельности. Еще важнее то, что в полезности и оправданности расширения масштабов своей деятельности международным организациям часто удается убедить также и «однополюсников». Международным организациям даже удается предлагать «однополюсникам» собственную повестку дня, им удается вновь сформулировать цели, а также значение того, что является возможным и желательным. Они могут обращаться за поддержкой к общественности в странах-«однополюсниках», создать в этих странах площадки для собственных акций; благодаря этому приходится платиться и внутри страны за попытки выступать против международных организаций или вредить им.

Например, как показывает недавний опрос общественного мнения, американцы в целом хорошо относятся к ООН и предпочли бы действовать совместно с ООН в Ираке и в других местах^30. Многие НПО мобилизовались в поддержку таких программ ООН, как Millenium Development Goals и Jubilee 2000. Они доказали свою влиятельность и способность достигать таких выгод, которые побуждают стремиться к ним даже могущественные государства^31.

Утрата контроля над созданными США институтами, таким образом, вызвана не только слабым надзором с их стороны или со стороны других современных «однополюсников». Дело не ограничивается рамками отношений «принципал–клиент» и не сводится к якобы внезапному помешательству международных организаций. Институционализация власти в рамках рационально-легального устройства фундаментальным образом изменяет социальную структуру всей системы. Возникают альтернативы «однополюсникам» и, разумеется, государствам как творцам правил игр и творцам суждений в последней инстанции. Появляются негосударственные субъекты действия, которые не только формулируют правила, налагающие на власть ограничивающие ее обязательства. Они также становятся самостоятельными политическими игроками «по собственному праву», обладающими некоторой автономией по отношению к тем, кто их создал. Иногда международные организации располагают чисто условной властью, лишь содействуя межгосударственному сотрудничеству, однако часто они позволяют себе гораздо больше. Во исполнение своего мандата они обязаны проявлять власть — и проявляют ее, — преобразуя мировую политику, порождая новые ее сферы. Действуя в качестве авторитетной власти, международные организации самостоятельно выдвигают такие цели, как сокращение масштабов бедности, повышение уровня управления, защита прав человека, и эти цели и задачи поддерживаются общественностью и лидерами сильных государств, даже «однополюсников». Международные организации способствовали появлению новых «амплуа» субъектов политического действия. Это, например, наблюдатели на выборах, инспекторы мест складирования оружия, которые обрели особую значимость даже в политике могущественных государств. Итак, чтобы понять политику однополярности, следует принимать во внимание также и влияние, и внутреннюю логику развития тех институтов, которым была делегирована власть, следует учитывать потенциал их непредвиденного преобразующего воздействия на всю систему международных отношений.

Идеалы, интересы и лицемерие

Социальные институты легитимации, включая международные организации, правила и законы, играют гораздо большую роль, чем просто ограничение влияния лидера однополярного мира. Точно так же они имеют возможность «расставлять ловушки» и наказывать. Зачастую страны-лидеры в однополярной системе международных отношений ощущают ограничения, которые накладывают на них созданные ими же структуры легитимации. Одним из распространенных проявлений подобных ограничений является лицемерие. Акторы, которым неудобно проводить свою политику в рамках существующих общественных правил, часто ведут себя лицемерно. Они провозглашают свою приверженность правилам и ценностям и в то же время нарушают их, преследуя другие цели.

Как уже отмечалось, обычным поведенческим проявлением ограничений, налагаемых социальными структурами легитимации на политику «однополюсников», является лицемерие. Субъекты действия, принимая во внимание социальные условности и приличия, часто прибегают к лицемерию, провозглашают приверженность к тем или иным правилам и ценностям, попирая их, когда это необходимо для достижения других целей. Почему лицемерие стало проблемой на международной арене? Ведь оно обычно ассоциируется с необходимостью укрыть от публики аморальность в частной жизни, тогда как в области международных отношениях, по утверждению многих, роль морали невелика^32. Действительно, никого лицемерие особенно не интересует, однако в международных делах обвинения в лицемерии не лишены значения, и субъекты действия не считают, что эти обвинения не могут иметь последствий. Обвинения в лицемерии часто выдвигают против лидеров государств их собственная общественность, также другие государства, и такие лидеры реагируют на такие обвинения. Они нередки даже в такой, казалось бы, чисто технической сфере, как торговая политика. В самом деле, неизменное покровительство, оказываемое американским фермерам администрацией США, выделение им субсидий плохо согласуются с громоподобными призывами США к другим государствам, которые должны, дескать, либерализовать торговую политику^33. Так в чем же истинная суть проблемы?

Лицемерие — это обоюдоострый меч политики и политиков. Он и опасен, и необходим. С одной стороны, ничем не сдерживаемое лицемерие подрывает легитимность власти, а также и готовность «других» соглашаться с действиями власть имущих и демонстрировать почтение к ним. О лицемерии можно думать по-разному. Можно определять его просто как противоречие между словами и делами. Такой подход минимизирует моральный/нормативный компонент лицемерия, поскольку позволяет избежать высказывания суждений о качествах многого из того, что мы говорим или делаем. В таком случае в центре проблемы не добродетельность наших слов и продажность наших дел, но всего лишь несоответствие одного другому. Достоинством такого подхода является предоставляемая им возможность свести мораль к тем категориям, которые хорошо известны специалистам по международным отношениям (МО). Итак речь в этом контексте идет лишь об умении держать слово и взаимном доверии. И то и другое ценится прежде всего потому, что обе категории соответствуют собственным интересам. Таков, вероятно, в самых общих словах подход к проблеме лицемерия в МО, трактуемой в понятиях корыстного интереса, микроэкономического и экономического^34. Отметим, что даже такое узкое понимание лицемерия, как нарушение обещаний, невозможно анализировать, отвлекаясь от реальных социальных структур. Знаменитое положение международного права pacta sunt servanda могло быть сформулировано только в определенном социальном контексте, и участники «пактов» часто вынуждены прилагать много усилий к его разработке.

Само по себе лицемерие составляет проблему в силу как минимум двух причин. Во-первых, оно связано с принятыми на себя обязательствами и чревато ущербом репутации. Если государство говорит одно, а делает другое, значит, оно недостойно доверия. Если «однополюсник» провозглашает «икс», а делает «игрек» (или заявляет, что не связан обязательством «икс»), «другие» не будут доверять его будущим заявлениям и обязательствам. Во-вторых, лицемерие может быть симптомом трудностей, испытываемых при отказе от сиюминутных выгод ради долгосрочных интересов. В долгосрочном плане государство стремится к результату «икс», однако его соблазняют сиюминутные возможности получить выгоду от «игрек», поэтому государство провозглашает «икс», а делает «игрек». Политические институты подчас сами создают стимулы такой близорукости. Например, процесс выборов побуждает лидеров сильно ошибаться в предвидении будущего, поскольку данный лидер не будет иметь дела с последствиями ошибки, которые будут ощутимы после конца срока его полномочий. Обе эти проблемы, создаваемые лицемерием, осознаются экспертами по МО, однако последние преуменьшают их значение. Лицемерие дает плохие (во всяком случае, не оптимальные) результаты, жертвой которых становятся в равной мере и «другие», и сам лицемер. С этой точки зрения лицемерие — глупость/просчет, но оно не является ни имманентным злом, ни чем-то аморальным. Политическая близорукость и нарушение обещаний, несомненно, имеют последствия, но ими ни в коей мере не исчерпывается весь ущерб, наносимый лицемерием. Когда иностранные лидеры и общественность реагируют на лицемерие, они, как правило, не скупятся на слова осуждения и ссылки на мораль. Лицемерие — это не просто несоответствие дел словам. Оно предполагает такие поступки, которые несовместимы именно с определенным типом слов — торжественными заявлениями, имеющими особую моральную ценность и даже соотнесенными с добродетелью. Легитимируя свою политику или власть, государства часто делают такие заявления. «Однополюсники», стремящиеся к лидерству, видимо, делают их чаще, чем другие государства, потому что они больше «других» нуждаются в легитимности. И, разумеется, у США с их концепцией «американской исключительности» есть долгая история ссылок на мораль ради оправдания своей власти и политики. Международные организации, нередко учрежденные «однополюсниками» и являющиеся орудиями их власти, также склонны делать такие заявления. ООН, Всемирный банк и МВФ усиленно трудятся над упрочением собственной легитимности и с этой целью восхваляют моральную ценность всего, что они делают, — борются за мир, защищают права человека, облегчают бремя бедности. Когда действия государств и международных организаций не соответствуют уровню их риторики, они легко выходят из положения: их считают всего лишь некомпетентными. Но когда «другие» сомневаются в намерениях и искренности субъектов действия, звучат обвинения уже не в некомпетентности, а в обмане и лицемерии.

Неумение вести себя в соответствии с моральными ценностями и общепринятыми нормами, которые легитимируют власть и политику, не только контрпродуктивно для политики определенного типа. «Другие» воспринимают его как показатель истинной идентичности данного субъекта действия. Мы презираем и осуждаем лицемеров, потому что они обманывают нас: они желают казаться лучше, чем есть на самом деле. Лицемерие побуждает «других» поставить под вопрос не только надежность моральных обязательств, которые взял на себя субъект действия (в нашем случае — «однополюсник»), но даже склад его личности и характер. Репутация субъектов действия зависит далеко не только от их умения держать слово. Они хотят слыть добродетельными, великодушными, благочестивыми, решительными, законопослушными, вообще, обладателями кучи всяких достоинств. «Однополюсник» в состоянии добиться такой репутации просто потому, что он приносит пользу «другим». Подобная репутация внушает доверие, увеличивает почет, делает позиции «однополюсника» более легитимными, более безопасными, более сильными. Однако, если осознается, что репутация поддерживается только из соображений полезности, ее ценность в глазах «других» резко снижается. Чем убедительнее подлинность, безупречность репутаций, тем крепче верят в них «другие». Искренность — это антидот против лицемерия^35.

При демонстрации искренности, необходимой для легитимации власти, обладателю власти нередко приходится приносить некие жертвы и платить за продвижение или защиту общепринятых ценностей. Власть, легитимированная за ее служение демократии и любовь к ней, должна быть употреблена ради продвижения и защиты демократии, даже когда демократия неуместна или дорого стоит. Разумеется, отдает лицемерием поддержка прихода к руководству авторитарных или непредставительных правительств, дружественных или удобных субъекту действия, который провозглашает свою любовь к демократии. Власть, легитимированная за любовь к правам человека, должна быть употреблена против нарушителей этих прав, даже если эти нарушители являются стратегическими союзниками. Отказ это делать порождает сомнения в искренности обладателей власти и могущества и порождает неуважение к политике такого государства.

Итак, три элемента, на наш взгляд, характеризуют лицемерие. Во-первых, дела «субъекта действия» противоречат тем ценностям, приверженность которым он декларирует. Во-вторых, для субъекта доступен альтернативный вариант действий. В-третьих, субъект явным образом пытается ввести «других» в заблуждение по поводу несовпадения его дел и ценностей (понятно, что открытое заявление субъекта о том, что признание им неких ценностей — пустая риторика, было бы равнозначно пренебрежению любым уровнем легитимности, основанной именно на данных ценностях)36. Наблюдатели расходятся в мнениях о том, все ли перечисленные элементы подходят к данному случаю. То, что одному представляется обманом или разрывом с декларированными ценностями, не покажется таковыми другому. То, что выглядит как реальная альтернатива, также может быть оспорено. Как и многое другое в общественной жизни, проявления лицемерия различны по степени и типу. Цена, которую вынужден платить лицемер за свои действия, таким образом, варьирует от публичной критики по его адресу и трудноопределимого снижения уровня уважения к нему до более конкретного отказа в поддержке (речь, например, об отказе поддержать предлагаемую субъектом действия политику). В качестве иллюстрации стоит рассмотреть, во-первых, три недавних случая, когда современного «однополюсника», США, обвинили в лицемерии, и, во-вторых, установить, каким образом эти обвинения могут (или не могут) нанести ущерб их лидерству.

Санкции против Ирака и программа
«Нефть в обмен на продовольствие»

Выводы Марка Линча (Lynch) в связи с санкциями против иракского режима касаются некоторых аспектов тех угроз «однополюсникам», которыми чревато их лицемерие. После иракского вторжения в Кувейт в 1990 г. ООН по призыву США ввела экономические санкции против иракского режима, чтобы побудить его вывести войска из Кувейта. После военной акции 1991 г. во главе с США целью санкций было добиться от иракского режима разоружения и выполнения соответствующих резолюций ООН. Между тем множество публикаций о цене санкций в человеческом измерении вскоре стали угрожать их легитимности. Делегация экспертов ООН в 1991 г. пришла к выводу, что иракский народ стоит перед лицом «гуманитарной катастрофы», что ему угрожают эпидемии и голод^37. Предложенная США программа «Нефть в обмен на продовольствие» имела целью восстановить пошатнувшуюся легитимность санкций. Основанная на резолюции Генеральной Ассамблеи ООН № 986, принятой в апреле 1995 г. и действовавшей под контролем ООН, эта программа позволяла Ираку продавать ограниченные объемы нефти (запрещенные режимом санкций) с тем, чтобы полученные доходы направлялись на закупку товаров гуманитарного назначения, в частности продовольствия и лекарств.

Моральный характер критики санкций (они причинили страдания невинным) обусловил необходимость политической акции, характер которой, согласно заявлениям, также был моральным и гуманитарным. Итак, программу «Нефть в обмен на продовольствие» прославили как моральную акцию: ее цель состоит в том, чтобы облегчить страдания, порожденные политикой США и ООН. Однако по мере осуществления программы, принятой на основе высокоморальных принципов, некоторые начали критиковать ее именно с точки зрения морали. СМИ, НПО и активисты, проводившие мониторинг программы, не колеблясь демонстрировали ее неудачи и провалы. Сообщения о страданиях множества мирных граждан, о росте детской смертности и смертности среди мирного населения в целом вызвали неприятие программы среди общественности основных государств, проводивших санкции в жизнь. Нападки на программу со стороны координатора ООН Дениса Холлидея и последовавшая за ними его отставка подстегнули критику и в стенах ООН, и вне ее^38.

Неспособность в рамках программы «Нефть в обмен на продовольствие» достичь ставившихся пред ней гуманитарных целей, осложненная широко распространенной и столь же широко освещавшейся в СМИ коррупцией, подорвала легитимность этой программы. Нарушения режима санкций в целях личного обогащения трактовались не как нарушение обещаний, не как вопрос доверия тем, кто взял на себя обязательства, и не как несоответствие дел правительств, осуществляющих санкции, их словам. Страдания гражданского населения на фоне спекуляции и коррупции западных бизнесменов, действовавших в рамках системы санкций при сообщничестве их правительств и чиновников ООН, породили моральный кризис — отчасти потому, что программу «Нефть в обмен на продовольствие» «продали» именно на высокоморальных условиях. Неудачу программы в деле уменьшения страданий населения можно было бы оправдать (или не оправдать) как проявление некомпетентности, однако спекуляции и коррупции совершенно явным образом противоречили высокоморальным целям, провозглашенным сторонниками санкций, — и это побуждает напомнить о трех критериях лицемерия. Альтернативный вариант действий (санкции без коррупции) был возможен, между тем как ряд субъектов действия, включая правительства, пытались скрыть своекорыстные акции. Разоблачения этого такой разновидности лицемерия бросили тень подозрения на мотивы государств, осуществлявших санкции, и создали трудности для США (в первую очередь) в легитимировании любой политики в отношении Ирака^39.

Интервенция в Косово

Реакция на возглавляемую США интервенцию в Косово также демонстрирует, каким образом три элемента лицемерия (несовпадение дел и слов; наличие альтернативных вариантов действий; попытки прибегнуть к умолчаниям и обману) разъедают легитимность действия «однополюсника». В 1999 г. по настоянию США силы НАТО начали наносить авиационные удары по сербским позициям в Косово. Официальной целью этой акции было объявлено прекращение насилия по отношению к этническим албанцам и принуждение сербского правительства к возобновлению переговоров. То есть интервенция вновь оправдывалась гуманитарными мотивами: военная сила необходима, чтобы защитить гражданское население от насилия со стороны режима Милошевича (никто не оспаривал, что режим совершал акты насилия). Между тем обвинения в лицемерии выдвигались по двум основаниям. Во-первых, наблюдатели, выражая сочувствие моральным целям акции, отмечали, что она полностью противоречит международному праву. Совет Безопасности ООН не санкционировал применения силы со стороны НАТО, как того требует Устав ООН. США могли бы заявить, что в данном случае Устав ООН и международное право дали трещину и место закона должны занять моральные категории. Именно на озабоченность моральной стороной вопроса, а не на юридическую казуистику можно было ссылаться для легитимации интервенции. Вместо этого США попытались играть на двух досках, превратив интервенцию в дело и законное, и высокоморальное. Например, Государственный секретарь Мадлен Олбрайт утверждала, что «НАТО в любых случаях действует в соответствии с Уставом ООН»40. Сам президент Клинтон заявлял, что акция в Косово не только соответствует Уставу ООН, но и является образцом эффективности ООН^41. Содержащийся в Уставе ООН недвусмысленный запрет несанкционированного применения силы одним махом сметен на пол. Таким образом, одна из потенциальных проблем, порождаемых лицемерием, — это попытка придать законность интервенции, сводя к минимуму связанные с ней важнейшие юридические вопросы. В результате поставлены под вопрос заверения США в их глубоком уважении к международному праву^42.

Вторая потенциальная проблема, связанная с лицемерием (ее чаще всего называют критики интервенции), — это формы военного вмешательства, то, как оно планировалось. Было ли действительно благосостояние косовских албанцев главной целью интервенции? Многим наблюдателям буквально бросалось в глаза, что произведенная с большой высоты бомбардировка сербских позиций имела целью минимизировать потери среди летчиков натовской авиации, а не среди косовского гражданского населения. Понятно, что точность бомбометания с большой высоты значительно уменьшилась. Гуманитарные мотивы интервенции попали под еще большее подозрение, когда стало известно, что США и Британия применили кассетные бомбы при налете на сербский город Нищ. Кассетные бомбы — это оружие неизбирательного действия, и применение при бомбардировке жилых кварталов может привести к нарушению законов войны^43. И вновь проблема в данном случае заключалась в том, что интервенция оправдывалась как гуманитарная акция. В силу этого действия США рассматривали именно с гуманитарной точки зрения. Сами по себе жертвы среди мирного населения не компрометировали легитимность военной акции. Компрометировал ее тот факт, что возможны были альтернативные варианты действий (более точное бомбометание со сравнительно малых высот, применение другого типа оружия). Этот факт ставил под вопрос и искренность намерения США играть роль субъекта гуманитарной акции^44.

Продвижение демократии и выборы в Палестине

Проблема продвижения демократии позволяет рассмотреть еще один пример того, как работают механизмы лицемерия. Утверждения о приверженности продвижению демократии повсюду в мире занимают важное место среди усилий США легитимировать свою власть и получить поддержку таких акций, которые в другом случае были бы квалифицированы как незаконное вмешательство во внутренние дела других государств. Впрочем, распространение демократии — дело в любом случае рискованное. Если вы позволяете людям голосовать, вам могут не понравиться результаты голосования, но, если вы выступаете против победителя на выборах, вы выглядите лицемером, если повсюду пропагандируете свободу выбора. Акции США, направленные на свержение избранных правительств, предпринимались не раз. Приходят на ум случаи в Иране в 1953 г., в Гватемале — в 1954-м, в Чили — в 1973-м, в Никарагуа в 1980-х годах. Кампания по продвижению демократии обрела новый импульс с концом холодной войны, и особенно в ней преуспела администрация Джорджа Буша-младшего. После 11 сентября продвижение демократии на Ближнем Востоке заняло центральное место в стратегии безопасности США в данном регионе. Она предоставила один из доводов в пользу войны в Ираке. Требования демократии, не всегда с удовольствием воспринимаемые, постоянно выдвигались США в их отношениях с недемократическими государствами^45. Когда палестинцы в январе 2005 г. провели свои первые президентские выборы, США аплодировали им, приводили их в пример соседним государствам^46. Однако, когда в 2006 г. палестинцы в присутствии международных наблюдателей провели парламентские выборы и Хамас получил 74 места из 132 (по сравнению с 45 местами, которые получила ФАТХ), США оказались перед дилеммой. Администрация рассматривает Хамас как террористическую организацию (она официально внесена в соответствующий список Госдепартамента США). Однако палестинцы сделали свободный выбор в пользу Хамас, несмотря на попытки США мобилизовать голоса в пользу ФАТХ^47. Не признав результаты выборов, администрация разом выбила бы из-под своей региональной стратегии основную ее опору — продвижение демократии. С другой стороны, признание победы ХАМАС оставило под удар одну из главных ценностей администрации — борьбу с терроризмом. Чтобы выйти из заколдованного круга, администрация в итоге сократила прямую помощь властям Палестинской автономии, сохранив, впрочем, финансирование гуманитарных проектов по каналам НПО^48.

Реакция на политику США в данном случае варьирует в зависимости от аудитории, однако, сосредоточив снимание на трех элементах лицемерия, мы можем выявить природу несогласия с ней. Второй критерий (наличие альтернативного варианта действий), вероятно, наиболее интересен, поскольку он выделяет центральный аспект наших суждений о лицемерии. В данном случае США сделали два противоречащих друг другу заявления о ценностях. С одной стороны, они намерены продвигать демократию и поддерживать выборы. с другой стороны, они ненавидят терроризм и считают Хамас террористической организацией. Ввиду этого победа Хамас на выборах поставила США перед «трагическим выбором», который оставляет США на равном расстоянии между двумя поддерживаемыми ценностями. С точки зрения администрации, в такой ситуации нет «нелицемерной альтернативы»: какую бы США ни избрали, они предадут одну из основных ценностей. И варианты суждений о лицемерии США в данном случае зависели от того, насколько такие-то обозреватели разделяли эти основные ценности США и признавали конфликт между ними. Неудивительно, что палестинцы не видели никакого конфликта, ergo большого лицемерия^49. По их мнению, ясная альтернатива заключается в признании легитимно созданного через выборы правительства Хамас. Европейцы с большей симпатией относятся к палестинцам. Они разделяют с США обе ценности, о которых идет речь, и осознают наличие дилеммы, но они быстрее признали, что их позиция содержит долю горькой иронии, если не лицемерия^50. Некоторые субъекты действия в США также признали наличие дилеммы, однако они видят альтернативу полному прекращению помощи Палестинской автономии и поэтому критикуют политику CIF^51.

Мнения по поводу лицемерия, таким образом, могут и должны варьировать, и цена, которую придется платить потенциальному лицемеру, будет варьировать соответственно. Лицемерие как раз и состоит в том, чтобы публично превозносить некую добродетель, а затем вести себя предосудительным образом, в явном противоречии с публичными прокламациями. Если индивидуум погрязает в очевидных пороках — среди них ничем не вызванная жестокость (пытки) или жадность/продажность, приводящая к расхищению общественных средств, — в этих случаях обвинения в лицемерии легко предъявить, и они наносят несомненный ущерб. Но что делать в случаях, когда явно предосудительное поведение оправдывается в свете некоей другой общепризнанной ценности? Что сказать, например, о случаях пыток пленных, когда мы нарушаем их права человека, стараясь обезопасить страну от планируемых террористических актов? Если защита своей страны и уважение прав человека вступают в конфликт между собой, мы на самом деле вовсе не хотим, чтобы наши лидеры говорили: «Нам нет дела до прав человека!» или «Нам нет дела до национальной безопасности!». Мы хотим, чтобы они должным образом ценили и то и другое, а также публично провозглашали и ту и другую ценность, даже если они не всегда в состоянии устранить конфликт между ними. Лицемерие предоставляет для этого по крайней мере одно средство. Оно позволяет субъектам действия публично и часто громко поддержать некоторую весьма уважаемую общественностью ценность, но на практике проводить политику, которая совершенно не соответствует этой ценности и даже подрывает ее. Мы часто клеймим такие действия как явное лицемерие, и нередко правы в этом. Подобные действия мотивируются во многих случаях заведомой двуличностью, но, когда они хотя бы отчасти порождаются конфликтом между ценностями, некоторая доля симпатии к ним уместна. Альтернативы такому типу лицемерия гораздо менее привлекательны. Вряд ли многообещающим решением стало бы отрицание факта существования конфликтов между ценностями, основанное на некоей самонадеянной идеологии, не оставляющей места для сомнений и споров. Правда, и такой вариант испытали, популисты от идеологии оказываются плохими политиками. Для сохранения идеологической чистоты приходится прибегать к масштабным репрессиям и насилию. Столь пылкая приверженность идеологии порождает собственные формы лицемерия, поскольку идейную чистоту очень трудно хранить в реальной жизни.

Другая альтернатива лицемерию — постоянно держать его проявления под общественным контролем, насаждать своего рода «антилицемерие». Несомненно, это весьма привлекательная перспектива, такой прием мог бы быть полезен для устранения лицемеров разных мастей из публичных дискуссий, и при этом прием довольно честный. Однако обличение лицемерности всех направлений политики порождает цинизм и антипатию к политике вообще, в конечном счете самыми разными путями подрывает доверие общественности к всякой публичности, делегитимирует политическую систему в целом^52. Таким образом, получается, что мы не в состоянии ужиться с лицемерием, но не можем жить и без него.

Для эффективного руководства часто необходимо именно лицемерие того рода, которое уравновешивает противоречащие друг другу ценности. Лидеры и заняты как раз формулированием общих целей и ценностей, с которыми очень многие в обществе не только согласны, но которым даже готовы буквально присягнуть. Однако успешное выполнение такой задачи требует достижения компромисса и точного баланса между противоречащими друг другу ценностями. В той мере, в какой «однополюсники» стремятся именно руководить, а не диктовать, данный тип лицемерия должен быть ключевым для их политики. Конечно, в случае с «однополюсниками» именно подобного лицемерия от них ожидают (и даже высоко ценят) иностранные лидеры и общественность, поскольку оно необходимо для поддержания международного порядка и стабильности. и если бы США искренне проводили в жизнь свою программу продвижения демократии, которой они были бы абсолютно привержены, многие в мире сочли бы такой их образ действий тираническим и безрассудным, а сами США — недостойными руководить остальным миром^53. Выборы — это всего лишь способ проведения мирной, гуманной и независимой политики, они не являются самодовлеющей целью. Выборы могут вызвать внешние и гражданские войны, разрушительное массовое насилие. Проведение выборов без учета их контекста и последствий вряд ли может быть критерием моральной и «добродетельной» политики.

Двойная бухгалтерия — хлеб и масло любого политика и политического лидера. По крайней мере, иногда им приходится говорить одно, а делать другое, это важнейшая особенность общественной жизни, и ни один политический организм не выживет без такого рода (кажущихся) несообразностей. Слишком многие ценности и в слишком многих местах противоречат друг другу, и согласовать их между собой невозможно. Умение сбалансировать несовместимые ценности — это вовсе не порок. На самом деле это большое искусство. Несовместимость ценностей, противоречивость политики — это отнюдь не всегда уничижительный ярлык. У лицемерия много близких родственников, симпатичных многим из нас. Например, очень близка лицемерию способность к компромиссу — это важнейшее для политика (особенно либерального) достоинство. Дипломатия, важнейший компонент системы, функционирующей в условиях мира, просто требует для успешной работы некоторой доли лицемерия, и притом в больших дозах. Для успеха в деле политического руководства необходим значительный разрыв между риторикой и реальной политикой. «Однополюсники» и, шире, суверенные государства вообще нередко суть политические организмы, основанные на лицемерии. Практически вся система реальной политики всех уровней, от местного вплоть до мировой арены, в значительных масштабах прибегает к лицемерию, без которого она не в состоянии выжить и нормально функционировать. Центральной задачей для всех организаций является функционирование в рамках системы лицемерия, а для политических организаций данная задача — ключевая и жизненно важная^54. Лицемерие, таким образом, буквально пронизывает международные отношения. Это составляет проблему для любого субъекта действия, стремящегося легитимировать собственную власть внутри своей страны или вне ее. Последствия лицемерия, однако, особенно сложны для «однополюсников». «Однополюсники» стремятся встать во главе других государств и даже, возможно, учредить новый институционализированный мировой порядок. В силу этого они должны выступать со все более и более широковещательными заявлениями насчет того, что их политика отвечает общественным интересам. Их политика настойчиво вторгается в жизнь «других», их действия совершенно уникальным образом обретают «публичный» характер — и становятся предметом публичной озабоченности. Следовательно, «однополюсники» в большей мере нуждаются в легитимности, чем другие государства, и поэтому они более других уязвимы для обвинений в лицемерии. Возможно, это хорошо. Большой объем власти нуждается в более строгом контроле.

Вместе с тем предполагается, что успешные «однополюсники» должны разработать некую стратегию управления неизбежным лицемерием, стратегию, которая включает некую комбинацию общественного влияния (т.е. укорененной легитимности) и симпатии потенциальных обвинителей к тем ценностям, противоречие между которыми заставляет «однополюсника» прибегать к лицемерию. Если «однополюсник» (или любой другой субъект действия) обладает большей по сравнению с «другими» легитимностью и если «другие» глубоко верят в искренность его деклараций по поводу ценностей, они могут просто пренебречь некоторым процентом лицемерия или извинить его, даже если речь идет о корыстном лицемерии. Многие страны в течение многих лет мирились с протекционизмом США и Европы в сфере сельского хозяйства, поскольку эти страны высоко ценили систему свободной торговли, за которую выступают и США, и Европа^55. «Хорошим», т.е. легитимным, «однополюсникам» делают поблажку. «Другие» терпимо относятся к лицемерию, если их можно убедить в том, что это лицемерие обусловлено обменом общими для всех ценностями, а не оппортунизмом и сиюминутными расчетами. После 11 сентября в случае с Афганистаном было легко договориться о попрании одной ценности, суверенитета, ради защиты остальных — безопасности и справедливости, даже если для этого понадобилось свергнуть существующее правительство страны — члена ООН. Другие государства были убеждены, что речь шла о необходимом обмене ценностями. в противоположность этому, соглашения, предусматривающие иммунитет американских военнослужащих (в Афганистане) от юрисдикции Международного уголовного суда в Гааге, выглядят своекорыстными сделками, поскольку военнослужащие других стран таким иммунитетом не пользуются.

Заключение

Сила и влияние «однополюсных» систем в значительной степени зависит от общественной системы, в которую укоренен данный «однополюсник», и не только от его материальных возможностей. «Однополюсники» в состоянии сформировать такую систему, во всяком случае до некоторой степени. Они могут разрекламировать себя как защитников универсальных ценностей, жизненно важных для других государств и их общественных кругов. Они могут инвестировать в создание норм и институтов, в полезность которых они верят и которые будут им полезны.

США были особенно успешны в этих сферах после Второй мировой войны. В условиях двухполюсности США в пределах своей сферы влияния громогласно, но не всегда последовательно выступали за свободу, демократию и права человека. США создали систему институтов, имеющих целью направлять глобальную внешнюю политику, которая служила бы их реальным интересам и поддерживала бы пропагандируемые ими ценности. США добились такого успеха в легитимировании и институционализации своей власти, что ко времени падения Берлинской стены другие модели политической и экономической организации практически исчезли. Поддерживаемую США либеральную модель, включавшую свободную рыночную экономику и демократию, другие государства повсюду в мире принимали не из-за неприкрытого принуждения со стороны США, но в значительной мере потому, что и государства, и общественность сочли ее лучшей (ergo самой легитимной) и наиболее приспособленной для управления государством.

Создание общественной системы, легитимирующей предпочитаемые «однополюсником» ценности, способствует его поступательному движению, привлекая «других» к сотрудничеству или, по крайней мере, получая их согласие, однако за содействие со стороны фактора легитимности приходится платить. Процесс легитимации власти «однополюсника» коренным образом изменяет социальную ткань политики. Успешная легитимация убеждает людей в том, что «однополюсник» служит некоему комплексу ценностей. Среди тех, кто в этом убежден, и общественность самого «однополюсного» государства, и иностранные государства и их общественность, и даже лица, принимающие решения в самом «однополюснике». Таким образом, легитимность налагает ограничения на действия «однополюсника», создает возможности сопротивления политике, которую сочтут нелегитимной. Избиратели могут наказать лидеров на следующих выборах, союзники могут отказать в поддержке политики этих лидеров. Однако легитимность может оказать и более глубокое воздействие, изменив сущность того, что хотят «однополюсники». В той мере, в какой искренни лидеры и общественность «однополюсника», они будут действовать в соответствии со стандартами легитимности, поскольку верят в состоятельность этих стандартов. Институционализация власти сходным образом изменяет пространство политики. Она создает новых полномочных субъектов действия (межправительственные организации), которые пишут правила, формируют программы и принимают решения, основанные на ценностях, воплощенных в этих субъектах, причем многие из таких ценностей делегировал им «однополюсник».

Легитимность для «однополюсников» поистине бесценна. Строительство прочного мирового порядка без легитимности просто невозможно, и «однополюсники» сделают все возможное, чтобы ее добиться, поскольку большая мощь требует соответствующей легитимности. Вместе с тем служение тем ценностям, которые легитимируют власть и институты «однополюсника», может быть для него обременительно, и поэтому среди «однополюсников» нетрудно найти примеры лицемерного поведения. Лицемерие принимает разные формы, достигает разных степеней, и соответственно изменяется цена, которую «однополюсник» вынужден платить за него. Те, кто выносят суждение о действиях «однополюсника», осудят простой оппортунизм с его стороны, но другие типы лицемерия вызовут неоднозначную реакцию. Как и любая другая, общественная система, которую выстроил «однополюсник», неизбежно содержит противоречия. Неизбежен трагический выбор между противоречащими друг другу общепринятыми ценностями, и самый трагизм ситуации может вызвать некоторую симпатию. Снижение степени остроты этих противоречий и поддержание легитимности власти требует от «однополюсника» как минимум столько же внимания, как и наращивание вооруженных сил и накопление средств на банковских счетах.

Примечания

1 Труды Paul, Wirtz and Fortman свидетельствуют о сугубо материалистской ориентации научной литературы. Нематериальным факторам посвящена лишь работа: Michael Barletta and Harold Trinkunas. Balance of Power: Theory and Practice in the 21st Century (Stanford University Press, 2004). в книге Айкенберри, похоже, есть только одна статья, подробно трактующая нематериальные факторы, см.: Thomas Risse. US Power in the Liberal Security Community in G. John Ikenberry. America Unrivaled. The Future of the Balance of Power (Ithaka, Cornell University Press. 2002). Эта статья входит в сборник, материалистская ориентация которого вполне традиционна. См.: статьи Wohlfforth and Ikenberry, Mastanduno and Wohlforth в World Politics 61 № 1 (January 2009), 58–85.

2 Системы, которые создают для себя государства, могут и вовсе не отражать распределение власти. После 1815 г. европейские великие державы сознательно создавали многополярный мир в таких материальных условиях, которые можно характеризовать как гегемонистские или биполярные — в зависимости от точки зрения и меры каждого, однако они ни в коем случае не многополярные с точки зрения материальных факторов. См. Martha Finnemore. The Purpose of Intervention: Changing Beliefs about the Use of Force. Ithaka. Cornell University Press. 2003.

3 См., в частности: Hedley Bull and Adam Watson. The Expansion of the International Society (Oxford, Clarendon University Press, 1984); Gerrit W. Gong, The Standard of ‘Civilization’ in International Society (Oxford, Clarendon University Press, 1984); Christian Reus-Smit, The Moral Purpose of the State: Culture, Social Identity and Institutional Rationality in International Relations (Princeton, Princeton University Press, 1999); idem. American Power and World Order (Cambridge Polity Press, 2004); Robert H. Jackson, The Global Covenant: The Human Conduct in a World of State (New York, Oxford University Press, 2000); Stephen D. Krasner, Sovereignty: Organized Hipocrisy (Princeton, Princeton University Press, 1999); John G. Ruggie, Territoriality and Beyond: Problematizing Modernity in International Relations in (International Organization 46 (Winter 1993), 139–174; Mlada Bukovansky. Legitimacy and Power: The American and French Revolutions in International Political Culture (Princeton, Princeton University Press, 2002).

4 Такой же вывод сделан на другом теоретическом основании, исходя из других причин. См.: Joseph Nye Jr. The Paradox of American Power: Why World’ Only Superpower Can’t Go It Alone (London. Oxford University Press).

5 Более подробный анализ природы власти в международной политике см.: Michael Barnett and Raymond Duvall, Power in International Politics, International Organization 59 (January 2005) 39–75: eiusde, Power in Global Governance. New York: Cambridge University Press, 2005.

6 John Ikenberry, After Victory: Institutions, Strategic Restraint and the Rebuilding of Order after Major Wars. Princeton: Phinceton University Press, 2001, esp. chap. 3.

7 Max Weber. Economy and Society, ed. Guenther Roth and Claus Wittich. Berkeley, University of California Press, 1976, chap. 3, esp. 212–215.

8 Michael Barnett and Martha Finnemore, Rules for the World: International Organizations in Global Politics (Ithaca, N.Y., Cоrnell University Press, 2004); Darree G. Hawkins, David A. Lake.

9 Nielsen and Michael J. Tiemey, eds., Delegation and Agency in International Organizations (New York, Cambridge University Press, 2006); Ian Hurd, After Anarchy: Legitimacy and Power at the United Nations (Princeton. Princeton University Press, 2007); idem. Legitimacy and Authority in International Politics. International Organization 53 (April 1999), 379–408.

1^0 Ibid.: Reus-Smit (fn. 3 1999) and Thomas M. Franck, The Power of Legitimacy among Nations. New York: Oxford University Press, 1990.

1^1 Ian Hurd, The Strategic Use of Liberal Internationalism: Lybia and the UN Sanctions, 1992–2003 (International Organization 59 (July 2005)), 495–526; Bruce W. Jentleson and Christofer A. Whytock, “Who ‘Won’ Lybia? The Force-Diplomacy Debate and Its Implications for Theory and Policy”, International Security 30 (Winter 2005). О взаимном переплетении проблем легитимности и эффективности в процессе планирования политики более подробно см.: Eric Voeten, Political Origins of Legitimacy of the UN Security Council, International Organization 59 (July 2005); Martha Finnemore, Fight about Rules: The Role of Efficacy and Power in Changing Multilateralism, Review of International Studies 3, supplement S1 (December 2005), 187–206.

1^2 Snyder, Shapiro, Bloch-Elkon, World Politics.

1^3 Ronald Krebs and Patrick T. Jackson, Twisting Arms/Twisting Tongues, European Journal of International Relations 13 (March 2007). 35–66; Krebs and Jennifer Lobasz. Fixing the Meaning of 9/11: Hegemony, Coercion and the Road to War in Iraq, Security Studies 16 (July 2007), 409–510.

1^4 Отметим, что социальные связи, как и риторика, могут иметь принудительный характер. Нематериальные формы социального принуждения обращены к чувствам стыда, страха, вины; эти социальные факторы высмеивают, но и взывают к чувства долга и чести.

1^5 Макиавелли прекрасно понимал, сколь трудно следовать его предписаниям. Поэтому к его своду инструкций обращались государи.

1^6 John G. Ruggie, International Regimes, Transactions and Change: Embedded Liberalism in the Postwar Economic Order в: Stehhen D. Krasner, ed., International Regimes (Ithaka, N.Y., Cornell University Press, 1983), 195–231; Harold James, International Monetary Cooperation since Bretton Woods (New York, Oxford University Press, 1966).

1^7 По этому вопросу см. статью Снайдера, Шапиро и Блох-Элкона. Об эффекте бумеранга см.: Jack Snyder, Myths of Empire: Domestic Politics and International Ambition (Ithaka, N.Y.: Cornell University Press, 1991). Цитируемая терминология взята из: Snyder, 1991. Отметим, что, формулируя выводы о политических последствиях идеологического давления и силы убеждения, Снайдер, Шапиро и Блох-Элкон исходят из материалистской ориентации данного проекта.

1^8 James C. Scott, Weapons of the Weak: Everyday Forms of Peasant Resistance (New Haven, Yale University Press, 1985). См. также по вопросу о делегитимации: Stephen Walt, Taming American Power: The Global Response to US Primacy (New York: Norton, 2005).

1^9 Министерство обороны США с 1998 г. потратило сотни миллионов долларов и запросило другие сотни миллионов на развитие и закупку альтернативных систем минного оружия (включая Spider and Intelligent Munitions Systems). См.: Department of the Army. Descriptive Summaries of Statistics: Research, Development, Test and Evaluation; Army Appropriations, Budget Activities 4 and 5 (Washington, D.C., Department of the Army, 2008). о законе 2004 г. см.: US Department of State. US Landmine Policy: http://www.state.gov/t/wra/c11735.htm. По поводу утверждений США будто превзойдены оттавские стандарты см.: US Department of State” US Bans Undelectable Landmines, January 3, 2005: http://www. state.gov/r/pa/prs/ps/2005/40193htm.

2^0 Margaret Kekk and Kathryn Sikkink, Activists Beyond Borders (Ithaka, N.Y.: Cornell University Press, 1998); Thomas Risse, Stephen Ropp and Kathryn Sikkink, eds., The Power of Human Rights: International Norms and Domestic Change (New York: Cambridge University Press, 1999); Thomas Risse-Kappen, ed., Bringing Transnational Relations Back In: Non-State Actors, Domestic Structures and International Institutions (New York: Cambridge University Press, 1995); Paul Wapner, Politics Beyond the State: Environmental Activism and World Civic Politics, World Politics 47 (April 1995), 311–340; Richard Price, Reversing the Gunsights: Transnational Civic Society Targets Landmines, International Organization 52 (Summer 1998) 613–644; Sanjeev Khagram, Dams and Development: Transnational Struggles for Water and Power (Ithaka, N.Y.: Cornell University Press, 2004); James Riker and Kathryn Sikkink. eds., Restructuring World Politics: Transnational Social Movements, Networks and Norms (Minneapolis: University of Minnesota Press, 2002).

2^1 См., например, заявление премьер-министра Франции Юбера Ведрина и президента Жака Ширака в: Craig R. Whitney, France Presses for a Power Independent of the US, New York Times, November 7, 1999. A9.

2^2 Выражаю благодарность Стиву Уолту за то, что он привлек мое внимание к данному аспекту проблемы «презрения».

2^3 Ikenberry (fn. 6) и Barnett and Finnrmore (fn. 6) chap. 2. Причины и последствия нынешнего увлечения рационально-юридическими факторами находятся в центре внимания многих социологов. См., например, работы Макса Вебера, Майкла Манна, Иммануэля Валлерстейна и Джона Мейера.

2^4 Weber (fn. 7), 212–215.

2^5 Barnett and Finnemore (fn. 8), 5.

2^6 См., например: Bush Ditches Steel Import Duties, BBC News, December, 4, 2003 и Steel Tariff Spark International Trade Battle, Newshour, November, 17, 2003.

2^7 В работе Краснера об «институциональном запоздании» в International Regimes своевременно и в ясной форме поставлена данная проблема. См.: Stephen Krasner, Regimes and the Limits of Realism: Regimes as Autonomous Variables, Krasner (fn. 16).

2^8 Sidney Dell. On Being Grandmotherly: The Evolution of IMF Conditionality. Essays in International Finance, 144 (Princeton International Finance Section. Department of Economics, Princeton University, 1981); Harold James, From Grandmotherliness to Governance: The Evolution of IMF Conditionality (Finance and Development 35 (December 1998)).

2^9 Chuck Call and Michael Barnett, Looking for a Few Good Cops: Peacekeeping, Peacebuilding and CIVPOL. International Peacekeeping 6 (Winter 1999), 43–68.

3^0 Судя по результатам опросов общественного мнения в январе 2003 г., 67% опрошенных американцев (против 29%) считали, что «необходимо получить одобрение вторжения в Ирак со стороны ООН более чем двумя третями голосов». в июне–июле 2003 г. каждые семь из десяти респондентов в США считали, что США должны бы проводить операции в Ираке под эгидой ООН, причем, если другие страны хотели бы послать туда войска, решения об этом следовало бы принимать совместно.

3^1 Исследование механизмов, способствующих развитию международных организаций по экспоненте под воздействием их широкого мандата, см.: Barnett and Finnemore (fn8).

3^2 Различные версии подобных утверждений изобилуют в реалистских трудах начиная с Фукидида. Их обзор см.: Steven Forde, Classical Realism; Jack Donelly. Twentieth Century Realism; in Terry Nardin and David Mapel eds., Traditions of International Ethics (New York: Cambridge University Press, 1992), 62–84, 85–111.

3^3 Mlada Bukovansky, Yes, Minister: The Politics of Hipocrisy in the WTO (Paper presented in the International Studies Association Annual Convention, San Diego, Calif., March 22–25, 2006).

3^4 См., например: Olliver Williamson, Credible Commitments: Using Hostages to Support Exchange, American Economic Review 73 (September, 1983); idem, The Economic Institutions of Capitalism: Firms, Markets and elations Contracting (New York: Free Press, 1985); Diego Gambetta ed., Trust: Making and Breaking Cooperative Relations (Oxford: Basil Blackwell, 1988); Olliver Williamson, Calculative, Trust and Economic Organization, Journal of Law and Economics 36 (April 1993). Экономическая литература в сфере МО обильна, см., например: Brett Ashley Leeds. Domestic Political Institutions, Credible Commitments and International Cooperation, American Journal of Political Science 43 (October 1999). 979–1002; James D. Fearon. Rationalist Explanations for War, International Organization 49 (Summer, 1999), 379–414: Lisa Martin, Democratic Commitments: Legislatures and International Cooperation (Princeton, Princeton University Press, 2000); Beth Simmons, International Law and State Behavior: Commitment and Compliance in International Monetary Affairs, American Political Science Review 94 (December, 2000), 819–835; Jon Pevehouse, Democratization, Credible Commitments fnd International Organizations в: Daniel Drezner, ed., Locating the Proper Authorities (Ann Arbor: University of Michigan Press, 2002), 25–48.

3^5 Искренность — не самый сильный антидот. Индивидуальная искренность не решает проблемы самообмана, не уменьшает убедительности рациональных доводов в пользу лицемерия. Лицемеры знают, что их действия порочны, однако избавляются от дискомфорта, изменяя тип рассуждений, оставляя неизменным поведение. См.: Judith Shklar, Ordinary Vices (Cambridge, Harvard University Press, 1984), 58. Практика переформулирования целей и ценностей как минимум столь же распространена и среди коллективных идентичностей, таких как государства. См.: Nils Brunsson, The Organization of Hipocrisy: Talk, Decisions and Actions in Organizations, trans. Nancy Adler (New York: Wiley, 1989); Catherine Weaver, Hipocrisy Trap: The Rhetoric, Reality and Reform of the World Bank (Princeton, Princeton University Press, 2008).

3^6 Suzanne Dovi составила более подробный список критериев того, что она называет «политическим лицемерием». См.: Making the World Safe for Hipocrisy? Polity 34 (Autumn, 2001), 16.

3^7 United Nations, Report on Humanitarian Needs in Iraq in the Immediate Post-Crisis Environment by the Mission to the Area Led by the Under Secretary General for Administration and Management. 10–17 March 1991. Этот документ известен также как доклад Марти Ахтисаари.

3^8 Middle East UN Official Blasts Iraq Sanctions. BBC News, September 30, 1998.

3^9 Marc Lynch, Lie to Me: Sanctions on Iraq, Moral Argument and the International Politics of Hipocrisy в: Richard Price, Moral Limit and Possibility (New York: Cambridge University Press, 2008); Sarah Graham-Brown, Sanctioning Saddam, The Politics of Intervention in Iraq (London: IB, Tauris, 1999).

4^0 Madeleine Albright, NATO: Preparing for the Washington Summit. US Department of State Dispatch (December 1998).

4^1 «Как мы убедились во время косовского конфликта… организаторы этнических чисток и массовых убийств не найдут себе убежища в ООН, Устав ООН не будет для них источником душевного комфорта». См.: William J. Clinton, United Nations Day. 1999. Proclamation by the President of the United States, October 24, 1999.

4^2 Dovi (fn36).

4^3 Human Rights Watch, Civilian Deaths in the NATO Air Campaign, February 7, 2000.

4^4 Dovi (fn36).

4^5 По поводу продвижения демократии в качестве довода за войну в Ираке см. радиообращение президента Дж. Буша 1 марта 2003 г.

4^6 См., например: Condoleeza Rice, Remarks at the American University in Cairo, June 220, 2005.

4^7 Steven Erlanger, US Spent $1,9 Million to Aid Fatah in Palestinian Elections, New York Times, January 23, 2006, A11.

4^8 Paul Morro, US Foreign Aid to Palestinians, Congressional Research Service, October 9, 2007; см. также: Overview of EU Relations with the Palestinians, European Commission Technical Assistance Office for the West Bank and the Gaza Strip.

4^9 «Нас не удивит, если наше послание будет отвергнуто, в соответствии с курсом администрации на отказ от ведения дел с “террористами”, — несмотря на то что мы вступили в демократический процесс и в течение более чем двух лет соблюдали перемирие, объявленное нами в одностороннем порядке. Но как отреагирует арабский и исламский мир на это американское лицемерие?» См. открытое письмо старшего политического советника администрации Палестинской автономии Кондолизе Райс, Ahmad Yousef, Letter to Condoleeza Rice. December 2007.

5^0 См., например, комментарии министра иностранных дел Италии Массимо д’Алемы, который признал противоречивость политики ЕС, напомнив, что (глава Палестинской автономии) Махмуд Аббас вполне обоснованно высказывал опасения насчет результата выборов. Итальянский министр также выражал обеспокоенность в связи с «определенным демократическим фундаментализмом», в рамках которого выборы равны демократии, без учета контекста; DDC Monitoring Europe. May, 22, 2006.

5^1 См., например, редакционную статью «Нью-Йорк таймс» от 15 февраля 2006 г., в которой признается, что США «никоим образом не могут дать политический “зеленый свет” финансовой помощи такому правительству». Однако вместе с тем статья осуждает политику администрации, заключающуюся, по мнению авторов, в «преднамеренной дестабилизации». «Не говоря уже о лицемерии такого курса со стороны двух государств, которые громче всех кричали о том, как нам нужна демократия в арабских странах, следует рассмотреть, какое влияние подобная политика может оказать на палестинцев». Газета также призвала проводить менее провокационную политику в регионе. См.: The Right Way to Pressure Hamas, February 18, 2006.

5^2 У Shklar (fn35) есть хорошая работа о лицемерии и «антилицемерии» (chap. 2).

5^3 Выражаю благодарность Амиру Степаку (Amir Stepak), который обратил мое внимание на данное обстоятельство.

5^4 Nils Brunsson (fn35) и Krasner (fn3). Следует отметить, что лицемерие организаций кое-чем отличается от лицемерия индивидуумов. Более подробно см.: Michael Lipson, Peacekeaping: Organized Hipocrisy? European Journal of International Relations 13 (March 2007), 5–34.

5^5 Bukovansky (fn33).

Феликс Беренскёттер********

Новый взгляд вперед: конструктивисты как  исследователи будущего********

В настоящей статье выдвигается тезис о том, что конструктивистам, приверженным принципу рефлексивности, следует обратиться к исследованию будущего. Ни традиционный, ни критический подход не уделяют достаточного внимания проблеме неопределенности будущего в процессе формирования идентичности; как следствие, за рамками исследования остается влияние неопределенности на поведение субъекта. в связи с этим предпринимается попытка вернуть конструктивистское исследование на фундамент темпоральной онтологии, взяв за основу постулат о том, что при столкновении с контингентностью люди стремятся формировать осмысленные концепции будущего. Рассматривается то, как утопии и/или дистопии, обозначая определенный спектр бытийных возможностей, создают для акторов ориентиры. При этом проводится различие между «надежными» и «креативными» концепциями, с тем чтобы подчеркнуть два различных способа проявления таких возможностей. Автор призывает конструктивистов придерживаться более внимательного подхода к выделению концепций, которые стимулируют и детерминируют деятельность креативных агентов в процессе реализации.

«Пора… вернуться к тому, что у нас получается
лучше всего: займемся будущим»1.

Исследование международной политики всегда было тем или иным образом связано с будущим. о том, что теория международных отношений (МО) изначально была ориентирована на будущее, написано в любом учебнике. Имея целью понять причины войны и не допустить ее повторения, исследователи МО стремились определить необходимые условия мира, с тем чтобы политики могли создать и поддерживать эти условия. с тех пор круг исследуемых вопросов стал шире, однако ученые продолжают разрабатывать различные сценарии и давать рекомендации о том, какие пути развития оптимальны, а каких следует избегать. Некоторые из них предлагают конкретные образы надлежащего порядка вещей, другие — придерживаются принципов безоценочного анализа и ограничиваются составлением прогнозов, считая, что на основании обоснованных предпосылок, непротиворечивых теорий и строгих методик исследования возможно выявить исторические закономерности, которые могут быть спроецированы в будущее. Однако факты постоянно напоминают нам о том, что достоверно знать предстоящие события невозможно. «Неожиданный» конец холодной войны не только повсеместно поколебал веру исследователей МО в прогностический потенциал разработанных теорий, но и открыл дорогу для конструктивистских подходов. Вдохновленные постмодернистским Zeitgeist и его антифундаменталистской позицией, они утверждали, что будущее не так жестко предопределено, как предполагают доминирующие интерпретации (главным образом реалистического толка). у этого взгляда есть эпистемологические и нормативные предпосылки. Во-первых, конструктивисты заявляют, что реальность является продуктом столь сложной системы социальных взаимодействий, что ее нельзя уместить в рамки жестких научных моделей и что историческую динамику невозможно просто «считать» с мира. Во-вторых, они отмечают, что ученые не являются отстраненными наблюдателями: они участвуют в процессе порождения знания и сами создают те исторические закономерности, которые затем проецируются в будущее. Конструктивистов беспокоит тот факт, что, помещая свое знание в пространство общественного обсуждения, ученые становятся соучастниками политической игры. Поэтому конструктивизм относится к концептуальному освоению будущего с осторожностью^2.

Данная позиция имеет свои преимущества, однако она также содержит в себе парадокс. Базируясь на осознании того, что будущее играет в сфере политики центральную роль, она в то же время отстраняется от анализа и понимания этой роли. Конструктивисты отказываются взять на вооружение хорошо усвоенное реалистами понимание того, что неопределенность является одним из ключевых аспектов человеческого бытия. В результате они обходят стороной вытекающий отсюда вопрос о том, как политические акторы решают проблему этой неопределенности — как они пытаются осваивать будущее (создавать видимость того, что оно им известно) и как это влияет на их поведение. Это крайне прискорбное упущение, поскольку конструктивизм обладает всем необходимым инструментарием для рассмотрения данного вопроса. в настоящей статье будут предприняты две попытки обоснования этого тезиса. Во-первых, мы постараемся напомнить о том, что именно конструктивистский подход наилучшим образом приспособлен к пониманию причин, по которым неопределенность побуждает людей строить концепции будущего. Мы обращаем внимание на то, что приверженность конструктивистов принципу рефлексивности и их внимание к процессу формирования идентичности являются продуктивными отправными точками для изучения того, какова функция концепций будущего в попытках человека обрести чувство «я» во времени. Во-вторых, мы выдвигаем утверждение о том, что назначение таких концепций, будь то в форме утопий или дистопий, заключается в наделении будущего определенным смыслом и в создании карты возможностей бытия в мире. Предлагается типология, в которой разделяются концепции «надежного» и «креативного» характера, что, как мы надеемся, сделает возможным более детальный и систематический анализ механизма влияния концепций будущего на человеческую деятельность и поможет нам лучше понять взаимосвязь между концепцией актора и его поведением.

Учитывая поставленные задачи, настоящую статью возможно рассматривать в рамках недавно возникшей в гуманитарных науках тенденции возвращения к анализу значения утопий в жизни общества (Ruesen, Fehr и Rieger, 2005; Jameson, 2007; Claeys, 2010a; Coverly, 2010; Gordin, Tilley и Prakash, 2010). За последние десять лет в сфере МО появились ценные исследования на тему концепций времени в мировой политике (Hutchings, 2008), прозвучали призывы возродить нормативный потенциал утопического мышления (Booth, 1991; Crawford, 2003; Brincat, 2009), был издан ряд эмпирико-аналитических работ о влиянии концепций и сценариев будущего на формирование политики (Boyle, 2004; Neumann и Overland, 2004; Callahan, 2008; Houghton, 2009). Настоящая статья призвана дополнить данный ряд исследований за счет систематического, глубокого теоретического анализа вопроса о причинах значимости концепций будущего и механизме их действия с учетом факторов человеческой мотивации и процесса формирования идентичности. Целью данного анализа является раскрытие более широкого тезиса о том, что конструктивисты могут и должны быть исследователями будущего, что они призваны углубить наше понимание того, как и почему футуристические концепции мотивируют акторов к реализации или предотвращению тех или иных бытийных возможностей. Таким образом, настоящая работа направлена не только на исследование политики будущего, но и на развитие теории конструктивизма.

Статья имеет следующую структуру. В первом разделе выдвигается тезис о том, что ни традиционный, ни критический конструктивизм до настоящего времени не предпринимали существенных шагов в направлении анализа будущего. Второй раздел посвящен рассмотрению проблемы контингентности через призму философии Хайдеггера с целью обоснования постулата о том, что одной из ключевых потребностей человека является обретение контроля над чувством тревоги и наделение будущего тем или иным смыслом. На основании полученных выводов в третьем разделе предлагается типология концепций будущего с разделением по критерию надежности/креативности. В заключение приводится ряд мыслей о влиянии концепций будущего на деятельность человека.

Конструктивизм и пропавшее будущее

Конструктивизм — собирательный термин для обозначения исследований, направленных на анализ того, как мы «конструируем миры, известные нам, в мире, который нам неизвестен» (Onuf, 1989: 38). Естественно было бы ожидать, что исследователи, разделяющие такой подход, достигнут успехов в анализе того, как человек реагирует на неопределенность будущего. Действительно, из всех вещей в «мире» именно о будущем нам поистине ничего не известно; это по видимости банальное открытие также занимает центральное место в построениях реалистов на тему опасности анархии, против которых (в большинстве своем) возражают конструктивисты. Однако серьезный анализ будущего, а конкретнее — политического процесса конструирования и стремления к реализации футуристических образов мира, по настоящее время в рамках конструктивизма предпринят так и не был.

Невнимание к будущему еще более удивительно в свете того, что одной из основ конструктивистского подхода является приверженность принципу рефлексивности (Guzzini, 2000; Adler, 2002: 95). При ближайшем рассмотрении можно увидеть, что эта приверженность реализуется в двух аспектах. Первый аспект — повышенное внимание к рефлексивности объекта или, скорее, предмета исследования, вследствие чего анализ сосредоточивается на процессе формирования идентичности, или того, что Холл (Hall, 1999) называет «волей к проявлению идентичности». В этом аспекте выявляется способность человека, совершив акт саморефлексии, задать вопрос о том, каким образом он обретает чувство «я» на личном и коллективном уровне и как это отражается на его поведении. Именно стремление понять этот процесс определяет центральное место, которое занимает в конструктивистской парадигме анализ формирования идентичности и ее влияния на международную политику^3. Второй аспект — приверженность принципу рефлексивности со стороны исследователя: акцентируется тот факт, что ученые не являются отстраненными наблюдателями, регистрирующими объективные факты, они активно участвуют в процессе порождения знания, а следовательно, в процессе формирования того, что мы воспринимаем как реальность. Исследователь признает за собой долг осознавать свою идеологическую ориентированность и свое место в сфере производства знания — как из этических соображений, так и ввиду сложности задачи: интерпретировать мир, который является продуктом интерпретации. Таким образом, согласно этому принципу, исследование должно вестись с позиций двойной герменевтики (Guzzini, 2000: 150).

Соотношение названных аспектов в работах конструктивистов варьируется, соответственно, будущее играет в их построениях различную роль. Для примера вспомним основные линии аргументации традиционного и критического направления конструктивизма^4. Упрощая, можно сказать, что традиционный конструктивизм придает большее значение первому аспекту рефлексивности, в то время как те, кто тяготеет к критической ветви, акцентируют второй. Оба направления восстают против реалистической позиции, согласно которой единственный установленный факт в отношении будущего — это неизбежность войн, однако их собственный взгляд на этот вопрос разнится: традиционалисты преимущественно указывают на возможность (создания) мирного будущего, критики же подчеркивают радикальную широту спектра возможностей. Вместе с тем, как будет показано ниже, обе стороны обходят вопрос о том, какую роль играет будущее в процессе формирования идентичности и как оно влияет на человеческое поведение.

Традиционные пути

Традиционный («умеренный») конструктивизм стремится найти точку соприкосновения с позитивистами путем создания «моста» (Adler, 1997) или «via media» (Wendt, 1999) между позициями рефлексивизма и рационализма (см. также: Hopf, 1998; Pouliot, 2007). Его основной целью является исследование влияния проблем идентичности на поведение. к сожалению, концептуализация этого процесса остается на достаточно низком уровне. Идентичность зачастую становится лишь словом в цепи логических построений, что не дает существенного понимания того, чем является идентичность, как она формируется и тем более — как она становится источником действий (Brubaker и Cooper, 2000)5. Вместо этого предметом исследования часто становится культура, в особенности нормы как маркеры (не)подобающего поведения, содержащиеся в повседневных практиках, официально или неофициально закрепленных институтами, существующими на национальном или международном уровне. На основе выводов исторического и социологического институционализма делается утверждение о том, что за счет постоянного взаимодействия участники социализируются в своей социокультурной среде, интернализируя норму (нормы), воплощенные в общих институтах, и делая их частью своей идентичности (Finnemore и Sikkink, 1998; Risse, 2005). Это утверждение частично пересекается с утверждением о том, что идентичность конструируется интерсубъективно — в социальном взаимодействии со значимыми другими, будь то враги, соперники или друзья (Wendt, 1999; Neumann, 1999; Mitzen, 2006; Bially Mattern, 2005; Berenskoetter, 2007).

Опираясь на допущение, согласно которому акторы стремятся поддерживать определенные закрепленные в идентичности социоисторические структуры, сторонники традиционного конструктивизма делают достаточно уверенные утверждения в отношении будущего. Они заявляют, что государства продолжат действовать согласно определенным нормам, следовать определенным практикам, участвовать в деятельности определенных институтов, в союзе с определенными «другими» или против них, если эти объекты имеют некое выраженное значение для их идентичности. За этим естественным образом следуют построения, подчеркивающие непрерывность и даже прогрессивное развитие в смысле укрепления определенной идентичности. Однако рассмотрение того, как конкретные социоисторические структуры формируют будущее МО, значительно отличается от исследования места будущего в процессе формирования идентичности. о недостаточном внимании к последнему говорили такие представители реализма, как Уолт и Коуплэнд (Stephen Walt, 1998; Dale Copeland, 2000), критиковавшие логику аргументации традиционного конструктивизма за недостаточно серьезное восприятие будущего. Как отмечает Коуплэнд, по версии таких теоретиков, как Вендт, «акторы видят будущее исключительно через мощный фильтр прошлой социализации», т.е. своего прошлого взаимодействия с другими. Тем самым конструктивисты не учитывают, что неуверенность в будущем является одним из условий человеческого существования, и потому «затрудняются в анализе того, как… лидеры решают тяжелую проблему неопределенности» (Copeland, 2000: 206–210).

Несомненно, традиционный конструктивизм косвенно отвечает на вопрос о том, как человек преодолевает неопределенность. Ссылаясь на исследования социальной психологии, конструктивисты утверждают, что человеческая личность и человеческий коллектив стремятся обеспечить когнитивную стабильность и непротиворечивость среды своего существования (Hopf, 2002; Mitzen, 2006). Однако, как указывалось выше и о чем свидетельствует часто используемое словосочетание «социальный конструктивизм», — при уточнении способов достижения этой стабильности исследователи склонны указывать на исторически сложившиеся структуры, включенные в систему социальных отношений. Тем самым конструктивисты продолжают весьма распространенную в сфере МО тенденцию смешения двух понятий — невозможность знать, что в настоящий момент думают другие (социальная контингентность), и невозможность знать будущее (темпоральная контингентность). Оба вида неопределенности легли в основу известных рассуждений Джона Херца о дилемме безопасности, а также множества последующих споров в области МО (Herz, 1951; Booth и Wheeler, 2008). Их склонность сводить неопределенность будущего к невозможности знать намерения других, а соответственно, к вопросу (не)доверия была перенята конструктивистами. Даже авторы, признающие, что идентичность конструируется в условиях неопределенности будущего, быстро переходят к тому, что «я» ищет комфорта в социальных условиях, подчеркивая стабилизирующий эффект норм и привычек в рамках социальных отношений (McSweeney, 1999; Steele, 2005; Mitzen, 2006). Как и в теориях Хааса, Бурдье или Гидденса, к которым обращаются многие представители традиционного направления, в их работах обнаруживается слабое понимание агентности на «низком уровне рефлексивности» (Emirbayer и Mische, 1998: 983). Приписываемая акторам рефлексивность определена преимущественно в социальной плоскости; предметом ее внимания становится степень совпадения внешних норм с национальными. Вопрос же о том, как агенты рефлексируют в отношении темпоральной контингентности, а конкретно — какую роль играет для них будущее на пути к проявлению чувства «я», остается без рассмотрения^6. Работы же, указывающие на то, что основа идентичности лежит в историческом опыте, памяти и «уроках прошлого», вместе с этим игнорируют влияние мыслей о будущем^7. Подытоживая вышесказанное, мы наблюдаем, что в исследованиях традиционного направления принцип рефлексивности в наибольшей степени проявляется в социальном, а не темпоральном аспекте, а в работах, признающих темпоральную рефлексивность, внимание исследователей сосредоточено исключительно на прошлом, но не на будущем.

Критическая точка зрения

Исследователи, работающие в русле критического («радикального») конструктивизма, уделяют будущему мало внимания по другим причинам. Данный подход, проявляя интерес ко второму из вышеуказанных аспектов рефлексивности, остается верным постмодернистскому акценту на контингентности. Он реализует критическую программу — разоблачение, сопротивление и эмансипация — за счет деконструкции метанарративов. Сторонники этого направления стремятся раскрыть и пронзить «ядро власти-знания» (Фуко) «господствующей тенденции», направляя свою критику также против конструктивистских работ, которые не полностью проблематизируют политическое конструирование идентичностей (Zehfuss, 2002). Как показывает частое использование термина «постструктурализм» в описании ими своих работ, эти исследователи критически относятся к традиционному акценту на стабильных идентичностях, конституируемых социальными структурами. Напротив, они подчеркивают, что формируемые в социуме представления о том, что является «нормальным», крайне податливы и это качество используется, в частности, внешнеполитическими деятелями, для овеществления определенных коллективных идентичностей и обоснования определенных практик (Weber, 1995; Campbell, 1998; Weldes и др., 1996). Выявляя механизмы манипулирования субъективностью, эти исследователи выдвигают тезис о том, что мы можем быть чем-то большим или отличным от того, что нам предписывает порядок вещей. Тем самым критический подход оспаривает позицию, согласно которой будущее является лишь продолжением настоящего, и подчеркивает, что будущее представляет собой открытое и оспоримое, а следовательно, политическое пространство.

Несмотря на то что это демонстрирует определенное значение будущего для критической ветви, изучение концепций будущего как центрального элемента политики идентичности, как правило, не предпринимается. Испытывая сильное влияние генеалогического подхода Фуко, для разоблачения идеологического искажения структур доминирующего знания авторы в большинстве случаев обращаются к истории как к эпистемологическому ландшафту, являющемуся причиной текущего порядка «вещей». Частично это может объясняться широко распространенным мнением о том, что идентичности являются продуктом прошлого. Однако у постструктуралистов существует более глубокая нормативная и методологическая причина для обращения к прошлому. В феминистских и постколониальных исследованиях часто звучит критика в отношении традиционных представлений о том, кто понимается и может пониматься под местоимением «мы», высвечиваются в качестве примеров забытые или маргинализованные (эпизоды) истории. Эта техника, состоящая в вынесении на первый план разнообразия опыта и альтернативных траекторий, позволяет критиковать абстрактные и по видимости фиксированные/универсальные способы бытия, одновременно подчеркивая контингентность и возможность радикальных перемен. Однако будущее не содержит в себе запись прожитого опыта, которую возможно было бы считать и которая могла бы говорить сама за себя, следовательно, исследователи должны заполнять пустоты при помощи своих собственных «голосов» (и, возможно, воображения). в связи с этим возникает не только методологическая, но и нормативная проблема. Подобная вовлеченность исследователя может вступить в противоречие со вторым аспектом рефлексивности: появляется риск, что он начнет отстаивать тот или иной вариант будущего, что приведет к той самой замкнутости, против которой выступает критический конструктивизм. Другая опасность — заявление прав на высшую истину, ловушка Просвещения. Стремясь этого избежать, постструктуралисты не решаются утверждать чего-либо сверх неопределенности будущего и считают нужным подчеркивать необходимость признания и принятия «реальности» этой контингентности и человеческой способности мыслить «немыслимое»8. При всем вышесказанном, ряд недавно опубликованных критических работ по (международной) политике «управления рисками» показывает, что эмансипационная позиция все же допускает анализ политики будущего. Их авторы, в русле введенного Ульрихом Беком понятия «общества риска», признают, что темпоральная рефлексивность влияет на социальную жизнь, и анализируют перформативные эффекты визуальных и дискурсивных методов представления будущего, например путем рассмотрения характера интеграции катастрофических сценариев террористических актов в системы управления безопасностью после событий 11 сентября (Aradau и van Munster, 2007; Best, 2008; De Goede, 2008). Эти исследования дают ценную информацию о том, как сценарии будущего расширяют или ограничивают наши возможности. Однако проводимый ими анализ политической активности и поведения, которыми сопровождается «превращение неопределенного будущего в товар» (De Goede, 2008: 164), в своей основе остается критическим и презентистским. Несмотря на то что их подход созвучен ранним работам, в которых проблематизируется конструирование угроз в рамках политики идентичности, конструктивисты данного направления не рассматривают связь между перформативными эффектами сценариев будущего и процессом формирования идентичности. Важнейший вопрос о том, почему такие образы вообще имеют (могут иметь) значение, как правило, остается без внимания. Вместо этого в центре рассмотрения оказывается использование сценариев будущего для легитимизации инструментов власти и социального контроля «здесь и сейчас», т.е. наблюдается все та же тенденция к освещению социального аспекта в ущерб темпоральному, итогом чего становится вывод о том, что сценарии «не имеют отношения к будущему вовсе» (De Goede, 2008: 159).

Новый взгляд в будущее

Для обоснования важности будущего как предмета конструктивистских исследований на данном этапе необходимо более внимательно рассмотреть роль, которую неопределенность будущего играет в формировании идентичности. Не оспаривая значимости прошлого опыта или социальных связей, мы утверждаем, что человеком преимущественно движет стремление наделить будущее (и свое пребывание в этом будущем) смыслом. Несомненно, интерпретация человека как существа, пребывающего во времени, чье чувство самости конструируется в условиях неопределенности, будущего, не является чем-то новым. Понимание того, что неопределенность, или контингентность, будущего является фундаментальной характеристикой человеческого бытия, лежит в основе работ множества философов от Гоббса до Хайдеггера. Если теории Гоббса стали главной отправной точкой для реалистического описания мира, то работы Хайдеггера, как одной из ключевых фигур герменевтической философии, более актуальны в качестве источника конструктивистских концепций. Его крупнейшее феноменологическое исследование временнóго измерения «бытия» идеально подходит для обоснования тезиса о том, что идентичность проявляется через будущее. в частности, имеются в виду два пункта, которые конструктивисты зачастую упоминают вскользь, а именно — что будущее является источником тревоги и что оно обусловливает незавершенность бытия.

В «Бытии и времени» Хайдеггер предлагает концептуализацию бытия как бытия-в-мире, согласно которой чувство «я» разворачивается в мире (с миром), который дан в опыте. При том, что у этого мира также есть социопространственное измерение, Хайдеггер подчеркивает временнóе, напоминая, что основополагающая черта нашего бытия — то, что мы «брошены» в мир и к смерти. Важной чертой экзистенциальной феноменологии Хайдеггера является признание того, что наше чувство «я» формируется под воздействием близости того, что мы не можем испытать, т.е. смерти. Иными словами, несмотря на то, что смерть — непреодолимая возможность бытия, логически невозможно иметь опыт умирания, и это знание неизбежной конечности и одновременная невозможность понять «это» — в значении ухватить как нечто имеющее смысл — оказывает фундаментальное влияние на «бытие» (Heidegger [1927], 1953: 246). Более того, мы не можем локализировать то, что вызывает смерть, поскольку эти силы потенциально присутствуют повсюду и могут в любой момент возникнуть из ниоткуда (Heidegger [1927], 1953: 186). Таким образом, Хайдеггер утверждает, что мы должны познать онтологическую структуру бытия-в-мире не через страх, а через заботу, или тревогу [Sorge] (Heidegger [1927], 1953: 191ff). Именно эта тревога, вырастающая из непознаваемости будущего, является основным расположением, или настроением [Befindlichkeit] человеческого бытия. Как отмечает Луиза Одиссеос, это оставляет открытым вопрос о влиянии тревоги на социальные взаимоотношения и тем самым создает ценное противопоставление гоббсовской посылке, согласно которой неопределенность неизбежно ведет к возникновению страха перед другими (Odysseos, 2007).

Обращаясь к временнóму измерению, Хайдеггер также поясняет, что «бытие» динамично и потому более адекватно описывается онтологией становления, или перехода к бытию. Это понимание основывается на простом факте: до тех пор, пока «я» не мертво, существует нечто, чем оно еще не является, и потому «бытие» всегда остается незавершенным. Иными словами, центральной характеристикой данной конфигурации бытия является «постоянная незавершенность» (Heidegger [1927], 1953: 233, 236, 242f). Эта незавершенность придает «я» эволюционный характер, в котором чувство «я» не может стать чем-то фиксированным; напротив, подчеркивается, что становление является движением вперед и что формирование чувства «я» в значительной степени ориентировано на будущее. В сочетании с положением о том, что тревога возникает из непознаваемости будущего, ориентированность навстречу будущему и желание понять его или придать ему смысл делает будущее наиболее значимым параметром бытия/становления (Heidegger [1927], 1953: § 65, 327ff). Ориентированное на будущее «я» конституируется через свое понимание того, что (или чем) оно имеет способность-быть; присутствие не есть нечто наличное [ein Vorhandenes], но «первично могущее-бытие [Möglichsein]. Присутствие есть всегда то, что оно умеет быть и как оно есть своя возможность [wie ist seine Möglichkeit ist]». Что важно, эта возможность не является неопределенной или «пустой, логической возможностью»; она отличается от контингентности в том смысле, что не подразумевает ожидания, что произойдет то или это произвольное событие (Heidegger [1927], 1953: 143). Скорее, могущее-бытие, о котором говорит Хайдеггер, есть бытие, которое поняло, что оно может избрать один или другой путь становления, и таким образом делает будущее «я» в некотором смысле «познаваемым».

Понимание этой возможности бытия принимает форму того, что Хайдеггер называет Entwurf («набросок»), которое очерчивает «простор [Spielraum]» того, чем «я» может стать. Для Хайдеггера Entwurf не является тщательно продуманным планом, которому следует «я»; это не фиксированное конечное состояние бытия, что отражается в различных способах перевода этого термина: набросок, схема, очертание, проект, предварительный чертеж. Соответствуя эволюционной онтологии постоянной незавершенности, Entwurf является чем-то, что «я» непрерывно утверждает и навстречу чему разворачивается, что отражается в понятии об entwerfende (набрасывающем) «я». Entwurf очерчивает не одно будущее, он позволяет предусматривать различные пункты, по направлению к которым «я» может разворачиваться, и формирует вокруг них горизонт ожиданий. Признание возможностей будущего значит не только то, что будущее понимается как «открытое» (хотя и не с «открытым финалом»); будущее становится неким пространством, дающим собственный источник энергии. Притом что опыт прошлого выступает в качестве важной основы для конструирования смысла, Entwurf придает будущему «фактор притяжения», предоставляя «я» возможность двигаться дальше, или вперед, по определенному курсу. Он задает не только ориентацию, но и то, что Хайдеггер называет Entschlossenheit, — решимость и твердое намерение реализовать представленную возможность бытия, которой он тем самым становится. Можно утверждать, что, понимая свои возможности и продвигаясь к их реализации, «я» уже является ими (Heidegger [1927], 1953: 145). Как отмечает Джефф Малпас при рассмотрении топологии Хайдеггера, бытие «всегда “в пути”… но там, куда оно движется, уже находится его начало» (Malpas, 2006: 17).

Конструктивисты еще не пытались полноценно рассмотреть идею о том, что, сталкиваясь с неопределенностью, человек пытается придать будущему смысл путем представления возможных миров (и себя в них). При том, что постструктуралисты вслед за Хайдеггером делают акцент на неопределенности бытия, они не принимают в расчет фундаментальное понимание, на котором покоится его рассуждение об испытываемом человеком соблазне Verfallen (падения), — понимания, что люди стремятся сократить контингентность, а не принять ее. Они пытаются создать структуры, которые Гидденс называет «механизмами контроля тревожности» (Giddens, 1984: 50, 1991). Назначение этих механизмов заключается в создании иллюзии того, что «я» является частью чего-то большего, более осмысленного, чем его единичное существование, чего-то, что трансцендентно смерти. Как отмечалось выше, чаще всего рассматриваемые конструктивистами механизмы — нормы, дискурсы и образы «других», закрепленные в институтах и/или повседневных практиках, — видятся ими как разворачивающиеся преимущественно в социальной плоскости. Иначе говоря, они не вызывают к жизни Gestalt будущего, они не связаны с Entwurf возможных вариантов будущего, который давал бы временну2ю ориентацию и осмысленное направление. Для этого нам необходимо обратиться к литературе, посвященной утопиям или концепциям будущего в целом.

Возврат к утопиям

Итак, мы утверждаем, что наши действия обусловлены тем, кем мы хотим быть и чего мы хотим достичь. Теперь мы предположим, что утопии выполняют функцию Entwurf, очерчивая контуры того «хорошего места», к достижению которого может быть направлена человеческая деятельность. Иными словами, концепции, представляющие «я» в воображаемом будущем устройстве вещей, выступают в качестве механизмов контроля тревожности и даже могут представлять собой важнейший из всех механизмов подобного рода. Очерчивая контуры правдоподобной возможности того, чем субъект может стать, утопия становится частью его «я» и начинает носить квазионтологический характер.

Данная идея не является новой. в традиционном дискурсе утопии подчас не воспринимаются всерьез — они считаются малозначимым или раздражающим порождением ума, выдающего желаемое за действительное. Ученым, однако, давно известна их значимость. Лайман Тауэр Сарджент (Lyman Tower Sargent) отмечает, что «утопическое мышление необходимо для здоровой социальной, политической и психологической жизни», и цитирует слова Оскара Уайлда: «Если в мире онa [утопия] отсутствует, нa тaкую кaрту мирa не стоит и смотреть» (Sargent, 2005: 4; см. также: Booth, 1991). По выражению Кришана Кумара (Krishan Kumar), функция утопий — «заставить нас думать о возможных мирах… Она открывает наш разум возможностям человеческого бытия» (Kumar 1995: 219). Это созвучно замечанию Карла Манхейма о том, что при помощи утопий мы «принимаем самые важные для нас решения, пытаемся понимать и направлять нашу социальную и политическую судьбу» (Mannheim 1936: 1f). Э. Карр высказывает схожую мысль: «Стремление к цели является сущностной основой человеческой мысли», следовательно, люди всегда будут «искать выход… в той или иной концепции международного порядка» (Carr [1946], 2001: 8, 87). в пользу истинности этих заявлений говорит целый ряд концепций будущего, занимающих видное место в истории. Написанная Томасом Мором в 1516 г. знаменитая книга, положившая начало употреблению самого термина «утопия», является частью традиции описания возможных форм политического устройства, которая начинается с Платона и включает рассуждения Гоббса о Левиафане, идею Канта о вечном мире и модель Маркса, пророчившую построение бесклассового общества. Все эти концепции становились основой для политических проектов^9.

Одним из вопросов, которые встают перед исследователями МО, является вопрос о том, функционируют ли концепции будущего, как продукт человеческого разума, на коллективном уровне. Или, если взять более глубокую постановку вопроса: можно ли исходить из того, что чувство тревоги и потребность в стабилизирующих механизмах, одним из которых являются утопии, свойственны также человеческим сообществам? Некоторые полагают, что сообщества действительно обладают свойствами отдельных человеческих существ, включая «коллективное сознание», а также когнитивные и эмоциональные потребности (Wendt, 1999, 2003). Другая возможная точка зрения — что данные потребности свойственны отдельным людям, однако в значительной степени проявляются и удовлетворяются на уровне коллективов. Исследователи национализма давно продемонстрировали, что сообщества объединяются не только вокруг общего понимания истории (чувство того, «откуда мы пришли»), но и вокруг общих стремлений (чувство того, «куда мы идем»), что подтверждает конститутивную силу как коллективной памяти, так и коллективных концепций будущего (Anderson, 2006). Таким образом, можно согласиться с Недом Либоу, утверждающим, что социальные образования возможно рассматривать как проявляющие человеческие мотивы даже несмотря на то, что у них нет чувств, поскольку они действуют от лица людей, имеющих чувства (Lebow, 2010:114–117).

Потребность общества в наделении будущего смыслом находит выражение и удовлетворение в искусстве, науке, массовой культуре (Sloterdijk, 1990; Barr, 2003; Weldes, 2003)10. в каждом обществе есть свои провидцы — личности, питающие страхи и надежды широкой общественности убедительными образами будущих состояний бытия; способность предлагать и реализовывать привлекательные картины будущего является важным качеством политического лидера. Действительно, возможно утверждать, что государственных деятелей выбирают за их обещания, а судят по способности их исполнить. Как отметил близкий современник президента Джорджа Буша-старшего, зачастую описываемый как достаточно прагматичный политик, «концепции будущего — интеллектуальные построения о состоянии вещей, наступление которого желательно или предполагается, — движут политическими лидерами не в меньшей степени, чем бесстрастный анализ текущих и прогнозируемых тенденций… концепции будущего имеют значение» (Hutchings, 1997: 150). Нита Кроуфорд (Neta Crawford) напоминает, что «все политические проекты… направлены на создание чего-то, что, по мнению их сторонников, лучше, чем то, что есть. Политическая риторика зачастую апеллирует к утопическим возможностям» (Crawford, 2003: 198). А Кристофер Хилл (Christopher Hill) подчеркивает важность целеполагания и этических ориентиров во внешней политике, в заключение отмечая, что «внешняя политика строится в соответствии с нашими надеждами и обоснованными тревогами» (Hill, 2003: 307). Игнорировать этот факт — игнорировать утопические концепции будущего, разделяемые и пропагандируемые акторами, институтами и сетями, от ВТО до «Аль-Каиды», — значит потерять из виду огромное поле политической деятельности.

При этом исследователи МО активно выступают с собственными предсказаниями^11, однако влияние концепций будущего на принятие решений, их роль в мотивации действий мало подвергались анализу. При этом существуют продуктивные «точки входа». Исследования, использующие данные психологии, показали воздействие когнитивных фреймов и искажений на восприятие и, соответственно, решения лиц, определяющих внешнюю политику. Были сделаны важные выводы о том, как установившиеся системы воззрений или мысленные схемы влияют на отбор и переработку информации и структурируют ожидания в отношении поведения других. Однако при уточнении характера этих воззрений или фреймов исследователи, как правило, анализируют лишь образы «других»; концепции будущего рассматриваются редко или вовсе не рассматриваются (Jervis, 1976; Stein, 2003)12. В 1990-х годах изменилось отношение к идеям: было признано, что они могут выступать в качестве «планов развития» и «фокальных точек», определяющих «вселенную возможностей» в будущем (Goldstein и Keohane, 1993: 8); поведение государства направляется «стратегическими идеями» и «самосбывающимися пророчествами» (Wendt, 1999: 184, примечание 138; Dueck, 2004). Однако значимость концепций будущего для принятия решений, а также возможные способы ее изучения были рассмотрены лишь немногими учеными^13.

В особенности мало внимания уделяется роли утопий, что соответствует «неактуальности утопического мышления в западной науке» (Gordin и др., 2010: 3). Основной причиной являются отрицательные коннотации этого слова: в лучшем случае оно ассоциируется с наивностью, в худшем — утопия рассматривается как путь к тоталитаризму. Если не брать в расчет сложности аналитического характера, связанные с изучением идей о том, чего «еще нет», утопии были вычеркнуты из лексикона социальной науки преимущественно по этическим соображениям. В сфере МО стигматизации этого понятия способствовали реалисты, с самого возникновения данной дисциплины выступавшие с критикой «идеализма». Несложно понять, почему: две мировые войны уничтожили веру в современные европейские представления о прогрессе, что нашло отражение в критике утопизма гармонии интересов у Карра. Параллельно с этим мир наблюдал, как фашистские режимы в Германии и Италии, а также режим Сталина в СССР использовали тотализующие концепции будущего, что демонстрировало не только степень влияния утопий на личные и коллективные действия людей, но и их разрушительные, в прямом смысле убийственные последствия. в этой исторической ситуации первое поколение исследователей МО считало одной из своих первоочередных задач предостеречь политиков от фанатичного, не допускающего плюрализма следования чрезмерно оптимистическим концепциям будущего. Выдвинутая Карлом Поппером критика утопий как ненаучных и опасно ослепляющих представлений об идеальном обществе способствовала укреплению реалистического течения на позициях антиутопизма; сам термин «утопия» толковался как представление о невозможном, искаженная ментальная структура, уводящая от «реальности»14. Затем термин стал реже встречаться в речи политиков, а также исчез из работ по МО, сохраняясь исключительно в обязательных цитатах из «Двадцати лет кризиса»15.

Некоторые ученые отметили парадоксальный факт, что повторное прочтение этой книги Карра может стать отправной точкой для возврата к рассмотрению утопий в контексте МО. Вопреки распространенному мнению о Карре как об идейном лидере антиутопизма, он прямо признавал, что утопии являются необходимым компонентом политической мысли (Booth, 1991; Boyle, 2004; Karp, 2008; Brincat, 2009). Здесь необходимо отметить, что концепции хорошей жизни — не всегда концепции идеального мира (Sargent, 1982, 2005). Кроме того, утопии редко обещают райское существование, чаще они воплощают надежды на жизнь в некоем лучшем мире. Уже у Мора общество, которое находит главный герой и которое он считает лучше того, в котором живет, не лишено недостатков (Moore [1516], 1989: 109–111). Подобным образом, Фредрик Джеймисон (Fredric Jameson) понимает утопии не как представления о мирах, населенных идеальными людьми, но как образы порядка, в которых проблема человеческого несовершенства решается более успешно, чем в существующих системах. Благодаря таким образам человек видит возможность создания условий, в которых он сможет прийти к «лучшей, более гуманной форме жизни» (Jameson, 2004: 36f). Основываясь на таком прочтении, мы будем использовать термин «утопии» не в значении завершенных, идеальных, стерильных схем, чертежей идеальных законов для идеальных людей. Вместо этого, как показано ниже, утопии понимаются нами как простые и гибкие концепции лучшего мира, в котором может находиться «я», открывающие пространство творчества, которое представляется достойным нашего внимания, наших сил и средств.

Концепции будущего бывают не только позитивными, или оптимистичными, они также могут носить пессимистический характер и принимать форму дистопии («плохого места»). Вместо того чтобы представлять «я» в идеальном мире, в котором установлен желаемый порядок, концепции могут описывать неприятные миры, в которых происходят катастрофические события и/или царит нежелательный порядок (который, возможно, будет оценен как беспорядок) (Wilke, 2002)16. Как и утопии, дистопии представляют собой модели возможного будущего. Однако, если утопии намечают путь к лучшему миру, дистопические концепции предупреждают о том, что будущее может (в ряде случаев) оказаться нежелательным, поэтому их главной целью является вдохновить и сподвигнуть людей на практики, которые позволят предотвратить такое будущее или, по меньшей мере, избежать худшего варианта развития событий. Таким образом, дистопии — образы угроз, которые не абсолютны в изображении будущих возможностей. Как отмечает Фатима Виейра (Fatima Vieira), «дистопии, не оставляющие места для надежды… не выполняют своей задачи». Это напоминает о том, что дистопии представляют определенные возможности и этим отличаются от апокалиптических сценариев, в которых мы сталкиваемся с ужасом неминуемого конца всего мира и человечества в нем (с ним) (Vieira, 2010: 17). Хорошо известны дистопии, использованные политиками во время холодной войны, — сценарии вторжения со стороны коммунистов/капиталистов, ядерная зима; позднее им на смену пришли сценарии глобальной пандемии или природных катастроф. Многочисленные примеры этих и других дистопических концепций можно найти в литературе и в произведениях массовой культуры: от ставшего хрестоматийным описания тоталитарного общества в романе Оруэлла «1984» до всемирной экологической катастрофы, изображенной в фильме Роланда Эммериха «2012»17.

Для возможности оценки миров как лучших или худших утопии и дистопии всегда построены на сравнительной основе. Так, дистопии могут выступать в качестве подкрепления предложенной утопии и описывать сценарий того, что может случиться, если в ее достижение не будет вложено достаточное количество ресурсов. Ярким примером подобной пары «утопия–дистопия» является представление о рае и аде, задающее условия существования в рамках моральной доктрины христианства. Однако утопия и дистопия не всегда являются отражением друг друга: гораздо чаще отправной точкой для сравнения становится настоящее. Уже у Мора ([1516], 1989) встречается характерный для утопий в целом критический комментарий о текущем порядке, указывающий на возможность улучшения. Дистопии, напротив, указывают на возможность ухудшения ситуации, на необходимость принятия каких-то мер для предотвращения определенного будущего — в частности, этот метод может быть использован для сохранения текущего порядка и обоснования консервативных практик. в любом случае концепции будущего призывают к агентности с целью сокращения или увеличения разрыва между тем, что есть, и тем, что может быть. в настоящей статье подчеркивается, что концепции будущего имеют значение благодаря своему «фактору притяжения», а следовательно, не могут быть сведены к критическому или консервативному комментарию в отношении статус-кво, однако поставленный вопрос заключается в следующем: как именно концепции будущего соединяют понимание того, что может быть, с пониманием того, что есть. Рассмотрение этого вопроса позволяет аналитикам получить ценную информацию о том, как «работают» концепции (если «работают» вообще), т.е. что придает им достоверность или убедительность, а следовательно, влияние.

Понять (не)возможное будущее

Подобно хайдеггеровскому Entwurf как представлению о возможном «я», концепции будущего очерчивают возможности бытия. Если утопический образ представляет собой «лучший из всех возможных миров» (Nozick, 1974: 298), а не некий недостижимый рай, то необходимо ответить на вопрос о том, что следует понимать под «возможным». От ответа на этот вопрос зависит понимание того, как концепции будущего успешно претворяются в жизнь, а значит, являются источником энергии, которая мотивирует, мобилизует и продвигает «я» на его пути. Полезно различать два подхода к построению концепций будущего. Первый, характерный для реализма, подразумевает оценку вероятности их реализации путем рассмотрения степени их включенности в существующие структуры; такие концепции (утопии/дистопии) мы назовем «надежными». Второй подход используется постструктуралистами и направлен на расширение нашего горизонта возможностей; такие концепции (утопии/дистопии) мы обозначим как «креативные». Концепции будущего эффективны в обоих случаях; предложенное разделение представляет собой исключительно эвристический прием, который призван помочь аналитикам выделить различные функции и силы, для того чтобы лучше понять, как они используются.

Надежные концепции

Понятие надежной (robust) концепции будущего появляется в работах авторов, утверждающих, что некоторые утопии в большей степени соответствуют реальному положению дел, чем другие. Вместе с ним возникает двойственность: с одной стороны, признается значение утопий, с другой стороны, утверждается, что они не могут или не должны реализовываться, если «расходятся с реальностью». Наиболее известными примерами такой двойственности, вероятно, могут служить труды Маркса (а также Энгельса), который, даже будучи влиятельным критиком обманчивости идеологий, выдвинул свою собственную утопию о бесклассовом обществе. Как известно, основанием для этого служил довод о том, что идеологии / религиозные доктрины формируют ложное сознание, мешающее людям (главным образом рабочему классу) осознать свое положение в исторически сложившихся условиях материального быта. Марксистская концепция, в свою очередь, вырастала, по словам автора, из самих этих условий, из присущей им неизбежной динамики. См. известное изречение Маркса о том, что «люди сами делают свою историю, но они ее делают… при обстоятельствах, которые не сами они выбрали» — слово «история» здесь вполне можно заменить на «будущее».

Эрнст Блох дал термину «утопия», дискредитированному Марксом, вторую жизнь, предложив выделять утопии различного типа, в частности «конкретные утопии» (Bloch, [1918], 2000). Блох утверждал, что утопии по-прежнему являются неотъемлемой частью человеческого сознания, и, следуя тезису Маркса о том, что мышление должно опираться на существующие условия, призывал к зрелому оптимизму — надежды на создание лучшего мира должны строиться на основе опыта и трезвой оценки процессов их воплощения^18. Такое деление идей в зависимости от степени совпадения с «реальностью» и влияния на нее встречается также у Карла Манхейма. Рассматривая идеологии и утопии, Манхейм отмечает, что и те и другие относятся к психологическим феноменам, выходящим за рамки исторически сложившегося порядка. Вслед за Марксом он определяет идеологию как обманчивое понимание мира, мешающее людям видеть (исключающее) «реальность» и выступающее в качестве искусственного стабилизатора. в свою очередь, утопии — состояния сознания, направленные на трансформацию; образы желаемого, которые, переходя в действие, частично или полностью взрывают «существующий в данный момент порядок вещей», что придает им революционный характер (Mannheim, 1936: 40, 192f). Отвергая и те и другие, Манхейм, как и Блох, упоминает о «соответствующих» эпохе (appropriate) идеях о будущем, которые не игнорируют существующий порядок, не бросают ему вызов, но «“органически”… вход[ят] в картину мира, соответствующую данному периоду» (Mannheim, 1936: 193). Концепции, трансцендирующие, т.е. выходящие за пределы, но не разрывающие связи с реальностью, находят также одобрение у Карра. Восприняв влияние как Маркса, так и Манхейма^19, Карр признает утопии необходимыми элементами политической жизни. Он пишет, что утопия и материальная действительность вовлечены в диалектический процесс, в котором идеал, подвергаясь материализации, оказывается заключен в рамки институтов, утрачивая тем самым свою утопическую природу и становясь «реальностью», до тех пор пока ему на смену не придет новая утопия. в этом смысле Карр признает, что утопии также могут порождать реальность^20. Поэтому его знаменитое возражение против концепции «гармонии интересов» направлено против концепций вполне определенного рода, а именно тех, которые игнорируют существующие условия, не могут быть реализованы, а следовательно, опасны.

Интерпретация, согласно которой концепции будущего должны быть интегрированы в исторически сложившиеся структуры, чтобы считаться возможными, разделяется также научными реалистами и историческими социологами, которые называют такие концепции «относительными», «ограниченными», «надежными» или «реалистичными» утопиями (Alexander, 2001; Patomäki, 2003; Sargent, 2005; Lawson, 2008). Анализ концепций будущего и возможностей их реализации с точки зрения «надежности» основывается на признании того факта, что человек не может избежать влияния генов и среды, а значит, в концепциях будущего должны отражаться определенные стабильные черты и тенденции. В этом смысле подразумевается, что ряд черт в образе будущего должен сохраняться более-менее неизменными, хотя и не полностью. Надежные концепции могут обусловливать циклический взгляд на историю, как, например, тот, что лежит в основе дистопии о вечном повторении войны, распространенной среди реалистов (Guzzini, 1998), однако они не могут гарантировать непрерывность, поскольку это бы лишило утопии/дистопии трансцендирующего характера и понимания возможности как того, чего «еще нет». Их потенциал к трансцендированию вырастает из интерпретации существующих структур как динамичных, например за счет их описания в терминах гегелевского диалектического движения к синтезу. Излишне оптимистические заявления о достижении конечного результата всегда могут быть ограничены указанием на то, что желаемый порядок должен непрерывно адаптироваться к изменяющимся материальным условиям (Fukuyama, 1989; Ikenberry, 2009). Возможно, наиболее влиятельной концепцией в международной политике, поддерживающей идентичности акторов и структурирующей их отношения, является идея суверенитета. Имеющая свои истоки, как считается, в «Вестфальском мифе», эта концепция развилась в современный институт или норму суверенитета, которая многими воспринимается как надежный фундамент международного порядка. Несмотря на то что смысл ее многократно менялся в зависимости от страны и эпохи, несмотря на то что была продемонстрирована ее неполнота, идея суверенитета остается важнейшей нормативной рамкой (Karp, 2008). Эволюционная интерпретация исторических тенденций, лежащая в основе надежных концепций, может также быть инновационной и исследовать возможности, которые открывает технологический прогресс. В этом случае картина может не быть позитивной, изображая людей, (ненамеренно) ставших продуктом созданной ими системы, как в известных дистопиях, где люди становятся рабами машин — или, в последнее время, жертвами изменения климата, вызванного их образом жизни.

Утверждение о том, что определенная концепция является «надежной», — мощное средство легитимизации политики, проводимой под этим флагом, поэтому при анализе концепций на предмет их «надежности» следует быть крайне внимательным к использованию этого термина. Упрощая, можно сказать, что «надежная» концепция разработана на основе определенной исторической динамики или существующих условий и что требуется агентность — для того чтобы стимулировать развитие в желаемом направлении (в случае утопии) либо прекратить нежелательное развитие (в случае дистопии). Однако критерий надежности по отношению к утопиям и дистопиям применяется различным образом: в последнем случае требуется меньше доказательств наличия необходимых условий. Действует максима «лучше перестраховаться»: даже если вероятность наступления дистопии мала, ужаса перед ней может быть достаточно, чтобы заглушить голос скептиков и обосновать контрмеры «на всякий случай». В качестве примера можно привести дистопию возможности повторного теракта, сформулированную администрацией Буша после событий 11 сентября, которая стала оправданием ряда чрезвычайных политических шагов, включая начало войны против Ирака. Даже несмотря на отсутствие веских доказательств сотрудничества режима Саддама Хусейна с «Аль-Каидой» или наличия у Ирака ядерного оружия, прошлое поведение Саддама Хусейна и «постоянная политика лжи» с его стороны придали убедительности концепции, в которой данные силы совершают нападение на США с использованием «грязной» ядерной бомбы. Доктрина «одного процента» оказалась столь сильна, что были мобилизованы значительные ресурсы, а голоса скептиков утонули во всеобщем одобрении (Suskind, 2006)21. в то же время, назвав концепцию недостаточно надежной, можно уличить ее авторов и сторонников в том, что они «оторваны от реальности». в любом из этих случаев важно, кто обладает авторитетом, чтобы наделить модель статусом «надежности» или отказать в нем.

В данном контексте существует три опасности, которые аналитикам необходимо учитывать при исследовании такого свойства концепций будущего, как надежность. Во-первых, концепция может не наделяться большим значением либо по причине того, что она считается невозможной, либо потому, что она считается нежелательной, — это два разных случая. Вынесение оценочных суждений — не то же самое, что оценка концепции с точки зрения ее надежности и мобилизующего потенциала. Как отмечает Манхейм, утопии всегда формулируются с той или иной точки зрения; кому-то они могут показаться нереализуемыми, для кого-то они предстают реальностью завтрашнего дня (Mannheim, 1936: 196, 203). Таким образом, задача аналитика — оценить, является ли концепция влиятельной — является ли она возможной по мнению определенных акторов и влияет ли она на их деятельность и не являются ли эта концепция и ее последствия желательными по какому-либо стандарту. Во-вторых, когда в центре рассмотрения оказывается надежность, вновь появляется соблазн рассматривать прошлое как некий пролог, что в крайнем случае приводит к редуцированию утопии до окна в определенную историческую динамику. Это сокращает пространство для агентности и редуцирует трансцендентный характер концепций будущего до экстраполяции необходимых/неизбежных изменений в соответствии с данной динамикой. Это также позволяет акторам скрывать свои нормативные (консервативные или трансформативные) амбиции за авторитетом истории и дает власть определенным лицам или группам, претендующим на исключительное понимание направления исторического процесса (Hutchings, 2008: 82). В-третьих, и это наиболее важно, оценка концепций будущего с точки зрения их взаимосвязи с существующими социоисторическими структурами может привести к сужению горизонта возможностей, заложенных в этих концепциях. Возникает риск того, что основанием для оценки станет возможность реализации концепции в текущих исторических условиях, а не их потенциал к открытию новых возможностей. в таком случае аналитик будет изучать тенденции, а не мечты — сосредоточится на давлении прошлого, а не на притяжении будущего. Примечательно, что Карр в «Условиях мира» признает существование этой ловушки, в заключение заявляя, что «будущее за теми, кто может решительно повернуться спиной к [старому миру] и встретить новый мир с пониманием, смелостью и воображением» (Carr, 1942: 275). «Понимание» подразумевает наличие в концепциях будущего определенного элемента надежности, но «смелость и воображение» указывают на их творческий потенциал.

Креативные концепции

Вторая точка зрения представляет концепции будущего не как возможное продолжение исторической динамики, а как творческий источник вдохновения и обращает внимание на их способность открывать политические пространства. Эта функция становится очевидна при интерпретации утопий как вариантов будущего, прямой целью которых является очерчивание новых возможностей и создание чувства становления, которое оставляет позади существующий порядок вещей. Движущей силой становится здесь не история, а надежда на возможность другого мира и что «я» может стать чем-то отличным от того, чем оно является (или являлось). Это не означает, что авторы концепции оторваны от «реальности» или что концепция «не соответствует» существующим условиям. Скорее, внимание обращается на воздействие утопий на человеческое воображение, подчеркивается их значимость как источника творческой силы, открытия новых горизонтов, главной функцией которых является вдохновение и прокладывание новых путей в будущее, которые прежде считались невозможными (Brincat, 2009). Таким образом, смысл интерпретации утопий как творческой силы заключается в том, что они создают новые возможности; с их помощью возможна мобилизация практик, не включенных в текущую историческую динамику. Если нечто может появиться в нашем воображении, это вселяет уверенность в том, что это возможно. Определение концепций будущего как «креативных» обнаруживает их как источники энергии, способствующей продвижению вперед, и дает больше пространства для агентности, не ограниченной исторически сложившимися структурами. Подчеркивается творческая способность человека проявлять чувство «я» во времени, или то, что Emirbayer и Mische называют «проективным измерением агентности». Этот вид агентности в высшей степени рефлексивен и акцентирует способность придавать возможностям форму и направление путем воображения будущего — проецирования Entwurf, который «частичным поисковым образом» дистанцирует «я» от привычек и традиций (Emirbayer и Mische, 1998: 984).

Подчеркивая способность человека заново воображать будущее и самого себя в нем, эта точка зрения представляет концепции как обещания открытого будущего, а следовательно, инструменты самоопределения и проявления свободы (Sargent, 1982). с этим ракурсом тесно связан акцент на свойственную человеку способность к новым начинаниям, отраженную Ханной Арендт в понятии «натальности» (Arendt, 1958; Hutchings, 2008: 58–65). Критикуя детерминистический/телеологический подход к истории в «Ситуации человека», Арендт отмечает, что «человек сам есть начало и потому может начинать» (Arendt, 1958: 167). Способность человека к начинанию чего-то нового она объясняет его способностью к неожиданным действиям: «новое начало, заложенное в акте рождения, может стать в мире ощутимым только благодаря тому, что родившийся имеет способность начинать нечто новое, т.е. действовать» (Arendt, 1958: 9). Арендт подчеркивает: «То, что человек способен на действие, означает, что от него можно ожидать неожиданного, что он может совершить нечто, что представляется бесконечно невероятным. и это, опять же, возможно лишь потому, что каждый человек уникален, и с каждым рождением в мир приходит что-то уникально новое» (Arendt, 1958: 178). Сочетая тот простой факт, что в мире рождаются люди с теорией действия и свободы воли, Арендт выводит фундаментальный тезис о власти как о способности делать нечто новое, а значит, способности к творчеству. Эта интерпретация будущего как открытого пространства, в котором существуют новые возможности бытия, распространена среди сторонников феминизма, говорящих о том, что у каждой «реальности» должна быть «внешняя сторона» (Grosz, 2005: 70ff; см. также: Crawford, 2003).

Вместе с тем, если мы принимаем, что концепции будущего выступают в качестве механизма контроля тревожности, их цель не может заключаться в подтверждении радикальной контингентности. Они превращают будущее в поле представленных возможностей, которые могут быть осмысленными, только если их можно понять, а следовательно, — поверить в них. Таким образом, выдвинутое нами понятие «креативной концепции» направлено не на создание произвольно воображенного будущего, не связанного с «тем, что есть». Герой Мора обнаруживает в океане остров размером с Англию, однако это происходит сразу же после открытия Америки. Подобным образом, все утопии имеют в себе знакомые черты. Для того чтобы казаться возможной и привлекательной, концепция будущего должна с чем-то резонировать, поэтому акт творчества происходит через настоящее и прошлое (Koselleck, 1985: 270). Однако если оставить в стороне критерий «надежности», то вопрос о связи креативных концепций нового мира с уже известным не приводит к упомянутой выше ошибке, к рассмотрению прошлого как пролога. Этому есть четыре причины.

Во-первых, креативные концепции зачастую находятся в контрасте с тем, что есть, а контраст с настоящим — не менее прочная связь, чем обещание его продления. Концепция лучшего мира, рожденная в стремлении оставить позади статус-кво, по-прежнему использует его в качестве отправной точки и таким образом обеспечивает необходимую связь. Во-вторых, построение концепции будущего становится возможным благодаря творческому осмыслению напряженности, которая присутствует в существующем порядке вещей. Ученые начиная от Арендт и кончая современными сторонниками феминизма подчеркивают, что ни одна структура не может вместить все разнообразие социальной жизни и тот факт, что она полна неожиданностей, отмечая «потенциал к трансформации, заложенный в любой упорядоченной системе — которая сама не может вмещать плоды своего становления и потому открыта для теоретически безграничной вариативности» (Grosz, 2005: 72). с этим же связана третья причина: история не дает однозначных рекомендаций — значение проживаемых событий не задано, всегда возможно двоякое прочтение, поэтому то, что мы выносим из опыта человечества, — эти зловещие уроки — является продуктом творческой интерпретации. Исследование того, как политики обращаются к истории, показало, что проводимые аналогии оспариваются, а обучение представляет собой двоякий процесс, не подчиняющийся логике прогнозирования (May, 1973; Jervis, 1976; Khong, 1992; Levy, 1994). Это неудивительно, если держать в уме представление Бергсона о времени как об «инструменте творения и выбора» (цит. по: Grosz, 2005: 110), в соответствии с которым проживаемые события понимаются не как дискретные единицы, аккуратно выстроенные в последовательности моментов времени, но впечатления души, в которой они подвергаются синтезу и превращаются в источник творческой силы. Что именно остается в памяти и какие уроки выносятся из прошлого, становится понятно при сортировке будущих возможностей бытия. В-четвертых, многие известные утопии, ставшие источником мотивации для международных политических проектов, в действительности представляют собой «старые» концепции будущего, которые регулярно обретают новую жизнь. к примеру, представления о европейском единстве, о мировом правительстве, о мире без ядерного оружия имеют долгую историю, и отвергать их лишь на том основании, что предыдущие попытки их реализации не увенчались успехом, означает недооценивать их притягательность и продуктивный потенциал. Несмотря на то что они никогда не будут реализованы в полной мере, они являют собой осмысленную цель, которая позволяет самым различным акторам объединить усилия и иметь общие ориентиры.

Для понимания причины того, почему утопии вдохновляют и мобилизуют значительные ресурсы, недостаточно просто просканировать их на предмет надежности; аналитик должен учитывать их желательность (или нежелательность, в случае дистопий). Понимание причин желательности или привлекательности того или иного будущего позволит значительно продвинуться на пути к пониманию того, почему возможности, выраженные в той или иной концепции будущего, считаются правдоподобными и достойными вложения ресурсов. Будет получено объяснение мотивации людей «двигаться вперед» — мотивации, неразрывно связанной с надеждой, которая, согласно Bloch ([1959], 1995), является принципиальной энергией, содержащейся в утопиях. На вопрос о происхождении силы, которая привлекает людей, а значит, «фактора притяжения» концепции, затрагивающего что-то в людях и придающего им силы, нельзя дать абстрактный ответ. Это указывает на важность эмоционального отклика; так, Гастон Башляр (Bachelard [1958], 1994) писал о поэтическом образе, который, вызвав отклик в душе, может «по-настоящему пробудить» ее. Понимание утопии как поэтического образа, который эмоционально закрепляется в душе, также подчеркивает, что утопия — не столько план, сколько мечта. Пользуясь выражением Бертрана де Жувенеля, «в плане нет “ощущения” от вещей, как будто они существуют на самом деле; такое ощущение есть в мечте» (цит. по: Sargent, 1982: 568). Привлекательные концепции будущего создают ощущение, что впереди нас ждет что-то хорошее, дают надежду, вдохновляют других на то, чтобы идти следом, и тем самым открывают пространство для сотрудничества. Недавний пример — концепция безъядерного мира, возвращенная к жизни президентом США Бараком Обамой в речи, произнесенной им в Праге в 2009 г., — эта речь стала важной отправной точкой в последующих дебатах о разоружении (Traynor, 2009). Однако эмоциональный фактор притяжения характерен также и для дистопий — например, сценариев возможных терактов или последствий изменения климата, — целью которых является проведение определенных политических мер за счет страха^22.

Таким образом, способность предложить концепцию будущего, которая вызывает эмоции, существенно отличается от способности выступить с убедительными доводами в пользу ее надежности, что обсуждалось выше. Креативные концепции, понятые как поэтические образы, не требуют ни скучных пояснений о соответствии существующим условиям, ни подробных прогнозов воздействия на все аспекты жизни общества; для них характерна простота. По выражению Башляра, поэтический образ «есть достояние наивного сознания и, выражая себя, порождает новый язык» (Bachelard [1958], 1994: xix). Концепции просты или «достаточно расплывчаты», поскольку для того, чтобы выполнять функцию контроля тревожности, им необходимо поглощать как резкость внезапных событий, так и постепенность изменений. Они должны функционировать как творческие пространства, допуская различные формы человеческих усилий и изменяющиеся/множественные интерпретации, давая свободу действий, которую не может обеспечить план. Разумеется, одним из следствий простоты, стимулирующей продуктивное воображение, является также множественность интерпретаций — в качестве примера можно взять постоянные дебаты государств — членов ЕС о степени завершенности проекта евроинтеграции, а следовательно, и направления, в котором далее должна двигаться «Европа». Само понимание концепций будущего как творческих пространств делает их открытыми для обсуждения и оспаривания, обогащая наше понимание политики идентичности как политики «я» в будущем. Это также указывает на то, что продуктивный потенциал концепций будущего возникает не в процессе управления ими, а в процессе их реализации — а в этом процессе происходит оспаривание и компромисс, и потому он является политическим по своей природе.

Заключение

В статье был выдвинут тезис о том, что исследователи МО, в частности конструктивисты, должны уделять большее внимание роли концепций будущего в формировании идентичности, с тем чтобы понять поведенческие и политические аспекты их влияния. Опираясь на работы Хайдеггера, мы обосновали утверждение о том, что конструктивистский подход, выделяющий рефлексивность как одно из основных свойств человеческой деятельности, должен учитывать темпоральную незавершенность бытия, в частности его направленность в будущее. в таком случае анализ используемых политическими акторами концепций будущего — утопий или дистопий, а также задаваемых ими направлений действия становится центральной задачей конструктивистского исследования. Это не только пополнит инструментарий конструктивизма, но станет ответом на критику со стороны реализма, согласно которой конструктивизм игнорирует влияние будущего на жизнь общества и принятие политических решений. Кроме того, большое значение для конструктивистской теории будет иметь углубление понимания агентности в условиях неопределенности, возможное при различении надежного и креативного характера концепций будущего. Это позволит понять движущие силы человеческих действий вне рамок привычной логики, подразумевающей дуальность «соответствие ситуации/последствия», — совершить переход к логике осмысленных возможностей, которая, рассматривая силу вдохновения и стремления к реализации, отличается также от логики практицизма (Pouliot, 2008). Подробное рассмотрение этого вопроса в рамках объема настоящей статьи невозможно, однако мы приведем некоторые соображения о силе концепций будущего, что является важным шагом на пути к интеграции будущего в конструктивистскую теорию действия.

Выше указывалось на ряд способов влияния концепций будущего. Они являются конститутивной силой в процессе формирования идентичности и проецируются в будущее с целью контроля тревожности, что одновременно расширяет и ограничивает возможности бытия. Поэтому концепции будущего являются источником энергии, стимулирующей действие и влекущей актора по направлению к будущему. Они задают ориентацию и побуждают к вложению ресурсов в определенный курс, т.е. стимулируют определенную деятельность, направленную на реализацию концепции (в случае утопий) или предотвращение ее реализации (в случае дистопий). Иными словами, давая представление о (не)желательном пути, концепция будущего стимулирует, мобилизует и направляет деятельность по сокращению разрыва между тем, что есть, и тем, что может быть. Таким образом, концепции будущего представляют собой силу, которая открывает новые возможности и, возможно, трансформирует порядок вещей. и вместе с тем они могут не только нести в себе продуктивный потенциал, но и становиться ловушкой для акторов. Чем больше актор вкладывает себя в определенное будущее и идентифицируется с ним, тем сложнее становится для него разработать и обосновать изменение плана, не теряя авторитета и, в конечном счете, онтологической уверенности. в этом смысле концепция может иметь власть над актором, ограничивая его пространство для маневра. Однако представление о том, что концепции будущего захватывают сознание актора, вступает в противоречие с акцентом на креативной агентности, т.е. способности человека представлять и реализовать свое будущее. Если будущее — игровая площадка нашего воображения, открытое пространство, которое позволяет нам представлять новые возможности бытия, то перед аналитиками встает задача концептуального примирения представлений о концепции будущего как о чем-то, что влечет актора вперед, и в то же время чем-то, что производится самим актором. Есть вероятность, что простая последовательная причинно-следственная логика здесь неприменима. Для прояснения того, как человек создает ту или иную концепцию, а затем становится к ней привязан, после чего она направляет его деятельность и формирует его чувство «я», потребуется более глубокое понимание конститутивных отношений между воображением, действием и онтологической уверенностью.

В частности, необходимо ответить на вопрос о том, что делает концепцию будущего притягательной (или располагающей к тому, чтобы в нее верить, привлекательной) и тем самым дает ей силу. в разделе о надежном и креативном характере концепций будущего были даны определенные ответы, однако вопрос о том, являются ли некоторые концепции привлекательными сами по себе или как сделать концепцию привлекательной, остается открытым^23. Конструктивистский подход по определению не приемлет представления о внутренне присущей, или естественной, привлекательности, поэтому короткий ответ будет заключаться в том, что привлекательность варьируется в зависимости от контекста. Аналитикам необходимо задать вопрос о том, кто может создавать убедительные концепции и кто способен успешно их реализовывать или предотвращать их реализацию. Иными словами, необходимо обратить внимание на тех, кто обладает достаточным авторитетом для построения, распространения и представления концепций, а кроме того, способностью мотивировать других к участию в их реализации. Таким образом, обращается внимание на феномены вдохновения и практики убеждения, включая формирование эпистемических сообществ вокруг определенных концепций (Deitelhoff, 2009; Houghton, 2009).

Вычленить утопию или дистопию, с которой идентифицируется тот или иной актор, и показать, как она является стимулом к действию, иными словами, оценить ее силу, непросто. Помимо известной проблемы другого сознания, т.е. сложности зримого представления ментальных рамок, прослеживание эмоциональной привязанности к той или иной концепции и ее воздействия связано со значительными методологическими затруднениями, для преодоления которых наиболее приспособлен интерпретивистский подход^24. Достаточно будет сказать, что концепции закреплены не только в политико-правовых документах и институтах, но и в искусстве, архитектуре и массовой культуре, включая кинематограф и литературу. Символы утопии могут быть столь глубоко заложены в ткани общества, что принимаются за данность и становятся «невидимыми» (Boyle, 2004: 95). Они могут выходить на поверхность лишь в отдельных случаях, например в моменты, переживаемые как критические, когда от политиков ожидается, что они прояснят планируемое направление развития общества и образ мира, в котором они хотели бы жить. Как показали исследования, в такие моменты публикуется больше утопической литературы (Drass и Kiser, 1988) и у тех, кто формирует идеологические рамки, возникает возможность влиять на мировоззрение тех, кто принимает решения (Callahan, 2004, 2008; Dueck, 2004). Наилучший способ увидеть воздействие концепций будущего — рассмотреть процесс реализации, в котором акторы стараются, если речь идет об утопии, реализовать представленные возможности. Для этого необходимо показать порожденное концепцией поступательное движение и уделить внимание процессам планирования и реализации, т.е. конкретным способам, в рамках которых концепции определяют повестку дня, направляют решения, мобилизуют ресурсы и определяют приоритеты в их распределении (Picht, 1968: 74ff).

Таким образом, исследователям МО предстоит обширная работа на пути к пониманию того, как неопределенность будущего определяет процесс формирования идентичности и влияет на поведение. Как уже было сказано, это не исключит фактор истории, но потребует особо внимательного рассмотрения того, как сочетаются представления о прошлом и будущем. Мы сможем лучше понять, какие варианты будущего политики считают возможными, а значит, оценить их долгосрочные цели, объяснить их планы и определить воспринимаемое ими пространство для маневра. Возможно, это даже позволит конструктивистам прибегнуть к «проспективной логике» и «построению сценариев», с тем чтобы различить «когнитивные пути», открывающие мышление и направляющие практику к реализации определенных вариантов будущего, в то же время уводя от других (Neumann и Overland, 2004; Bernstein, Lebow, Stein и Weber, 2007; Lebow, 2009: 214). Кроме того, несомненно, что исследования социального аспекта формирования идентичности должны учитывать временну´ю перспективу, чтобы прояснить, как акторы договариваются об общих концепциях и/или борются за будущее и свое место в нем. Это позволит аналитикам составить представление о том, как различные сообщества видят свое место в мире, определить области пересечения и оценить потенциал для конфликта и сотрудничества в процессе реализации. Ничто из этого не превратит конструктивистов в «гениев прогноза» (predictioneers) (Bueno de Mesquita, 2009). Однако переход к рассмотрению политики формирования идентичности во времени с особым вниманием к политическим аспектам будущего откроет в истории конструктивизма новую триумфальную главу. Возможно, что сейчас, после различных поворотов в развитии МО — критического, лингвистического, социологического и практического, — мы становимся свидетелями временнóго поворота. Какое бы название мы этому ни дали, несомненно, что реалисты внесли свой вклад в разработку темы утопий. Теперь пришел черед конструктивистов.

Примечания

1 Из выступления бывшего премьер-министра Великобритании Гордона Брауна на съезде Лейбористской партии по случаю избрания нового лидера, The Guardian, 25 сентября 2010 г.

2 Существуют и исключения — см. Meyer (2011) в этом выпуске.

3 Обзор использования понятия идентичности в исследованиях в сфере МО приводится в Berenskoetter (2010).

4 О различии между этими двумя течениями см.: Hopf (1998); Price и Reus-Smit (1998); Wendt (1999). Более детальное рассмотрение см. у Adler (2002).

5 Так, Wendt прямо заявляет, что в его теории вопрос о формировании идентичности не затрагивается (Wendt, 1999: 11).

6 Об ограниченном месте рефлексивности в теоретических построениях Wendt см.: Drulak (2006). См. также критику недостаточной агентности в рассуждениях, делающих упор на «логику уместности», у Sending (2002).

7 См.: Katzenstein (1996); Duffield (1998); Bell (2003).

8 Недавно вышедшая работа, призывающая вернуться к рассмотрению будущего в рамках критических/нормативных теорий, — Brincat (2009).

9 Sargent (1982); Gunnell (1987); Logan и Adams (1989); Ruesen и др. (2005); Conrad и Sachsenmaier (2007); Claeys (2010a); Coverly (2010). Изобретенный Мором термин сочетает в себе два греческих слова: outopia («не-место») и eutopia («хорошее место»), подчеркивая тем самым, что оно существует лишь в воображении, однако является предметом стремления. Превосходное рассмотрение этой концепции см. у Vieira (2010).

1^0 Целые сферы профессиональной деятельности посвящены разработке и организации будущего социальной жизни — начиная от страхования и заканчивая городским планированием. о последнем см.: Hall (1988).

1^1 О нечеткой границе между гипотезами и пророчествами см.: Hutchings (2008), а также Houghton (2009). Выдающиеся примеры утопий/дистопий приводятся в трудах по международному управлению (Held, 1995; Patomäki, 2003) и конфликтных сценариях, предложенных реалистами (Mearsheimer, 1990; Huntington, 1993).

1^2 Образцом в этом отношении служит влиятельное исследование Роберта Джервиса (Robert Jervis). Несмотря на то, что в начале упоминаются «утопические намерения» государств (Jervis, 1976: 49), утопиям в книге внимания не уделяется. См. также: Hill (2003: 108–118).

1^3 Nye (1994); Boyle (2004); Neumann и Overland (2004); Houghton (2009); De Goede (2008).

1^4 См. также знаменитый призыв Герберта Маркузе к «концу утопии» (Marcuse, 1970).

1^5 Как отмечают Neumann и Overland (2004: 264), во время холодной войны исследователи с опаской относились к трудам «футуристов», таких как Герман Кан, пытавшихся превратить «исследование будущего» в науку. Политики также не желают, чтобы их считали утопистами. Так, стало крылатым скептическое высказывание Дж. Буша-старшего, которого обвиняли в отсутствии четкой концепции желаемого будущего Америки («А, опять эти концепции!» (“Oh, the vision thing”)), а его сын утверждал, что «Америка не ставит целью… построить утопию» (Bush, 2002).

1^6 Разумеется, то, что для А является утопией, может быть дистопией для Б. Важно также не путать дистопию с антиутопией, истоки которой — в неверии, высмеивании и критическом отвержении утопий (Vieira, 2010: 16).

1^7 О дистопиях в литературе см.: Booker (1994), Moylan и Baccolini (2003), Claeys (2010b).

1^8 Этот взгляд раскрывается в работе Principle of Hope («Принцип надежды») (Bloch [1959], 1995).

1^9 См.: Cox (2001): xiv.

2^0 Некоторые по этой причине назвали аналитический подход Карра «утопическим реализмом» (Booth, 1991) и «своеобразным реализмом» (Wilson, 2001).

2^1 См. также многосерийный фильм «Власть кошмаров» (The Power of Nightmares), показанный Би-би-си в январе 2005 г. Другой пример — споры о реальности изменения климата и возможных последствиях. Здесь стоит отметить не только различные попытки обосновать угрозу научными и художественными средствами, но и потребность общества в определенности, иллюстрацией которого является выставка «Каким будет будущее Лондона» (London Futures), прошедшая в Музее Лондона с октября 2010 г. по март 2011 г.; см. также: Preston (2010).

2^2 Классическим примером последнего является фильм «Неудобная правда» (An Inconvenient Truth) с участием Эла Гора и иллюстрации, которые использовались политиками перед Конференцией ООН по изменению климата, проведенной в 2009 г. в Копенгагене. См. материалы на http://www.climatecrisis.net, а также сюжет «Правительство Великобритании опубликовало новую карту мирового изменения климата» (The UK Government Unveils a New Climate Change Map, The Guardian, October 22, 2009), доступный по адресу: http://www.guardian.co.uk/environment/video/2009/oct/22/climate-change-map-miliband.

2^3 Klotz и Lynch (2007); Hopf (2007); Pouliot (2007); Crawford (2000).

2^4 Ibid.

Литература

Adler, Emmanuel. (1997) Seizing the Middle Ground: Constructivism in World Politics. European Journal of International Relations 3: 319–363.

Adler, Emmanuel. (2002) Constructivism and International Relations. In Handbook of International Relations, edited by Walter Carlsnaes, Thomas Risse, and Beth A. Simmons. London: Sage.

Alexander, Jeffrey C. (2001) Robust Utopias and Civil Repairs. International Sociology 16 (4): 579–591.

Anderson, Benedict. (2006) Imagined Communities: Reflections on the Origin and Spread of Nationalism, revised edition. London: Verso.

Aradau, Claudia, and Rens van Munster. (2007) Governing Terrorism Through Risk: Taking Precautions, (un)Knowing the Future. European Journal of International Relations 13 (1): 89–115.

Arendt, Hannah. (1958) The Human Condition. Chicago: University of Chicago Press.

Bachelard, Gaston. ([1969] 1994) The Poetics of Space. Boston: Beacon Press.

Barr, Marleen S, Ed. (2003) Envisioning the Future. Middletown, CT: Wesleyan University Press.

Beck, Ulrich. (1992) Risk Society: Towards a New Modernity. London: Sage.

Bell, Duncan. (2003) Mythscapes, Memory, Mythology, and National Identity. British Journal of Sociology 54 (1): 63–81.

Berenskoetter, Felix. (2007) Friends, There Are No Friends? An Intimate Reframing of the International. Millennium 33 (3): 647–676.

Berenskoetter, Felix. (2010) Identity in International Relations. In The International Studies Compendium Project, edited by Robert Denmark. Oxford: Wiley-Blackwell.

Bernstein, Steven, Richard Ned Lebow, Janice Gross Stein, and Steven Weber. (2007) Social Science as Case-Based Diagnostics. In Theory and Evidence in Comparative Politics and International Relations, edited by Richard Ned Lebow, and Mark Lichbach. New York: Palgrave.

Best, Jacqueline. (2008) Ambiguity, Uncertainty, and Risk: Rethinking Indeterminacy. International Political Sociology 2 (4): 355–374.

Bially Mattern, Janice. (2005) Why “Soft Power” Isn’t So Soft: Representational Force and the Sociolinguistic Construction of Attraction in World Politics. Millennium 33 (3): 583–612.

Bloch, Ernst. ([1918] 2000) The Spirit of Utopia, translated by Anthony A Nassar. Stanford, CA: Stanford University Press.

Bloch, Ernst. ([1959] 1995) The Principle of Hope, translated by Neville Plaice, Stephen Plaice, and Paul Knight. Cambridge, MA: The MIT Press.

Booker, Keith M. (1994) Dystopian Literature: A Theory and Research Guide. Westport, CT: Greenwood Press.

Booth, Ken. (1991) Security in Anarchy: Utopian Realism in Theory and Practice. International Affairs 67 (3): 527–545.

Booth, Ken, and Nicholas J. Wheeler. (2008) The Security Dilemma: Fear, Cooperation, and Trust in World Politics. New York: Palgrave Macmillan.

Boyle, Michael. (2004) Utopianism and the Bush Foreign Policy. Cambridge Review of International Affairs 17 (1): 81–103.

Brincat, Shannon. (2009) Reclaiming the Utopian Imaginary in IR Theory. Review of International Studies 35: 581–609.

Brubaker, Rogers, and Frederik Cooper. (2000) Beyond “Identity”. Theory and Society 29: 1–47.

Bueno de Mesquita, Bruce. (2009) Predictioneer. London: The Bodley Head.

Bush, George W. (2002) Address at the 2002 Graduation Exercise of the United States Military Academy, West Point, June 1.

Callahan, William A. (2004) Remembering the Future: Utopia, Empire and Harmony in 21st Century International Theory. European Journal of International Relations 10 (4): 569–601.

Callahan, William A. (2008) Chinese Visions of World Order. International Studies Review 10: 749–761.

Campbell, David. (1998) Writing Security: United States Foreign Policy and the Politics of Identity, revised edition. Minneapolis: University of Minnesota Press.

Carr, E. H. ([1946] 2001) The Twenty Year’s Crisis, 1919–1939: An Introduction to the Study of International Relations. London: Palgrave.

Carr, E. H. (1942) The Conditions of Peace. New York: Macmillan.

Claeys, Gregory, Ed. (2010a) The Cambridge Companion to Utopian Literature. Cambridge, UK: Cambridge University Press.

Claeys, Gregory. (2010b) The Origins of Dystopia: Wells, Huxley and Orwell. In The Cambridge Companion to Utopian Literature, edited by Gregory Claeys. Cambridge: Cambridge University Press.

Conrad, Sebastian, Dominic Sachsenmaier, Eds. (2007) Competing Visions of World Order: Global Moments and Movements, 1880s–1930s. New York: Palgrave Macmillan.

Copeland, Dale. (2000) The Constructivist Challenge to Structural Realism. International Security 25: 187–212.

Coverly, Merlin. (2010) Utopia. Pocket Essentials. Harpenden: Oldcastle Books.

Cox, Michael. (2001) Introduction. In The Twenty Years’ Crisis: 1919–1939, edited by Michael Cox. Basingstoke: Palgrave.

Crawford, Neta. (2000) The Passion of World Politics: Propositions on Emotion and Emotional Relationships. International Security 24 (4): 116–156.

Crawford, Neta. (2003) Feminist Futures: Science Fiction, Utopia, and the Art of Possibilities in World Politics. In To Seek Out New Worlds, edited by Jutta Weldes. New York: Palgrave.

De Goede, Marieke. (2008) Beyond Risk: Premediation and the Post-9 ⁄ 11 Security Imagination. Security Dialogue 39 (2–3): 155–176.

Deitelhoff, Nicole. (2009) The Discursive Process of Legalization: Charting Islands of Persuasion in the ICC Case. International Organization 63: 33–65.

Drass, Kriss A., and Edgar Kiser. (1988) Structural Roots of Visions of the Future: World-System Crisis and Stability and the Production of Utopian Literature in the United States, 1883–1975. International Studies Quarterly 32 (4): 421–438.

Drulak, Petr. (2006) Reflexivity and Structural Change. In Constructivism and International Relations, edited by Stefano Guzzini, and Anna Leander. London: Routledge.

Dueck, Colin. (2004) Ideas and Alternatives in American Grand Strategy, 2000–2004. Review of International Studies 30: 511–535.

Duffield, John S. (1998) World Power Forsaken: Political Culture, International Institutions, and German Security Policy After Unification. Stanford, CA: Stanford University Press.

Emirbayer, Mustafa, and Ann Mische. (1998) What Is Agency? American Journal of Sociology 103 (4): 962–1023.

Finnemore, Martha, and Kathrin Sikkink. (1998) International Norm Dynamics and Political Change. International Organization 52: 887–917.

Fukuyama, Francis. (1989) The End of History? The National Interest 16, Summer: 3–18.

Giddens, Anthony. (1984) The Constitution of Society: Outline of the Theory of Structuration. Berkeley, CA: University of California Press.

Giddens, Anthony. (1991) Modernity and Self-Identity: Self and Society in the Late Modern Age. Cambridge, UK: Polity Press.

Goldstein, Judith, and Robert O. Keohane. (1993) Ideas and Foreign Policy: An Analytical Framework. In Ideas and Foreign Policy: Beliefs, Institutions, and Political Change, edited by Judith Goldstein, and Robert O. Keohane. Ithaca, NY: Cornell University Press.

Gordin, Michael D., Helen Tilley, Gyan Prakash, Eds. (2010) Utopia / Dystopia: Conditions of Historical Possibility. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Grosz, Elizabeth A. (2005) Time Travels: Feminism, Nature, Power. Durham, NC: Duke University Press.

Gunnell, John G. (1987) Political Philosophy and Time. Chicago: University of Chicago Press.

Guzzini, Stefano. (1998) Realism in International Relations and International Political Economy. London: Routledge.

Guzzini, Stefano. (2000) A Reconstruction of Constructivism in International Relations. European Journal of International Relations 6: 147–182.

Hall, Peter. (1988) Cities of Tomorrow: An Intellectual History of Urban Planning and Design in the Twentieth Century. Oxford: Blackwell.

Hall, Rodney Bruce. (1999) National Collective Identity: Social Constructs and International Systems. New York: Columbia University Press.

Heidegger, Martin. ([1927] 1953) Sein und Zeit. Tübingen: Max Niemeyer Verlag.

Held, David. (1995) Democracy and the Global Order: From the Modern State to Cosmopolitan Governance. Oxford: Polity Press.

Herz, John H. (1951) Political Realism and Political Idealism. Chicago: University of Chicago Press.

Hill, Christopher. (2003) The Changing Politics of Foreign Policy. London: Palgrave.

Hopf, Ted. (1998) The Promise of Constructivism in International Relations Theory. International Security 23: 171–200.

Hopf, Ted. (2002) Social Construction of International Politics. Identities and Foreign Policies, Moscow, 1955 & 1999. Ithaca, NY: Cornell University Press.

Hopf, Ted. (2007) The Limits of Interpreting Evidence. In Theory and Evidence in Comparative Politics and International Relations, edited by Richard Ned Lebow, and Mark Irving Lichbach. New York: Palgrave Macmillan.

Houghton, David Patrick. (2009) The Role of Self-Fulfilling and Self-Negating Prophecies in International Relations. International Studies Review 11: 552–584.

Huntington, Samuel. (1993) The Clash of Civilizations? Foreign Affairs 72 (2): 22–49.

Hutchings, Robert L. (1997) American Diplomacy and the End of the Cold War. Baltimore: Johns Hopkins University Press.

Hutchings, Kimberly. (2008) Time and World Politics: Thinking the Present. Manchester: Manchester University Press.

Ikenberry, G. John. (2009) Liberal Internationalism 3.0: America and the Dilemmas of Liberal World Order. Perspectives on Politics 7 (1): 71–87.

Jameson, Fredric. (2004) The Politics of Utopia. New Left Review 25: 35–54.

Jameson, Fredric. (2007) Archaeologies of the Future: The Desire Called Utopia and Other Science Fictions. London: Verso Books.

Jervis, Robert. (1976) Perception and Misperception in International Politics. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Karp, David Jason. (2008) The Utopia and Reality of Sovereignty: Social Reality, Normative IR, and Organized Hypocrisy. Review of International Studies 34: 313–335.

Katzenstein, Peter J., Ed. (1996) The Culture of National Security: Norms and Identity in World Politics. New York: Columbia University Press.

Khong, Yuen Foong. (1992) Analogies at War: Korea, Munich, Dien Bien Phu, and the Vietnam Decisions of 1965. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Klotz, Audie, and Cecelia Lynch. (2007) Strategies for Research in Constructivist International Relations. Armonk, NY: M. E. Sharpe.

Koselleck, Reinhart. (1985) Futures Past: On the Semantics of Historical Time. Cambridge, MA: MIT Press.

Kumar, Krishan. (1995) Apocalypse, Millennium and Utopia Today. In Apocalypse Theory and the Ends of the World, edited by Malcolm Bull. Oxford: Blackwell.

Lawson, George. (2008) A Realistic Utopia? Nancy Fraser, Cosmopolitanism and the Making of a Just World Order. Political Studies 56 (4): 881–906.

Lebow, Richard Ned. (2009) Constitutive Causality: Imagined Spaces and Political Practices. Millennium 38 (2): 211–239.

Lebow, Richard Ned. (2010) A Cultural Theory of International Relations. Cambridge, UK: Cambridge University Press.

Levy, Jack S. (1994) Learning and Foreign Policy: Sweeping a Conceptual Minefield. International Organization 48: 279–312.

Logan, George M., and Robert M. Adams. (1989) Introduction. In Utopia, edited by Thomas More. Cambridge, UK: Cambridge University Press.

Malpas, Jeff. (2006) Heidegger’s Typology: Being, Place, World. Cambridge, MA: MIT Press.

Mannheim, Karl. (1936) Ideology and Utopia: An Introduction to the Sociology of Knowledge. San Diego: Harvest Books.

Marcuse, Herbert. (1970) The End of Utopia and The Problem of Violence. In Five Lectures, translated by Jeremy Shapiro, and Shierry Weber. Boston: Beacon.

May, Ernest R. (1973) “Lessons” of the Past: The Use and Misuse of History in American Foreign Policy. New York: Oxford University Press.

McSweeney, Bill. (1999) Security, Identity and Interests: A Sociology of International Relations. Cambridge, UK: Cambridge University Press.

Mearsheimer, John J. (1990) Back to the Future. Instability in Europe after the Cold War. International Security 15 (1): 5–56.

Meyer, Christoph O. (2011) The Purpose and Pitfalls of Constructivist Forecasting: Insights from Strategic Culture Research for the European Union’s Evolution as a Military Power. International Studies Quarterly forthcoming.

Mitzen, Jennifer. (2006) Ontological Security in World Politics: State Identity and the Security Dilemma. European Journal of International Relations September 12 (3): 341–370.

Moore, Thomas. ([1516] 1989) Utopia. Cambridge, UK: Cambridge University Press.

Moylan, Tom, Raffaella Baccolini, Eds. (2003) Dark Horizons, Science Fiction and the Dystopian Imagination. London: Routledge.

Neumann, Iver B. (1999) Uses of the Other: The East in European Identity Formation. Minneapolis: University of Minnesota Press.

Neumann, Iver B., and Erik F. Overland. (2004) International Relations and Policy Planning: The Method of Perspectivist Scenario Building. International Studies Perspectives 5: 258–277.

Nozick, Robert. (1974) Anarchy, State, and Utopia. Oxford: Blackwell. Nye, Joseph S. (1994) Peering into the Future. Foreign Affairs 73: 82–93.

Odysseos, Louiza. (2007) The Subject of Coexistence: Otherness in International Relations. Minneapolis: University of Minnesota Press.

Onuf, Nicholas G. (1989) World of Our Making: Rules and Rule in Social Theory and International Relations. Columbia: University of South Carolina Press.

Patomäki, Heikki. (2003) Problems of Democratizing Global Governance: Time, Space and the Emancipatory Process. European Journal of International Relations 9 (3): 347–376.

Picht, Georg. (1968) Prognose. Utopie. Planung. Die Situation des Menschen in der Zukunft der Technis-chen Welt. Stuttgart: Ernst Klett Verlag.

Pouliot, Vincent. (2007) “Sobjectivism”: Toward a Constructivist Methodology. International Studies Quarterly 51 (2): 359–384.

Pouliot, Vincent. (2008) The Logic of Practicality: A Theory of Practice of Security Communities. International Organization 62: 257–288.

Preston, Peter. (2010) Wanted: An Eco-Prophet. The Guardian Online, Monday, March 8, 2010. Available at http://www.guardian.co.uk/commentisfree/2010/mar/07/climate-change-inertia-prophet. (Accessed July 1, 2011.)

Price, Richard, and Christian Reus-Smit. (1998) Dangerous Liaisons? Critical International Theory and Constructivism. European Journal of International Relations 4 (3): 259–294.

Risse, Thomas. (2005) Neofunctionalism, European Identity, and the Puzzles of European Integration. Journal of European Public Policy 12: 291–309.

Ruesen, Jörn, Michael Fehr, Thomas W. Rieger, Eds. (2005) Thinking Utopia: Steps into Other Worlds. New York: Berghahn Books.

Sargent, Lyman Tower. (1982) Authority and Utopia: Utopianism in Political Thought. Polity 14 (4): 565–584.

Sargent, Lyman Tower. (2005) The Necessity of Utopian Thinking: A Cross-National Perspective. In Thinking Utopia, edited by Jan Rüsen, Michael Fehr, and Thomas W. Rieger. New York: Berghahn Books.

Sending, Ole Jacob. (2002) Constitution, Choice and Change: Problems with the “Logic of Appro-priateness” and Its Use in Constructivist Theory. European Journal of International Relations 8 (4): 443–470.

Sloterdijk, Peter, Ed. (1990) Vor der Jahrtausendwende: Berichte zur Lage der Zukunft. Frankfurt: Suhrkamp.

Steele, Brent J. (2005) Ontological Security and the Power of Self-Identity: British Neutrality and the American Civil War. Review of International Studies 31: 519–540.

Stein, Janice Gross. (2003) Psychological Explanations of International Conflict. In Handbook of International Relations, edited by Walter Carlsnaes, Thomas Risse, and Beth A. Simmons. London: Sage.

Suskind, Ron. (2006) The One Percent Doctrine: Deep Inside America’s Pursuit of Its Enemies Since 9/11. New York: Simon and Schuster.

Traynor, Ian. (2009) Barack Obama Launches Doctrine for Nuclear-Free World. The Guardian, online, April 5, 2009. Available at http://www.guardian.co.uk/world/2009/apr/05/nuclear-weapons-barack-obama. (Accessed July 1, 2011.)

Vieira, Fatima. (2010) The Concept of Utopia. In The Cambridge Companion to Utopian Literature, edited by Gregory Claeys. Cambridge, UK: Cambridge University Press.

Walt, Stephen. (1998) International Relations: One World, Many Theories. Foreign Policy 110, Spring: 29–45.

Weber, Cynthia. (1995) Simulating Sovereignty: Intervention, the State, and Symbolic Exchange. Cambridge, UK: Cambridge University Press.

Weldes, Jutta, Ed. (2003) To Seek Out New Worlds. New York: Palgrave.

Weldes, Jutta, Mark Laffey, Hugh Gusterson, Raymond Duvall, Eds. (1999) Cultures of Insecurity: States, Communities, and the Production of Danger. Minneapolis: University of Minnesota Press.

Wendt, Alexander. (1999) Social Theory of International Politics. Cambridge, UK: Cambridge University Press.

Wendt, Alexander. (2003) Why a World State Is Inevitable. European Journal of International Relations 9 (4): 491–542.

Wilke, Helmut. (2002) Dystopia. Frankfurt Main: Suhrkamp.

Wilson, Peter. (2001) Radicalism for a Conservative Purpose: The Peculiar Realism of E. H. Carr. Millennium 30 (1): 123–136.

Zehfuss, Maja. (2002) Constructivism in International Relations. Cambridge, UK: Cambridge University Press.

Политическая психология и международные отношения

Даниэль Канеман, Джонатан Реншон

Почему выигрывают «ястребы»?********

В сложные и противоречивые времена каждый стремится дать совет главе государства. Однако всех советников можно разделить на две основные категории. К первой относятся «ястребы», которые являются сторонниками «жесткого» курса, зачастую склоняются к использованию военной силы и, скорее всего, сомневаются в эффективности уступок. Эта группа, говоря об иностранных противниках, обычно считает, что в этих странах у власти находятся исключительно враждебные режимы, переговоры с которыми можно вести только с позиции силы. К другой категории советников относятся «голуби», которые скептически относятся к эффективности силовых мер и придерживаются той точки зрения, что необходимо принимать взвешенные политические решения. Если «ястребы» видят в своих противниках только враждебность, «голуби» часто находят едва заметные пути для установления диалога.

Пока «ястребы» и «голуби» с переменным успехом ведут бои за влияние, можно только надеяться, что те, кто принимают решения, выслушают их аргументы и критически их оценят, прежде чем выберут конкретное направление дальнейших действий. Но рассчитывать на это не стоит. Современная психология считает, что люди, принимающие решения еще до того, как выслушают обе стороны, склонны больше верить своим «ястребам»-советникам, чем «голубям». Существует множество причин, по которым бремя убеждения ложится на «голубей», некоторые из них находятся вне сферы политической стратегии. Однако оказывается, что склонность к более жестким мерам, за которые выступают «ястребы», заложена в саму суть человеческой психики.

Социальные и когнитивные психологи выявили ряд предсказуемых ошибок (которые они называют склонностями), совершаемых человеком при оценке ситуации и рисков. Они были зафиксированы как в ходе лабораторных экспериментов, так и в реальных ситуациях, в основном не имеющих отношения к мировой политике. Например, люди часто преувеличивают собственные силы: около 80% из нас верят в то, что водят лучше среднего. В случае возможного конфликта схожие оптимистичные убеждения влияют на то, что политики и генералы слушают тех советников, которые обещают им весьма благоприятный исход войны. Такая склонность, которая часто проявляется у лидеров обеих сторон в конфликте, скорее всего, приведет к катастрофическим последствиям. И это не единственный пример.

Более того, когда в результате 40-летних психологических исследований был составлен список всех склонностей человека, мы были шокированы: все склонности в нашем списке были в пользу «ястребов». В результате этих психологических импульсов (малую часть которых мы обсуждаем в этой статье) лидеры государств преувеличивают враждебные намерения своих противников, заблуждаются насчет того, как эти противники расценивают их, слишком оптимистично настроены в отношении исхода военных действий, когда они начинаются, и крайне неохотно идут на уступки, необходимые в переговорах. Если говорить кратко, эти склонности ведут к тому, что войну становится легко начать, но сложно закончить.

И все же это не значит, что «ястребы» всегда ошибаются. Можно вспомнить дебаты между британскими «ястребами» и «голубями» накануне Второй мировой войны, когда «голуби» явно заблуждались. В более широком смысле, существуют весьма убедительные аргументы для того, чтобы у человека появилась склонность к более жесткой позиции «ястребов». Например, весьма разумно считать, что предсказания «ястребов» чаще оправдываются, и не следует верить сразу обещаниям опасного противника. Тем не менее склонности, которые мы рассмотрели, появляются не из осторожности, а существуют на подсознательном уровне. Таким образом, наш вывод заключается не в том, что советники-«ястребы» неизбежно ошибаются, а в том, что чаще всего убедительность их аргументов переоценивают.

Проблемы восприятия ситуации

Несколько хорошо известных лабораторных экспериментов продемонстрировали, как люди оценивают способности своих соперников, их готовность к переговорам, уровень враждебности, а также то, как они видят собственную позицию. Результаты отрезвляют. Даже когда люди точно знают об условиях и возможных рамках, ограничивающих действия противника, они часто не учитывают эти факторы, когда пытаются понять его мотивы. Однако же люди продолжают предполагать, что со стороны видно, какие факторы ограничивают их собственное поведение. Когда армии готовы к бою, лидеры обеих сторон не должны игнорировать эти поведенческие факторы.

Представьте, например, что вы находитесь в комнате и вас просят посмотреть ряд выступлений студентов о политике лидера Венесуэлы Уго Чавеса. Вам заранее сообщили, что по заданию студенты должны были выступать либо с критикой, либо с поддержкой Чавеса и выбора у них при этом не было. Теперь предположим, что вас потом попросили оценить политические предпочтения этих студентов. Проницательные наблюдатели, конечно, учтут фактор контекста и сделают соответствующие выводы. Студент, который с энтузиазмом выступал в поддержку Чавеса, всего лишь выполнял задание, которое ему дали, не имея возможности показать свое подлинное отношение к вопросу. В реальности же многие эксперименты подтверждают, что люди считают, что те, кто выступал в поддержку Чавеса, придерживаются более левых позиций. Несмотря на то что людям сказали про задание и это должно было бы повлиять на их оценку, чаще всего информация остается проигнорированной. Они считают, что поведение, которое они наблюдают, совпадает с подлинными взглядами человека, его характером и мотивами. Это предубеждение настолько широко и прочно укоренилось в сознании, что социальные психологи дали ему специальное название: фундаментальная ошибка атрибуции.

Результат этой ошибки в конфликтных ситуациях может привести к весьма пагубным последствиям. Политик или дипломат в сложных переговорах с иностранным правительством, скорее всего, будет усматривать в поступках представителей этой страны крайнюю враждебность. Действительно, какие-то из этих поступков могут быть продиктованы недружелюбным отношением, но некоторые из них — всего лишь реакция на существующую ситуацию, какой ее видит другой участник конфликта. Удивительно то, что те, кто видит в поведении других крайнюю агрессию, достаточно часто считают свои действия вынужденными, потому что противник «загнал их в угол». Существующая у двух сторон конфликта тенденция расценивать собственные поступки как реакцию на провокационное поведение другой стороны является весьма распространенной в семейных ссорах, а также часто встречается и в международных конфликтах. в преддверии Первой мировой войны лидеры каждой из стран, впоследствии ставших ее участницами, считали свое поведение куда менее агрессивным, чем поведение своих противников.

Иногда люди действительно не имеют достаточно информации для того, чтобы объяснить поведение противника, но они также плохо понимают, как их поведение выглядит со стороны. Эта черта может проявиться в самый пик международного кризиса, когда исходящие сигналы далеко не так понятны другой стороне, как считают дипломаты и генералы. Вспомните Корейскую войну, и это лишь один из примеров того, как ошибочное представление и искаженная оценка намерений противника могут привести к последствиям, о которых предупреждали «ястребы». В октябре 1950 г., когда силы международной коалиции быстро продвигалась по Корейскому полуострову, политики в Вашингтоне обсуждали, как далеко в глубь страны могут продвигаться войска, и пытались предсказать возможную реакцию Китая. Госсекретарь США Дин Ачесон был убежден, что «китайские коммунисты не могли бы найти ни единого доказательства тому, что войска Организации Объединенных Наций несли угрозу их режиму». Так как лидеры США исходили из того, что их намерения по отношению к Китаю не носили враждебный характер, они предположили, что китайцы также это знают. Вашингтон, таким образом, не смог осознать того, что китайское вмешательство было реакцией именно на эту угрозу. Вместо этого американцы расценили действия Китая как выражение крайней агрессии по отношению к самим Соединенным Штатам. Некоторые историки сейчас полагают, что китайское руководство могло действительно принять наступление сил коалиции за угрозу своему режиму.

Беспечный оптимизм

По исследованиям психологов, чрезмерный оптимизм является одной из наиболее укоренившихся психологических особенностей. Исследования показали, что большая часть людей считает себя умнее, привлекательнее, талантливее, чем среднестатистические люди, а также достаточно часто переоценивает свои будущие успехи. Люди также склонны верить в «иллюзию контроля». Они постоянно преувеличивают то влияние, которое имеют над ситуацией, важной для них, даже когда исход, в сущности, может определяться другими факторами или вовсе быть случайным. Очевидно, что именно эта причина привела к ряду ошибок в стратегии США еще на этапах планирования операции в Ираке.

Действительно, склонность к необоснованному оптимизму и иллюзия контроля особенно сильны в преддверии конфликта. Тот факт, что «ястребы» предпочитают военные действия дипломатическим мерам, часто основывается на предположении, что победа будет легкой и быстрой. Предсказание о том, что война в Ираке станет «легкой прогулкой», как говорили некоторые сторонники конфликта, лишь один из недавних примеров в многочисленной череде неверных решений «ястребов». В конце концов, элиты Вашингтона сочли первое крупное сражение в Гражданской войне в США всего лишь легкой прогулкой, они были абсолютно уверены, что войска федералистов с легкостью подавят мятежные силы. Генерал Ноэль де Кастельно, начальник штаба французской армии, в начале Первой мировой войны заявил: «Дайте мне 700 тыс. солдат, и я покорю Европу». На самом деле же оказалось, что практически каждый, кто принимал решения в этом конфликте, позже переросшем в самую разрушительную войну за всю историю человечества, предсказывал не только победу своей стороны, но победу относительно быструю и легкую. Эти заблуждения и преувеличения нельзя объяснить нехваткой или неверностью информации. Чаще всего по обеим сторонам баррикад еще до начала конфликта можно найти излишне оптимистично настроенных генералов.

Если оптимизм встречается повсеместно, когда дело доходит до оценки собственных шансов в вооруженном конфликте, то пессимизм чаще всего превалирует, когда говорят об уступках с другой стороны. Психологически мы не только склонны прислушиваться к призывам «ястребов» к войне, но также разделяем и их скептицизм по поводу решения конфликтов дипломатическими мерами. Интуитивное ощущение, что нечто является менее ценным просто потому, что другая сторона добровольно это предложила, называется в академических кругах «реакционной девальвацией». Сам факт того, что кто-то, кого рассматривают как врага, идет на уступку, подрывает само понятие «уступки». То, что было сказано, имеет гораздо меньше значения, чем то, кем это было сказано. Таким образом, например, американские деятели, ответственные за принятие политических решений, скорее всего, весьма скептично восприняли бы любые уступки со стороны режима Ирана. Частично этот скептицизм может быть рациональным, если исходить из прошлого опыта, но частично он, скорее всего, подсознательно и не обязательно рационально определяется реакционной девальвацией.

Опыт показывает, что предрассудки являются важным камнем преткновения в переговорах между противниками. В одном из экспериментов израильские евреи намного хуже оценили план по мирному урегулированию, предложенный изначально Израилем, когда он был приписан палестинцам, чем когда было обнародовано, что он разработан их собственным правительством. Американцы, поддерживающие Израиль, увидели в гипотетическом плане мирного урегулирования предвзятость в пользу палестинцев, когда его авторство было приписано палестинцам, но посчитали его «беспристрастным», когда им сказали, что автором выступило правительство Израиля.

Или все, или ничего

Ясно видно, что «ястребы», когда речь идет о вопросах войны и мира, часто имеют большее влияние на тех, кто принимает решения. И это преимущество не исчезает, даже когда выпущены первые пули. Пока стратегические расчеты изменяются в зависимости от завоеванных или потерянных территорий и количества жертв, в процессе принятия решений появляется новая идиосинкразия: глубоко сидящая в нас склонность избегать потерь. Представьте, например, выбор:

- вариант А: гарантированная потеря $890;

- вариант Б: 90%-ная вероятность, что $1000 будет потеряно, и 10%-ная — что потерь не будет вообще.

В этой ситуации большинство людей предпочтут сделать ставку на вариант Б, хотя другой вариант статистически лучше. Люди так хотят избежать гарантированных потерь, что предпочитают им потери возможные, даже если они рискуют потерять значительно больше. Когда конфликт становится все напряженнее, эти попытки избежать потерь, часто усугубляемые принятием желаемого за действительное, скорее всего, будут определять стратегию проигрывающей стороны. Эта смесь всех психологических факторов обычно продлевает конфликты настолько, что никакой разумный наблюдатель уже не может предсказать вероятный исход. Появляются новые факторы, влияющие на ситуацию, в частности и то, что для лидера, чья страна уже балансирует на грани поражения по его вине, последствия признания проигрыша обычно будут не хуже, чем бремя затянувшегося конфликта, даже если решение признать поражение тяжелее отразится на его народе.

Американские политики не раз столкнулись с этой дилеммой во Вьетнаме, а теперь и в Ираке. Вывод войск сейчас означает принятие гарантированных потерь, и этот вариант кажется им крайне непривлекательным. Вариант с попыткой переждать сложную ситуацию и остаться будет выглядеть более привлекательным, даже если шанс на успех мал, а издержки от отсрочки признания неизбежного провала высоки.

Конечно, «ястребы» могут привести множество примеров из новейшей истории, когда противники действительно были агрессивно настроены, а применение силы привело к желаемому результату или когда ее нужно было применить гораздо раньше. Явное свидетельство психологической склонности к применению жестких мер не может определить исхода многолетних споров между «ястребами» и «голубями», а также не даст четкий ответ международному сообществу на вопрос о том, как поступать с Ираном и Северной Кореей. Но понимание того, как проявляются эти особенности, скрытые внутри большинства из нас, может, по крайней мере, гарантировать, что «ястребы» будут выигрывать в спорах, только когда они действительно правы.

Амитай Этциони

И вновь обратимся к «эксперименту Кеннеди»********

На сегодняшний день многие важные проблемы и конфликты в сфере международных отношений в значительной степени отражают геополитическую обстановку, которая привела к возникновению моей теории, опубликованной на страницах этого издания 40 лет назад (Etzioni, 1962, 1964, 1967). Государства, борющиеся с распространением ядерного оружия и другими проблемами в сфере безопасности, все еще противостоят друг другу, при этом продолжая испытывать взаимную враждебность и недоверие, которые мешают им сделать шаг к двусторонним или многосторонним переговорам (речь идет, например, о конфликтах США с Ираном или КНДР). Возникновение негосударственных акторов как важных игроков на международной арене еще больше усугубило сложившееся положение и лишило переговоры перспектив, что наблюдается в отношениях России и чеченских сепаратистов, а также Израиля и Хамас. В свете подобных событий моя теория, представляющая меры, которые можно предпринять с целью снижения напряженности и проведения конструктивных переговоров вопреки взаимной враждебности и настороженности, сегодня остается, по крайней мере, такой же актуальной, как и в разгар холодной войны, когда она была сформулирована.

Основные положения теории

В моей теории для акторов описан определенный алгоритм шагов, необходимых в ситуации, когда враждебное отношение и настороженность существенно препятствуют проведению переговоров. В частности, она базируется на (1) односторонних, (2) взаимных и (3) символических действиях между участниками, относящимися друг к другу с недоверием. Данный алгоритм представляет собой лучший способ достижения «нормальных» переговоров.

(1) Действия носят односторонний характер — они не должны походить на обыденный компромисс в международных отношениях. Описанная выше теория идет вразрез с заявлениями тех реалистов, которые с недоверием относятся к односторонним уступкам, думая, что они могут подорвать чьи-либо интересы. В то время как закоренелые реалисты считают, что уступки не нужны вообще — за исключением случаев, когда оппонент делает уступки в порядке договоренности, в моей концепции односторонние действия, реально способные привести к одновременным и многосторонним уступкам, оцениваются положительно.

(2) Действия должны быть взаимными (обоюдными): если одна сторона не отвечает взаимностью после одного или нескольких жестов другой стороны, алгоритм не имеет силы.

(3) Последний и самый важный пункт заключается в том, что действия являются символическими — государствам нужно использовать, главным образом, свой «морально-психологический» вес, а не значительную военную, экономическую или другую мощь. В этом смысле моя теория строится на контрасте с мнением известных приверженцев односторонних действий (grand unilateralists), утверждающих, например, что, если одно государство должно отказаться от своего ядерного потенциала, его противник вынужден будет совершить то же самое. Вместо этого речь идет лишь о том, чтобы открыть окно и впустить свежий воздух, не разрушая крышу и стены.

В отличие от основных теорий международных отношений, принимающих во внимание «реальные» факторы, такие как количество атомных бомб, которым располагает государство, численность его войск, уровень экономического роста и т.д., моя теория констатирует особую важность психологии. Однако я не беру в расчет экстремальные точки зрения, высказанные многими социальными конструктивистами, полагающими, например, что, раз «война начинается в головах людей», именно там нужно закончить и предотвратить ее, прилагая к этому определенные усилия. В этом смысле в моей теории психологические факторы не играют столь важной роли. Не следует утверждать, что если государства перестали представлять угрозу в отношении друг друга, то между ними сразу установятся мирные отношения. Лучше рассматривать психологические факторы как играющие важную, но ограниченную роль. Они действительно имеют «реальные» последствия, в том числе способствуют организации многосторонних переговоров, но в то же время не считаются панацеей от всех бед.

Спустя 40 лет после того, как была опубликована моя первая статья по данной тематике, для лиц, принимающих внешнеполитические решения (ЛПР), существенно возросла необходимость признания важности психологических факторов. Особенно важную роль^1 стала играть «легитимность» — удачный пример психологической связи между новыми международными явлениями, а также восприятием и ценностями людей. Частично это результат распространения образования и средств коммуникации («фактор Си-эн-эн»), позволивший большему числу граждан получить доступ к информации и участвовать в государственных и международных делах. Тем не менее многие ЛПР в сфере внешней политики на свой страх и риск продолжают игнорировать важность легитимности и других психологических факторов.

Особенно ярко это видно на примере важных договоров, а именно Кемп-Дэвидских соглашений, соглашений в Осло и предложенного варианта Европейской конституции, которые были разработаны без принятия во внимание мировоззрений, мнений и ценностей задействованных обществ и впоследствии потерпели крах.

В качестве другого случая можно вспомнить повсеместную реакцию на действия Ясира Арафата, которого часто критикуют за отказ от довольно выгодного, по мнению многих экспертов, предложения премьер-министра Израиля Эхуда Барака, что стало явным примером использования психологических факторов на практике. В отличие от большинства своих критиков Арафат признал, что подписание предложенного ему соглашения для палестинцев будет равносильно требованию поменять их точку зрения в отношении Израиля за одну ночь. То есть рассматривать Израиль не в качестве источника зла, страшного врага, заслуживающего уничтожения, а в качестве партнера в ближневосточном урегулировании, итогом которого должно стать создание двух государств. Одним словом, Арафат подтвердил, что такое соглашение не может стать легитимным. Аналогичным образом он признал, что существующее еврейское меньшинство категорически против таких договоренностей и не готово их принять. Отказываясь от соглашения с Израилем, Ясир Арафат тонко сыграл на психологических факторах среди собственных сторонников и противников.

Вышеупомянутые примеры показывают, что при оценке действий политиков легитимность и другие психологические моменты стали решающими факторами, заставляющими следить не только за действиями и поведением конкурентов, но и за настроениями собственных граждан. Модель, построенную на основе односторонних и взаимных действий (the unilateral-reciprocal model), которую я сформулировал в своей теории, можно с пользой применять (что и делается многими) в отношениях не только с другими акторами, но и с населением собственного государства с целью обеспечения легитимности.

Естественный эксперимент

Президент США Джон Кеннеди, возможно, не имел представления о научной работе аналитиков, изучавших подход на основе односторонних и взаимных действий, предназначенный для снижения напряженности и разрешения конфликтов. (Хотя я высылал свои докладные записки в президентскую администрацию, как это делал, насколько я понимаю, и Чарльз Осгуд, разрабатывавший ту же самую теорию; Osgood, 1962.) Тем не менее события 1963 г. лучше всего называть естественным экспериментом, ибо они являются ненамеренной, хотя все же удавшейся проверкой моей теории. Здесь представлен краткий обзор тех односторонних шагов и ответных действий, которые привели к периоду потепления в холодной войне, а также к заключению двусторонних и многосторонних соглашений.

10 июня 1963 г. в своей речи о «Стратегии мира» Джон Кеннеди взял примирительный тон по отношению к СССР и заявил, что Соединенные Штаты прекращают испытания ядерного оружия в атмосфере. Руководство Советского Союза разрешило трансляцию речи Кеннеди в своих СМИ без купюр — такая общественная демонстрация выступления американского президента была крайне необычной. На следующий день СССР перестал возражать против предложения со стороны западных государств разместить наблюдателей ООН в Йемене. Затем США согласились на то, чтобы венгерская делегация получила статус полноценного члена ООН. По истечении четырех дней Никита Хрущев выступил с речью, по тону походившей на выступление Кеннеди, где приветствовал инициативу американского президента и объявлял о замораживании СССР производства стратегических бомбардировщиков. Вскоре после этих событий Хрущев согласился на переговоры между Советским Союзом и США, предложенные американской стороной еще в конце 1962 г., а также известил, что СССР не будет испытывать ядерное оружие в атмосфере. Это произошло за несколько месяцев до подписания в августе 1963 г. договора о запрещении испытаний ядерного оружия в атмосфере, космическом пространстве и под водой.

Дальнейшие шаги были предприняты в конце сентября. Джон Кеннеди предложил обеспечить возможное установление «горячей линии», которая снижала бы вероятность случайного начала военных действий, включение в договор августа 1963 г. пункта о запрещении испытаний ядерного оружия под землей, введение прямых авиарейсов между Москвой и Нью-Йорком, а также открытие консульских учреждений в Ленинграде и Чикаго. Тем временем советский министр иностранных дел Андрей Громыко призвал к соблюдению пакта о неприменении агрессии между НАТО и ОВД и к подписанию документа об отказе о выведении ядерного оружия в космос.

В октябре Кеннеди призвал к сокращению таможенных барьеров между Западным и Восточным блоками и одобрил планы продажи Советскому Союзу пшеницы на общую сумму 250 млн долларов. Кроме того, президент США в принципе подтвердил соглашение не выводить ядерное оружие в космическое пространство. В связи с этими решениями в конце октября Генеральная Ассамблея ООН приняла соответствующую резолюцию.

В ноябре наметился явный спад односторонних инициатив США. Администрация озаботилась тем, что надежда на дальнейшие меры в отношениях между США и СССР была слишком велика, и захотела снизить растущее давление. Ведь союзники Соединенных Штатов в Западной Европе начали выражать беспокойство по поводу очевидно растущего стремления к достижению компромисса, наблюдавшегося в поведении США. Возможно, самым важным фактором стало то, что Джон Кеннеди уже собирался участвовать в предвыборной кампании против Республиканской партии, которая рассматривала примирительные жесты как попытку ослабления мощи государства. До убийства президента Кеннеди в полной мере ожидалось, что алгоритм взаимных уступок будет использоваться и после президентских выборов 1964 г.

Из этого примера стоит выделить три ключевых момента:

1. На каждый односторонний шаг с американской стороны Советский Союз отвечал не только встречным, но и соразмерным шагом, таким образом, что подобный обмен не позволил оппонентам несоразмерно увеличить свое превосходство или статус.

2. Ни один из шагов не был затратным ни в военной, ни в экономической, ни в других «материальных» сферах — все они были скорее символическими или психологическими. Например, решение о прекращении Соединенными Штатами испытаний ядерного оружия в атмосфере было принято после того, как США уже провели вдвое больше испытаний, чем СССР, и собрали достаточно данных, для обработки которых требовался по крайней мере год. В то время, когда Никита Хрущев заявил о приостановке производства стратегических бомбардировщиков, СССР, по некоторым данным, планировал постепенно сокращать их количество в любом случае. Кроме того, в своем заявлении Кеннеди не обозначил способа проверки, который доказал бы, что производство ядерного оружия в США действительно прекращено. Что касается внешнеторговых инициатив между западным и восточным лагерями, то в целом торговая политика никогда не была предметом споров и не изменялась, а итоговая стоимость проданной Советскому Союзу пшеницы составила не 250 млн долларов, а всего лишь 65 млн. Таким образом, уступки с обеих сторон в большей степени носили символический характер.

3. Обе стороны инициировали действия. Советский Союз предложил собственные инициативы, включая отказ от своих возражений по поводу размещения наблюдателей в Йемене, пакт о неприменении агрессии между НАТО и ОВД и соглашение о запрете использования ядерного оружия в воздушном пространстве.

В целом, как я выяснил в своей работе 40 лет назад, подход, базирующийся на односторонних и взаимных действиях, привел к уменьшению напряженности между США и Советским Союзом и обеспечил возможность принятия многосторонних и одновременных мер^2. С тех пор как в ноябре 1963 г. алгоритм символических жестов перестал использоваться, вышеобозначенная тенденция больше не наблюдалась.

Эксперты, желающие применить мою модель в современном мире, должны понимать, что сначала обе стороны реагировали на односторонние шаги с особым недоверием. Они рассматривали их как попытки манипуляции, направленные на то, чтобы усыпить бдительность противника или заставить отказаться от военных мер. Уменьшение напряженности действительно наблюдалось только в случае, если некоторые шаги принимались в быстром темпе один за другим. Кроме того, нужно отметить, что даже в случае достижения многосторонних соглашений последующие проверки могут опять легко вызвать взаимное недоверие. Не важно, насколько благоприятной становится атмосфера, доверие должно подкрепляться при помощи технических средств проверки, а также традиционных методов наблюдения. Психологический фактор играет важную роль в процессе проверки, но только в качестве одного из ряда других факторов.

Ряд концептуальных ответов

Мой анализ «эксперимента Кеннеди», опубликованный на странице этого издания более 30 лет назад, вызвал среди моих коллег споры по поводу влияния психологических или символических уступок в международных отношениях. Не все мои коллеги были уверены в обоснованности проведенного анализа.

Некоторые реалисты настаивали на том, что эффекты, приписанные теории, в действительности были результатами политики сдерживания. Они утверждали, что угроза ядерного уничтожения сама по себе порождала сдерживание. Например, Филипп Тэтлок (1998) написал:

«Некоторые сторонники существования спирали конфликта слишком быстро интерпретировали сомнительные исторические события в ходе короткого потепления отношений между США и СССР в 1963 г. через призму GRIT — “постепенных и взаимных инициатив по разрядке напряженности” (от англ. — Graduated and Reciprocated Initiatives in Tension Reduction) и легко отбросили заявления теоретиков сдерживания, считавших, что реальная угроза ответных действий играла важнейшую роль в сохранении мира на различных этапах холодной войны» (Etzioni, 1967; White, 1984) (с. 871).

Другие критики восприняли мой анализ как более убедительный. Например, Луис Крисберг (1997) отметил:

«Особое значение для разрешения конфликта в рамках социальных групп имеют исследования на тему приостановления затяжных конфликтов. Например, идея, подтверждающая значимость GRIT, заключается в том, что снижение напряженности между противниками может возникнуть, если одна сторона объявит, что она предпринимает шаги с целью примирения, стремится к взаимности и настаивает на примирительных жестах, даже при отсутствии мгновенной реакции с другой стороны (Osgood, 1962). Подобная концепция имела особое влияние среди ученых и практиков, работающих над способами разрешения конфликтов. Более того, существуют доказательства, что при определенных условиях она была эффективным инструментом мирного урегулирования, будучи использованной в случае затянувшихся международных конфликтов» (Etzioni, 1967; Goldstein and Freeman, 1990: 56)3.

Однако некоторые специалисты указали на то, что теория была не вполне конкретизирована. Например, Джохан Ницинг (1978) писал:

«А что, если противоположная сторона не реагирует? Различные авторы, пишущие об односторонних шагах, не могут прийти к согласию. Некоторые, как Амитай Этциони, призывают остановиться после ряда шагов. Другие предлагают и дальше продолжать в том же направлении, предприняв один значимый жест, который противоположная сторона не сможет не воспринять как нечто из ряда вон выходящее» (с. 33).

Некоторые в принципе согласились с эффективностью теории, но указали, что историческая ситуация требует дальнейшего уточнения. С точки зрения этих авторов, для того чтобы подход на основе односторонних взаимных действий работал, нужно подходящее для него время. Никто не может ожидать, что две стороны конфликта сразу будут действовать в соответствии с моделью, ведущей к сокращению конфликта и даже его постепенному разрешению. Весьма интересным является вопрос, на каких условиях стороны готовы перейти к данной модели, но он не является предметом рассмотрения в моем эссе. Таким образом, Дин Пруитт и Мелвин Дж. Киммел (1977) отметили:

«В своем пошаговом анализе событий 1963 г. Этциони подчеркнул, что США первыми сделали ряд односторонних шагов, направленных на уменьшение напряженности. Затем на них аналогично ответил СССР. На первый взгляд это описание, казалось, противоречит многим данным теории игр, поскольку в лабораторных условиях наблюдаемое одностороннее взаимодействие чаще используется, чем приводит к ответным действииям. Однако наша теория предугадывает такой взаимный ответ, если мы предположим, что советское руководство в тот момент одобрило именно такую цель взаимного сотрудничества. В этом случае инициативы со стороны США еще больше укрепили уверенность в том, что Соединенные Штаты готовы к взаимному сотрудничеству и потому его инициировали. Осгуд предположил, что для достижения партнерских отношений с противником государство должно одобрить стратегию, содержащую серию шагов, сходных с теми, которые описал Этциони» (с. 385–386).

Наконец, результаты нескольких лабораторных экспериментов, а также изучение взаимных инициатив по достижению мира подтверждают сформулированную теорию (Lindskold et al., 1986; Patchen, 1987; Bogart, 1972; Bodeker and Gruber, 2005; Jacobs, 1989; International Peace Research Association, 1974).

Таким образом, моя теория была подтверждена в результате проведения самых разнообразных и актуальных наблюдений, к которым только могут стремиться исследователи. Я сожалею лишь о том, что мало кто пытался применить ее в условиях новых международных конфликтов в качестве тактики, направленной на снижение напряженности. Другими словами, в истории современных международных отношений было слишком мало естественных экспериментов. Неудивительно, что сторонам так сложно перейти от антагонизма к многосторонним переговорам.

Примечания

1 Для получения более подробной информации см.: Этциони (2004, глава 11).

2 Это утверждение не может быть подтверждено документально в связи с узкой тематикой данной статьи, но большинство использованных источников относится к периоду сдерживания.

3 См. также: Singer (1986), Hardin (1983), Cook et al. (2005), Ellis (1971), Patrick (1977).

Литература

Bodeker, Katja, and H. E. Gruber. 2005. Creativity, psychology, and the history of science. Dordrecht, Netherlands: Springer.

Bogart, Leo. 1972. Polls and awareness of public opinion. New York: Wiley-Interscience.

Cook, Karen S., Toshio Yamagishi, Coye Cheshire, Robin Cooper, Masafumi Matsuda, and Rie Mashima. 2005. Trust building via risk taking: A cross-societal experiment. Social Psychology Quarterly 68 (2): 121–142.

Ellis, Desmond R 1971. The Hobbesian problem of order: A critical appraisal of the normative solution. American Sociologist Review 36 (4): 692–703.

Etzioni, Amitai. 1962. The hard way to peace: A new strategy. New York: Collier Books.

Etzioni, Amitai. 1964. Winning without war. Garden City, NY: Doubleday.

Etzioni, Amitai. 1967. The Kennedy experiment. Western Political Quarterly 20 (2): 361–380.

Etzioni, Amitai. 2004. From empire to community: A new approach to international relations. New York: Palgrave Macmillan.

Hardin, Russell. 1983. Unilateral versus mutual disarmament. Philosophy and Public Affairs 12 (3): 236–254.

International Peace Research Association. 1974. Proceedings of fifth general conference, Varanasi, India, January 4–8.

Jacobs, Marilyn S. 1989. American psychology in the quest for nuclear peace. New York: Praeger.

Kriesberg, Louis. 1997. The development of the conflict resolution field. In Peacemaking in international conflict: Methods and techniques, edited by I. William Zartman and J. Lewis Rasmussen, 51–77. Washington, DC: United States Institute for Peace Press.

Lindskold, Svenn, Brian Betz, and Pamela S. Walters. 1986. Transforming competitive or cooperative climates. Journal of Conflict 30 (1): 99–114.

Niezing, Johan. 1978. Strategy and structure: Studies in peace research II. Amsterdam and Lisse: Swets and Zeitlinger.

Osgood, Charles E. 1962. An alternative to war or surrender. Urbana: University of Illinois Press.

Patchen, Martin. 1987. Strategies for eliciting cooperation from an adversary: Laboratory and international findings. Journal of Conflict Resolution 31 (1): 164–185.

Patrick, Richard. 1977. Leadership in foreign affairs reexamined: Kennedy and Laos without radical revisionism. World Affairs, Winter, 245–258.

Pruitt, Dean, and Melvin J. Kimmel. 1977. Twenty years of experimental gaming: Critique, synthesis, and suggestions for the future. Annual Review of Psychology 28: 363–392. (footnotes omitted)

Singer, J. David. 1986. Normative constraints on hostility between states. Journal of Peace Research 23 (3): 209–211.

Tetlock, Philip E. 1998. Social psychology and world politics. In Handbook of social psychology, 4th ed., edited by D. Gilbert, S. T. Fiske, and G. Lindsay, 870–872. New York: McGraw-Hill.

Энтони К. Лопес, Роуз МакДермотт,
Майкл Банг Петерсен********

Размышляя о государствах:
эволюция, коалиционная психология и международная политика********

Одной из наиболее часто исследуемых проблем в международной политике является рецидив коалиционной конкуренции и агрессии между политическими группами, какими и выступают отдельные государства. И в самом деле, эта модель — постоянная и центральная проблема политики. Несмотря на достойную сожаления устойчивость этой модели на протяжении столетий, ее проявления изменяются во времени и пространстве. Некоторые войны ведутся из соображений национальной чести или мести, в то время как другие развязываются просто из оппортунистических соображений либо как последствие различных вариантов искаженного восприятия, каковы бы ни были его причины. Мы утверждаем, что эволюционная теория предоставляет теоретическую платформу, способную дать объяснение как необыкновенному постоянству, так и динамичному многообразию коалиционного поведения.

Споры о значении «человеческой природы» и биологических факторов в толковании политического поведения ведутся давно^1. Однако незаурядная ценность эволюционной теории для понимания важных аспектов международной политики пока не была достаточно выявлена. Как утверждается ниже, в определенной степени это следствие общего скептического отношения к применимости и важности эволюционной теории в понимании политического поведения. Однако мы утверждаем, что эволюционная психология способна дать проверяемые, ожидаемые прогнозы, представляющие главный интерес в изучении международной политики, и мы предлагаем вниманию читателя несколько гипотез, построенных на основе этой модели, для доказательства эффективности такого подхода. Сторонники эволюционной психологии уже создали солидную научную базу, согласно которой человеческий мозг обладает целой системой психологических механизмов, или адаптаций, возникших в результате естественного отбора, каждая из которых «включается» в сферах, влияющих на современную политику. Более того, исследователи пришли к выводу, что люди изначально рождаются с «коалиционной психологией», выработанной в процессе развития человечества, — как следствие адаптивных проблем, с которыми сталкивались наши предки в социальной и политической жизни. К ним можно отнести коллективные действия, создание и поддержание коалиций, выявление нечистых на руку сограждан, распределение ресурсов, переговоры по статусным иерархиям, ведение военных действий^2. Обратите внимание, что все эти проблемы имеют очевидные аналоги в современной жизни: с ними ежедневно сталкиваются руководители государств и сами страны, и они же — главная тема исследований в международной политике.

Таким образом, мы полагаем, что эволюционная психология предоставляет необходимую структуру для объяснения удивительного постоянства многих типов поведения на международной арене, таким как коалиционная агрессия и ее современное проявление — военные действия. Мы стараемся показать, что эволюционная психология и в самом деле может предоставлять полезные и ожидаемые гипотезы в сфере международной политики и что опасения по поводу такого подхода не имеют теоретического значения. Кроме того, такой подход является достаточно динамичным инструментом для охвата несопоставимых мотивов и структур предпочтений — эгоизма и взаимодействия, рационального и «иррационального» поведения — в едином поле исследования, что поможет разрешить старые загадки и пролить свет на новые изыскания.

Решение этих задач представляется в трех разделах. Во-первых, мы предлагаем теоретическое обоснование эволюционной психологии. Во-вторых, мы даем ответ на вопросы, которые считаем двумя основными заблуждениями относительно использования эволюционной теории для понимания политического поведения. Согласно первому заблуждению, эволюционные модели являются «политически неопределенными»; второе заблуждение состоит в том, что эволюционная теория не способна давать прогнозы в сфере социального или политического поведения. В третьем разделе мы определяем и рассматриваем конкретные гипотезы в трех сферах исследований:

1) восприятие и концепция политических коалиций (государств);

2) стимулирование деятельности внутри и между коалициями;

3) половые различия в политических отношениях и поведении.

Эти три сферы представляют собой важный аспект того, что мы называем «коалиционной психологией» человека. Коалиционная психология представляет собой определенное количество базовых психологических механизмов, выработанных в ходе естественного отбора, которые определяют и генерируют поведение между коалициями и внутри них. Ниже будет убедительно доказано, что коалиционная психология активно проявляется в управлении динамикой внутренних коалиций, таких как руководство и сотрудничество, а также во внешней динамике конкуренции и агрессии (войны) между коалициями.

Эволюционная психология: теоретическое обоснование

Эволюционная психология является концепцией понимания поведения, согласно которой функциональная структура человеческого мозга определяется естественным отбором решений для надежной и эффективной реакции на адаптивные проблемы, возникавшие у наших предков в социальной сфере и окружающей среде^3. Под «адаптивной проблемой» понимается любая сложная проблема или возможность, с которой сталкивается организм при взаимодействии с окружающей средой, — эволюционно повторяющейся (т.е. не однократной или по какой-то причине новой) и влияющей на репродуктивную способность. Например, коалиционная агрессия (или война) была постоянной социальной проблемой, с которой сталкивалось человечество в ходе своей эволюции^4. Ученые разработали теоретическое и эмпирическое обоснование существования психологических механизмов, выработанных человеком в ходе эволюции за счет естественного отбора с целью управления сложными ситуациями коалиционного конфликта^5. В данной статье под словом «механизм» мы понимаем физиологические адаптации, выработанные в ходе естественного отбора. Эти физиологические механизмы, ставшие основным предметом нашего исследования, являются физически реализованными системами человеческого мозга. Они воспринимают широкий диапазон входной информации, поступающей изнутри организма, а также из окружающей среды, и преобразуют ее в реакцию: дистально — в форму поведения, мотивацию и т.д., и проксимально — в форму физиологических сигналов, таких как изменения гормональных уровней или нейротрансмиттерных моделей. Поскольку в основном это представляет собой процесс передачи и преобразования данных, мы также называем эти механизмы «системами обработки информации».

Например, исследователи эволюционной теории постулировали существование психологических механизмов, предназначенных для регулирования агрессии в ситуациях конфликта интересов^6. Поскольку исторически важным фактором, способным помочь в определении возможного исхода таких ситуаций, являлась обычная физическая сила, ученые предположили, что самооценка собственных физических возможностей служит единственным фактором, влияющим на склонность личности применить силу для разрешения конфликта интересов. И не только в таких случаях: физическая сила сама по себе также была важным прогностическим фактором в пользу применения насильственных методов в международных конфликтах^7. Это пример развитого психологического механизма (психологическая оценка агрессии в зависимости от физической силы), выработанного естественным отбором в ответ на адаптивную проблему (конфликт интересов). Он преобразует входную информацию (самооценку релевантных физических характеристик) в выводную реакцию (демонстрация превосходства, агрессия, гнев, повышение уровня тестостерона и т.п.), которая могла обеспечить достижение адаптивных результатов в жизни наших предков. Это также пример адаптации, предназначенной для прежних условий, дающей выводную информацию (реакцию), которая в современных условиях международной жизни представляется «иррациональной», особенно при наличии современных средств ведения войны. Модель рационального выбора вряд ли подскажет, что личные физические кондиции могут определять целесообразность применения силы в международных делах.

Что касается диапазона проблем естественного отбора и соответствующих психологических механизмов, важно отметить, что адаптивные проблемы объединяются в «домены». Когда ряд сложных проблем объединяется в информационную структуру признаков или ряд триггеров окружающей среды, которые позволяют контент-значимым психологическим процессам успешно отслеживать и реагировать на эти проблемы с помощью соответственно интегрированных поведенческих, эмоциональных, когнитивных физиологических процессов, мы говорим, что эти проблемы представляют собой конкретный «домен»8. Например, проблемы быстрого и надежного обнаружения и различения союзников и противников находятся в единой информационной структуре признаков, непохожих на решение таких проблем, как способность отличить потенциального полового партнера от кровного родственника или поиск пищи. Таким образом, представляется, что адаптивные психологические механизмы должны относиться к конкретным «доменам», поскольку каждый механизм предназначен для реагирования на конкретные признаки, присущие отдельной проблеме, а основной принцип инженерии состоит в том, что один и тот же инструмент редко позволяет решить две разные задачи с одинаковой эффективностью^9. В этом смысле психологическая адаптация зависит от совокупной информации, поступающей как от внешних, так и внутренних источников (например, физиология, выводная информация от других психологических механизмов и т.д.), — для выработки вариантов возможного и адаптивно-правильного поведения. В этом смысле можно также рассматривать и конкретные эмоции, поскольку они обеспечивают соподчиненные программы, способные либо усилить, либо ослабить целый спектр возможных реакций. Например, страх усиливает зрение и слух, в то время как гнев придает людям оптимизм по отношению к возможной победе^10.

Таким образом, ценность эволюционного психологического подхода состоит в том, что он способен априори представить четкую линию доказательств, которые следует учитывать при определении адаптивной проблемы и выработке гипотез о конкретных структурах обработки информации психологического механизма, ответственного за разрешение этой адаптивной проблемы^11. Для решения таких задач сторонники эволюционной психологии зачастую исследуют окружение эволюционной приспособленности (environment of evolutionary adaptedness — ЕЕА). Она представляет собой статистическую комбинацию закономерностей внешней среды, с которыми сталкивается человек в ходе развития конкретного адаптационного процесса^12. Равно как сведения о прошлом никогда не были полностью доступны современным ученым, наша эволюционная история не является полностью познаваемым предметом. Если бы было по-другому, многие науки, и не только эволюционная теория, такие как геология и археология, были бы мертворожденным ребенком. В дополнение к данным палеонтологии, археологии и знаниям условий жизни наших предков сторонники эволюционной теории опираются на сведения о современных обществах охотников-собирателей и данные сопоставления с системами приматов^13.

Нахождение адаптивной проблемы путем эмпирического изучения анцестральной среды обитания может сочетаться с «целевым анализом», который позволяет определить критерии способности к развитию психологической адаптации. Это постановка вопроса: если данный механизм был выбран в процессе отбора для решения некоторой адаптивной проблемы, то какими свойствами он должен соответственно обладать, чтобы успешно решить эту проблему? Воспользуемся вышеприведенным примером «агрессивной системы»: если такая психологическая адаптация была выработана в процессе естественного отбора, то она должна быть способна относительно точно и результативно (с адаптивной точки зрения) дать оценку боевых возможностей — как собственных, так и сил противника, основываясь на признаках, которые несут такую информацию^14. Впоследствии ученым удалось подтвердить эту гипотезу, доказав, что люди способны удивительно точно определить бойцовские возможности человека, опираясь на такие признаки, как физические габариты, черты лица и голос^15. Эти гипотезы вполне можно экстраполировать на уровень коалиций и определить системы, ответственные за агрессию между коалициями, которые зависят от эндогенных (таких, как относительная численность и физические размеры), а также от экзогенных признаков (таких, как географическое положение и близость других коалиций)16. На основании этого анализа можно убедиться, что психологические адаптации отражают и буквально воплощают структуру адаптивных проблем, которые они призваны решать. На самом деле наша эволюционная психологическая архитектура содержит запечатленную в ней «карту» репродуктивно важных событий и предметов внешнего мира, в которых происходила эволюция человека, включая, что наиболее важно для нашей статьи, коалиционную окружающую среду.

Эта модель не является детерминистской или чисто внутренней инициативой, как некоторые ошибочно полагают, напротив, наша психология приспособлена для гибкого реагирования и использования в своих интересах конкретных признаков окружающей среды (внутренних и внешних) с тем, чтобы определить наилучший способ реагирования на конкретные репродуктивно значимые проблемы. Адаптации часто являются факультативными, и это означает, что оптимальность поведения изменяется с изменением информационной структуры окружающей среды. Таким образом, данный подход не отменяет модели, постулирующие причины, связанные с окружающей средой, напротив, такие переменные представляют собой важную входную информацию для психологических механизмов, запускаемых данными факторами. В этой связи сила эволюционной психологической теории состоит в инженерном анализе систем обработки информации в мозге человека. Как отмечалось выше, это происходит путем изучения входной информации из окружающей среды, на которую полагается система, и путем изучения связи между входной информацией и конкретным поведением на выходе. В этом смысле обучение не служит альтернативой биологическим моделям поведения, напротив, оно остается неотъемлемой частью процесса. На самом деле собственно обучение становится возможным и требует целого набора психологических механизмов, позволяет человеку представлять и вспоминать ассоциации, что, в свою очередь, дает возможность осуществить идентификацию и категоризацию явлений^17.

Использование эволюционной психологии в анализе политической жизни требует конкретизации — как психологические механизмы, адаптированные к условиям окружающей среды в прошлом, функционируют в современном массовом обществе. В этой связи необходимо особо отметить несколько аспектов. Во-первых, не стоит полагать, что подобные механизмы развивались для решения проблем, которые не являлись постоянными в нашем эволюционном прошлом, либо когда их успешное решение не приносило репродуктивных выгод. Во-вторых, мы не считаем, что механизмы, доказавшие свою эффективность в истории эволюции человека, будут обязательно адаптивны в современных условиях^18. На самом деле часто приходится ожидать обратного: например, человеческие особи, выжившие в прошлом благодаря своей характерной способности сохранять в организме жиры, страдают от ранней заболеваемости и высокой смертности в современном мире фастфуда и малоподвижного образа жизни. В-третьих, мы полагаем, что структурное сходство между современными политическими явлениями (например, война) и структурой информационных признаков анцестральных проблем (например, коалиционная агрессия) автоматически стимулирует нас представлять и интерпретировать первые с помощью психологических процессов, избранных в качестве реакции на последние^19.

В совокупности эти положения означают, что многие «иррациональные» решения необязательно являются результатом общих ограничений человеческого познания (таких, как ограниченная рациональность). Скорее, они могут отображать активацию весьма сложных механизмов обработки информации, функционирующих на основе предположений, которые, вполне вероятно, уже не соответствуют реалиям современной жизни. Как будет более подробно рассмотрено ниже, человечество эволюционировало в составе небольших социальных групп, таким образом, большинство (если не все) психологических механизмов, характерных для особей, и интуитивные предчувствия, ими порождаемые, функционируют на основе предположений, соответствующих данному типу окружающей среды. Это остается справедливым, даже когда мы рассуждаем о современной войне между многомиллионными сообществами, что может привести к целому ряду внешне нерациональных моделей поведения в международных отношениях — поведенческих алгоритмов, которые тем не менее были адаптивны в условиях прошлого. Таким образом, важно помнить, что поведение человека не является результатом постоянного и сознательного стремления ежеминутно и максимально использовать все возможности для репродуктивного успеха. Напротив, человека и иные организмы, созданные в процессе эволюции, можно рассматривать как «адаптационных исполнителей», а не как «борцов за максимальную приспособленность» или «борцов за максимальное использование возможностей».

Следовательно, эволюционная психология способна предоставить ученым-политологам анализ процессов возникновения психологических структур обработки информации и перечень преференций и типов поведения, выработке которых они способствуют. Этот подход также способен помочь в объяснении «иррациональных» моделей поведения как результата «несоответствия» окружающей среды, для реакции на которую был предназначен определенный механизм, и реальной окружающей среды. Прежде чем представить конкретные гипотезы, раскрывающие данные процессы, мы рассмотрим два основных неверных представления об эволюционной теории, существующих в политологии. Проанализировав эти вопросы, мы сможем приступить к рассмотрению эволюционной коалиционной психологии и гипотез представления и поведения, полученных с помощью этой модели в интересах международной политики.

Эволюция и поведение: два заблуждения

Мы сошлись на том, что одной из причин появления «белых пятен» эволюционной теории в исследовании международных отношений стало то, что нам еще предстоит окончательно сформулировать и определить теоретические средства проведения такого анализа. Подобное положение дел часто заставляет исследователей попусту тратить время на доказательство того, какой именно способ исследования нужно использовать, вместо того чтобы показать, каким образом этот способ можно применить. В данной статье мы пытаемся исправить это теоретическое противоречие, давая краткое описание методов эволюционной психологии и приводя примеры, какие именно гипотезы могут логически следовать из этого подхода. Однако некоторые ученые могут подвергнуть сомнению полезность и эффективность применения эволюционной теории ко всем проявлениям политической жизни в целях получения прогнозов и гипотез в сфере политического поведения. Прежде чем перейти к изложению наших гипотез, мы обращаем наше внимание именно к этим критическим замечаниям.

Политическая неопределенность

Дункан Белл утверждал, что эволюционная психология является «политически неопределенной». Например, в своем критическом анализе эволюционного подхода к международным отношениям Белл заявляет, что выводы, сделанные на основе эволюционной психологии, «дают поле для многочисленных и противоречивых толкований»20. Таким же образом в своем критическом осмыслении использования теории Дарвина применительно к международным отношениям Брэдли Тэйера Белл и Пол МакДональд утверждают, что этот подход «не способен дать ответ на вопрос, в каких случаях отдельная личность будет вести себя эгоистично, покорно или великодушно»21. Более того, они далее утверждают, что эволюционная динамика использовалась, чтобы доказать, что не только эгоизм и доминирование являются «продуктом эволюционного процесса»22, но что люди «готовы к сотрудничеству, но не альтруистичны; склонны к соперничеству, но далеко не всегда»23. Итак, люди эгоистичны или открыты для сотрудничества? Насколько долго государства обречены решать нескончаемые проблемы собственной безопасности, питаемые вечным недоверием и структурно непреодолимым стремлением к превратному пониманию, либо эти государства абсолютно готовы к сотрудничеству и ведомы изначальной согласованностью интересов в поисках выгод от торговли и счастливой жизни на границе Парето?Воспринимаемая «политическая неопределенность» применения принципов эволюционной психологии к международным отношениям — следствие неумения более ранних исследований ясно и точно определить ключевую единицу анализа, которая оказала бы сторонникам эволюционной психологии большую теоретическую и эмпирическую помощь в собственных исследованиях: структуру обработки информации эволюционных психологических механизмов. Этот тезис очень важен для понимания, поскольку естественный отбор не имеет непосредственного влияния на поведение; напротив, свойства психологической модели сохраняются с помощью отбора в той степени, в которой они способствуют репродуктивному успеху их носителей путем выработки эффективных решений (например, соответствующее среде адаптивное поведение) для повторяющихся проблем. Таким образом, не эволюция и не естественный отбор, а эволюционные психологические механизмы вырабатывают поведенческую выходную модель в ходе взаимодействия с окружающей средой. В попытке избежать прямого инженерного анализа этих систем и совершив скачок от эволюции к поведению, оставив промежуточный этап (строение механизма) вне поля зрения, предыдущие исследования оказались уязвимы с точки зрения неверных выводов. Белл и другие исследователи склонны полагать, что тот же всеохватный «эволюционный процесс» следует использовать для объяснения противоположных результатов, т.е. постоянная величина используется для объяснения переменной — как агрессии, так и альтруизма. По нашему мнению, поведение определяет не «эволюционный процесс», а, скорее, различные «ближайшие» психологические механизмы, предназначенные для реагирования на целый ряд «конечных» адаптивных проблем (регулирование агрессии, вступление в сотрудничество и т.д.), отвечают за выработку огромного числа поведенческих выходных моделей в ходе взаимодействия с окружающей средой.

Адаптации, описываемые нами, являются психологически объяснимыми условными стратегиями, которые определяют адаптивно-значимый вывод на основе ряда контекстуальных признаков. Действительно, эффективные системы должны доказать свою гибкость, особенно там, где репродуктивные проблемы носят скорее динамический, нежели статический характер. Целиком эгоистичный или великодушный человек (т.е. инвариант эгоизма или альтруизма в контекстуальных доменах, или что теоретики эволюционных игр могут назвать «безусловной стратегией») с наибольшей долей вероятности окажется в невыгодном положении по отношению к равным себе (с точки зрения приспособленности), искушенным в контекстуально зависимым стратегиям — проявлять эгоизм в определенных обстоятельствах (например, в противостоянии противнику) и альтруизм в других (например, в отношениях с близкими родственниками или внутри своей консолидированной группы).

Например, эволюционная теория игр показывает как стратегия «сначала сотрудничество, потом повтори то, что делал твой оппонент на последнем этапе взаимодействия» (ты мне — я тебе) более полезна, чем стратегии «всегда сдавайся» или «всегда сотрудничай»24. Впоследствии сторонники эволюционной психологии нашли доказательство, что человек имеет мотивационную систему, ориентированную на обнаружение нечестных партнеров^25, и что существуют выделенные мотивационные системы, отвечающие за карательные настроения по отношению к «безбилетникам»26. Это соответствует утверждению Джона Олфорда и Джона Хиббинга о том, что человек вступает в сотрудничество «осмотрительно» (точнее, в зависимости от обстоятельств), либо, по мнению Джона Орбелла и его коллег, в определенных обстоятельствах человек склонен к макиавеллизму^27. Таким образом, аргументы Тэйера об эгоизме и доминировании совместимы и соответствуют позиции Олфорда и Хиббинга об осмотрительном сотрудничестве. Такие модели поведения — продукт механизмов, отвечающих за различные связанные домены сотрудничества (например, управление доминантными иерархиями и ведение переговоров о сотрудничестве), которые могут частично совпадать, но вместе с тем остаются психологически обособленными и активируются различными стимулами среды обитания.

Теперь можно уверенно определить круг вопросов, обязательно присущих дилемме: является человек «ястребом» или «голубем». Ответ зависит от выражения условных стратегий, заложенных в психологических системах обработки информации, которые могут подсказать целый ряд воинственных или мирных алгоритмов поведения — в зависимости от некоторых адаптивно важных контекстуальных признаков. Поэтому некорректно в общем плане задавать вопрос об эгоизме человека или его склонности к сотрудничеству; на самом деле этот вопрос остается без ответа. По словам Азара Гэта, «настойчивость в определении главного мотива в мотивационном комплексе человека» вряд ли имеет смысл. На этот вопрос невозможно однозначно ответить, как и на вопрос о том, за чем именно люди ходят в супермаркет: за хлебом, мясом или сыром^28. Более пристальный анализ эволюционной теории поможет разрешить эту неясность.

Важно: мы не пытаемся утверждать, что поведение — порождение условий жизни. Такой подход не был бы ни корректным, ни оригинальным. Мы утверждаем, что структура этой условно детерминированной реакции — продукт внутренних систем обработки информации в мозгу человека. Поведением человека руководит не конечный мотив, например эгоизм, равно как поведение не является результатом функции обучения по всем доменам применительно ко всем контекстам, которая просто накапливает тождества и предпочтения, например, путем подкрепления и эффекта колеи. Мы считаем, что корректный эволюционный анализ поведения должен ставить вопрос, как именно создан конкретный психологический механизм, генерирующий определенные типы реакции (например, эгоизм, альтруизм и т.д.) в определенных доменах — с учетом наличия анцестрально повторяющихся и адаптивно значимых признаков окружающей среды.

Эволюционные психологические механизмы являются «ближайшими» проявлениями реакций на постоянные, или «конечные», императивы селекции^29. Конечным результатом является широкий спектр индивидуально-типовых условных стратегий, определяющих поведение человека, столь многообразное во времени и пространстве.

Прогнозирование

Мы показали, что эволюционные модели поведения отнюдь не являются «неопределенными» в плане объяснения поведенческих моделей, поэтому следующим логическим этапом станет прямая постановка вопроса об их способности к прогнозированию. Многие полагают, что теория эволюции путем естественного отбора весьма успешно дает объяснение многим явлениям, однако вряд ли применима в прогнозировании^30. Впрочем, это зависит от того, что понимать под «прогнозированием». Рассмотрим коротко три группы прогнозов, наиболее часто встречающиеся на практике.

Первая группа прогнозов касается временных показателей. Например, когда начнутся боевые действия между двумя противниками, когда наступит депрессия или когда рухнет то или иное государство. Вторая группа относится к возможному появлению или результату отдельного события, личности или действия. Например, кто победит на выборах, какое государство победит в войне. Третья группа прогнозов касается хода событий или модели поведения. Например, насколько с течением времени государства склонны к изменению соотношения сил не в свою пользу. Что касается третьей группы прогнозов, в них часто не дается конкретных ответов на вопросы «когда» и «кто». Разумеется, эти три группы прогнозов не являются ни исчерпывающими, ни взаимоисключающими и приводятся лишь как пример.

Многим социологам было трудно понять, что эволюционная модель действительно способна спрогнозировать поведение, и, очевидно, подобное недопонимание — результат того, что эти модели строились на разных онтологических базисах. Эволюционная психология предлагает прогноз функциональной структуры психологических механизмов, выработанных путем естественного отбора как реакция на адаптивные проблемы. Таким образом, в более широком смысле эволюционная психология дает прогноз, какие механизмы должны существовать, при условии, что ясно определенная проблема естественного отбора являлась эволюционно повторяющейся. Например, если войны были относительно постоянным явлением в истории человечества, какие механизмы могли возникнуть, чтобы помочь человеку отличить союзника от противника или отреагировать на угрозу?

В более узком понимании «составление карты» структуры обработки информации психологических механизмов позволяет исследователям эволюционной психологии спрогнозировать ряд конечных результатов (например, поведение и мотивацию) при наличии адаптивно значимой входной информации^31. Таким образом, эволюционная психология способна дать ясные, опровержимые, ожидаемые прогнозы политического поведения людей. В основном эти выводы относятся к третьей группе прогнозов (т.е. прогнозы о модели поведения) и вряд ли спрогнозируют конкретное время или факт наступления события. Важно отметить, что можно лишь предполагать существование психологических механизмов — в той же степени, как модели рационального выбора предполагают предпочтения, логика естественного отбора позволяет исследовать источник и работу эволюционного механизма в мозгу человека. Здесь преимущество эволюционного подхода состоит в том, что он экологически корректен и дескриптивно точен. Например, эволюционная психология позволяет ученым объединить рациональное и внешне нерациональное поведение в одном описательном поле: измерение агрессии на основе физической силы в противостоянии двух лиц может быть рациональным с чисто утилитарной точки зрения, однако оценка поддержки агрессивной внешней политики, основанная на этих же признаках, хотя и является анцестрально рациональной и адаптивной (в контексте небольшой коалиционной агрессии), в современных условиях становится нерациональной^32. Следовательно, можно ожидать, что прогнозирование на основе эволюционной психологии и принципа рациональности будет совпадать, только когда последние будут соответствовать стратегиям, в целом повышающим репродуктивную способность в ходе эволюции.

Следовательно, когда некоторые политологи утверждают, что эволюционные модели поведения не способны прогнозировать предстоящие явления, в действительности они признаются, что сами не располагают определенными прогностическими возможностями, что не является для эволюционных моделей ни удивительным, ни уникальным. В действительности, как утверждает Брюс Буэно де Мескита, заблуждение, что эволюционная теория не способна к прогнозированию и, таким образом, не может быть проверена путем фальсификации, «смещает основной акцент эволюционной теории на временной аспект и изучение определенных характеристик, поэтому прогнозирование должно касаться времени и этих характеристик»33. Мы не даем прогноз, какие страны вступят в войну через пять лет или где появится следующий террорист-смертник, и, уж конечно, мы не сможем предсказать, каким станет человечество через сто или один миллион лет. Большинство других моделей политологии также не способны дать точный временной прогноз, и совершенно ясно, что не следует предъявлять эволюционным моделям более высокие требования, чем к другим в исследовании международных отношений.

Мы попытались доказать, что опасения относительно значимости эволюционной теории для объяснения и прогнозирования политического поведения часто базируются на недостаточном понимании этой теории, а также на терминологических расхождениях в том, что именно понимается, например, под словом «прогнозирование». Разумеется, всегда существовали определенные ограничения в смысле глубины и широты полей, в рамках которых возможно прогнозирование, но с теоретической точностью утверждаем, что эти опасения в значительной степени неуместны. Теперь рассмотрим вопрос о ряде психологических механизмов, способствующих ведению политически важного коалиционного процесса. Мы считаем, что «коалиционная психология» человека исключительно важна для ученых, исследующих модели и новые явления международной политики.

Коалиционная психология

Современная политика, в первую очередь в области международных отношений, основывается на групповых принципах и организуется среди прочего в русле формальных и неформальных групповых границ и образований по критериям классовой, партийной, возрастной, половой, расовой, этнической, религиозной, региональной и идеологической принадлежности, а также гражданства. Указанные идентификаторы чрезвычайно важны для выявления того, каким образом граждане представлены в политике на внутреннем и международном уровне и что они думают по этому поводу^34. Например, при объяснении одного из допущений в части реализма Роберт Гилпин убедительно характеризует такие коалиции как «сущность социальной реальности». Иными словами, в условиях ограниченности ресурсов и конфликтности люди выступают в роли «племенных видов», которые противостоят друг другу на уровне коалиций^35.

Не вызывает сомнения тот факт, что групповое существование являет собой устойчивую основополагающую характеристику эволюционной истории нашего вида. На протяжении миллионов лет «гомо сапиенс» существовали, сотрудничали и соревновались друг с другом на уровне групп собирателей и охотников преимущественно относительно кочевого свойства. Археология, антропология и приматология позволяют нам выявить некоторые черты анцестральной групповой жизни в саванне эпохи плейстоцена.

Во-первых, группы существовали в виде небольших сообществ численностью от 25 до 200 человек^36.

Во-вторых, современные охотники-собиратели редко обладают иерархичностью высокого уровня, причем есть все основания полагать, что в анцестральных группах власть относительно децентрализована^37.

В-третьих, в группах имелись лица с возвышенным статусом, уникальными привилегиями и особыми полномочиями в части инициирования коллективных действий, например войн^38. Наше понимание эволюционных основ социального статуса расширяется. При этом появляются весомые доказательства относительно «прочных взаимосвязей между социальным положением, физической формой и благосостоянием» внутри анцестральных сообществ^39. Филлис Ли подчеркивает, что «если социальный статус или доминирование ассоциируются с успешностью в конкурентной борьбе за приоритетность в доступе, поведенческие механизмы по линии повышения статуса могут стать ключевыми детерминантами для успешного размножения»40.

В-четвертых, коалиции играли важную роль в формировании внутригрупповых иерархий в том смысле, что амбициозные индивиды вступали в альянсы, чтобы сохранить или укрепить свое положение внутри группы.

В-пятых, скорее всего, группы имели многоуровневую структуру, а крупные племена состояли из более мелких формирований охотников-собирателей, которые сливались и распадались в течение охотничьего или собирательного сезона^41.

В-шестых, междуплеменное социальное взаимодействие могло быть вполне мирным и сопровождаться обменами, в том числе на больших расстояниях^42.

В-седьмых, в плане эволюции вооруженная борьба между племенами была вполне обычным явлением и имела место в цепочке последнего общего предка между людьми и шимпанзе^43.

В-восьмых, вооруженная борьба, по крайней мере наступательные действия, скорее всего, была мужской прерогативой^44.

В-девятых, конфликты с применением насилия часто влекли за собой гибель людей. Массовые захоронения доголоценового периода указывают на наличие летальных ран в результате применения оружия и прослеживаются вплоть до среднего палеолита. Применительно ко всем известным объединениям охотников-собирателей уровни смертности в результате насилия намного превышают соответствующие показатели для США — самого насильственного из современных сообществ^45.

В-десятых, с учетом рисков, связанных с ведением боевых действий, вооруженная борьба, скорее всего, происходила в форме набегов, если нападающая сторона могла обеспечить численное превосходство и неожиданность. Такая наступательная стратегия широко применяется шимпанзе и современными охотниками-собирателями^46.

В-одиннадцатых, несмотря на риски, вооруженная борьба приносила победителям ощутимые преимущества в виде расширенных возможностей для размножения и повышения социального статуса. Например, в ряде современных кормодобывающих сообществ прослеживается четкая связь между успешностью мужской особи в насильственных действиях и численностью его потомства. По сути, эволюционные модели указывают, что в этом кроется главная причина возникновения войн^47.

С учетом эволюционной устойчивости и репродуктивного значения этих социальных явлений мы полагаем, что в результате селекции возник сложный психологический механизм, который генерирует и регулирует поведение внутри групп и между ними^48. Иными словами, люди, по-видимому, обладают «коалиционной психологией», формирующей коалиционную динамику внутри племен и между ними. В том смысле, что стимулы, связанные с современной групповой политикой, включаются в эти механизмы и запускают их, есть основания полагать, что данные механизмы способствуют формированию текущей политики по аналогии с означенными выше социальными процессами анцестрального характера.

Коалиционное поведение являет собой взаимодействие, в рамках которого индивиды объединяются для достижения общей цели и распределения выгод. Это широкое понятие включает множество более конкретных аспектов, связанных с рядом вышеперечисленных факторов риска. В частности, к таковым относится выявление предателей внутри группы, вовлечение исполнителей в осуществление коллективных действий, распределение совместно приобретенных выгод, а также конкуренция внутри групп и между ними, статусное соперничество и насилие. По нашему мнению, каждое из этих направлений будет обладать явно выраженными и часто перекрывающими друг друга структурированными стимулами. Для изучения и решения этих проблем нужны специфические механизмы, которые способствовали бы выработке в процессе эволюции поведения, в целом способствующего успешности в сфере размножения. Это справедливо, даже если в итоге мы получаем поведение, которое выглядит иррациональным или не способствующим адаптации в текущих условиях.

Существование качественно отличных адаптивных проблем и решений, связанных с групповым поведением (в отличие от индивидуального поведения), предполагает, что коалиционное поведение являет собой не просто агрегацию поведенческих моделей отдельных индивидов. Например, в отличие от привычной для зоологии индивидуальной агрессии коалиционная агрессия встречается гораздо реже^49. В целом коалиционное поведение, по-видимому, требует наличия специализированных систем обработки информации, призванных интегрировать сложный комплекс усилий в части координации действий, слежения и соперничества его участников, что присуще относительно малому числу видов. Таким образом, коалиционная деятельность сама по себе свидетельствует о наличии комплекса специализированных механизмов, которые адаптивно анализируют и формируют поведение внутри групп и между ними. Кроме того, коалиции необходимо отличать от альянсов. Если речь идет о коалиционной психологии, термин «коалиционный» применяется в самом широком смысле и охватывает сферы взаимодействия, сотрудничества и соперничества энного числа участников, включая динамику процессов взаимодействия внутри племен и между ними. Несмотря на наличие возможных отличий между этими двумя типами социального взаимодействия, их базовые когнитивные механизмы, судя по всему, идентичны^50. Вместе с тем важно отметить, что приматологи, занимающиеся коалиционным поведением, применяют термин «коалиция» в ограниченном смысле, подразумевая под ним конкурентные и относительно краткосрочные отношения между группами, тогда как «альянсы» рассматриваются как устойчивое взаимодействие, которое необязательно происходит на фоне межгрупповой конкуренции и угроз (например, «коалиция доброй воли» под эгидой США в войне 2003 г. против Ирака и прочный Трансатлантический союз между США и Великобританией). По нашему мнению, такое различие объективно и находит отражение в психологии человека. Вместе с тем в целях упрощения мы в данной работе рассматриваем «коалиционную психологию» как комплекс эволюционировавших психологических механизмов, относящихся к обоим понятиям^51.

Вне всякого сомнения, современный коалиционный мир значительно отличается от реалий анцестрального периода. Помимо генерирования поведения, представляющегося иррациональным в плане субъективной полезности, несоответствия между анцестральными и современными условиями способны привести к появлению широко распространенных схем коалиционного поведения, которые могут показаться устоявшимися, хотя таковыми не являются. Например, психологи уже длительное время считают, что психологическая категоризация расы имела инстинктивную природу, поскольку она представлялась автоматической и непрекращающейся. Вместе с тем Роберт Курзбан и его коллеги утверждают, что люди вряд ли обладают психологическим механизмом, полученным через селекцию и предназначенным исключительно для выявления и распознавания расы^52. Основная причина кроется в том, что в анцестральный период люди чрезвычайно редко встречали лиц, принадлежащих к другой расе. В плейстоценовую эпоху охотники-собиратели передвигались главным образом пешком и не могли перемещаться на значительные расстояния. Коль скоро структура окружающей среды, в которой мы эволюционировали, отличается от среды наших предков, которые, как правило, не могли встретить представителей других рас (коих, в частности, не было в восточноафриканской саванне), невозможно представить, что естественная селекция привела к появлению психологических механизмов, предназначенных для выявления и категоризации рас. Напротив, как полагают Курзбан и его коллеги, психологическое распознавание расы стало побочным продуктом механизмов, предназначенных для других целей, а именно отслеживания и репрезентации коалиционной принадлежности. Другими словами, распознавание расы можно воспринимать как последствие интеракции между психологией, которая направлена на отслеживание стимулов, указывающих на коалиционную принадлежность, и существованием расовой сегрегации в современной внутренней и международной политике. Указанные исследователи впервые предъявили эмпирическую демонстрацию субъектов, которые не смогли распознать расу других субъектов, поскольку в рамках социального взаимодействия расовые признаки были нерелевантны применительно к целям механизма, а именно к выявлению коалиционной принадлежности.

Для изучения международных отношений этот пример имеет большое значение в силу многих причин.

Во-первых, различия между анцестральными и современными условиями способны привести к удивительным и даже парадоксальным результатам, которые трудно спрогнозировать без учета эволюционных факторов.

Во-вторых, подобный подход привносит определенный оптимизм относительно гибкости человеческой природы — хотя многие коалиционные схемы являются продуктом врожденной психологии, призванной управлять рисками группового существования, это не означает, что человечество обречено на будущее, омраченное расизмом и войнами. В самом деле, познавая эволюционные силы, сформировавшие человеческий мозг, мы узнаем, почему и каким образом функционируют эти системы, а также получаем возможность минимизировать будущий ущерб^53.

В-третьих, пример демонстрирует глубинную природу категоризации коалиционной политики и показывает, что эта категоризация также определяется культурологическими и случайными факторами.

Понимание условий, в которых мы эволюционировали, и роли естественного отбора в формировании адаптаций чрезвычайно важно для понимания всего спектра политического поведения человека, а также обусловленности этого поведения. Ниже изложены пять гипотез относительно существования и функционирования психологических адаптаций в рамках имеющейся коалиционной психологии человека, которые возникают в качестве реакции на политически значимые коалиционные события. Мы предлагаем три категории гипотез, каждая из которых рассматривается в качестве ключевого элемента современной коалиционной психологии:

1) коалиционная репрезентация;

2) фасилитация коалиционного поведения;

3) половые различия в коалиционном поведении.

Коалиционная репрезентация

Каким образом системы человеческого мозга интерпретируют и отображают коалиции в окружающей обстановке? Политологи часто считают, что политические коалиции представлены или, по крайней мере, могут быть смоделированы в виде унитарных акторов. В частности, в литературе по международным отношениям к унитарным акторам часто относят государства, в литературе по публичной политике — организации, а в парламентской литературе — политические партии^54. В силу многих причин в этом нет ничего удивительного. С учетом существования мощных кодифицированных институциональных структур, которые сдерживают поведение их отдельных членов и лидеров, многие коллективные акторы относительно унитарны и способны к изменениям без смены ориентации. Тем не менее мы полагаем, что трудности анцестрального группового существования, по-видимому, способствовали развитию механизмов групповой репрезентации, которые наделяют группы единством различных уровней в зависимости от социального и политического контекста. Таким образом, первая гипотеза призвана выявить один из аспектов системы обработки информации, предназначенной для когнитивной репрезентации коалиций и динамики их развития. Наша задача заключается в исследовании путей, по которым указанные репрезентации формируют поведение внутри коалиций и по отношению к ним.

Гипотеза первая. Унитарный актор через призму эвристики. Группы часто рассматриваются как индивиды особой категории, относительно нестабильные и обладающие относительно незначительной репрезентацией будущего.

Вполне вероятно, что современная психология наделена эвристическим потенциалом, который для упрощения понимания низводит группы до унитарных акторов^55. В самом деле люди часто видят такие группы, как государства, организации, партии и этнические образования в антропоморфном контексте, т.е. в качестве одного индивида и относятся к ним соответствующим образом. В то же время группы имеют системные и фундаментальные отличия в части поведения и состава, причем сотрудничество между индивидами и группами ставит ряд отдельных адаптивных проблем. В косвенном контексте сигналы, продвигающие сотрудничество между индивидами, не всегда способствуют развитию взаимодействия между группами. Например, расчеты на долгосрочное сотрудничество, т.е. «тень будущего», гораздо устойчивее для индивидов, чем для групп, поскольку состав группы может стремительно измениться. Относительно стабильный темперамент позволяет индивидам с длинной тенью будущего выстраивать доверительные отношения и сотрудничество на базе относительно устойчивых межличностных ожиданий^56: если некто соблюдает договоренности сегодня, значит, скорее всего, будет соблюдать их и завтра. В силу относительной стабильности личных репутаций во времени среди индивидов длинные тени будущего гораздо проще трансформируются в компромиссы^57.

В анцестральном контексте группы были всегда подвержены относительно быстрым, неожиданным и непредсказуемым изменениям в руководстве и ориентации. Исследования шимпанзе указывают, что внутренние коалиции относительно нестабильны и индивиды склонны менять партнеров по коалиции, если усматривают в этом выгоду^58. Это означает, что в результате внутригрупповых коалиционных процессов лидеры время от времени меняются. Аналогичным образом антропологи описывают, как «большие люди» (как правило, индивиды, обладающие повышенным и необязательно формализованным влиянием) в кормодобывающих человеческих группах бывают иногда низвергнуты коалициями в составе индивидов более низкого статуса^59. Подобные внутригрупповые процессы дестабилизируют не только обстановку внутри коалиции, но и взаимоотношения с другими племенами. В этой связи археологические изыскания указывают, что взаимоотношения между племенами могут простираться от торговли до состояния войны. Скорее всего, вожди играли важную роль в формировании отношений с другими племенами, в том числе в части инициирования коллективных действий^60. В отсутствие кодифицированных институтов, играющих сдерживающую роль, ориентация племен относительно друг друга будет зависеть от конкретных лидеров^61. Следовательно, частые смены руководства превращают анцестральные племена в весьма нестабильных унитарных акторов. Как ни парадоксально, этот процесс активизируется из-за ограниченного характера власти вождя визави с другими членами племени. Причина кроется в том, что иерархии имели относительно плоский характер^62 и лидерам было относительно трудно соблюдать мирные соглашения с соседними племенами (например, достигнутыми при помощи межплеменных браков)63. В литературе по антропологии содержатся примеры того, как молодые люди образуют формирования для нападения на соседей против воли своих старейшин^64.

С учетом указанной динамики современная коалиционная психология должна учитывать нюансы в изменении позиций и распознавать сигналы, присущие той или иной группе (но не индивиду) в части долговечности и устойчивости, а затем использовать полученные оценки для формирования перспектив в построении будущих отношений, несмотря на то что сегодня групповая стабильность выше, чем в анцестральный период. Например, в свое время вице-президент США Джозеф Байден всерьез рассчитывал, что Соединенным Штатам и России удастся «запустить перезагрузку» двусторонних отношений (через резкое изменение внешнеполитического курса), однако президент РФ Владимир Путин прозорливо искал более устойчивые сигналы относительно долгосрочных намерений Вашингтона: «США — очень большой корабль, который не может резко изменить курс в течение нескольких месяцев». В дальнейшем Путин отмечал, что Барак Обама будет занимать президентское кресло «максимум восемь лет»65. Хотя администрация Обамы и дала понять о своем намерении расширять сотрудничество, унаследованные от прошлых администраций перепады в политических установках и общий накопленный багаж взаимного недоверия, на который ссылался Путин, указывают, что столь решительные и неожиданные предложения о «начале дружбы» в некоторых случаях могут быть контрпродуктивны.

Вполне вероятно, что проблемы сотрудничества между группами и индивидами имеют аналогичную структуру сигналов и в определенном смысле являются «сцепленными областями». Некоторые сигналы в части индикации стабильности присущи и тем и другим одновременно^66. Таким образом, задача состоит в формировании гипотез, позволяющих исследовать точки соприкосновения и расхождения этих двух областей. Например, как часто заключаются и разрываются договоры и соглашения (т.е. приверженность обязательствам, надежность)? Не менее значимым индикатором надежности для групп и индивидов является выполнение данных обещаний. При этом ряд сигналов для групп и индивидов может не совпадать. Например, как скоро в определенной политической группе могут произойти неожиданные изменения в руководстве? Происходят ли смены руководства в плановом порядке или непредсказуемо (когда именно, внутренние разногласия, наследование курса)?

На самом деле мы располагаем некоторыми данными, свидетельствующими о существовании указанной структуры сигналов. Дэвид Лебланг и Шанкер Сатиянат убедительно показали, что такие переменные, как неоднородность правительства или частые смены политической власти, повышают вариативность ожиданий со стороны международных инвесторов из-за роста вероятности валютных кризисов в соответствующих странах^67. Это полностью подтверждает наши выводы. Группы, от которых намеренно или ненамеренно исходят недвусмысленные сигналы, указывающие на высокую вероятность резких изменений в поведении, при прочих равных условиях будут восприниматься как более рисковые партнеры в политических и экономических отношениях. Во все времена по сравнению с индивидами группы были всегда более подвержены неожиданным и резким изменениям в репутации и поведении. Поэтому современная психология должна признать, что для групп и индивидов сигналы относительно репутационной стабильности отличны как в качественном, так и в количественном плане. Поясним, что группы всегда уступают индивидам в устойчивости, например, в плане своих репутационных особенностей. Это не означает, что по сравнению с индивидами группы всегда относительно нестабильны, поскольку в части устойчивости они также варьируются относительно друг друга. Однако в целом для групп вариативность выше, чем для индивидов. Таким образом, в русле вышеуказанного исследования мы можем утверждать, что политические коалиции в виде государств оценивают друг друга на основании вариаций в репутационной устойчивости, формируемой, по крайней мере частично, как функция динамических процессов внутри их руководства.

Мы считаем, что эта тенденция — прямое следствие функционирования базовых психологических механизмов, предназначенных для мира, в котором коалиционный ландшафт имеет по крайней мере три определенные репродуктивно значимые и исторически повторяющиеся закономерности:

1) коалиции выдают поведенческие и репутационные сигналы, отличные (в качественном и количественном плане) от соответствующих сигналов со стороны индивидов;

2) индивиды с психологическими особенностями, позволяющими им оперативно и эффективно выявлять и реагировать на такие сигналы, имеют более высокие шансы на успех в межкоалиционных ситуациях, предполагающих необходимость оперативных согласованных мер, например военных действий;

3) устойчивый характер этих вызовов и выгод от их успешного преодоления способствует аккумуляции указанных психологических особенностей в рамках систем обработки информации, которые обеспечивают увязку указанных адаптивных стратегий с соответствующей коалиционной деятельностью.

Некоторые могут возразить, что рассмотрение групп и индивидов по различным критериям вытекает из рационалистических установок. Однако такой подход в очередной раз приведет к недооценке в значительной степени «иррациональной» продукции, создаваемой в современных условиях механизмами, предназначенными для маломасштабной коалиционной среды. В частности, современные национальные государства гораздо устойчивее анцестральных коалиций охотников и собирателей, в результате чего во многих ситуациях репутационную стабильность современных национальных государств можно недооценить. Рационалисты в полной мере учтут все необходимые институциональные параметры, тогда как психологи могут не придать значения некоторым из них, сделав акцент на коалиционные сигналы, которые были традиционно релевантны для адаптивных вызовов в анцестральных условиях. Например, устранение лидера посредством государственного переворота или введение против этого лидера санкций не должно вызывать паники, как это часто случается. Индивиды должны проявлять рациональность и обращать повышенное внимание на законодательство, определяющее институциональную схему, а не на смены руководства или сопутствующие им явления, которые представляются индивидам важнее при оценке стабильности политических структур. Например, на войне потеря лидера представляется для поддержания боевого духа менее значимым фактором, чем боеготовность войск независимо от появления его последователя и сохранение институциональных структур, особенно в высокомеханизированном контексте.

В международных отношениях признание, что индивиды особого рода призваны психологически представлять группы, имеет значение для теорий сотрудничества и конфликтности между государствами. Такое исследование могло бы изучить пути, при помощи которых механизмы репрезентации особых групп взаимодействуют с современными институтами, прежде всего с правящими режимами и партийными структурами, чтобы создать предсказуемые схемы поведения групп между собой. Таким образом, мы полагаем, что исследования в области международных отношений в части сотрудничества в условиях анархии по крайней мере частично присваивают себе результаты анализа эволюционных моделей сотрудничества^68. В таких моделях соответствующий субъект выступает индивидом, функционирующим в условиях диады. Мы предполагаем, что условия, содействующие развитию сотрудничества между индивидами, могут быть схожи, но ни в коем случае не идентичны условиям, благоприятным для сотрудничества между группами, например государствами. Как уже отмечалось, длинные тени будущего в отношениях между политическими коалициями сами по себе не могут достаточно четко указать на степень взаимных компромиссов, поскольку репутация и поведения групп относительно менее устойчивы. Такое утверждение не противоречит имеющимся исследованиям по вопросам репутации, согласно которым репутация может играть роль более незначительную, чем полагают некоторые наблюдатели^69. Причина может крыться не только в атрибуционной предвзятости, отмеченной Джонатаном Мерсером, но и в современной психологии, которая считает, что, каким бы выверенным ни было поведение в группах на этапе его формирования, во времени оно не может сохранять постоянство, в результате чего репутационная устойчивость зачастую лишь немного выходит за рамки иллюзий. Таким образом, совершенно недостаточно положение о том, что длинная тень будущего понижает готовность групп к компромиссу, поскольку это присуще индивидам.

На первый взгляд указанная гипотеза подтверждает выводы реалистов относительно того, что государства не могут доверять друг другу из-за неопределенности политической обстановки. Однако в нашей интерпретации такая неопределенность и нестабильность не являются константой, как полагают некоторые наблюдатели, а скорее зависят от таких сигналов, как характер оппозиции (индивид или группа). Мы считаем, что репутационные и поведенческие сигналы со стороны индивидов и групп в анцестральный период отличались друг от друга, что имеет непосредственное отношение к восприятию коалиций в наши дни. Однако это не означает, что стратегии не могут меняться в двух нижеуказанных плоскостях: мы не утверждаем, что индивиды всегда доверяют друг другу, а коалиции — никогда. Более детально вопрос будет рассмотрен в рамках приведенной ниже третьей гипотезы, посвященной природе соперничества внутри коалиций. Мы продемонстрируем, что межкоалиционные процессы способны нести в себе разные типы кооперативного или конкурентного поведения в зависимости от других комплексов коалиционных сигналов.

Фасилитация коалиционного поведения

Коль скоро механизмы, предназначенные для коалиционной репрезентации, представляют когнитивное основание для выявления, репрезентации и интерпретации коалиционных объектов и событий, в плане фасилитации коалиционного поведения речь идет о мотивации, практических мерах и сохранении коалиций. В аналитической плоскости сферы репрезентации и фасилитации имеют ярко выраженный индивидуальный характер, однако они пересекаются по ряду других направлений. Психологические механизмы, предназначенные для фасилитации коалиционного поведения, управляют процессами мотивации и принятия решений, связанными с участием в коллективных действиях и вовлечением в коалиционное насилие против враждебных групп.

Гипотеза вторая. Управление коалиционной средой. Политические манипуляторы ищут возможности для стратегического управления коалиционной средой, часто используя такие эмоциональные стимулы, как возмущение, чтобы инициировать коллективные действия.

Согласно антропологическим исследованиям и литературе о приматах, сравнительная величина коалиции была одним из определяющих факторов для принятия анцестрального решения об участии или неучастии в коллективной агрессии. Нападения чаще всего осуществлялись, когда силы коалиции численно превосходили противника. С адаптационной точки зрения это оправданно: превосходство в численности позволит нанести противнику больший урон и, соответственно, одержать победу в бою. При отсутствии централизованной власти в племенах для формирования отряда требовалось убедить людей принять участие в набеге^70. Вполне вероятно, что потенциальные участники набега прикидывали общую численность коалиционных сил, прежде чем принять решение о своем согласии примкнуть к ним. Вот почему для тех, кто затевал объединение сил для набега в своих собственных целях, основной проблемой было собрать начальную критическую массу желающих, которая облегчила бы дальнейшую вербовку. Еще одна ключевая проблема была связана с обоснованием необходимости акции. В большинстве случаев коалиции не требовалось создавать с нуля, поскольку связи с потенциальными союзниками уже существовали (например, в форме дружбы или родства). Следовательно, задача сводилась к активизации уже имеющихся коалиционных связей, укладывающихся в рамки внутри- и межплеменной коалиционной динамики. Так, для нанесения ответного удара по напавшему племени к участию в акции возмездия привлекались в первую очередь родственники и друзья пострадавших от нападения^71. Подобный подход характерен и для коалиций, образованных с целью усилить свою позицию при разрешении ненасильственного внутриплеменного конфликта^72. Для сплочения коалиции манипулятору необходимо заострить внимание ее участников на конкретной проблеме и убедительно показать им единодушие в ее восприятии, т.е. подчеркнуть ее групповой характер. Таким образом, в силу вышеизложенных адаптивных проблем, используемый психологический инструментарий должен особенно чутко реагировать на стратегическую манипуляцию коалиционной средой и содержать надежные механизмы обработки информации, предназначенные для активного участия в том, что мы обозначаем термином «управление коалиционной средой». Коалиционная психология призвана не только адекватно реагировать на коалиционную среду, но и изыскивать возможности для ее использования и управления, о чем говорилось выше. Основные усилия по управлению коалиционной средой обусловлены желанием увеличить состав и силу альянса^73. Лидеры будут искать возможности привлечь на свою сторону полезных партнеров, способных усилить коалицию в плане численности, мощи, имеющихся ресурсов, а также знаний, возможностей и связей, которыми они обладают, и направят на решение общих задач. Такие ресурсы не только увеличивают вероятность победы в случае конфликта, но и повышают статус в мирное время. Власть и статус позволяют членам альянса действовать самостоятельно, не испытывая излишнего беспокойства относительно возможного противодействия со стороны оппозиции. Кроме того, поскольку победители всегда оказываются в выигрыше, прежние сторонние наблюдатели получают дополнительные стимулы для присоединения к побеждающей коалиции, что еще больше повышает шансы последней на победу в случае конфликта. Эволюционный анализ помогает ученым понять, почему лидеры в стратегических целях могут играть на эмоциях толпы с целью дальнейшего использования спровоцированного ими единодушного порыва для утверждения и упрочения групповой солидарности. В этом плане показательным примером управления коалиционной средой фактическими и потенциальными лидерами является беспринципная эксплуатация возмущения («Смотрите, что они с нами сделали!») с целью показать реальным и потенциальным союзникам свою готовность и способность призвать к оружию. Так, исследования в области социальной психологии свидетельствуют о том, что личности, чье лидерство тесно связано с массами и опирается на них, должны особенно чутко улавливать возможные групповые угрозы^74. Вот почему возмущение так легко вызвать демонстрацией (намеренной или нет) унижения со стороны потенциального или воспринимаемого как такового противника, что создает угрозу для имеющегося или будущего благосостояния. Эволюционные психологи не исключают, что возмущение как таковое вполне способно стать эмоциональным объединяющим началом, сплачивающим сторонников и настраивающим против чужаков^75. Таким образом, возмущение может предоставить основу для внутригрупповой координации и обусловить проведение коллективных действий против чужаков.

История человечества изобилует примерами, подтверждающими справедливость этого тезиса. Одним из наиболее ярких, пожалуй, является приход к власти Адольфа Гитлера после пожара в рейхстаге, произошедшего на фоне несправедливых условий мира, навязанных Германии британскими и французскими победителями в Первой мировой войне, что вызвало у большинства немцев глубокое недовольство. В качестве недавнего примера можно привести взрыв негодования, обеспечивший широкую поддержку военным действиям США в Афганистане после атаки на Всемирный торговый центр в 2001 г. В отсутствие такого всеобщего возмущения администрации Джорджа Буша не удалось заручиться столь же глубокой и масштабной поддержкой своего вторжения в Ирак в 2003 г. И действительно, гораздо проще сыграть на возмущении, вызванном таким чудовищным и наполненным символическом смыслом терактом, как трагедия 11 сентября, чем нарушениями резолюций Организации Объединенных Наций. Успешное использование возмущения и манипулирование им меняет и цементирует структуру коалиций в конкретно взятых условиях путем привлечения новых членов (особенно тех, кто иначе мог бы остаться в стороне), укрепляет решимость существующих членов, а также содействует повышению коалиционного статуса и упрочению солидарности.

Важно отметить, что недовольство являет собой акты социального созидания, если отдельные события преподносятся политическими манипуляторами как подтверждение всеобщей угрозы или унижения и используются ими для достижения своих целей. Учитывая важность анцестрального значения статуса, даже кажущиеся незначительными события могут повлечь за собой исключительно серьезные последствия, если будут представлены соответствующим образом. Так, в сентябре 2005 г. мало кто обратил внимание на карикатуры с изображением пророка Мухаммада в одной ежедневной датской газете, но в феврале 2006 г. (через полгода после публикации) по всему мусульманскому миру неожиданно прокатилась волна мощных выступлений, когда десятки тысяч разъяренных мусульман вышли на улицы и жгли посольства. Столь болезненная реакция на, казалось бы, незначительное проявление неуважения может показаться иррациональной с современной точки зрения. Тем не менее тут в полной мере дала о себе знать базовая психологическая особенность, присущая анцестральным мелким группам. Последние антропологические исследования свидетельствуют, что репродуктивный успех людей (в частности, мужчин) был непосредственно связан с их социальным статусом, что, в свою очередь, и предопределило психологические установки, крайне болезненно воспринимающие любые проявления неуважения, как намеренные, так и ненамеренные^76. На примере ряда современных событий (в том числе кризисы с газетными карикатурами, интифада после визита премьер-министра Израиля Ариэля Шарона на Храмовую гору и потопление южнокорейского корабля северокорейской подводной лодкой) хорошо видно, как психологические механизмы, сформированные анцестральным давлением отбора, продолжают формировать международные отношения.

Гипотеза третья. Выгоды относительные и абсолютные. Относительные выгоды доминируют в отношениях с врагами, в то время как абсолютные выгоды характеризуют отношения с союзниками.

Какие же потенциальные выгоды движут действиями группы: относительные или абсолютные? Несмотря на обилие научной литературы в самых разных областях — от международных отношений до социальной психологии, — ответа на этот вопрос до сих пор не найдено. Так, неореалисты, как правило, подчеркивают безусловный примат относительных выгод, в то время как институционалисты и неолибералы склонны исследовать условия, при которых абсолютные выгоды могут взять верх над относительными^77. Имеющиеся в настоящее время археологические и антропологические данные показывают, что в анцестральных социальных условиях были важны оба типа ориентации. Согласно археологическим данным, междугородная торговля играла значительную роль в доисторических обществах^78. Подобно другим формам социального обмена, нацеленность на абсолютную выгоду позволяет увеличить торговые возможности в масштабах, недостижимых при иных приоритетах. Археологические исследования дают основания полагать, что психологические механизмы содействия такой позиции в отношениях с другими коалициями (в том числе другими племенами) существовали еще во времена плейстоцена^79. В то же время имеющиеся данные свидетельствуют о том, что война и другие формы насильственного противостояния были также достаточно распространены^80. Поскольку относительные выгоды особенно важны во времена ожесточенных столкновений, совершенно очевидно, что психологическая ориентация на извлечение относительной выгоды является частью психологических установок, присущих человеку.

Непосредственное применение эволюционного подхода к дискуссии о примате относительных или абсолютных выгод, позволяет констатировать, что психологические механизмы, обусловливающие превосходство относительной или абсолютной выгоды, сродни тем, что отдают предпочтение сотрудничеству или агрессии, и зависят от сигналов среды, поступающих из определенных областей. В частности, такой механизм или набор механизмов должен быть избирательным. Простой пример: относительные выгоды выходят на первый план в отношениях с врагами, в то время как в отношениях коалиционного сотрудничества преобладают абсолютные выгоды.

Состоявшиеся дискуссии по международным отношениям часто не в состоянии в полной мере оценить и адекватно теоретически обосновать значение контекста для определения природы отношений и понимания, каким образом такие союзы определяют свои цели^81.

Влияние контекста проистекает непосредственно из анцестральной адаптивной логики, обязательной для определения и выявления «своих», среди которых господствует сотрудничество, а также «чужих», в отношениях с которыми присутствует стремление к доминированию (или хотя бы сохранению независимости), что может оказаться критически важным для выживания^82. Таким образом, если отношения между группами, такими как государства, переходят от «чужих» к «своим», то группы должны естественно и автоматически руководствоваться соображениями абсолютной выгоды. Если акторы желают ориентироваться в отношениях между собой не на относительные выгоды, а абсолютные, первым важным шагом на этом пути должно стать изменение характера самого широкого спектра их взаимодействия.

В подтверждение этой динамики Джон Вагнер, Марк Флинн и Барри Ингланд указывают, что гормональный ответ мужчин на коалиционную конкуренцию непостоянен и зависит от того, находится ли конкурентная среда внутри группы или между коалициями^83. В частности, Вагнер и его коллеги обнаружили, что уровень тестостерона и кортизола у мужчин был выше при межгрупповой конкуренции, в отличие от конкуренции внутригрупповой. Авторы отмечают, что если уровень тестостерона служит проявлением активности доминирования, то при конкуренции внутри группы «коалиция (стабильность) может потребовать подавления стремления к открытому доминированию, которое могло бы ее ослабить… И наоборот, если конкуренция происходит между различными группами или коалициями, противоположная реакция представляется предпочтительной»84. Другими словами, активация эндокринных механизмов в рамках конкуренции внутри коалиции может подавляться, поскольку нанесение ущерба членам своей общины может ослабить внутригрупповую стабильность, хотя при конкуренции между коалициями эта активация играет положительную роль. В данном случае психофизиологические механизмы чувствительны к сигналам, указывающим на надлежащие условия альянса. Абсолютные выгоды выходят на первый план при взаимодействии с членами коалиции, поскольку запускается тот же механизм мотивации и динамики, что характерен для взаимодействия внутри своей группы, в то время как при межкоалиционной конкуренции предпочтение отдается относительным выгодам.

Мы утверждаем, что дискуссии о примате относительных или абсолютных выгод (а также многие другие дискуссии в сфере международных отношений) ни к чему не приведут, если ученые будут продолжать настаивать на определении главного и однозначно первичного мотива. Политические группы будут стремиться извлечь абсолютные или относительные выгоды в зависимости от конкретных реляционных сигналов, получаемых от коалиционной среды.

Половые различия в коалиционном поведении

Все размножающиеся половым путем виды имеют по крайней мере две морфологические формы. Половой диморфизм — биологическая закономерность (хотя и не обязательная необходимость) во всем животном мире, и существование диморфизма предполагает наличие механизмов предпочтения партнеров, обусловленных уникальными репродуктивными особенностями каждого вида^85. Все функциональные половые различия порождены адаптивными вызовами, предъявляемыми окружающей средой, которые являются уникальными или специфически воспринимаемыми отдельной морфологической формой. Некоторые из этих функциональных половых различий можно объяснить половым отбором, который опирается на привлекательность отдельной особи для другого пола, что столь наглядно проявляется в механизме соперничества за партнера. Классическим примером особенности, благоприятствующей сексуальной привлекательности для самок, служит хвост павлина. Хотя размер и яркость хвоста делают павлина уязвимым, облегчая хищникам обнаружение и захват его в качестве добычи, привлекательность для самки перевешивает для мужской особи все негативные факторы^86.

Как пишет Дональд Саймонс, «возникновение и интенсивность полового отбора определяются “родительским вкладом”, который каждый пол делает в приспособленность и выживание своего потомства»87. Согласно теории родительского вклада, пол, делающий больший родительский вклад, является ограниченным (дефицитным) ресурсом по сравнению с противоположным полом, чей вклад меньше, что заставляет последнего конкурировать, причем нередко весьма агрессивно, за получение доступа к репродуктивным ресурсам^88. Уже на раннем этапе наблюдается облигатная асимметрия в родительском вкладе: гаметы одного пола, как правило, больше, чем гаметы другого пола^89. Таким образом, один пол изначально обладает относительно большим и структурно облигатным родительским вкладом. Поскольку размер гамет напрямую связан с определением пола, можно констатировать, что при прочих равных условиях особи женского пола обычно обладают более высоким уровнем родительского вклада, чем особи мужские. Это верно и для людей, и для большинства приматов и млекопитающих в целом.

В силу того, что у людей мужской родительский вклад эволюционно был ниже по сравнению с женским и порождал мужское соперничество за относительно ограниченные репродуктивные ресурсы, репродуктивный успех у мужчин подвержен большим колебаниям, чем у женщин. Как отмечает Саймонс, «чем больше самцов и самок вида отличаются по своему усредненному родительскому вкладу, тем интенсивнее репродуктивная конкуренция между представителями пола с меньшим родительским вкладом, тем шире выбор у конкурентного пола, а интенсивный половой отбор благоприятствует появлению структур и моделей поведения для эффективного осуществления соперничества»90. Половой отбор будет действовать на мужчин, стимулируя выработку черт, которые будут способствовать конкуренции в среде ему подобных, например, благодаря наращиванию мышечной массы. Половой отбор будет аналогично действовать и на женщин^91. Во многих областях адаптивные проблемы, с которыми сталкиваются представители обоих полов, будут относительно идентичны, и, следовательно, мужчины и женщины будут обладать схожим инструментарием для решения этих проблем (например, цветоразличение в зрении). Однако, поскольку один пол постоянно подвергается конкретному репродуктивному ограничению, половой отбор реагирует на это наделением представителей этого пола адаптационным механизмом, позволяющим решить эту проблему^92.

Основываясь на сексуально обусловленном давлении отбора, мы выдвигаем следующую рабочую гипотезу относительно адаптивных различий пола, сказывающихся на коалиционной психологии людей.

Гипотеза четвертая. Размер коалиции и его физическая сила. Размер коалиции и мужская — не женская — физическая сила обеспечат индивидуальную поддержку агрессивной внешней политике.

У приматов наблюдается следующая картина: столкнувшись в лесу с представителем враждебной стаи, шимпанзе убегают. Однако, как только баланс сил изменится в их пользу в соотношении три к одному, шимпанзе co стаей бросятся за чужаком вдогонку и постараются убить. Подобные столкновения всегда происходят среди мужских особей^93. Что касается людей, то этнографические исследования однозначно свидетельствуют: мужчины прибегают к коалиционной агрессии неизмеримо чаще женщин, а это позволяет предположить с большой долей уверенности, что мужская психология содержит психологические механизмы, выработанные для анцестральных войн, включая адаптивные формы самоутверждения^94. Это половое различие играет далеко не последнюю роль даже в современных обществах. Так, весьма примечательно, что одной из причин, объясняющих жестокость современной войны, называют переизбыток молодых мужчин в отдельных группах населения^95. Рост численности молодых мужчин повышает жестокость ведения военных действий.

Во времена далекого прошлого, когда наши предки были охотниками-собирателями, война представляла собой незначительнее стычки между соперничавшими группами, совершавшими набеги. В таких условиях даже небольшая асимметрия в численности или качестве коалиций оказывалась решающим фактором, предопределявшим конечный результат. Как и в стае шимпанзе, размер коалиции имел решающее значение для принятия индивидуального решения о готовности примкнуть к агрессии. Вероятность победы в таких противостояниях повышалась с ростом численности коалиционных сил (хотя, в конечном итоге, адаптивная величина коалиции могла быть ограничена целым рядом факторов, например, поддержанием внутригруппового единства). Это, конечно, придает новый смысл известному изречению Иосифа Сталина о переходе количества в качество. Кроме того, это может отчасти объяснить иррациональное упорство, с которым современная военная наука настаивает на создании коалиций вместо того, чтобы сосредоточиться на более эффективных факторах, таких как структура вооруженных сил и развертывание войск^96. Так, во время войны во Вьетнаме Соединенные Штаты имели решительные военное преимущество, но одержать победу в традиционном смысле не смогли, поскольку недооценили упорство и выносливость местного населения. Руководители любой боевой операции против повстанцев понимают, что одной военной силы для достижения решительной победы часто оказывается недостаточно. Тем не менее унаследованные от предков анцестральные представления о преимуществе оказываются более значимыми, чем опыт современных конфликтов, которые выливаются в военные действия.

Еще одним важным фактором оказывается физическая сила персональных участников коалиции. Анцестрально личная физическая сила связывалась с индивидуальной способностью нанести урон врагу и, следовательно, выжить и победить в бою. Поскольку победители имели возможность оставить потомство, агрессивные черты, которые обеспечили им репродуктивный успех, скорее всего, передавались потомкам, и этот процесс повторялся на протяжении многих поколений^97. Следовательно, значение индивидуальной физической силы не вызывает сомнения, если речь идет о диадических взаимодействиях, однако, учитывая относительно небольшие размеры анцестральных коалиций, подобная психология наверняка распространялась на групповые взаимодействия. Вот почему сильный мужчина мог придать всей группе значительность и повысить ее шансы на победу. Учитывая скромные масштабы межгрупповых конфликтов, даже небольшое усиление могло склонить чашу весов в пользу одной группы, а уж значительное — тем более.

Мы считаем, что одно из важнейших достижений эволюционной психологии — понимание следующего: современные граждане оценивают значительные политические события через призму психологических механизмов, сформированных нашими предками для решения объективно мелких по масштабу проблем. Это означает, что такие параметры, как размер коалиции и индивидуальная физическая сила мужчины, автоматически и бессознательно формируют отношение наших современников к проведению агрессивной внешней политики, но уже на уровне современного национального государства.

В древности коалиции мужчин состояли из кровных родственников и близких. Это может означать, что при оценке шансов на победу в битве современный мужчина будет подсознательно исходить из собственной физической силы, количества братьев и кузенов, а также числа близких друзей мужского пола. Кроме того, высокая вероятность победы может в значительной мере пробудить в нем интерес к личному участию в проводимой акции. Таким образом, при прочих равных условиях личная физическая сила и размер коалиции могут предопределить и обусловить поддержку мужчиной агрессивного внешнеполитического курса^98. Исследования уже показали справедливость этого предположения^99. В упомянутой работе Аарона Селла и его коллег констатируется, что физически крепкие мужчины, как и ожидалось, проявляют большую поддержку агрессивной внешней политике^100. Подобно тому, как в древние времена размер коалиции и личная физическая сила являлись общепризнанными критериями способности нанести противнику урон и одержать победу, так и в наши дни эти же факторы, судя по всему, играют важную роль при разрешении внутренних социальных конфликтов, затрагивающих уголовное судопроизводство и экономическое перераспределение.

Гипотеза пятая. Статус воспроизводства. Лица с детьми, особенно женщины, займут иную позицию относительно агрессивной внешней политики, нежели те, у кого нет потомства.

Лица без детей, особенно мужчины, могут в основной своей массе поддержать такую политику. В зависимости от того, как ставится вопрос, родители с детьми будут несравненно меньше готовы пойти на риск ведения агрессивных войн, чем те, у кого нет детей. Согласно данным, которые приводит Джон Мюллер, чем старше становятся люди, тем меньше они склонны поддержать военные действия^101. Не вызывает сомнения, что молодежь, принимая решение об участии в коалиционной агрессии, руководствуется своими интересами и побудительными стимулами. Пожилые люди с детьми, однако, могут счесть наступательные (в отличие от оборонительных) войны нецелесообразными, если участие в сражении чревато гибелью их детей. Это в первую очередь относится к тем родителям, кто уже слишком стар, чтобы заводить новых детей. Поскольку женщины утрачивают репродуктивную способность намного раньше мужчин, они будут выступать против таких войн тоже раньше по возрасту. Выступления женщин против коллективных агрессий подтверждаются и антропологическими исследованиями^102.

Зеркальным отражением неприятия войны женщинами, которые не желают рисковать жизнью своих детей, служит позиция мужчин, которые хотят иметь детей, но не в состоянии найти подходящей пары, поскольку большинство женщин либо уже заняты мужчинами с более высоким статусом или богатством, либо их собственный социальный статус еще не позволяет им обзавестись семьей. Успех в бою может пойти им на пользу по крайней мере в силу двух обстоятельств. Во-первых, благодаря проявленному героизму, они могут прославиться на поле боя и, во-вторых, вернуться домой с трофеями, которые помогут им встать на ноги и тем самым повысить свою привлекательность в глазах потенциальных партнерш. Кроме того, в древние времена мужчины имели возможность захватить или похитить невест на завоеванной территории и таким образом обзавестись семьей^103. Таким образом, давление отбора, действовавшее на протяжении всей эволюционной истории человечества, должно было отразиться на мужской психологии, подталкивая ее носителей к участию в коллективной агрессии, поскольку это предоставляло возможность решить проблему нехватки партнерш для семейной жизни внутри своей группы. Хотя сейчас, учитывая масштаб ведения войн и ограниченные возможности насильственного захвата женщин (не в последнюю очередь благодаря принятым конвенциям), подобные соображения могут оказаться иррациональными, они укоренились в психологии мужчин, формировавшейся как инструмент адаптации к реалиям эволюционного развития. И хотя в наши дни поиск партнера для брака не является значимым в формировании отношения к войнам, данные свидетельствуют, что сексуальность по-прежнему может играть в этом существенную роль. Похищение невест, например, по-прежнему практикуется при клановых и иных конфликтах в отдельных местностях, например, Центральной Азии, а изнасилование являлось постоянным спутником войн как в древности, так и в наши дни^104. Следовательно, у молодых людей могут быть личные стимулы для участия в наступательной войне, которые выходят за рамки призывов своих лидеров. Вот почему амбициозные мужчины, еще не достигшие высокого статуса, будут оставаться самыми опасными участниками конфликтов^105.

Заключение

Гипотезы, представленные нами в рамках соответствующих областей исследования, основаны на эволюционной психологии, которая изучает соответствия между структурой анцестрально повторяющихся адаптивных проблем и сформировавшимися психологическими механизмами в мозге человека. Цель данной статьи — показать, что эволюционная психология предлагает эффективную модель анализа и объяснения политического поведения людей, развеять миф о неспособности эволюционных моделей спрогнозировать вероятные реакции и выдвинуть конкретные гипотезы для дальнейших исследований в области эволюционной политической науки, изучающей среди прочего основополагающую роль, которую играет современная коалиционная психология. Кроме того, результаты исследований в этой области помогут разобраться в вызывающих сомнение постулатах и исправить имеющиеся заблуждения относительно человеческой природы, встроенные в признанные модели социального и политического поведения. В частности, эволюционная психология может дать объяснение происхождению предпочтений. Эти предпочтения формируются сложившимся психологическим восприятием, которое не является застывшим именно потому, что его механизмы приводятся в действие сигналами, поступающими от окружающей среды (как внутренней, так и внешней). Через изучение локализованных участков политической среды, в которых люди развивались для сотрудничества и конкуренции, мы можем лучше понять как закономерности, так и новые аспекты международного политического поведения.

Любое исследование структуры нашей коалиционной психологии должно состоять из двух компонентов. Во-первых, как преподносятся коалиции? Например, посредством какого процесса мы психологически наделяем коалицию такими категориями, как интенциональность, репутация и история? Во-вторых, то, что люди думают о коалиции, показывает, как они себя поведут как по отношению к ней, так и в ее рамках. Вот почему, в то время как процесс суждения о коалиции устанавливает рамки для трактовки и оценки коалиционных объектов и событий, фасилитация коалиционного поведения продвигает анализ на шаг вперед и концентрирует внимание на изучении процессов мотивации и действий. В дополнение к этим двум компонентам и в силу эволюционно устойчивых и специфических для разных полов репродуктивных ограничений мы полагаем, что в определенных областях естественный отбор предопределял психологическую адаптацию в отношении коалиционного поведения, характерного для каждого пола. При этом, разумеется, во многих областях адаптивные проблемы, с которыми сталкиваются представители обоих полов, будут относительно схожи, что обусловливает использование обоими полами идентичных адаптационных механизмов для их решения.

Мы утверждали, что эволюционная психология предоставляет исследователям международного политического поведения удобную интегративную основу для увязывания в единое целое противоречивых мотивов и объяснения причин жизнестойкости иррациональных на первый взгляд представлений, которые так трудно поддаются трансформации. Мы, однако, отнюдь не предлагаем отказаться от существующих теорий международной политики, таких как реализм, либерализм или конструктивизм, мы просто хотим показать, что каждая из них предлагает свою часть головоломки, которая не должна рассматриваться отдельно от других. И это не призыв к расширению дискуссии между теоретическими традициями, это призыв к признанию, что каждая традиция, по сути, изучает свой отдельный аспект современной коалиционной психологии. Кроме того, рационалистические модели могут получить дополнительное теоретическое обоснование, обогатившись экологически здравыми предположениями. Усилия по созданию модели экологической рациональности помогут ученым лучше понять различные аспекты политического поведения.

Постоянно нарастающий объем исследований в таких разных областях, как неврология, когнитивная наука, поведенческая экономика, генетика поведения и биологическая антропология, свидетельствует, что мы являемся политическими созданиями, буквально «обреченными» на то, чтобы уметь договориться о правилах жизни в сложном коалиционном мире. Сформированные психологические механизмы в этих и других областях служат мостом между теорией естественного отбора и поведением, которое мы пытаемся объяснить. Этот эволюционный взгляд на международную политику открывает мир, в котором устойчивая каденция коалиционного поведения представляет собой не повторяющийся барабанный бой слепого детерминизма, а, скорее, уникальный ритм, характерный только для истории человечества.

Примечания

1John R. Alford and John R. Hibbing, “The Origin of Politics: An Evolutionary Theory of Political Behavior”, Perspectives on Politics, Vol. 2, No 4 (December 2004), p. 707–723; Bradley A.Thayer, “Bringing in Darwin: Evolutionary Theory, Realism, and International Politics”, International Security, Vol. 25, No 2 (Fall 2000), p. 124–151; and Duncan S.A. Bell and Paul K. MacDonald, “Correspondence: Start the Evolution without Us”, International Security, Vol. 26, No 1 (Summer 2001), p. 187–194. International Security, Vol. 36, No 2 (Fall 2011), p. 48–83. © 2011 by the President and Fellows of Harvard College and the Massachusetts Institute of Technology.

2John Tooby, Leda Cosmides, and Michael E. Price, “Cognitive Adaptations for n-Person Exchange: The Evolutionary Roots of Organizational Behavior”, Managerial and Decision Economics, Vol. 27, Nos. 2–3 (March–May 2006), p. 103–129; Azar Gat,War in Human Civilization (Oxford: Oxford University Press, 2006); Christopher Boehm, Hierarchy in the Forest: The Evolution of Egalitarian Behavior (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1999); Michael E. Price, Leda Cosmides, and John Tooby, “Punitive Sentiment as an Anti-Free Rider Psychological Device”, Evolution and Human Behavior, Vol. 23, No 3 (May 2002), p. 203–231; Steven Pinker, How the Mind Works (New York: W.W. Norton, 1997); and Richard W. Wrangham, “Evolution of Coalitionary Killing”, Yearbook of Physical Anthropology, Vol. 42 (1999), p. 1–30.

3 Leda Cosmides and John Tooby, “From Evolution to Behavior: Evolutionary Psychology as the Missing Link”, in John Duprе´, ed., The Latest on the Best: Essays on Evolution and Optimality (Cambridge, Mass.: MIT Press, 1987), p. 276–306; Jerome H. Barkow, Leda Cosmides, and John Tooby, eds., The Adapted Mind: Evolutionary Psychology and the Generation of Culture (New York: Oxford University Press, 1992); and David M. Buss, ed., The Handbook of Evolutionary Psychology (Hoboken, N.J.: John Wiley and Sons, 2005). Our discussion of evolutionary psychology follows the adaptationist approach of evolutionary biology’s “modern synthesis”. См. George C.Williams, Adaptation and Natural Selection: A Critique of Some Current Evolutionary Thought (Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1966); and Ernst Mayr, “How to Carry Out the Adaptationist Program?” American Naturalist, Vol. 121, No 3 (March 1983), p. 324–334.

4 Lawrence H. Keeley, War before Civilization: The Myth of the Peaceful Savage (New York: Oxford University Press, 1996); Keith F. Otterbein, “The Origins of War”, Critical Review, Vol. 11, No 2 (Spring 1997), p. 251–277; Azar Gat, “The Human Motivational Complex: Evolutionary Theory and the Causes of Hunter-Gatherer Fighting, Pt. 1: Primary Somatic and Reproductive Causes”, Anthropological Quarterly, Vol. 73, No 1 (January 2000), p. 20–34; and Steven A. LeBlanc and Katherine E. Register, Constant Battles: The Myth of the Peaceful, Noble Savage (New York: St. Martin’s, 2003).

5 John Tooby and Leda Cosmides, “The Evolution of War and Its Cognitive Foundations”, Technical Report, No 88-1 (Santa Barbara: Institute for Evolutionary Studies, University of California, Santa Barbara, 1988); Richard W. Wrangham, “Is Military Incompetence Adaptive?” Evolution and Human Behavior, Vol. 20, No 1 (January 1999), p. 3–17; John D. Wagner, Mark V. Flinn, and Barry G. England, “Hormonal Response to Competition among Male Coalitions”, Evolution and Human Behavior, Vol. 23, No 6 (November 2002), p. 437–442; Dominic D.P. Johnson, Rose McDermott, Emily S. Barrett, Jonathan Cowden, Richard W. Wrangham, Matthew H. McIntyre, and Stephen Peter Rosen, “Overconfidence in Wargames: Experimental Evidence on Expectations, Aggression, Gender, and Testosterone”, Proceedings of the Royal Society B, June 20, 2006, p. 2513–2520; andTooby, Cosmides, and Price, “Cognitive Adaptations for n-Person Exchange”.

6 Geoff A. Parker, “Assessment Strategy and Evolution of Fighting Behavior”, Journal of Theoretical Biology, Vol. 47, No 1 (September 1974), p. 223–243; and John Archer, The Behavioural Biology of Aggression (Cambridge: Cambridge University Press, 1988).

7 Aaron Sell, John Tooby, and Leda Cosmides, “Formidability and the Logic of Human Anger”, Proceedings of the National Academy of Sciences, Vol. 106, No 35 (September 2009), p. 15073–15078.

8 Leda Cosmides and John Tooby, “Origins of Domain Specificity: The Evolution of Functional Organization”, in Lawrence A. Hirshfeld and Susan A. Gelman, eds., Mapping the Mind: Domain Specificity in Cognition and Culture (New York: Cambridge University Press, 1994), p. 85–116.

9 Важно отметить, что ведутся интенсивные теоретические дебаты относительно степени специфичности, характерной для эволюционных психологических механизмов. Многие исследователи эволюционной психологии признают, что, в дополнение ко многим весьма домен-специфичным адаптациям мозга, процесс естественного отбора также мог выработать определенные домен-универсальные механизмы для реагирования на новые вызовы окружающей среды. Тем не менее эти дискуссии отвлекают исследователей от достижения основополагающей договоренности о механизме адаптаций, что является нашим основным тезисом: конечным фактором, определяющим механизм биологической адаптации, является проблема естественного отбора, которая и породила его. Таким образом, часто более справедлива такая постановка вопроса: как адаптация генерирует эффективное решение для конкретной репродуктивной проблемы? Здесь важна непроизвольная связь между проблемами естественного отбора и теми адаптациями, которые они формируют, а не априорная привязка к спорному уровню специфичности или универсальности. Поскольку в реальном контексте не существует такого понятия, как «общая» проблема, с которой сталкивается организм, исследователи эволюционной теории достигли договоренности рассматривать адаптации как специальные решения для специфических репродукционных проблем. См. Dan Chiappe and Kevin MacDonald, “The Evolution of Domain-General Mechanisms in Intelligence and Learning”, Journal of General Psychology, Vol. 132, No 1 (January 2005), p. 5–40; and H. Clark Barrett, Leda Cosmides, and John Tooby, “The Hominid Entry into the Cognitive Niche”, in Steven W. Gangstead and Jeffry A. Simpson, eds., The Evolution of Mind: Fundamental Questions and Controversies (New York: Guilford, 2007), p. 241–248.

10 Randolph M. Nesse, “Evolutionary Explanations of Emotions”, Human Nature, Vol. 1, No 3 (1990), p. 261–289; and Leda Cosmides and John Tooby, “Evolutionary Psychology and the Emotions”, in Michael Lewis and Jeanette M. Haviland-Jones, eds., Handbook of the Emotions, 2d ed. (New York: Guilford, 2000), p. 91–115

11 Следует отметить, что необходимо отличать более известный подход генетики поведения от эволюционной психологии, являющейся предметом нашего исследования. Хотя обе теории исследуют биологические основы поведения, у них совершенно разные предметы изучения. Генетика поведения и сопряженные с ней методы объясняют поведенческие вариации как последствия основополагающих генетических различий между людьми. Адаптационный подход, такой как эволюционная психология, объясняет поведение как функциональную выходную реакцию типической эволюционной психологии во взаимодействии с изменяющимися внутренними и внешними условиями окружающей среды. В целом в политической науке последней проблеме (на чем мы и сосредоточили свои усилия в данной статье) уделялось меньше внимания, чем остальным.

12 John Tooby and Leda Cosmides, “The Psychological Foundations of Culture”, in Barkow, Cosmides, and Tooby, The Adapted Mind, p. 19–136.

13 David M. Buss, Evolutionary Psychology: The New Science of the Mind, 2d ed. (Boston: Allyn and Bacon, 2004); and John Tooby and Irven DeVore, “The Reconstruction of Hominid Behavioral Evolution through Strategic Modeling”, in Warren G. Kinzey, ed., The Evolution of Human Behavior: Primate Models (Albany: State University of New York Press, 1987), chap. 10.

14 Parker, “Assessment Strategy and Evolution of Fighting Behavior”; and Archer, The Behavioural Biology of Aggression.

15 Aaron Sell, Leda Cosmides, John Tooby, Daniel Sznycer, Christopher von Rueden, and Michael Gurven, “Human Adaptations for the Visual Assessment of Strength and Fighting Ability from the Body and Face”, Proceedings of the Royal Society B, February 2009, p. 575–584; and Aaron Sell, Gregory A. Bryant, Leda Cosmides, John Tooby, Daniel Sznycer, Christopher von Reuden, Andre Krauss, and Michael Gurven, “Adaptations in Humans for Assessing Physical Strength from the Voice”, Proceedings of the Royal Society B, June 2010, p. 3509–3518.

16 Richard Wrangham and Dale Peterson, Demonic Males: Apes and the Origins of Human Violence (Boston: Houghton Mifflin, 1996); and Wrangham, “Evolution of Coalitionary Killing”.

17 Charles R. Gallistel, The Organization of Learning (Cambridge, Mass.: MIT Press, 1990); and Dan Sperber, Explaining Culture: A Naturalistic Approach (Oxford: Blackwell, 1996).

18 Donald Symons, “On the Use and Misuse of Darwinism in the Study of Human Behavior”, in Barkow, Cosmides, and Tooby, The Adapted Mind, p. 137–162.

19 Michael Bang Petersen, “Public Opinion and Evolved Heuristics: The Role of Category-Based Inference”, Journal of Cognition and Culture, Vol. 9, No 3 (2009), p. 367–389.

20 Duncan Bell, “Beware of False Prophets: Biology, Human Nature, and the Future of International Relations Theory”, International Affairs, Vol. 82, No 3 (May 2006), p. 504.

21 Thayer, “Bringing in Darwin”; and Bell and MacDonald, “Correspondence: Start the Evolution without Us”, p. 192.

22 Thayer, “Bringing in Darwin”, p. 125.

23 Alford and Hibbing, “The Origin of Politics”, p. 709.

24 Robert Axelrod and William D. Hamilton, “The Evolution of Cooperation”, Science, March 27,1981, p. 1390–1396.

25 Leda Cosmides and John Tooby, “Neurocognitive Adaptations Designed for Social Exchange”, in Buss, The Handbook of Evolutionary Psychology, chap. 20.

26 Price, Cosmides, and Tooby, “Punitive Sentiment as an Anti-Free Rider Psychological Device”.

27 John Orbell, Tomonori Morikawa, Jason Hartwig, James Hanley, and Nicholas Allen, “‘Machiavellian’ Intelligence as a Basis for the Evolution of Cooperative Dispositions”, American Political Science Review, Vol. 98, No 1 (February 2004), p. 1–15.

28 Azar Gat, “The Causes and Origins of ‘Primitive Warfare’: Reply to Ferguson”, Anthropological Quarterly, Vol. 73, No 3 (July 2000), p. 167 (emphasis in original).

29 Разница между ближайшими и конечными эволюционными толкованиями приводится по Niko Tinbergen, “On Aims and Methods of Ethology”, Animal Biology, Vol. 55, No 4 (December 2005), p. 297–321.

30 Michael Scriven, “Explanation and Prediction in Evolutionary Theory”, Science, August 28, 1959, p. 477–482; and Robert Henry Peters, “Letter to the Editors: Predictable Problems with Tautology in Evolution and Ecology”, American Naturalist, Vol. 112, No 986 (July–August 1978), p. 759–762.

31 В общем смысле, существуют два источника поведенческой вариативности. Первый из них анализируется в этой статье, где мы рассматриваем поведение как естественный продукт взаимодействия эволюционных систем обработки информации с внешними и внутренними источниками. Другими словами, вариативность поведения в значительной степени объясняется как следствие взаимодействия универсальных психологических механизмов с изменяющимися условиями окружающей среды. Второе объяснение часто предлагается теориями, исследующими ряд биологических характеристик, не являющихся универсальными и не ставших результатом естественного отбора, однако они проявляются в некоторых людях как следствие других эволюционных процессов, таких как генетическая мутация и дрейф. В качестве примера можно привести вариативность в присутствии определенного гена или «аллеля» в целой популяции, которое соответствует вариативности в определенной фенотипической особенности, такой как агрессивность. Хотя эти два источника вариативности отличны друг от друга, они совместимы. Более полную информацию см. в John Tooby and Leda Cosmides, “On the Universality of Human Nature and the Uniqueness of the Individual: The Role of Genetics and Adaptation”, Journal of Personality, Vol. 58, No 1 (March 1990), p. 17–67; David M. Buss and Heidi Greiling, “Adaptive Individual Differences”, Journal of Personality, Vol. 67, No 2 (April 1999), p. 209–243; and Anthony C. Lopez and Rose McDermott, “Adaptation, Heritability, and the Emergence of Evolutionary Political Science”, Political Psychology, forthcoming.

32 Обратите внимание, что мы не рассматриваем современную адаптивность какого-либо качества или свойства. Если определенное качество адаптивно к сегодняшней окружающей среде, это не означает, что оно возникло в результате естественного отбора в прошлом, и это не свидетельство того, что данное качество является адаптацией. Кроме того, мы стараемся избежать «натуралистического обмана», прямо признавая тот факт, что, если определенное качество или система выработаны в результате отбора, это не означает, что это качество или система является «хорошей» в моральном или этическом отношении.

33 Bruce Bueno de Mesquita, “The Benefits of a Social-Scientific Approach to Studying International Affairs”, in Ngaire Woods, ed., Explaining International Relations since 1945 (New York: Oxford University Press, 1996), p. 58.

34 Angus Campbell, Philip E. Converse, Warren E. Miller, and Donald E. Stokes, The American Voter (New York: John Wiley and Sons, 1960); and Alexander Wendt, “The State as Person in International Theory”, Review of International Studies, Vol. 30, No 2 (April 2004), p. 289–316.

35 Robert G. Gilpin, “The Richness of the Tradition of Political Realism”, International Organization, Vol. 38, No 2 (Spring 1984), p. 44.

36 Robert L. Kelly, The Foraging Spectrum: Diversity in Hunter-Gatherer Lifeways (Washington, D.C.: Smithsonian Institution Press, 1995).

37 Christopher Boehm, “Conflict and the Evolution of Social Control”, Journal of Consciousness Studies, Vol. 7, Nos. 1–2 (2000), p. 79–101.

38 Mark van Vugt and Rob Kurzban, “Cognitive and Social Adaptations for Leadership and Followership: Evolutionary Game Theory and Group Dynamics”, in Joseph P. Forgas, Martie G. Haselton, and William von Hippel, eds., Evolution and the Social Mind: Evolutionary Psychology and Social Cognition (New York: Psychology Press, 2007), chap. 14.

39 Joey T. Cheng, Jessica L. Tracy, and Joseph Henrich, “Pride, Personality, and the Evolutionary Foundations of Human Social Status”, Evolution and Human Behavior, Vol. 31, No 5 (September 2010), p. 334.

40 Phyllis C. Lee, “Evolution and Ecological Diversity in Animal Mating and Parenting Systems”, in Peter T. Ellison and Peter B. Gray, eds., Endocrinology of Social Relationships (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2009), p. 21.

41 Kelly, The Foraging Spectrum.

42 Robert Boyd and Joan B. Silk, How Humans Evolved, 5th ed. (New York:W.W. Norton, 2009).

43 Wrangham and Peterson, Demonic Males.

44 Martin Daly and Margo Wilson, Homicide (New York: Aldine de Gruyter, 1988); and Wrangham, “Evolution of Coalitionary Killing”.

45 Keeley, War before Civilization; LeBlanc and Register, Constant Battles; and Gat, War in Human Civilization.

46 Joseph H. Manson and Richard W. Wrangham, “Intergroup Aggression in Chimpanzees and Humans”, Current Anthropology, Vol. 32, No 4 (August–October 1991), p. 369–390.

47 Tooby and Cosmides, “The Evolution of War and Its Cognitive Foundations”; and Gat, “The Human Motivational Complex”.

48 Forgas, Haselton, and Hippel, Evolution and the Social Mind; and Mark Schaller, Jeffry A. Simpson, and Douglas T. Kenrick, eds., Evolution and Social Psychology (New York: Psychology Press, 2006).

49 Tooby and Cosmides, “The Evolution of War and Its Cognitive Foundations”; Frans B. M. de Waal and Alexander H. Harcourt, “Coalitions and Alliances: A History of Ethological Research”, in deWaal and Harcourt, eds., Coalitions and Alliances in Humans and Other Animals (New York: Oxford University Press, 1992), chap. 1; and Lee Alan Dugatkin, Cooperation among Animals: An Evolutionary Perspective (New York: Oxford University Press, 1997).

50 Tooby, Cosmides, and Price, “Cognitive Adaptations for n-Person Exchange”.

51 De Waal and Harcourt, “Coalitions and Alliances”. Выбор термина «коалиционная психология» представляется предпочтительным, поскольку его принимают эволюционные психологи. См. Tooby, Cosmides, and Price, “Cognitive Adaptations for n-Person Exchange”. Многие из наших утверждений относительно коалиционной психологии относятся исключительно к коалициям как к таковым, а не к альянсам (или наоборот). При этом вполне эмпиричен вопрос относительно различий между полученными эволюционным путем механизмами по управлению коалициями и альянсами. Оставляем его открытым для последующих исследований в области международных отношений.

52 Robert Kurzban, John Tooby, and Leda Cosmides, “Can Race Be Erased? Coalitional Computation and Social Categorization”, Proceedings of the National Academy of Sciences, December 18, 2001, p. 15387–15392; Leda Cosmides, John Tooby, and Robert Kurzban, “Perceptions of Race”, Trends in Cognitive Sciences, Vol. 7, No 4 (April 2003), p. 173–179; Francisco J. Gil-White, “Are Ethnic Groups Biological ‘Species’ to the Human Brain?” Current Anthropology, Vol. 42, No 4 (August–October 2001), p. 515–554; Lawrence A. Hirschfeld, “On a Folk Theory of Society: Children, Evolution, and Mental Representations of Social Groups”, Personality and Social Psychology Review, Vol. 5, No 2 (2001), p. 107–117; and Robert Kurzban and Steven Neuberg, “Managing Ingroup and Outgroup Relationships”, in Buss, The Handbook of Evolutionary Psychology, chap. 22.

53 Robert M. Sapolsky, “A Natural History of Peace”, Foreign Affairs, Vol. 85, No 1 (January/February 2006), p. 104–120.

54 В сфере международных отношений наиболее явными сторонниками рассмотрения государств в качестве унитарных акторов выступают неореалисты. Однако они далеко не одиноки. Несмотря на свои устремления в сторону деконструирования государства, некоторые конструктивисты признают, что государства часто воспринимаются ими как унитарные акторы и могут приобретать соответствующие параметры. В свою очередь, либералы хотя и тяготеют к повышению роли динамики применительно ко «второму имиджу» внутренней политики и правящих режимов, но в то же время используют созданные на базе теории игр модели для обоснования необходимости международного сотрудничества, в рамках которого государство часто удобно рассматривать в качестве унитарного актора. Мы не считаем эти подходы ошибочными. Скорее, здесь просматривается значимая тенденция. Мы видим свою задачу в том, чтобы показать, как содержание и вариативность этих репрезентаций влияют на поведение. По вопросам восприятия унитарных акторов в международной политике см. Kenneth N. Waltz, Theory of International Politics (Reading, Mass.: Addison-Wesley, 1979); Wendt, “The State as Person in International Theory”; and Helen Milner, “International Theories of Cooperation among Nations: Strengths and Weaknesses”, World Politics, Vol. 44, No 3 (April 1992), p. 466–496.

55 Tooby, Cosmides, and Price, “Cognitive Adaptations for n-Person Exchange”.

5^6 Robert M. Axelrod, The Evolution of Cooperation, rev. ed. (New York: Basic Books, 2006).

57 Нам хорошо известна литература по психологии, в которой утверждается, что индивиды не всегда способны демонстрировать устойчивость своих характерных особенностей на протяжении всей ситуации. В то же время в литературе по психологии личности недвусмысленно указывается, что в рамках отдельной ситуации индивиды проявляют устойчивость своего темперамента во времени (т.е. стабильность темперамента преобладает над ситуативной устойчивостью). См. Walter Mischel and Philip K. Peake, “In Search of Consistency: Measure for Measure”, in E. Tory Higgins, C. Peter Herman, and Mark P. Zanna, eds., Consistency in Social Behavior: The Ontario Symposium (Mahwah, N.J.: Lawrence Erlbaum Associates, 1982).

58 Frans B. M. de Waal, Chimpanzee Politics: Power and Sex among Apes (Baltimore, Md.: Johns Hopkins University Press, 1989).

59 Boehm, Hierarchy in the Forest; and Boehm, “Conflict and the Evolution of Social Control”.

60 Tooby, Cosmides, and Price, “Cognitive Adaptations for n-Person Exchange”; and van Vugt and Kurzban, “Cognitive and Social Adaptations for Leadership and Followership”.

61 Johan van der Dennen, The Origin of War: The Evolution of a Male-Coalitional Reproductive Strategy (Groningen, Netherlands: Origin, 1995); Tooby, Cosmides, and Price, “Cognitive Adaptations for n-Person Exchange”; and van Vugt and Kurzban, “Cognitive and Social Adaptations for Leadership and Followership”.

62 Boehm, Hierarchy in the Forest.

63 Van der Dennen, The Origin of War.

64 Wayne E. Lee, “Peace Chiefs and Blood Revenge: Patterns of Restraint in Native American Warfare, 1500–1800”, Journal of Military History, Vol. 71, No 3 (July 2007), p. 701–741.

65 См. Ellen Barry, “Putin Sounds Warning on Arms Talks”, New York Times, December 29, 2009.

66 Стабильность имеет большое значение, поскольку сотрудничество на высоком компромиссном уровне чрезвычайно затруднено, если репутация сторон подлежит резким и неожиданным колебаниям.

67 David Leblang and Shanker Satyanath, “Institutions, Expectations, and Currency Crises”, International Organization, Vol. 60, No 1 (Winter 2006), p. 245–262.

68 Kenneth A. Oye, ed., Cooperation under Anarchy (Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1986); and Milner, “International Theories of Cooperation among Nations”.

69 Jonathan Mercer, Reputation and International Politics (Ithaca, N.Y.: Cornell University Press, 1996).

70 R. Brian Ferguson, «Violence and War in Prehistory» in Debra L. Martin and David W. Frayer, eds., Troubled Times: Violence and Warfare in the Past (Amsterdam: Gordon and Breach, 1997), p. 336.

71 Napoleon A. Chagnon, «Life Histories, Blood Revenge, and Warfare in a Tribal Population» Science, February 26, 1988, p. 985–992.

72 Christopher von Rueden, Michael Gurven, and Hillard Kaplan, “The Multiple Dimensions of Male Social Status in an Amazonian Society”, Evolution and Human Behavior, Vol. 29, No 6 (November 2008), p. 402–415.

73 Стратегическая манипуляция коалиционной средой вовсе не сводится к расширению состава участников коалиции при первой возможности. Коалиция не может расширяться бесконечно, поскольку чем шире круг ее участников, тем труднее координировать их действия. Вот почему стратегическое манипулирование предусматривает не только максимизацию размера коалиции, но и возможность влиять на ее состав и распределение ресурсов. См. Tooby, Cosmides, and Price, “Cognitive Adaptations for n-Person Exchange”; and Anthony C. Lopez, “Evolution, Coalitional Psychology, and War”, in H-Diplo ISSF Roundtable on “Biology and Security”, Vol. 1, No 1 (2010), p. 35–52, http://www.h-net.org/!diplo/ISSF/PDF/ISSF-Roundtable-1-1.pdf.

74 См. Russell Spears, Bertjan Doosje, and Naomi Ellemers, “Self-Stereotyping in the Face of Threats to Group Status and Distinctiveness: The Role of Group Identification”, Personality and Social Psychology Bulletin, Vol. 23, No 5 (May 1997), p. 538–553.

75 Tooby, Cosmides, and Price, “Cognitive Adaptations for n-Person Exchange”.

76 Cheng, Tracy, and Henrich, “Pride, Personality, and the Evolutionary Foundations of Human Social Status”.

77 Мы должны признать наличие попыток «конкретизировать» обсуждение и сделать его предметным и в этом плане согласны с тем, что значение относительной выгоды является «весьма условным» и она вовсе не обязательно и логически вытекает из анархии. См., в частности, David A. Baldwin, ed., Neorealism and Neoliberalism: The Contemporary Debate (New York: Columbia University Press, 1993).

78 Boyd and Silk, How Humans Evolved.

79 Cosmides and Tooby, “Neurocognitive Adaptations Designed for Social Exchange”.

80 Wrangham, “Evolution of Coalitionary Killing”; and Phillip L. Walker, “A Bioarchaeological Perspective on the History of Violence”, Annual Review of Anthropology, Vol. 30 (2001), p. 573–596.

81 Joseph M. Grieco, “Anarchy and the Limits of Cooperation: A Realist Critique of the Newest Liberal Institutionalism”, International Organization, Vol. 42, No 3 (Summer 1988), p. 485–507; and Joseph M. Grieco, Robert Powell, and Duncan Snidal, “Controversies: The Relative-Gains Problem for International Cooperation”, American Political Science Review, Vol. 87, No 3 (September 1993), p. 729–743.

82 Henry Tajfel and John C. Turner, “The Social Identity Theory of Intergroup Behavior”, in Stephen Worchel and William G. Austin, eds., Psychology of Intergroup Relations (Chicago: Nelson Hall, 1986), p. 7–24; and Jonathan Mercer, “Anarchy and Identity”, International Organization, Vol. 49, No 2 (Spring 1995), p. 229–252.

83 Wagner, Flinn, and England, “Hormonal Response to Competition among Male Coalitions”.

84 Ibid., p. 441.

85 Martin Daly and Margo Wilson, Sex, Evolution, and Behavior, 2d ed. (Boston: Willard Grant, 1983).

86 Amotz Zahavi, “Mate Selection—Selection for a Handicap”, Journal of Theoretical Biology, Vol. 53, No 1 (September 1975), p. 205–214.

87 Donald Symons, The Evolution of Human Sexuality (New York: Oxford University Press, 1979), p. 23.

88 Robert Trivers, “Parental Investment and Sexual Selection”, in Bernard Campbell, ed., Sexual Selection and the Descent of Man, 1871–1971 (Chicago: Aldine de Gruyter, 1972), p. 136–207.

89 У некоторых видов наблюдается редкий случай изогамии, при котором мужские и женские гаметы равны по размерам.

90 Symons, The Evolution of Human Sexuality, p. 23.

91 William D. Lassek and Steven J.C. Gaulin, “Waist-Hip Ratio and Cognitive Ability: Is Gluteofemoral Fat a Privileged Store of Neurodevelopmental Resources?” Evolution and Human Behavior, Vol. 29, No 1 (January 2008), p. 26–34.

92 Joshua New, Max M. Krasnow, Danielle Truxaw, and Steven J.C. Gaulin, “Spatial Adaptations for Plant Foraging: Women Excel and Calories Count”, Proceedings of the Royal Society B, November 7, 2007, p. 2679–2684.

93 Wrangham, “Evolution of Coalitionary Killing”.

94 Johnson et al., “Overconfidence in Wargames”; and Wrangham, “Evolution of Coalitionary Killing”.

95 Christian G. Mesquida and Neil I. Wiener, “Male Age Composition and Severity of Conflicts”, Politics and the Life Sciences, Vol. 18, No 2 (September 1999), p. 181–189.

96 Stephen D. Biddle, Military Power: Explaining Victory and Defeat in Modern Battle (Princeton, N.J.: Princeton University Press, 2004).

97 Наглядные примеры можно почерпнуть в Tatiana Zerjal et al., “The Genetic Legacy of the Mongols”, American Journal of Human Genetics, Vol. 72, No 3 (March 2003), p. 717–721.

98 John Tooby, Leda Cosmides, Aaron Sell, Debra Lieberman, and Daniel Sznycer, “Internal Regulatory Variables and the Design of Human Motivation: A Computational and Evolutionary Approach”, in Andrew J. Elliot, ed., Handbook of Approach and Avoidance Motivation (Mahwah, N.J.: Lawrence Erlbaum, 2007), chap. 15. Следует избегать ошибочного объяснения частностей казуальными утверждениями о среднестатистических параметрах. Эта гипотеза вовсе не утверждает, что чем больше вы качаетесь в спортзале, тем больше склонны поддерживать агрессивную внешнюю политику. Агрессивность человека представляет собой крайне сложный и неоднозначный феномен, и формирование профиля человеческой агрессии формируется множеством факторов. Мы утверждаем только, что сила представляет собой один из таких факторов и ее следует учитывать при подобном анализе. См. Azar Gat, “The Human Motivational Complex: Evolutionary Theory and the Causes of Hunter-Gatherer Fighting, Pt. 2: Proximate, Subordinate, and Derivative Causes”, Anthropological Quarterly, Vol. 73, No 2 (April 2000), p. 74–88; John Archer, “Testosterone and Human Aggression: An Evaluation of the Challenge Hypothesis”, Neuroscience and Biobehavioral Reviews, Vol. 30, No 3 (2006), p. 319–345; Rose McDermott, Dustin Tingley, Jonathan Cowden, Giovanni Frazetto, and Dominic D.P. Johnson, “Monoamine Oxidase A Gene (MAOA) Predicts Behavioral Aggression Following Provocation”, Proceedings of the National Academy of Sciences, February 17, 2009, p. 2118–2123; and Sell, Tooby, and Cosmides, “Formidability and the Logic of Human Anger”.

99 Aaron Sell, “Regulating Welfare Tradeoff Ratios: Three Tests of an Evolutionary-Computational Model of Human Anger”, Ph.D. dissertation, University of California, Santa Barbara, September 2005.

100 Sell, Tooby, and Cosmides, “Formidability and the Logic of Human Anger”.

101 John E. Mueller, War, Presidents, and Public Opinion (New York: John Wiley and Sons, 1973).

102 Lee, “Peace Chiefs and Blood Revenge”. For a counterexample, see Napoleon A. Chagnon, Yanomamö: The Fierce People, 3d ed. (New York: Holt, Rinehart, and Winston, 1983).

103 Gat, “The Human Motivational Complex: Evolutionary Theory and the Causes of Hunter-Gatherer Fighting, Pt. 1”.

104 Mia Bloom, “Death Becomes Her: Women, Occupation, and Terrorist Mobilization”, PS: Political Science and Politics, Vol. 43, No 3 (July 2010), p. 445–450.

105 Stephen Peter Rosen, War and Human Nature (Princeton, N.J.: Princeton University Press, 2007).

Неомарксистские концепции и миросистемная теория

Иммануил Валлерстайн

Структурные кризисы********

В 1970-х годах термин «кризис» оказался в центре множества политических дискуссий, хотя существовали самые различные толкования этого термина. К концу ХХ в. он по большей части уступил место другому, более оптимистичному термину — «глобализация»1. Однако с 2008 г. дискуссии вновь обрели пессимистичную направленность, понятие «кризис» снова всплыло на поверхность, но смысл его остается по-прежнему туманным. Вопросы о том, как определить понятие «кризис» и как установить его истоки, вновь вышли на первый план.

В конце 1960-х — начале 1970-х годов гегемонический и общий экономический циклы современной мировой системы вступили в период спада. На период с 1945 г. до примерно 1970 г., который во Франции окрестили как les trente giorieuses (славное тридцатилетие), пришелся пик гегемонии США. Он также совпал с самым продолжительным подъемом в фазе «А» цикла Кондратьева, какой когда-либо был отмечен в мировой капиталистической экономике. Спады были абсолютно нормальным явлением не только в том смысле, что любая система подвержена циклическим изменениям в своем развитии — такова реальность и такова реакция на неизбежные колебания в функционировании системы, — но еще и потому, что так работает капитализм как мировая система. Здесь есть два ключевых вопроса: во-первых, как производитель получает прибыль и, во-вторых, как государство гарантирует сохранение такого мирового порядка, который позволяет производителю прибыль получать. Рассмотрим каждый из них.

Капитализм — это система, суть и смысл которой составляет бесконечное накопление капитала. Для того чтобы наращивать капитал, производитель должен получать прибыль от своей деятельности, что становится возможным в значительных масштабах только при условии, что производимый продукт может быть продан по цене, существенно превышающей затраты на производство. При равных условиях конкуренции прибыль в таких масштабах получить невозможно, поскольку для этого необходимо завоевать монопольное или, по крайней мере, почти монопольное положение в мировой экономике. в таких условиях поставщик может устанавливать любую цену, если только она не выходит за пределы платежеспособного спроса. Любой значительный рост мировой экономики сопровождается относительной монополией на определенные «ведущие» продукты, что и является источником прибыли, позволяющей создавать крупный капитал. Как промежуточное звено между предыдущей и последующей фазами экономического цикла такие продукты обеспечивают прибыль, которая и формирует базу для общего роста мировой экономики. Это то, что мы называем фазой «А» кондратьевского цикла. Проблема для капиталистов заключается в том, что любая монополия в конце концов изживает себя — по той причине, что новые производители получают возможность выйти на мировой рынок, независимо от того, насколько сильную политическую поддержку может иметь та или иная компания-монополист. Разумеется, выход на рынок требует времени, но рано или поздно степень конкуренции возрастает, цены снижаются, и вместе с ними снижается уровень прибыли. Когда прибыль от реализации ведущих продуктов падает до определенного уровня, прекращается и рост мировой экономики и наступает период стагнации, т.е. экономика вступает в фазу «Б» кондратьевского цикла.

Вторым условием получения капиталистической прибыли является определенная стабильность обстановки в мире. При том, что мировые войны открывают для некоторых предпринимателей большие возможности преуспеяния, они, в то же время, наносят огромный ущерб недвижимости и производственным фондам и разрушают мировые торговые связи. Если посмотреть на общий итог мировых войн, то он далеко не позитивный, что не раз отмечал Шумпетер. Задачу по обеспечению достаточно стабильной ситуации, в которой возможно получение прибыли, выполняет держава-гегемон, обладающая достаточной мощью, чтобы устанавливать и поддерживать такие условия в общемировых масштабах. Циклические периоды гегемонии той или иной державы оказались продолжительнее, чем циклы кондратьевской волны. В мире, где существует множество так называемых суверенных государств, нелегко утвердиться в качестве державы-гегемона. Впервые это удалось сделать Соединенным провинциям (Нидерландам) в середине XVII в., затем Великобритании в середине XIX в. и, наконец, Соединенным Штатам в середине века ХХ. Возвышение каждой державы-гегемона было результатом длительной борьбы за место под солнцем с другими потенциальными гегемонами. До сих пор в этой борьбе побеждала та страна, которая могла сконцентрировать в своей экономике наиболее эффективное производственное оборудование, а затем выиграть в «тридцатилетней войне» со своим главным соперником. После этого страна-гегемон может устанавливать правила, по которым работает система межгосударственных отношений, обеспечивать бесперебойное функционирование этой системы и максимизировать приток капитала для своих граждан и производственных предприятий. Такое положение можно назвать геополитической квазимонополией.

Держава-гегемон сталкивается с той же проблемой, что и ведущая индустрия: ее монополия изживает себя, т.е. подвержена самоликвидации. Во-первых, гегемон вынужден время от времени прибегать к военной силе для поддержания своего порядка. Однако война требует затрат — в деньгах и в человеческих жизнях, и, к тому же, отрицательно отражается на настроениях граждан, первоначальная гордость которых по поводу побед может улетучиться по мере того, как растет цена, которую приходится платить за военные действия. Масштабные военные операции зачастую оказываются менее эффективными, чем ожидалось, что придает силы тем, кто выступает против давления с помощью военной силы. Во-вторых, даже если экономическое превосходство гегемона пошатнется не сразу, силы других стран возрастают, и, как следствие, они менее склонны подчиняться диктату. При этом гегемон вступает в период постепенного относительного ослабления своих позиций в сравнении с набирающими силу другими странами. Такой процесс может быть медленным, но, в то же время, он в основе своей необратим.

Особая значимость исторического периода 1965–1970 гг. заключается в том, что в нем соединились два вида спада: с одной стороны, окончание самой продолжительной в истории фазы «А» кондратьевской волны и, с другой, начало процесса утраты позиций мощнейшего в истории гегемона. Не случайно мировая революция 1968 г. (вообще-то, 1966–1970 гг.) разразилась именно в этот поворотный момент и стала его выражением.

На смену «старым левым»

Мировая революция 1968 г. ознаменовала третий спад, притом единственный такого рода, в современном мире, — спад в традиционном движении, выступавшем против существующей системы, движении, известном как «старые левые». Оно включало в себя коммунистов, социал-демократов и участников национально-освободительных движений и развивалось медленно и тяжело в основном в последней трети XIX и первой половине XX в. в итоге оно прошло путь от положения политического маргинала, не обладающего каким-либо значительным влиянием, как, скажем, в 1870 г., до влиятельной политической силы, какой оно стало примерно в 1950-м. Это движение достигло наивысшего уровня мобилизации масс в период с 1945 до 1968 г., и это было как раз в период необычайно широкой амплитуды фазы «А» кондратьевского цикла и, в то же время, на пике гегемонии США. Я думаю, что это было не случайно, хотя такое предположение и может выглядеть алогичным. в условиях мирового экономического бума предприниматели сошлись на том, что уступки экономическим требованиям рабочих обойдутся им дешевле, чем простои производства. Со временем всё в совокупности привело к росту себестоимости продукции, что и стало одним из факторов конца квазимонополий в ведущих отраслях. Однако предприниматели в большинстве своем принимают решения с расчетом получить наивысшие прибыли, скажем, лишь в ближайшие три года, а будущее оставляют на волю провидения.

Схожие соображения повлияли и на политику державы-гегемона. Одной из главных задач стало поддержание необходимой стабильности в существующей мировой системе. Однако в то же время Соединенным Штатам приходилось сопоставлять затраты, с которыми связаны репрессивные меры, с ценой уступок требованиям, выдвигаемым национально-освободительными движениями. Вначале неохотно, а затем все с большей готовностью Вашингтон перешел к поддержке идеи «контролируемой деколонизации», в результате чего эти движения стали приходить к власти в своих странах. Таким образом, к середине 1960-х уже можно было сказать, что движения «старых левых» достигли своей исторической цели — завоевания власти — почти повсеместно, по крайней мере на бумаге. Коммунистические партии управляли одной третью всего мира, социал-демократические партии стояли или сменялись у власти в большей части еще одной трети мира — во всяком случае, в европейской его части. Кроме того, основную идею социал-демократических партий – создание социального государства — позаимствовали и применили на практике их консервативные соперники. Национально-освободительные движения пришли к власти в большей части бывшего колониального мира, то же относится и к популистским движениям в Латинской Америке. Сегодня многие аналитики и радикалы критически оценивают результаты их деятельности. Но не следует забывать и о том страхе, который испытывали более состоятельные и консервативные круги перед лицом тех, кто выглядел неумолимой силой разрушительного эгалитаризма — силой, теперь получившей полномочия государственной власти.

Все это изменила мировая революция 1968 г. Три темы преобладали в ее многочисленных проявлениях. Первая заключалась в том, что гегемония США распространилась чересчур широко и оказалась уязвимой. Наступление вьетнамцев в праздник Тет в том году было расценено как похоронный звон по американской военной кампании. Революционеры также подвергали нападкам Советский Союз, чью роль они рассматривали как соглашательское соучастие в гегемонистской политике США. Такое отношение нарастало повсеместно, по крайней мере еще с 1956 г. Вторая тема была связана с тем, что движения «старых левых» не смогли выполнить провозглашенные ими исторические задачи. Дело в том, что все три направления «старых левых» намеревались следовать так называемой стратегии двух уровней: сначала прийти к власти в стране, а затем изменить весь мир. Воинствующие радикалы, по сути, утверждали: «Вы получили государственную власть, но не изменили мир. Если мы хотим изменить мир, для этого нам нужны новые движения и новая стратегия». Китайская «культурная революция» воспринималась многими как та модель, которая соответствует поставленным целям. И третьей темой были обвинения в адрес «старых левых» в том, что они игнорировали положение отверженной и забытой части населения, людей, страдающих от бесправия в силу своей расовой принадлежности или этнического происхождения, по признакам пола или сексуальной ориентации. Воинствующие радикалы настаивали, что требования равноправия больше откладывать нельзя — эти требования отражают насущную необходимость. Наиболее характерный тому пример — движение «Власть черных» в Соединенных Штатах.

Мировая революция 1968 г. ознаменовалась огромными политическими успехами и огромными политическими неудачами. Она возникла, как птица феникс, прошла по миру ярким пламенем, но к середине 70-х это пламя угасло почти повсюду. К чему привел этот сумасшедший пожар? Центристский либерализм в качестве ведущей мировой идеологии был низвергнут, и значение его было сведено лишь к одной из ряда альтернатив. Движения «старых левых» потерпели поражение, утратив свою роль мобилизующей силы в достижении каких бы то ни было фундаментальных перемен. Однако успехи 1968 г. оказались достаточно поверхностными и недолговечными. В то же время правые силы в мировом процессе освободились от тенденций центристского либерализма. Они воспользовались застоем в мировой экономике и падением влияния «старых левых» и развернули контрнаступление, которое выразилось в неолиберальной глобализации. Их главной задачей стала ликвидация всех завоеваний низших слоев населения во время фазы «А» кондратьевского цикла, а это включало в себя снижение производственных затрат, ликвидацию системы социального обеспечения (социального государства) и осуществление мер, имеющих целью замедлить процесс ослабления господства США. Это наступление, очевидно, достигло своей высшей точки в 1989 г., когда Советский Союз утратил контроль над своими восточноевропейскими сателлитами, вслед за чем последовал распад СССР, и все вместе это обусловило новый триумф правой тенденции.

Это наступление правой тенденции оказалось весьма успешным и, в то же время, обернулось большим провалом. Начиная с 1970-х годов в способах накопления капитала наметился переход от получения прибыли за счет повышения эффективности производства к финансовым манипуляциям с той же целью, что будет более точно назвать спекуляцией. Главным инструментом здесь стало стимулирование потребления за счет роста задолженности. Такое имело место в фазе «Б» каждого кондратьевского цикла, и разница на этот раз состоит в масштабах явления. За самой значительной по масштабу в истории фазой «А» последовала и беспрецедентная волна помешательства на спекуляциях. Мыльные пузыри вздувались и лопались по всему миру — от госдолгов стран третьего мира и социалистического блока в 1970-х годах до дутых облигаций с обещанием высокого дохода, которые выпускали крупные корпорации в 80-х. Все вместе это обусловило рост потребительской задолженности в 1990-х годах и государственного долга США в эпоху Дж. Буша. Пузыри в системе продолжают лопаться один за другим, а теперь мы видим попытки вздуть и новый, посредством выкупа или иного спасения банков и печатания все новых пачек долларов.

Тот период спада, в который вступает мир, будет продолжаться еще некоторое время, и спад будет достаточно глубоким. Он свалит последнюю опору, на которой держится относительная экономическая стабильность, т.е. он подорвет ту роль, которую играет доллар США как фактор обеспечения благосостояния. По мере того как этот процесс будет развиваться, главной заботой правительства любой страны мира станет вопрос о том, как избежать бунта безработных и средних слоев населения, чьи накопления и пенсии неумолимо тают. В качестве первой линии обороны правительства сегодня прибегают к мерам протекционизма и выпускают все новые массы денег. Такие меры могут на время смягчить волну недовольства простых людей, но вполне возможно, что они еще более ухудшат ситуацию. Сейчас мы вступаем в период системного кризиса неплатежей, выйти из которого будет крайне трудно. Это выразится в еще больших колебаниях мировой системы, и потому какие-либо краткосрочные прогнозы, будь то экономические или политические, являются, по сути, гаданием на кофейной гуще. В свою очередь, такая ситуация еще более усилит тревожные настроения и ощущения отчужденности среди масс населения.

Есть такая точка зрения, что сильно возросший удельный вес экономики стран Азии — Японии, Южной Кореи, Тайваня, КНР и, в меньшей степени, Индии — позволит восстановить капиталистическое предпринимательство посредством простого географического перемещения производственных фондов. Тут еще одна иллюзия! Рост потенциала Азии — это реальность, но такая реальность, которая ведет к еще большему ослаблению капиталистической системы. Причина заключается в продолжающемся расширении сферы распределения прибавочной стоимости, при котором норма накопления индивидуального капитала не растет, а, наоборот, снижается. Экспансия Китая ускоряет процесс уменьшения нормы прибыли в мировой капиталистической экономике.

Непроизводственные издержки системы

Здесь нам требуется рассмотреть развитие мировой системы по столетним периодам, в отличие от циклических ритмов. Эти ритмы обычны в целом ряде систем и являются элементом их функционирования, если хотите, элементом их дыхательной системы. Однако фазы «Б» никогда не заканчиваются в той же точке, где начиналась фаза «А». Мы можем рассматривать каждый подъем как фактор полого поднимающихся кривых, каждая из которых стремится к своей асимптоте. В мировой капиталистической экономике нетрудно различить, какие кривые имеют наибольшее значение. Поскольку капитализм — это система, в которой главное — накопление, и поскольку накопление капитала происходит путем получения прибыли на рынке, ключевым моментом является вопрос о том, как изготовить продукт при стоимости производства ниже, чем цена, по которой он может быть продан. Нам поэтому нужно определить, из чего состоят издержки производства и чем определяются цены. По логике, издержки производства состоят из затрат на рабочую силу, сырье и оборудование и налоги. Доля всех этих трех компонентов постоянно увеличивается в общей цене, по которой реализуется продукция. Это происходит вопреки повторяющимся попыткам капиталистов добиться их снижения и несмотря на волны усовершенствований в технологии и организации производственного процесса, посредством которых повышается эффективность производства.

Затраты на рабочую силу можно в свою очередь подразделить на три категории: неквалифицированных и малоквалифицированных рабочих, средний состав специалистов и руководителей и топ-менеджеров. Во время фазы «А» зарплаты неквалифицированных рабочих показывают тенденцию к повышению, что является следствием различных акций профсоюзов. Когда уровень зарплат повышается слишком высоко с точки зрения того или иного предпринимателя, проблему решают путем переноса производства на территорию с исторически сложившимся низким уровнем зарплат, что происходит в ходе фазы «Б». А если аналогичная история с оплатой труда случается и на новом месте, следует новое перемещение. Эти перемещения затратны, но дают свои результаты. Однако в мировом масштабе наблюдается «эффект зубчатого колеса», при котором снижение стоимости в какой-то период никогда полностью не перекрывает ее общего роста. Подобный процесс, повторявшийся на протяжении 500 лет, привел к снижению возможностей поиска новых мест, куда капитал может быть перемещен. Об этом, в частности, свидетельствует сокращение в мире общей численности сельского населения.

Рост затрат на рабочую силу является результатом, во-первых, возрастающего применения технологического оборудования, требующего более широкого привлечения кадров среднего уровня квалификации. Во-вторых, возникают политические проблемы, связанные с объединением в профсоюзы малоквалифицированных рабочих, и в то же время формируется более широкий слой среднего персонала. Этот слой, в свою очередь, выступает политическим союзником правящих кругов и одновременно подает пример неквалифицированному большинству, создавая стимулы для мобильности и социального лифта. Между тем возрастают затраты на оплату высшего руководства, что является прямым результатом все усложняющейся структуры предпринимательской деятельности — ныне широко известного разделения прав собственности и сферы управления. В этих условиях топ-менеджеры получают возможность присваивать все большую долю доходов фирмы в качестве ренты, что сокращает долю, поступающую владельцам в виде прибыли или для дальнейших инвестиций. Последнее стало особенно очевидно в последние несколько десятилетий.

По аналогичным причинам возрастают затраты на производство как таковое (сырье, оборудование и т.п.). Желая избавиться от части расходов, капиталисты стремятся выводить их за рамки предприятия, т.е. стремятся не покрывать полностью расходы на утилизацию токсических отходов, переработку сырьевых материалов и создание инфраструктуры. Начиная с XVII в. и вплоть до 1960-х годов такая минимизация расходов была обычной практикой, которую политическая власть, в общем-то, не ставила под сомнение. Токсические отходы просто сбрасывались где угодно на территории той или иной страны. Однако таких свободных территорий в мире становится все меньше. Этот процесс идет параллельно с урбанизацией рабочей силы в мире. Последствия для здоровья населения и затраты, к которым ведут эти процессы, стали столь серьезными, проблема столь ощутимой, что возникла настоятельная необходимость принятия мер по очистке окружающей среды и осуществлению экологического контроля. Еще одним предметом озабоченности стала проблема природных ресурсов, что связано с резким ростом народонаселения. Сегодня идут широкие дискуссии по вопросу нехватки энергетических ресурсов, воды, лесов, рыбы и мяса. Возросла также стоимость транспорта и средств коммуникации по мере того, как увеличивается их скорость и эффективность. Исторически, предприниматели всегда отчисляли лишь небольшую долю своих расходов на инфраструктуру. Следствием этого стало политическое давление с требованиями к правительствам стран принять на себя больше расходов на переработку и утилизацию ресурсов и развитие инфраструктуры. В этих целях правительствам необходимо поднять налоги и настоять на том, чтобы предприниматели приняли на себя больше затрат, что, разумеется, сокращает прибыли.

Наконец, растут и налоги. Налогообложение представляет собой многоуровневую систему, включая и некие «частные» налоговые схемы в форме коррупции и доли, захватываемой мафиозными группировками. Налоги возрастают по мере того, как в мире расширяются масштабы экономической деятельности и растет государственный бюрократический аппарат. Однако главный импульс здесь исходит от мировых движений, противостоящих существующей системе и требующих государственных гарантий в области образования, здравоохранения и пожизненного соцобеспечения. Эти требования распространяются на все большие территории географически и одновременно ужесточаются в отношении уровня гарантируемых услуг. Сегодня нет ни одного правительства, которое не испытывало бы на себе давления с целью сохранения системы социального обеспечения, пусть даже на разных уровнях.

Доля всех трех компонентов издержек производства в реальной цене продукции неуклонно возрастает в последние 500 лет, пусть даже и в форме неравномерных колебаний между фазами «А» и «Б». Самый интенсивный рост отмечен в период после 1945 г. Можно ли поднять цену на товар, поступающий в продажу, чтобы сохранить уровень реальной прибыли? Это как раз то, что попытались сделать в период после 1970 г. Повышение цен тогда обеспечивалось ростом потребления, который, в свою очередь, обеспечивался ростом задолженности. Экономический коллапс, в самом центре которого мы находимся сегодня, есть не что иное, как отражение ограниченности платежеспособного спроса. Если каждый тратит намного больше, чем позволяет реальный доход, дело доходит до той точки, где кто-то должен остановиться, и тогда достаточно скоро все вокруг почувствуют, что им надо сделать то же самое.

Борьба за право наследования

Наблюдаемое сегодня сочетание трех элементов — масштабов «допустимого» банкротства, роста издержек производства и возросшего давления на систему китайского (и азиатского) экономического роста — означает, что мы вступили в период структурного кризиса. Система очень далека от равновесия и, более того, подвержена огромным колебаниям. Теперь мы начинаем жить в условиях раздвоения системного процесса. Вопрос уже не в том, «каким образом капиталистическая система может себя исправить и возобновить свое движение вперед?». Вопрос скорее в том, «что придет на смену этой системе? Какой порядок возникнет из этого хаоса?».

Мы можем рассматривать этот период системного кризиса как арену борьбы за систему наследования. Результат может быть по сути своей непредсказуемым, но характер борьбы уже ясен. Мы имеем дело с необходимостью выбора из нескольких альтернатив, которые нельзя проанализировать институционально, однако можно обрисовать в общих чертах. Мы можем совместно выбрать новую систему, которая, по сути, напоминает ныне существующую: основанную на иерархии, эксплуатации и поляризации. Эта система может принимать различные формы, причем некоторые из них могут оказаться более жесткими по характеру, чем мировая капиталистическая система, при которой мы живем сегодня. Но есть возможность выбрать и совершенно иную систему — такую, какая никогда не существовала доныне, систему относительно демократичную и относительно эгалитарную. Вот эти две альтернативы я бы назвал «дух Давоса» и «дух Порту Алегри», однако не важно, как их называть. Что важно, так это наличие организационной стратегии у сторонников обеих альтернатив в противостоянии, продолжающемся в разных формах с 1968 г., разрешение которого может быть не найдено до примерно 2050 г.

В первую очередь, следует отметить два важнейших качества, присущие структурному кризису. При большой амплитуде колебаний тяга к равновесию невелика. В периоды продолжительного «нормального» существования системы подобная тяга приводила к тому, что движения, опиравшиеся на широкую социальную поддержку и получившие название «революция», достигали лишь ограниченных результатов. Однако в тех случаях, когда система далека от состояния равновесия, может произойти обратное, т.е. социальная мобилизация даже в малых масштабах приводит к очень значительным последствиям — это то, что в науке о комплексном подходе называется «эффектом бабочки». Мы также можем определить это как победу политического подхода над структурным детерминизмом. Второе важнейшее качество состоит в том, что ни в одном из этих двух лагерей нет той небольшой руководящей группы, которая отдает приказы, нет действующего «исполнительного комитета правящего класса» или «политбюро угнетенных масс». Даже среди тех, кто твердо готов бороться за новую систему, есть немало расхождений во взглядах. Кроме того, двум группам радикалов-лидеров, представляющим и то и другое направление, трудно убедить массу своих сторонников в возможности и целесообразности перехода к новой системе. Короче говоря, весь хаос структурного кризиса отражается в неразберихе, царящей среди сторонников двух направлений.

«Давосский» лагерь расколот. Есть группа тех, кто считает, что необходимо создать жестко репрессивную систему, в которой привилегированная верхушка управляет покорной массой подданных. Есть и другое направление — это те, кто считает, что путь к контролю над ситуацией лежит через создание системы меритократии, в которую должны быть включены широкие круги управленческих кадров, способные поддерживать существование системы с минимальным применением силы и максимально — силой убеждения. Эта группа выступает с требованиями фундаментальных перемен и использует лозунги, с которыми когда-то выступали движения противников системы — зеленая Планета, мультикультурная утопия, меритократические возможности для каждого, — при сохранении, тем не менее, системы поляризации и неравенства. Аналогичным образом расколот и лагерь «Порту Алегри». В нем есть те, кто видят перспективу в создании широко децентрализованного мира, в котором предпочтение отдается не экономическому росту, а рациональному долгосрочному вложению средств и в котором открыт путь для инноваций без создания изолированных научно-производственных анклавов, ничего не дающих обществу в целом. Есть еще одна группа, которая более ориентирована на преобразования сверху, проводимые руководящими кадрами и специалистами; она выступает за более координированную и интегрированную систему, за формальный эгалитаризм без каких-либо реальных нововведений. Так что вместо простого противостояния двух сторон в борьбе за право наследования я предвижу борьбу в трех направлениях — между двумя большими лагерями и внутри каждого из них. Другими словами здесь ситуация запутана как в моральном, так и в политическом плане, и исход абсолютно неясен.

Какие практические шаги мы можем предпринять, чтобы двинуть этот процесс вперед? Стереотипной повестки дня здесь нет, есть только основные приоритеты. Во главу угла я бы поставил те действия, которые мы можем предпринять в ближайшее время с тем, чтобы смягчить болезненные явления, сопутствующие развалу существующей системы и порождаемые сумбуром переходного периода. Эти действия могут включать в себя победу на выборах, с тем чтобы обеспечить более высокий материальный уровень для малоимущих; повышение уровня защиты юридических и политических прав граждан; меры по борьбе с разрушением планеты и по созданию условий для коллективного выживания. Тем не менее эти шаги сами по себе не ведут к созданию той новой системы, которая нам нужна. Необходимы серьезные интеллектуальные дебаты относительно параметров желаемой системы мироустройства и стратегии переходного периода. Для этого мы должны быть готовы выслушать тех, кого считаем людьми доброй воли, даже если они не разделяют наши взгляды. В открытых публичных дебатах неизбежно возникнет дух товарищества, содружества, которое, возможно, удержит нас от падения в пропасть сектантства, ведь сектантство и приводит к поражению выступающих против системы оппозиционных движений. Наконец, мы должны создавать, где только возможно, альтернативные, нетоварные формы производства. Тем самым мы сможем показать, что существуют другие пути обеспечения устойчивого производства, отличные от системы, в основе которой лежит извлечение прибыли в качестве основного стимула. Далее, на первом плане в наших помышлениях и действиях должна быть борьба против главных видов неравенства в мире, а именно по признаку пола, классовой принадлежности и расы/национальности/религии. Это труднейшая из всех задач, ибо никто из нас не безгрешен и здесь против нас работают определенные традиции той мировой культуры, которую мы унаследовали. При этом не стоит утешаться мыслью о том, что история работает на нас. Наши шансы на успех в создании более совершенной системы мироустройства, чем та, при которой мы живем сегодня, в лучшем случае 50 на 50. Но 50 на 50 — это много. Нужно стремиться поймать ускользающую удачу — есть ли более полезная задача для каждого из нас?

Примечания

1 Более ранний вариант данного доклада был представлен на Всемирном конгрессе Международного института социологии в Ереване 13 июня 2009 г.

Оуэн Уорт********

Переосмысление Грамши в международной политике********

Теория Грамши оказала глубокое влияние на критическую и марксистскую школу мысли в международных отношениях (МО), особенно в том, что касается альтернативного подхода к пониманию реалистической концепции гегемонии. Несмотря на эти изменения, теория Грамши и его последователей в целом разработана только в довольно узких рамках под дисциплины международной политэкономии (МПЭ), тогда как такие исследователи и последователи Грамши, как Стюарт Холл (Stuart Hall), Реймонд Уильямс (Raymond Williams) и Эрнесто Лаклау (Ernesto Laclau), представляющие самые различные дисциплины, за рамками МО практически не известны. В статье утверждается, что теория Грамши требует переосмысления, что позволит перейти от преимущественно коксианской онтологии, в рамках которой она остается сегодня, к такой онтологии, которая предлагает более открытую теорию глобальной гегемонии и в большей степени апеллирует к тем областям гражданского общества, которыми нередко пренебрегают те, кто остается в рамках МПЭ.

Введение: переосмысление Грамши в международной политике

Появление Грамши в международной политике представлялось контраргументом мышлению, привычному как для теоретической научной дисциплины международных отношений (МО), так и для тех, кто занимался практической сферой «высокой» межгосударственной политики. Для тех, кто не принадлежал к МО, концепция гегемонии Грамши имела социокультурное значение тем, как ею объяснялась гармонизация отношений между классами в условиях конкретного способа производства^1. Однако в исследованиях международной политики гегемонии не хватало той утонченности, до которой Грамши довел эту концепцию. Для в целом довольно ортодоксальной теории МО гегемония продолжает оставаться одним из ведущих понятий для понимания того, как господствующие государства определяют и сохраняют конкретную историческую систему^2. Поэтому не стоит недооценивать переход — или то, что нередко называют «критическим» или «неограмшианским поворотом», — в МО к расширению понимания гегемонии в глобальной политике. После того как новаторские работы Кокса (Cox), Джилла (Gill), ван дер Пийля (van der Pijl), Мэрфи (Murphy) и Туза (Tooze), а также Руперта (Rupert) (помимо прочих) вывели Грамши в сферы международного (см., в частности, сборник Джилла (Gill, 1993)); за ними последовало целое поколение новых исследователей, которые в результате пересмотрели понятие власти и ушли далеко за рамки государственного центризма в традиционном для МО мышлении^3.

Несмотря на этот положительный сдвиг, в развитии исследований Грамши в рамках МО по-прежнему не хватает теоретических инноваций. При всех сомнениях об их ценности^4, излишней близости к либерализму^5 и евроцентризме^6, мало что было сделано собственно для анализа используемых понятий. Помимо этого, еще меньше для оценки изменений в грамшианском дискурсе было сделано в других дисциплинах, что часто ведет к довольно узкому и ограниченному применению основных концепций Грамши и особенно к центральному использованию гегемонии. В статье делается попытка доказать, что грамшианская теория в МО в ее текущей форме зашла в тупик и требует развития новых направлений для правильного анализа растущего числа сложностей, существующих в глобальной политике. В ответ на это требование в статье намечается ряд альтернативных направлений для грамшианской методологии МО. В частности, говорится о том, что переосмысления требует идея и понятие гегемонии, чтобы соответствовать своей цели и создать альтернативное эпистемологическое понимание глобальной политики, что было ею провозглашено с самого начала^7.

Неограмшианский поворот

Появление Грамши в МО обычно связывают с двумя чрезвычайно влиятельными работами Кокса, написанными в начале 1980-х годов, и последующим сборником Стивена Джилла под совместной редакцией, названным «Грамши, исторический материализм и международные отношения» («Gramsci, Historical Materialism and International Relations»). В тех ранних статьях Кокс проводит различие между тем, что он называет «прагматическими» и «критическими» МО^8. Автор утверждает, что применяется исторический анализ для того, чтобы продемонстрировать, как одно государство заявляет о своей гегемонии и стабилизирует общую систему государств. В этом смысле примерами успешных форм стабильности является британское превосходство в XIX в. и современное нам послевоенное доминирование США, тогда как эры, в течение которых ведущие государства состязались за получение господствующего контроля, приводили к волнениям и конфликтам (Столетняя война; первая половина XX в. и т.д.). «Прагматик» таким образом может сделать вывод, что международная стабильность совпадает с периодами, когда одно государство добивается влияния и контроля над международной системой^9. Как утверждает Кокс, такого рода аргументация отрицает исторический процесс и ограничивает возможности для преобразования. В отличие от этого, как полагает Кокс, «критическая» позиция могла бы проанализировать то, как построены доминирующие государства и как они распространяют идеи и создают институциональные структуры, основанные на этих идеях и дополняющие их^10. Таким образом, понятия Грамши о гегемонии и исторических блоках используются для создания критической альтернативы ортодоксальным работам о государственно-центристской власти в МО. Его главной задачей было привлечь Грамши как средство для выхода за узкие рамки структурного реализма, столь отличавшего МО в то время^11, и создания новых форм нормативного понимания.

Это Коксу удалось лучше всего. Он вызвал не только подлинный взрыв постпозитивистской литературы в самих МО, но вместе с ней и тонкое развитие грамшианской теории. Во вступлении к своему чрезвычайно влиятельному сборнику Джилл обосновал необходимость доработать упрощенческое понимание государства и государственного строя, напомнив нам то, как Грамши продемонстрировал сложности, существующие между государством и гражданским обществом и оказывающиеся в равной степени сложными на международном уровне. Грамшианская онтология, как таковая, должна быть в состоянии исследовать эти сложности и попытаться разработать вопросы о механизмах и распределении власти и идеологии в глобальном обществе^12. Тем не менее, несмотря на это, грамшианская теория зачастую предпочитает государственно-центристские формы анализа, которые нередко пренебрегают некоторыми из наиболее сложных вопросов, поднимавшихся в работах Грамши. В Европе было много написано о том, как представления Грамши о гегемонии и исторических блоках могут помочь объяснить интернационализацию (и последующую «глобализацию») государства появлением и консолидацией «транснационального капиталистического класса»13. В других исследованиях, происходящих главным образом из Северной Америки, рассматриваются процессы глобальной гегемонии и нарождения неолиберального здравого смысла, закрепившиеся на институциональном уровне в международных организациях, например учреждениях ООН, Всемирной торговой организации, Трехсторонней комиссии и т.д.14 Эти исследования часто богаты эмпирическими данными и содержат интересные идеи, но они также предлагают обобщения, которые местами злоупотребляют структурным механицизмом. Кроме того, в них не всегда развивается теоретическая работа, намеченная Коксом, а также теми, кто принимал участие в сборнике Джилла, не говоря уже об устранении содержавшихся в них недостатков и проблем^15.

Таким образом, в целом работа Кокса и Джилла развивалась в двух разных направлениях: одни делали акцент на значении мирового порядка, тогда как другие уделяли внимание скорее его поддержанию через создание формации транснационального класса. Недавно также была сделана попытка провести синтез актуальных тем и последующей критики, поместив их при этом в ортодоксальные марксистские рамки^16. Прежде чем показать, как и зачем необходимо уходить от этих позиций, необходимо их коротко рассмотреть.

Мировой порядок

Наверное, наиболее отличительной особенностью неограмшианской теории МО является мировой порядок, который был, возможно, самой влиятельной и оригинальной концепцией Кокса^17. В идее мирового порядка присущие ему нормы и законы «транспонируются» на мировую арену. Мировой порядок, впервые описанный в его статьях начала 1980-х годов, посвященных «миллениуму», и затем окончательно оформленный в его книге 1987 г. «Власть, производство и мировой порядок» («Power, Production and World Order»), представляет конкретную эру или, если хотите, исторический блок, сформированный под влиянием социальных сил, организованный благодаря сочетанию производства, идеологии и институционализма. Мировой порядок может таким образом объяснить международные экономические, социальные и культурные тенденции и способствовать тому, что Уильямс (Williams) называет гегемонистским «насыщением» повседневной жизни^18. Согласно Коксу, мировой порядок может исторически объяснить трансформацию на глобальном уровне, а также разъяснить природу и условия работы международных институтов. Потому что, поясняет Мэрфи, в противовес традиционному пониманию, международные организации и глобальное управление не являются новшеством в международных отношениях, а действуют в соответствии с господствующими нормами конкретного порядка^19.

Со времен окончания холодной войны внимание естественным образом уделялось экономическому доминированию «неолиберализма» и политическому доминированию «глобализации», а также тому, как эти родственные тенденции преобразовали современный мировой порядок. Таким образом, в современном мировом порядке принципы неолиберализма реализуются через сочетание взаимосвязанных процессов, в результате чего его влияние определяет государственную и институциональную политику зачастую довольно незамысловатым образом. Например, Джилл даже настаивает на том, что в современном мировом порядке нарождается новая форма конституционализма, которая признает превосходство дисциплинарного неолиберализма и рыночной цивилизации как единственного приемлемого способа управления^20. Эмпирические исследования нередко подкрепляют такую аргументацию исследованиями, демонстрирующими примат неолиберализма в форме преобразования развивающегося мира^21 и в системе управления ООН^22. Аналогичным образом, книга Марка Руперта «Идеологии глобализации» («Ideologies of Globalization») успешно продемонстрировала, как в гражданском обществе, благодаря «здравому смыслу» глобализации, создается, формируется и оспаривается неолиберализм^23.

Менее радикальную, чем у Джилла, интерпретацию можно найти в теоретической школе «нового регионализма». Здесь понятия мирового порядка Кокса применяются к идущему в международной политике развитию региональных и политических блоков. Такие авторы, как Гэмбл (Gamble), Стрендж (Strange) и Хеттн (Hettn), соглашаются с исторической траекторией, предложенной Коксом, но при этом не обязательно настаивают на том, что все структурные грани инициируются дисциплинарным неолиберализмом, правда, признавая при этом, что таковой была последнее время тенденция в международной политэкономии и региональном развитии^24. Они, напротив, утверждают, что мировой порядок имеет открытую природу, в которой существуют элементы, последовательно оспаривающие его гегемонистскую легитимность. Регионализм может быть (и в равной степени может и не быть) инструментом борьбы с неолиберализмом, особенно после того как региональные стратегии начинают оспаривать утверждаемые США неолиберальные ценности. Здесь имеются в виду очевидные региональные противники, включая ЕС, а также становящуюся более сплоченной и организованной Латинскую Америку.

Транснациональные классы

Если мировой порядок является общей основой для понимания того, как гегемония вписывается в международную политику, понятие транснационального капиталистического класса используется как способ объяснения того, как построен конкретный порядок. Здесь эмпирические исследования объясняют то, как капиталистический класс в одном конкретном государстве налаживает связи с другим, создавая взаимные интересы и, как результат, консолидируя конкретные классовые различия. Традиционно много исследований посвящено англо-американским промышленным и банковским группам, появившимся на заре XX в. и распространявшим свое локкианское представление о разделении между государством и гражданским обществом^25. Другими словами, о международной гегемонии говорится как о «форме классового правления, основанной скорее на согласии, чем на принуждении, и больше на учете подчиненных интересов, чем на их подавлении»26. В последние годы транснациональные классы приступили к скоординированному проекту, основанному на неолиберальной модели глобализации, которую отстаивали «англо-американские элиты» в 1980-х годах. Этот класс не просто находился в США/Великобритании, а исторически зародился в ряде промышленно развитых стран и цементировался благодаря элитарным международным организациям, начиная с масонов и заканчивая Бильдербергским клубом и Трехсторонней комиссией^27. Однако его развитие и гегемонистское влияние стало более ощутимым с усилением его интернационализации благодаря появлению неолиберальных экономических держав. Таким образом, те, кто придерживается логики транснационального капиталистического класса, оценивают международную гегемонию через отношения согласия между транснациональными элитами и соответствующими «национальными подчиненными» классами.

Подобно наиболее откровенно коксианским толкованиям мирового порядка, концепция транснационального капиталистического класса используется для объяснения региональной интеграции, однако, в отличие от первых, их аргументация дополняет «новый конституционализм» по Джиллу. Здесь ЕС можно рассматривать как конструкцию, задуманную сначала американо-европейскими элитами для отражения угрозы коммунизма в период холодной войны^28, а потом вылившуюся в борьбу между неомеркантилистскими и неолиберальными силами транснационального класса. Недавнее появление единой европейской валюты, копенгагенские критерии членства в ЕС и последующее его расширение заставляют говорить о том, что последние не только одержали верх, но и смогли институционально закрепить это, сократив набор альтернативных возможностей^29.

Одна из проблем изучения подъема такого транснационального класса заключается в том, что основное историческое развитие этого понятия исходит из метаописательного допущения, а не обоснованного объяснения того, как такие классы могут формироваться в единое целое поверх национальных барьеров^30. Наиболее интересное и смелое описание, пытающееся решить эти проблемы, принадлежит Уильяму Робинсону (William Robinson) и его понятию транснационального государства; оно является отправной точкой, открывающей одну из возможностей для альтернативного объяснения. Как утверждает Робинсон, о составе транснациональных классов можно судить изнутри транснационального государства. Раз глобализация закрепляется там, где создаются глобальные рынки и надстроечные институты, можно себе представить и транснациональное государство. Дерегулирование экономики государствами таким образом позволило сформироваться корпоративной элите, которая устанавливает различные гегемонистские отношения с национальными подчиненными классами по всему глобальному спектру^31. Что отличает анализ транснациональных классов Робинсона от анализов, опирающихся на рекомендации ван дер Пийля, так это попытки перейти от государствоцентричности оббсианско/локкианского гегемонистского соперничества к большей международной открытости классового анализа. При всех очевидных проблемах с отказом от нации-государства в анализе международной гегемонии^32, работа Робинсона позволяет представить себе новый метод рассмотрения международной гегемонии в сопоставлении со структурой транснациональных классов, позволяющий отойти от конфигурации государственной системы, что может представлять интерес для альтернативных направлений применения теории Грамши.

«Назад к основам»

В ответ на всю критику в адрес неограмшианских подходов в МО была сделана попытка вернуть Грамши в сферы марксистской ортодоксии^33. Это движение явно отличалось от изменений в других разделах гуманитарных и общественных наук, с появлением английской культурологи и применением восходящих исследований Томсоном и др. (Thompson et al.)34. Однако в некоторых работах, критикующих неограмшианство в МО, утверждается, что на международном уровне гегемония не может возникнуть так же, как в нации-государстве, так как на международной арене отсутствует конкретная иерархическая форма, позволяющая формироваться гегемонии^35. Замечание обоснованное, так как ни концепция мирового порядка, ни концепция транснационального капиталистического класса не могут убедительно объяснить, как и где возникает гегемония. В ответ на эту критику прозвучали призывы представить такое неограмшианское описание международной политики, которое более эмпирически было бы увязано с традициями «открытого марксизма», с одной стороны, и с работами французских структуралистов Луи Альтюссера (Louis Althusser) и Никоса Пуланзаса (Nicos Poulantzas) — с другой^36. Таким образом, как утверждается, можно предложить более конкретную иерархическую основу, объясняющую процесс гегемонии на национальном и международном уровнях.

Это движение «назад к основам» сформировалось под большим влиянием Адама Мортона (Adam Morton), который предложил — в некоторых случаях совместно с другими — новое направление грамшианской мысли в международной политике. Мортон отталкивается от утверждения Бернама (Burnham) о том, что вдохновленные Коксом неограмшианские работы страдают немарксистской формой плюрализма в объяснениях мирового порядка. В ответ Мортон настаивает на том, что грамшианским исследованиям свое внимание следует вновь обратить на такие традиционные понятия, как классовая борьба, чтобы вернуть примат экономической базы в определении производственной арены для такой борьбы. Таким образом, любая попытка переложить Грамши для международных целей должна уверенно опираться на понимание государственных и гражданских структур, с одной стороны, и классовой борьбы как двигателя производства — с другой^37. Результатом, однако, становится переход к такой форме критики, которая в большей мере посвящена абстрактному экономизму, чем общественным институтам или гражданской сознательности. Например, в своей работе с Билером (Bieler) Мортон больше, чем Грамши, уделяет внимания открытой марксистской модели социального воспроизводства. Несмотря на особенности традиции «открытого марксизма», это обусловлено экономизмом, находящимся в жесткой оппозиции не только к французской традиции структурализма и позже регуляционизма, но и надстроечной сферы самого Грамши^38. При этом Билер и Мортон утверждают, что грамшианские исследования должны обращаться к обоим конкурирующим полюсам — экономизму «открытого марксизма» и структурному марксизму, — чтобы добавить новую форму марксистской ортодоксии, чтобы не допустить сползания современной критики к «буржуазному плюрализму»39. Таким образом, теория Грамши совершила полный крут. То, что начиналось как реакция на инициированные мировым порядком работы по структурализму в международной политике^40, вернулось после нескольких дискуссий о гегемонии, классе и государстве опять к размежеванным границам редукционистского марксизма. Как недавно заявил Жермэн (Germain), хотя Мортон и пытается изо всех сил подчеркивать необходимость избегать такого «вульгарного» классового редукционизма, его подход остается «странным образом обрученным с этой карикатурой»41.

Гегемония — что в имени?

Если, таким образом, грамшианские исследования в МО не исчерпали своего объяснительного потенциала, какое свежее направление им следует избрать? Во многих критических работах, что уже говорилось, им необходимо разработать целостную и инновационную концепцию гегемонии. На самом деле ван дер Пийль, а также Огелли и Мэрфи (Augelli and Murphy) все делали полезные попытки объяснить причины различий в практике общественно-культурной гегемонии, присущей мировой системе, но они не вписали это в рамки более широкой концепции международной гегемонии^42. Одно из основных критических замечаний по поводу неограмшианской теории заключается не в том, что такого рода теорию необходимо помещать в конкретные условия «международного государства», а в том, что еще необходимо создать подходящую теорию для убедительного объяснения сложностей, присущих (глобальному) гражданскому обществу^43. На аргументы, предлагаемые Мортоном, я могу возразить, что эти сложности могут быть поняты, только если гегемония рассматривается как понятие более открытое и менее жесткое в своем толковании отношений между капиталом и производством, а также очень сложных вопросов культуры, идентичности и класса, которые разыгрываются на различных уровнях международного общества.

Частично проблемы с понятием гегемонии можно видеть в том, как оно появилось в литературе в качестве объяснительного инструмента, сопровождавшего более широкое понятие мирового порядка. Как отмечалось выше, оно было призвано предложить альтернативу теориям лидерства и доминирования в теории «прагматизма». Но для Кокса, как и для ортодоксии прагматизма, мировой порядок не обязательно должен быть гегемонистским. Чрезвычайно нестабильные периоды, когда ни одно из государств не оказывается достаточно могущественным, чтобы создать гегемонистский проект, способный к интернационализации, считаются «негегемонистическими»44 и часто ведут к «гегемонистскому кризису», нередко сопровождающемуся экономическими и военными конфликтами^45. Это само по себе, по сути, почти не отличается от идей гегемонистского лидерства и стабильности, предлагаемых в контексте ортодоксальных МО. И пусть мировым порядком Кокс пытается продемонстрировать социальные, экономические и культурные измерения межгосударственной власти: в своих выводах он продолжает оставаться по сути государствоцентристом^46.

Чтобы еще лучше проиллюстрировать это, можно было бы обратиться к классификации гегемонии Робинсоном (Robinson), которой он пользовался в своей критике Кокса. Как утверждает Робинсон, обычно гегемония для понимания международного порядка используется следующими четырьмя способами: a) как реалистическая модель лидерства; b) как государство в центре, согласно приверженцам теории мировых систем; c) как идеологические или согласительные формы контроля или d) как воодушевление и лидерство для конкретной формы мирового порядка в пределах того или иного исторического блока^47. Притом что b) в своем применении явным образом отсылает к Грамши^48, d) обычно предпочитается Коксом, а также исследователями мирового порядка и транснационального капиталистического класса. Хотя это является новым и оригинальным подходом к пониманию процессов гегемонии на международном уровне через грамшианскую призму, такого рода анализ продолжает оставаться государствоцентричным. Это не означает, что сам Грамши не предпочел бы такой подход интернационалистическому, используемому в d), или что такой подход неверно использует термины Грамши^49; это означает, что его применение гегемонии по-прежнему завязано на объяснение того, как строятся классовые отношения в национальных блоках и альянсах, чтобы соответствовать гегемонии, инспирированной ведущими классами в доминирующем государстве (или, с точки зрения трансатлантического альянса, в доминирующих государствах)50. Однако именно подход c) остается наиболее грамшианским как минимум в национально-гражданском общем смысле, и именно этот подход развился глубоко за рамками этой дисциплины в МО.

Как отмечалось выше, Робинсон предпочитает использовать анализ транснационального государства для разработки более общего объяснения гегемонии, при этом он, заимствуя аргументы у Склэра (Sklair), утверждает, что с точки зрения организации классов в пространственной конструкции гражданского общества глобализация вытеснила нацию-государство^51. Таким образом, к гегемонии на глобальном уровне следует подходить так же, как на национальном уровне, и формирование гегемонистских отношений можно объяснить без упора на территориальность. При этом Робинсон позволяет нам подробнее оценить субординацию подчиненных классов, чем те, кто больше занимается созданием мировых порядков под руководством того или иного государства или транснациональных элит^52. Потому что гегемония, по крайней мере в чисто грамшианском смысле, преимущественно теория подчиненных, которая строится на всех цивилизационных уровнях, где существует система норм и правил, формальных или неформальных^53. Но, по-моему, в использовании Робинсоном транснационального государства для изучения этого слишком много допущений. Я не думаю, что гегемонию необходимо оценивать в таких структурных условиях, как требуют все грани МО; вместо этого больше внимания следует уделять тому, как на каждом уровне взаимодействия строятся и разрушаются отношения согласия. Потому что, как это описывалось Грамши в его «Тюремных тетрадях», исследования гегемонии представляются им в межрегиональных и междисциплинарных формах. Начав с отправной точки интеграции Сардинии с Королевством Италия, Грамши применяет гегемонию на различных уровнях к Италии, Англии, Франции, Европе и США, не ограничивая эти опыты национальной исключительностью^54. При этом он оценивает образовательные (гегемонистские) связи, очевидные в индивидуальных, транснациональных культурах и религии, а также наиболее очевидные социальные исследования экономии и производства. Но эти исследования не кажутся отдельными или статичными, а взаимосвязаны через более широкое понимание отношений между господствующими и подчиненными, или, говоря прямо, эксплуатируемыми, и эксплуатируемыми на каждом этапе. Гегемония таким образом взаимосвязана и масштабна и четко проявляется в различных формах и в различных контекстах. Как классически сформулировал Реймонд Уильямс (Raymond Williams): «Необходимо подчеркнуть, что гегемония не является единой; наоборот, ее внутренние структуры чрезвычайно сложны и постоянно обновляются, воссоздаются и защищаются; и что, аналогичным образом, они могут постоянно оспариваться и в некоторых отношениях — изменяться. Вот почему, вместо того чтобы говорить просто о “гегемонии”, я бы предложил модель, которая бы допускала такого рода вариации и противоречия, имеющиеся альтернативные варианты и процессы изменения»55.

«Международная», или «глобальная», гегемония, как и любая другая форма, не требует четко описанной группы институциональных органов, возглавляющих и надзирающих за формированием гражданского общества, а связана через многоуровневый процесс. Гегемонистские последствия не определяются только конкретными надстройками, а скорее более широкими отношениями между господствующими и подчиненными классами, которые, в свою очередь, определяются производством.

Есть ряд возможностей развития такого подхода в каждой из областей МО, и каждая из них перенимается или по крайней мере находится под влиянием других дисциплин. Одну из них можно увидеть в работе о гегемонии Джонатана Джозефа (Jonathan Joseph). Споря с коксианским подходом к гегемонии (или по поводу п. d) в анализе Робинсона), Джозеф отмечает, что гегемония — не просто процесс, осуществляемый посредством простого воспроизводства государства и гражданского общества, либо на международном уровне при переносе этого воспроизводства с господствующего государства. Ссылаясь на форму критического реализма Роя Бхаскара (Roy Bhaskar), Джозеф утверждает, что гегемония — это процесс, существующий на двух уровнях: «сознательном», где формируются идеи, и «структурном», где встраивается и закрепляется единство противоречий, возникающих в результате различных практик, происходящих из этих идей. Поэтому в глобальной политике существует множество как структурных, так и сознательных гегемонистских конфигураций/проектов, и преобладающий процесс гегемонии направлен на восстановление равновесия на каждом уровне^56. Все это на самом деле опирается на собственные утверждения Грамши о сложных и противоречивых отношениях при формировании гегемонии между структурой и агентом^57.

Отсылка Джозефа к традиции критического реализма^58 в концепции и международной гегемонии позволяет получить более широкое объяснение тому, как на различных уровнях определенным группам и структурам удается перестраиваться и приспосабливаться к определенным господствующим материальным условиям. Например, она может объяснить, как определенные религиозные группы могут структурно организоваться, чтобы не выбиваться из процесса неолиберального капитализма. И, наоборот, она может объяснить, как определенные группы/партии/государства/региональные органы на Западе могут создавать различные «проекты» и формы толкования, чтобы легитимизировать более широкую экономическую практику. Кроме того, открывается возможность использовать нередко приблизительные наброски Грамши о различных уровнях гегемонии и применить их в более широком контексте.

Притом что объяснение Джозефа, основанное на «критическом реализме», открывает возможный подход к международной политике, не полагающийся на предписания «мирового порядка», сохраняется опасность, что гегемония будет неверно истолкована больше как форма господства, навязанного через отношения между структурой и агентом, чем форма, постоянно стремящаяся объяснить и понять гегемонистское насыщение между классами. Это воспринимается больше в нередко противоречивом толковании гегемонии Лаклау, которое можно равным образом представить и на глобальной арене. По Лаклау, гегемония — это не отношение, формирующееся через перестройку классовых отношений, а органическое целое, выражающее себя через сложные взаимоотношения с социальной сферой. Самым спорным у Лаклау является выход за пределы как критического, так и структурного марксизма на арену постструктурализма путем вынесения гегемонии за рамки классовой борьбы к новой форме гегемонии, которая отказывается от принципов того, что он (хотя и вместе с Муфф (Mouffe)) называет отношением, формирующимся вокруг очевидного гегемонистского «центра»59. Это представляет определенную проблему в международной политике, поскольку, как ни отказывайся от традиционных форм структурализма, реалии экономического производства в определении процессов социальных отношений остаются по-прежнему.

Однако, вместо того чтобы не раздумывая отбросить толкование гегемонии Лаклау как необоснованное, несформулированное или даже в чем-то кощунственное для марксистских канонов, многое в его работе заставляет думать, что в его интерпретации международной гегемонии есть нечто ценное. В частности, его работа по артикуляции предлагает пути и средства, позволяющие нам расширить наше понимание идентичности, гегемонии и сопротивления в глобальном обществе. Всей своей работой Лаклау утверждает, что «систематические (гегемонистские) целые зависят от артикуляции концепций, которые логически не связаны»60. Так, гегемонистское согласие достигается разными путями и с целым рядом смыслов и характеризуется через свою артикуляцию. Это дает нам новый подход к объяснению сложных путей, которыми идентичность, национальность, религия и культура (т.е. все основные области исследований, на которых сосредотачивал внимание сам Грамши) могут выражать себя как в нации-государстве, так и в более общей сфере глобального гражданского общества. И снова, продолжает Лаклау в своем труде «Создание политических идентичностей» («Making of Political Identities»), и гегемонистские и контргегемонистские практики порождают широкий ряд конкурирующих идентичностей и идеологий, но каждая из них должна быть помещена в более широкие категории либо как соглашателей, либо как конкурентов^61. На самом деле в дисциплине, где модели гегемонистского сопротивления — в форме движения антиглобализма, подъема транснациональных «террористических» движений и этнических конфликтов — приобретают все большее значение, более широкое понятие гегемонии должно приветствоваться.

Гегемония Лаклау может быть актуальна с точки зрения ее конструкции, но как концепция в целом она не свободна от обвинений в постмодернистской незначительности, или, как удачно выразился Лаклау, отдает ее на произвол предвзятой значительности. и действительно, в его последней работе по гегемонии он ведет концепцию еще дальше за границы того, что он сделал с Шантель Муфф в «Гегемонии и социалистической стратегии», еще дальше по нередко запутанным типикам радикальной теории дискурса. В то же время его понятие артикуляции заслуживает внимания и ближе к работам теоретика британской культурологи Стюарта Холла (Stuart Hall). Холл стал известен в 1980-х годах в Великобритании, когда он занимался различными противоречивыми практиками Тэтчер в Великобритании^62. Холл придерживается концепции артикуляции Лаклау и также признает, что между классами в отношении производства не существует фиксированных идеологических отношений^63. Несмотря на это, он отвергает утверждение о том, что они могут существовать вне зависимости более общей определяющей структуры экономического материализма. Вместо этого, по Холлу, гегемония конструируется менее жестко связанным образом, когда набор культурных, социальных и экономических агентов служит и для консолидации с целью оспаривания подходов, основанных на здравом смысле, на открытой площадке, но все это, тем не менее, определяется и формируется под влиянием, как сказал Лаклау, «гегемонистского центра»64.

Теоретически и методологически основной вклад Холла в грамшианскую (или грамшианско-марксистскую) теорию заключается в его философии «марксизма без гарантий» или «детерминизма в первой инстанции». По Холлу, гегемонистские отношения и классы не задаются и не структурируются согласно тому, что диктует ревизионизм либо редукционистского марксизма, либо французского структурализма, а только формируются в первой инстанции экономическим материализмом. Именно в открытом и сложном ландшафте гражданского и социального общества формируются и консолидируются его институты и структуры, культуры и идеологии. И также в этой сфере формируется идентичность, конструируется и согласовывается гегемония. В ответ Альтюссеру Холл пишет: «Марксизм без гарантий задает открытый горизонт марксистского теоретизирования — детерминизм без гарантированных запретов. Парадигма идеально закрытых, идеально предсказуемых систем мысли — это религия или астрология, а не наука. С этой точки зрения, было бы предпочтительно думать о “материализме” марксистской теории с точки зрения “детерминизма экономики в первой инстанции”, поскольку марксизм несомненно прав, в сравнении с любым идеализмом, когда настаивает на том, что ни одна социальная практика или комплекс отношений не существует без детерминистского влияния конкретных отношений, в которых они существуют. Однако “детерминация в первой инстанции” уже давно бытует как склад утраченных грез или иллюзии теоретической определенности»65.

Такой свободный или открытый подход к Марксу и объясняет, почему «гегемония» Грамши по-прежнему применима в высшей мере к многоуровневой дисциплине культурологии и равным образом может объяснить сложности, также присущие многоуровневым процессам глобализации. Некоторые исследования МО пробуют использовать аргументацию Холла для анализа гегемонии в более широком глобальном контексте^66.

В то же время многие теоретики капиталистического государства, с собственной разновидностью самопровозглашенного «открытого» марксизма, оплакивали Холла в конце 1980-х — начале 1990-х годов за пренебрежение тем, что государство появляется главным образом в форме накопителя капитала^67. В результате гегемонистские отношения имеют время не просто для формирования и консолидации, но и для создания сложных моделей артикуляции в свете изменений в стратегиях капиталистического государства^68. А так, сложно предвидеть, как идеи Грамши могут помочь таким теоретикам. Однако именно к этому типу ортодоксального государственного детерминизма призывают последние исследования в духе «назад к основам», пытающиеся избежать сползания к «плюралистическим подходам»69. Такой маневр ведет в ловушку того, что Уильямс (Williams), настаивая на сложности гегемонии как модели, называл «упрощенческим базисом — надстройкой». Вместо этого, о чем я пытался говорить в этом разделе, разновидность грамшианского марксизма Холла и следующей из него гегемонии дает нам гораздо более полное объяснение того, как может работать гегемония на международном уровне. Помимо этого, и критический реализм Джозефа, и теория (правда, нередко проблематичная) артикуляции Лаклау в некоторых областях дополняют эту модель. С этой точки зрения необходимо посмотреть на то, как это описание гегемонии можно применить к сферам глобальной политики, вновь обратившись к связанным с ней трудам, которые не всегда ассоциируются с международными вопросами.

Новые направления грамшианских исследований

Одной из главных особенностей грамшианских исследований в МО является то, что преимущественная часть эмпирических описаний принадлежит главным образом поддисциплинам международной политэкономии (МПЭ). Таким образом Грамши используется вместе с такими известными политэкономистами, как Поланьи (Polanyi), Бродель (Braudel) и Шумпетер (Schumpeter). В то же время, тогда как Грамши, может быть, и разрабатывал концепцию, названную им «критической экономикой»70, большая часть проделанной им работы по международной политэкономии довольно общая, нередко репортерская и представлена в виде комментариев^71. Парадоксально, в этой области Грамши также оперирует терминами — в частности, его применение гегемонии — традиционным образом, вместо того чтобы встраивать их в контекст более широких философских областей^72. Сам Кокс, очевидно, для широкой исторической критики в области МО в целом не намеревался пользоваться Грамши в поддисциплине МПЭ и предпочитал использовать Вико (Vico), Сореля (Sorel) и даже Э. Х. Карра (E. H. Carr) помимо Грамши и более социальных аспектов Поланьи^73. Кроме того, были планы включить влиятельный сборник Джилла 1993 г. в более широкий исследовательский проект в международных отношениях, и многие из его участников (например, Мэрфи и Огелли) не считали, что использование Грамши в дисциплине ограничено МПЭ^74. Поэтому его включение в МПЭ было поначалу предложено по практическим соображениям такими исследователями, как Сьюзен Стрейндж (Susan Strange), желавшими заняться нетрадиционными подходами.

Таким образом, несмотря на то что использование Грамши не было задумано первоначально исключительно для исследований в рамках МПЭ, эта поддисциплина сама признала его своим в качестве способа критического осмысления динамики власти, формирующейся во все более глобализованной политической экономике^75. Как следствие, неограмшианские исследования, хотя и с некоторыми заметными исключениями, все неохотнее стремились включать новые направления исследований аналогично тому, что делали их основоположники, и все больше погрязали в том, что Овербик (Overbeek) называет «транснациональным историко-материалистическим подходом к политэкономии»76. При этом нет необходимости подчеркивать, что Грамши никак не был ни первым, ни главным политэкономом, хотя, надо также признать, он интересовался не только функционированием и позиционированием подчиненных/господствующих классов посредством социально-культурных конструкций, как утверждают некоторые. Его влиятельность в МПЭ велика, особенно в таких, упоминавшихся выше сферах, как глобализация и интернационализация государства; но если МПЭ займется изучением социальных и культурных движений в глобальном обществе, тогда и более широкие исследования в МО могли бы с пользой для себя обратиться к предложенному Холлом пониманию гегемонии в качестве теоретической отправной точки.

С определенными исключениями, Грамши сыграл менее значительную роль в критических исследованиях безопасности и равным образом мало заметен в исследованиях по национализму, этничности и этническому конфликту. И это несмотря на то, что в МО после окончания холодной войны эти области, по очевидным причинам, обретали все большее значение. Вообще, как отмечал Уин Джонс (Wyn Jones), Грамши обрел путь в политэкономию мировой политики, но менее известен в других областях МО, несмотря на то что, как ни парадоксально, сам он был далеко не только политическим экономистом^77. Эти недостатки были доработаны в других дисциплинах. Например, был ряд исследований в культурологии, где большое внимание уделялось идентичности и национальности, что может позволить нам в МО предлагать альтернативные пути для движения грамшианской онтологии за пределы центричности МПЭ. Одним из таких исследований является посмертный сборник Реймонда Уильямса «Кто выступает за Уэльс?» («Who Speaks for Wales?»). Опираясь на культуру, литературу, политику и историю, Уильямс привлекает противоречия, мифологию и классовые формации, сложившиеся в его родном Уэльсе, и затем показывает, как оспариваемые формы артикуляции объединяются для конструирования некой формы здравого смысла, который исторически объясняет «нацию без голоса, функционирующую в большом ненациональном государстве»78. В этом сборнике критика Уильямсом национализма [«Культура наций» («The Culture of Nations»)] предлагает аналогичный новый подход к нации, государству и территориальности, за счет использования аналогичного Холлу понимания открытой гегемонии, а также помещая множество конкурирующих идей, образующих социальную ткань нации, в более широкую материальную обусловленность международного капитализма. Что интересно, основное намерение Уильямса, судя по его основным трудам о нации и интернационализме, заключается в том, чтобы указать тем, кто занимается культурологией, на необходимость учитывать более широкие последствия неолиберальной глобализации при понимании национальных культурных тенденций. Согласно грамшианским исследователям МО, при понимании последствий Уильямса требуется обратное: идущие снизу исследования расширяют наше эпистемологическое понимание глобальной среды, особенно в эру, предпочитающую макро- и унифицированные объяснения и решения.

Если Уильямс показывает нам новые пути изучения идентичности, сам Холл благодаря своей работе восполняет этот потенциально богатый материал, связывая грамшианскую теорию с расой и этничностью. Работа Грамши по высокой философии Италии и католицизму дает основу практически для всей работы Холла по этничности. В каждой гегемонистской конструкции Итальянского государства между потенциальными различиями — будь то культурными, социальными или этнополитическими — баланс выравнивался «высокоинтеллектуальными» увещеваниями от институтов сверху. Как точно отмечает Грамши: «Отношения между здравым смыслом и философией высокого уровня обеспечиваются “политикой”, так же как политика обеспечивает отношения между католицизмом интеллектуалов и простого народа»79.

Применяя это к вопросу этничности, Холл утверждает, что те же условия действуют в механизмах современного «многокультурного» нации-государства и распространяются и на области глобализации и глобального общества. Поскольку этничности связаны воедино в зачастую неравную форму, отражающую историческое преобладание одной конкретной этничности, они нередко выражаются через функциональную институционализацию как государственных, так и гражданских органов. Благодаря этому работы Грамши по гегемонии, национальному строительству и гражданскому обществу, по Холлу, могут указать нам на неравноправное понимание этнических отношений в целом ряде наций-государств. Аналогичным образом, они могут подсказать нам новые направления в этническом конфликте, особенно в литературе по постколониальной слабой государственности^80. Новые конфликты, происшедшие со времен окончания холодной войны, нередко были обусловлены органическим кризисом в отношениях между государством и гражданским обществом, когда этнополитическому проекту не удалось обрести в своих отношениях гегемонию^81.

Через призму Грамши Холл и Уильямс указывают нам путь для использования Грамши в таком объяснении глобального общества, которое выходит далеко за пределы современных изысканий, предлагаемых в МПЭ. На самом деле одна из проблем многих неограмшианцев заключается в их нежелании заняться некоторыми более сложными областями надстройки, тогда как они предпочитают оставить эти сложные вопросы за различными постмодернистскими и социально-конструктивистскими описаниями, которые в целом преобладают в современном толковании идентичности и этничности в МО^82. В то же время реалии мировой политики после завершения холодной войны указывают на среду, в которой гражданское общество определяется сложным сочетанием конкурирующих идентичностей, сильно напоминающих грамшианские труды Холла и Уильямса. Замечу, что именно туда, за пределы исследований экономического базиса, необходимо двигаться отталкивающимся от Грамши исследованиям; не только расширять свои собственные горизонты, но и восстанавливать тщательно разработанную марксистскую теорию в более широких сферах международных отношений и в особенности в растущем дискурсе международного/глобального гражданского общества.

Помимо того, что грамшианские труды не всегда задействуют Холла и Уильямса или используют теорию Грамши в культурологии и литературоведении, есть еще одна область, которой в теории современного глобального общества пренебрегают, и это работа Грамши по религии. Притом что религия упоминается во многих современных трудах по работам Грамши^83, в МО из этого почти ничего не используется, кроме примечаний о значении, которое Грамши придавал католицизму как агенту огромного влияния в развитии итальянского государственно-гражданского комплекса и нарождении фашизма. В то же время записки Грамши по религии отличались эмпирическим богатством анализа, посвященного изучению религии в отдельных европейских странах и США, Латинской Америки и Индии, Японии и Ближнего Востока^84. Для Грамши главная задача заключалась, во-первых, в определении роли религии как гегемонистского агента в гражданском обществе в сравнении с государством, а также потребности в духовности и вере в органическую форму для политики контргегемонии. Впервые большое внимание уделялось центральной роли католицизма и протестантизма в формулировании образовательных и культурных практик и установлении границ здравого смысла. Аналогичные записки посвящены территориальному распространению таких практик благодаря притоку миссионеров^85. По второму пункту Грамши разорвал практически полностью с рациональным марксизмом, присущим марксизму в то время, настаивая на том, что духовная вера, свободная от гегемонистских ограничений, является необходимым компонентом преобразования. Здесь Грамши обращается к радикализму реформации как к примеру оспаривания исторического развития и обозначает значение такого радикального теологического взаимодействия в «Новом принце» («New Prince»)86.

После событий 11 сентября, что вполне объяснимо, был собран новый материал о значении религии и о предсказуемой логике тезиса Хантингтона о столкновении цивилизаций. В связи с этим грамшианским исследователям необходимо заполнить этот пробел в теоретической литературе^87. Движение против секуляризации, перенос и обусловленность образования / социального обеспечения с Запада на части развивающегося мира, фундаменталистская борьба с глобализацией, ведущаяся элементами в исламской и христианской верах, — все указывает на необходимость более тщательно изучить труды Грамши по религиозным группам, их организационной силе и участии в гражданском обществе. Отчасти это было сделано некоторыми исследователями МПЭ при изучении возрастания американской структурной мощи. Огелли и Мэрфи, например, изучали влияние многих евангелистских групп в гражданском обществе в США на развитие новых независимых государств в Африке во времена холодной войны. Эмпирически акцент был сделан на финансовых стимулах, предлагаемых такими гражданскими группами в практике образования, государственных ссудах и других формах «мягкой силы» в обмен на принятие соответствующих религиозных программ^88. Однако за этим почти ничего не последовало. Перед грамшианцами стоит задача вернуть себе эти области гражданских исследований, в которых школа МПЭ действовала медлительно и неохотно.

Исходя из работ по культурологическим исследованиям и из собственных трудов Грамши о таких факторах, как религия, я в этом разделе попытался показать, что в грамшианских исследованиях должен быть больший потенциал, чем тот, что разрабатывается в текущей программе, скованной рамками МПЭ. Если расширить теоретический подход к гегемонии, потребуется также расширить предмет ее исследования, особенно в виду современных сложностей, присущих политике глобализации.

Заключение

Статья показывает, что в настоящее время теория Грамши в МО применяется недостаточно. Притом что работа Кокса и Джиллаидр создала задел для развития в грамшианской онтологии, она определялась главным образом принципами мирового порядка и транснационального капиталистического класса. Кроме того, тогда как Кокс, Мэрфи, Руперт и др. привлекали одно время теорию Грамши для продвижения трудов по мировому порядку в другие области МО, неограмшианские работы обычно прочно завязаны на МПЭ. Кроме того, наблюдается определенное нежелание должным образом заняться развитием грамшианской мысли в других предметных областях. Исследователи, использовавшие Грамши в других дисциплинах, развивали существовавшие модели государственного центризма, вместо того чтобы попытаться увидеть, что иной фокус в их исследованиях мог бы открыть им новые пути^89. Нежелание оторваться от государственного центризма и принять подход, находящийся в целом (в разных формах) в тандеме с тем, что Робинсон назвал «идеологическим лидерством через посредство могущественного государства» (см. выше), частично объясняется тем, что движение в сторону Грамши вначале действительно было контрмерой для обсуждения некоторых исторических изменений государственной гегемонии в международной экономике^90.

В недавних спорах о жизненности грамшианской теории выражались и другие сомнения в возможности проецирования понятия гегемонии на международный уровень. В результате грамшианскими подходами последнего времени предпочтение отдавалось высокой структурированности, чтобы предвосхитить подобную критику и поддержать свою марксистскую репутацию. Однако результатом этого стал подход, являющийся, по моему мнению, сильно детерминистским в своем применении; он не предусматривает многие социальные взаимодействия, происходящие на открытой площадке гражданского общества, не допускает артикуляции процесса гегемонии. Как отмечали Холл и Уильямс, гегемония — текучий и сложный процесс, и он не формулируется вокруг статического структурного подхода детерминизма базиса и настройки, которому отдают предпочтение как теоретики государственного капитализма, так и французские структуралисты. В ответ я показал здесь, что теория МО, чтобы получить максимальную пользу от Грамши, должна быть менее узконаправленной. Kроме того, в статье утверждается, что исследователи международной политики должны выйти за пределы коксианской онтологии, познакомиться с другими трудами по гегемонии, расширяя уже проделанную брешь. Это не означает, что более общая характеристика гегемонии будет обязательно такой же, какую имел в виду Грамши при исследовании международного, или что прочтение Грамши самим Коксом через мировой порядок не является точной оценкой гегемонии; однако, изучив труды по гегемонии из различных научных областей и объектов исследований, мы сможем предложить альтернативное прочтение сложной области глобальной политики.

Также утверждается, что грамшианцам не следует воздерживаться, как на этом настаивают некоторые, от рассмотрения разновидности постструктурализма Лаклау. Однако, хотя я считаю, что такое прочтение гегемонии весьма интересно, особенно в применении к некоторым аналитическим уровням, существующим в различных частях МО как дисциплины, это не означает необходимости приступить к освобождению Грамши от материализма. Как показывает прочтение Грамши Холлом, во всех эмпирических исследованиях событий в гражданском обществе следует помнить о более общих материальных границах, в которых они работают. Собственную позицию Грамши здесь лучше всего, наверное, выразить словами его собственной критики разновидности постмарксизма Кроче (Croce), где он постоянно ругает Кроче за неправильное понимание того, как марксизм (или философия практики) относится к социальной и гражданской сфере^91. Здесь в какой-то степени прав Адам Мортон, когда замечает, что Лаклау (и Муфф) занимают позицию, схожую с самим Кроче, когда пытаются отойти от материализма^92.

Наконец, в этой статье сделана попытка предложить новые направления работы для грамшианских исследований в МО, что позволило бы им покинуть уютный мир МПЭ. Такие области, как этничность, религия, конфликт и государственность, в равной степени привлекательны, так как позволят также принести критический марксизм в области, которые им пренебрегались. Перевод исследований в более широкие эмпирические области сделает также возможным расширить широту грамшианских объяснений. Пренебречь этим — значит ограничить эту потенциально богатую работу о (глобальном) гражданском обществе, которая рискует двигаться в сторону все более узкой абстракции. Что заметил и сам Грамши, говоря об опасности зависимости от экономизма.

Поэтому исследования должны быть направлены на определение собственных сильных и слабых сторон. Экономическая гипотеза говорит о существовании сиюминутного элемента силы, а именно наличия некоторой прямой или косвенной финансовой поддержки, и удовлетворена этим. Но этого недостаточно. И в этом случае анализ баланса сил — на всех уровнях — может завершиться только в сфере гегемонии и этико-политических отношений^93.

Примечания

1 Иллюстрацию этого в более широкой области политэкономии см. в сборнике: Ann Showstack-Sassoon (ed.) Approaches to Gramsci (London: Readers and Writers, 1982) и ее пояснительную монографию Gramsci’s Politics (New York: St Martin’s, 1980), а также Chantel Mouffe (ed.), Gramsci and Marxist Theory (London: Verso, 1979). Более конкретные специальные работы о роли культуры в работе Грамши см.: Stuart Hall, The Hard Road to Renewal (London: Verso, 1988) и Raymond William’s Culture and Materialism (London: Verso, 1980).

2 При всей широте литературы о гегемонии и лидерстве в международных отношениях, наверное, самой известной является книга Роберта Кеохейна (Robert Keohane) «After Hegemony» (Princeton: Princeton University Press, 1984), которая, хотя была задумана как критика требования гегемонии, тем не менее дает полезное и подробное пояснительное описание понятия условной гегемонии. Популярное современное понимание можно найти в кн.: Niall Ferguson, ‘Hegemony or Empire? Foreign Affairs, 5 (2003).

3 См.: Robert W. Cox, Approaches to World Order (Cambridge: Cambridge University Press, 1996); Stephen Gill (ed.), Gramsci, historical materialism and international relations (Cambridge: Cambridge University Press, 1993); Stephen Gill, Power and Resistance in the New World Order (Basingstoke: Palgrave, 2003); Mark Rupert, Producing Hegemony (Cambridge: Cambridge University Press) and Ideologies of Globalization (London: Routledge, 2000); Kees van der Pijl, The making of an Atlantic Ruling Class (London: Verso, 1984) and Transnational Classes and International Relations (London: Routledge, 1998); Craig Murphy and Roger Tooze (eds), The New International Political Economy (Boulder CO: Lynne Rienner, 1991).

4 Randall Germain and Michael Kenny, ‘Engaging Gramsci: International Relations theory and the new Gramscians’, Review of International Studies, 24 (1998), pp. 3–21.

5 Peter Burnham, ‘Neo-Gramscian Hegemony and International Order’, Capital and Class, 45 (1991), pp. 73–95.

6 John Hobson, ‘Is Critical Theory Always For the White West and For Western Imperialism? Beyond Westphilian, Towards a Post-Racist, International Relations’, Review of International Studies, 33 (2007), pp. 91–116.

7 Stephen Gill, ‘Epistemology, Ontology and the ‘Italian School’’, in Gramsci, historical materialism and international relations, pp. 21–48.

8 Cox, Approaches to World Order, pp. 87–91.

9 Ibid., pp. 91–97; 102–104. Обычно называемая теорией «гегемонистской стабильности», эта позиция была взята из международной экономики и в частности у Алберта Хиршманна (Albert Hirschmann) и перенесена в МО через поддисциплину международной политической экономии прежде, чем была распространена на исследования международной безопасности и обороны с окончанием холодной войны. В начале споры велись во влиятельных журналах, ведущих в сфере МОиМПЭ, таких как «International Organization» и «International Studies Quarterly», но недавно переместились в такие консервативные журналы, как «National Interest» и «Foreign Affairs». Примеры первых дискуссий можно найти в кн. Stephen Krasner (ed.), International Regimes (Ithaca: Cornell University Press, 1983); Charles Kindleberger, ‘Dominance and Leadership in the International Economy’, International Studies Quarterly, 25 (1981), pp. 242–254 and Bruce Russett, ‘The Mysterious Case of Vanishing Hegemony: or is Mark Twain Really Dead?’, International Organization, 39 (1985), pp. 207–231; статьи John Ikenberry, ‘Illusions of Empire: Defining the New American Order’, Foreign Affairs, 5 (2004), и Niall Ferguson, ‘Hegemony or Empire’ можно отнести к последним.

1^0 Ibid., pp. 135–140.

1^1 Книга Кеннета Уолтца (Kenneth Waltz) «Theory of International Politics» (Mass: Addison Wesley, 1979) была в то время самым известным текстом в этой дисциплине, и в ней утверждалось, что государства следует рассматривать просто как «единицы» в структуре (международная система), и их значение зависит от того, как они организованы в этой системе.

1^2 Gill, ‘Epistemology, Ontology and the ‘Italian School’’, pp. 30–36.

1^3 Henk Overbeek, ‘Transnational historical materialism: theories of transnational class formation and world order’, в кн. Ronen Palan (ed.), Global Political Economy (London: Routledge, 2000), pp. 168–184.

1^4 См., например, анализ Стивена Джилла (Stephen Gill) создания Трехсторонней комиссии в кн. «American Hegemony and the Trilateral Commission» (Cambridge: Cambridge University Press, 1991); исследование Крэга Мэрфи (Craig Murphy) международных организаций, «International Organizations and Industrial Change» (Oxford: Oxford University Press, 1994); и кн. Марка Руперта (Mark Rupert) «Ideologies of Globalization», посвященные гегемонистской роли Всемирной торговой организации.

1^5 Owen Worth, ‘The Poverty and Potential of Gramscian Thought in International Relations’, International Politics, 45 (2008); Germain and Kenny, ‘Engaging Gramsci’; Burnham, ‘Neo-Gramscian Hegemony and International Order’; Hobson, ‘Is Critical Theory Always For the White West and For Western Imperialism?’

1^6 Worth, Ibid.

1^7 Cox, Approaches to World Order, pp. 85–144; Robert W. Cox, Power, Production and World Order (New York: Columbia University Press, 1987).

1^8 Williams, Culture and Materialism, p. 37.

1^9 Murphy, International Organizations and Industrial Change, pp. 49–80.

2^0 Stephen Gill, ‘Globalisation, Market Civilisation and Disciplinary Neoliberalism’, Millennium, 24 (1995), pp. 399–423.

2^1 Enrico Augelli and Craig Murphy, America’s quest for supremacy and the Third World: A Gramscian analysis (London: Pinter, 1988); Pasha, Mustapha and James Mittelman, Out of Underdevelopment Revisited: Changing Global and the remaking of the Third World (New York: St. Martins Press, 1997).

2^2 Kelley Lee, ‘A neo-Gramscian Approach to international organisation: an expanded analysis of current reforms to UN development activities’, in James Macmillan and Andrew Linklater (eds), Boundaries in Question: New Directions in International Relations (London: Pinter, 1995), pp. 144–162; Owen Worth, ‘Health for All?’, in J. Abbott and O. Worth (eds), Critical Perspectives on International Political Economy (Basingstoke: Palgrave, 2002), pp. 139–159.

2^3 Rupert, Ideologies of Globalization.

2^4 Andrew Gamble, ‘Regional Blocs, World Order and the New Medievalism’, in Mario Telo (ed.), European Union and the New Regionalism (Aldershot: Ashgate, 2001), pp. 21–39; B. Hettne, ‘Regionalism and World Order’, in Mary Farrell, Bjorn Hettne and Luk van Langenhove (eds), Global Politics of Regionalism (London: Pluto, 2005), pp. 269–287; Gerard Strange, ‘The Left against Europe? A Critical Engagement with New Constitutionalism and Structural Dependency Theory, Government and Opposition, 41 (2006), pp. 197–229.

2^5 Kees van der Pijl, Transnational Classes and International Relations.

2^6 Henk Overbeek, ‘Transnational historical materialism: theories of transnational class formation and world order’, p. 175.

2^7 Kees van der Pijl, ‘Transnational Class Formation’, in S. Gill and J. Mittelman (eds), Innovation and Transformation in International Studies (Cambridge: Cambridge University Press, 1997), pp. 123–127.

2^8 Van der Pijl, The Making of an Atlantic Ruling Class.

2^9 Baastian van Apeldoorn, ‘Transnationalisation and the Restructuring of Europe’s socio-Economic Order’, International Journal of Political Economy, 28 (1998), pp. 12–53; B. van Apeldoorn, J. Drahokoupil and L. Horn (eds), Contradictions and Limits of Neoliberal European Governance (Basingstoke: Palgrave, 2008).

3^0 Это было одним из обвинений, высказанных Жерменом (Germain) и Кенни (Kenny). На самом деле многие из более поздних утверждений ван дер Пийля в кн. «Transnational Classes and International Relations» еще лучше иллюстрируют эти недостатки. См. Worth, Poverty and Potential of Gramscian Thought in International Relations.

3^1 Это показано в работе Робинсона и точнее всего проанализировано в работе William Robinson, ‘Social theory and globalization: The rise of a transnational state’, Theory and Society, 30 (2001), pp. 157–200.

3^2 Это лучше всего освещено в ответах Робинсона различным авторам, включая ван дер Пийля, см.William Robinson, ‘Global Capitalism and the Nation-State centric thinking: What we don't see when we do see Nation States. Responses to Arrighi, Mann, Moore, van der Pijl and Went’, Science and Society, 65 (2002), pp. 500–508.

3^3 Это лучше всего объяснено и проанализировано в кн. Andreas Bieler and Adam Morton, ‘Globalisation, the state and class struggle: a ‘Critical Economy’ engagement with Open Marxism’, British Journal of Politics and International Relations, 5 (2003), pp. 467–499, и развито и обсуждено в кн. Andreas Bieler, Werner Bonefeld, Peter Burnham and Adam Morton (eds), Global Restructuring, State, Capital and Labour: Contesting Neo-Gramscian Perspectives (Basingstoke: Palgrave, 2006).

3^4 E. P. Thompson, The Poverty of Theory & other essays (London: Merlin Press, 1978).

35 Burnham, ‘Neo-Gramscian Hegemony and International Order’, pp. 77–79; Germain and Kenny, ‘Engaging Gramsci: International Relations theory and the new Gramscians’, pp. 10–12.

3^6 Следует особо подчеркнуть здесь, что «открытый марксизм» появился не как вспомогательная форма, а как ответ на структурный марксизм и в частности функциональный структурализм Альтюссера, когда последнего критиковали за то, что он не подчеркнул, что капитализм строится на сумме отношений между государством, капиталом и трудом, а не на своих институциональных структурных частях. Поэтому классовая борьба становится диалектическим двигателем изменений. Обзор можно найти в кн.: John Roberts, ‘From reflections to refraction: opening up Open Marxism’, Capital and Class, 78 (2002), pp. 87–116.

3^7 Adam Morton, ‘The grimly comic riddle of hegemony in IPE: where is class struggle?’, Politics, 26 (2006), pp. 62–72.

3^8 Werner Bonefeld, Richard Gunn and Kosmas Psychopelis (eds), Open Marxism Volume 1 (London: Pluto Press, 1992). Общую грамшианскую критику позиции открытого марксизма по этому поводу см. в кн.: Ian Bruff, ‘The Totalisation of Human Social Practice: Open Marxists and Capitalist Social Relations, Foucauldians and Power Relations’, British Journal of Politics and International Relation s, 11 (2009), pp. 332–351.

3^9 Bieler and Morton, ‘Globalisation, the state and class struggle’, pp. 489–491.

4^0 Лучшим и наиболее проницательным примером остается кн. Cox, Power, Production and World Order.

4^1 Randall Germain, ‘Critical Political Economy, Historical Materialism and Adam Morton’, Politics, 27 (2007), p. 132.

4^2 См. соответственно Augelli and Murphy, America’s quest for supremacy and the Third World и van der Pijl, Transnational Classes and International Relations.

4^3 Germain and Kenny, ‘Engaging Gramsci’.

4^4 Cox, Approaches to World Order, pp. 135–136.

4^5 Gill, Power and Resistance, p. 56.

4^6 В своей монографии «Power, Production and World Order» Кокс, в соответствии с ортодоксальной трактовкой международной политэкономии, утверждал, что порожденная американцами гегемония подошла к концу, хотя он предложил ряд альтернативных мировых порядков, которые могли бы заменить ее. См.: Power, Production and World Order, pp. 273–391.

4^7 William Robinson, ‘Gramsci and Globalisation: From Nation-State Transnational Hegemony’, Critical Review of International Social and Political Philosophy, 8 (2005), pp. 559–560.

4^8 См.: например: Thomas Ehrlich Reifer, Globalization, Hegemony & Power: Anti-systemic Movements and the Global System (Bolder, CO: Paradigm, 2004).

4^9 Например, и Руперт, и Кокс предложили убедительные, текстуально обоснованные аргументы в пользу того, что любое привлечение теорий Грамши к международной политике следует рассматривать только как дополнение к политике национального. Это не противоречит часто цитируемым замечаниям Грамши о том, что «международные отношения следуют основополагающим общественным отношениям, но отправная точка остается национальной по контексту», см. Cox, Approaches to World Order, p. 133 and Rupert, Producing Hegemony, pp. 22–34.

5^0 Robinson, ‘Gramsci and Globalisation’, pp, 561–562.

5^1 Leslie Sklair, The Transnational Capitalist Class (Oxford: Blackwell, 2001).

5^2 Среди самых последних работ, иллюстрирующих это (помимо множества прочих): Andreas Bieler’s The Struggle for a Social Europe: Trade Unions and EMU at Times of Global Restructuring (Manchester: Manchester University Press, 2005); Alan Cafruny and Magnus Ryner, Europe at Bay: In the Shadow of US Hegemony (Boulder, CO: Lynne Rienner, 2007); Phoebe Moore, Globalisation and Labour Struggle in Asia: A neo-Gramscian critique of South Korea’s Political Economy (London: I. B. Tauris, 2007); Nicola Short, The International Politics of Post-Conflict in Guatemala (London: Palgrave, 2008). Каждое из множества разнообразных по географии исследований предлагает подробное эмпирическое описание того, как государства, регионы и институты кооптируются в осуществляемый США неолиберальный проект. В то же время эти работы посвящены главным образом конструированию элит сверху и в меньшей степени — различным культурным практикам и процессам, используемым и артикулируемым в подчиненных классах с целью достижения этого гегемонистского согласия.

5^3 Обратите внимание на акцент на этом в обоих сборниках его «Тюремных тетрадей». См.: Antonio Gramsci, Selections from the Prison Notebooks (London: Lawrence & Wishart, 1971) and Further Selections from the Prison Notebooks (Minneapolis: Minnesota University Press, 1995).

5^4 Ibid.

5^5 Williams, Culture and Materialism, p. 38.

5^6 Jonathan Joseph, Hegemony: A realist analysis (London: Routledge, 2002); см. также: Jonathan Joseph, ‘Hegemony and the structure-agency problem in IR’, Review of International Studies, 34 (2008), pp. 109–128.

5^7 Joseph, ‘Hegemony and the structure-agency problem in IR’, p. 121.

5^8 Более общее введение в критический реализм см.: Andrew Brown, Steve Fleetwood and John Roberts (eds), Marxism and Critical Realism (London: Routledge, 2002).

5^9 Ernesto Laclau and Chantel Mouffe, Hegemony and Socialist Strategy (London: Verso, 1985).

6^0 Ernesto Laclau, Politics and Ideology in Marxist Theory (London: New Left Books, 1977), p. 10.

6^1 Ernesto Laclau, The Making of Political Identities (London: Verso, 1994); Owen Worth and Carmen Kuhling, ‘Counter-hegemony, anti-globalisation and culture in International Political Economy’, Capital and Class, 84 (2004), pp. 31–42.

6^2 Холла, вероятно, запомнят больше всего за его работу в качестве редактора в очень влиятельном журнале «Marxism Today» вместе с Мартином Жаком (Martin Jacques).

6^3 Stuart Hall, ‘The Problem of Ideology: Marxism within Guarantees’, in D. Morley and K-H. Chen (eds), Stuart Hall: Critical Dialogues in Cultural Studies (London: Routledge, 1996), pp. 34–37.

6^4 Это наблюдение лучше всего обобщено в сборнике эссе Холла, посвященном гегемонистской природе тэтчеризма в Великобритании в 1980-х годах. См.: Stuart Hall, The Hard Road to Renewal (London: Verso, 1988).

6^5 Stuart Hall, ‘The Problem of Ideology’, p. 45.

6^6 Mark Rupert, Ideologies of Globalization; Owen Worth, Hegemony, International Political Economy and Post-Communist Russia (Aldershot: Ashgate, 2005), pp. 41–67.

6^7 О чем утверждал Бэрнэм (Burnham) в кн.‘Neo-Gramscian hegemony and International Order’, а также Саймон Кларк (Simon Clarke), ‘Over accumulation, class struggle and the regulation approach’, Capital and Class, 42 (1990), pp. 59–93.

6^8 David Lockwood, ‘Review of Hegemony, International Political Economy and Post-Communist Russia’, Slavic Review, 65 (2006), 620–622.

6^9 Bieler and Morton, ‘Globalisation, the state and class struggle’, pp. 481–489.

7^0 В одной из многочисленных метафорических отсылок, которыми полны многие переводы «Тюремных тетрадей», термин «критическая экономия» чаще всего трактуется как отсыл марксистской/вдохновленной Марксом экономике, которой, как и многим другим терминам, было дано другое название из-за опасений политической цензуры. Многие из его работ по экономике опираются на довольно общие сравнения между «критической» и ортодоксальной экономикой, пытаются развивать «Капитал» Маркса и часто упоминаются как разрозненные тома «Критики политэкономии».

7^1 Многие из набросков Грамши о «критической экономии» появились благодаря Пьеро Сраффа (Piero Sraffa) и были доработаны им; он считал, что Грамши необходимо развивать свое понимание «экономической науки» так, чтобы представить критическое объяснение, дополняющее его более разработанный труд по гражданскому обществу. Общий обзор материала Грамши по политэкономии см. в кн.: Antonio Gramsci, Further Selections of the Prison Notebook, pp. 161–278.

7^2 Ibid., pp. 230–60.

7^3 Robert Cox, Approaches to World Order, pp. 27–30.

7^4 Gill, ‘Epistemology, Ontology and the ‘Italian School’’, p. 22.

7^5 Jason P. Abbott and Owen Worth, ‘The many worlds of Critical International Political Economy’, in Jason P. Abbott and Owen Worth (eds), Critical Perspectives on International Political Economy (Basingstoke: Palgrave), p. 3.

7^6 Overbeek, ‘Transnational historical materialism’, pp. 168–169.

7^7 Richard Wyn Jones, ‘Introduction: Locating Critical International Relations Theory’, in R. Wyn Jones (ed.), Critical Theory & World Politics (Boulder CO: Lynne Rienner, 2001), p. 5–6.

7^8 Raymond Williams, Who Speaks for Wales? Nation, Culture, Identity (Cardiff: University of Wales Press, 2003), pp. 191–192.

7^9 Gramsci, Selections from the Prison Notebooks, p. 331.

8^0 Stuart Hall, ‘Gramsci’s relevance for the study of race and ethnicity’, in Morley and Chen (eds), Stuart Hall, pp. 411–440.

8^1 Ibid., pp. 435–440.

8^2 Лучше всего это представлено следующим: David Campbell and D. Michael Dillon (eds), The Political Subject of Violence (Manchester: Manchester University Press); James der Derian (ed.), International Theory: Critical Investigations (Basingstoke: Palgrave); Jeffrey T. Checkel, ‘The Constructivist Turn in International Relations’, World Politics, 50 (1998), pp. 324–348; Nicholas Onuf, World of Our Making (Columbia: University of South Carolina Press).

8^3 См., например: John Fulton, ‘Religion and Politics in Gramsci: An introduction’, in Sociological Analysis, 48 (1987), pp. 197–216 and Otto Maduro, Religion and Social Conflicts (New York: Orbis, 1981).

8^4 Gramsci, Further Selections from the Prison Notebooks, pp. 1–137.

8^5 Ibid., pp. 115–118.

8^6 Gramsci, Selections from the Prison Notebook, pp. 131–134.

8^7 Mustapha Pasha, ‘Islam, ‘Soft’ Orientalism and Hegemony: A Gramscian Rereading’, Critical Review of International Social and Political Philosophy, 8 (2005), pp. 543–558.

8^8 Augelli and Murphy, America’s quest for supremacy and the Third World.

8^9 Например, Мортон также утверждал, что для применения Грамши следует обратить внимание на противоречивые характеристики Грамши в социологии, и рекомендовал использованный Холлом метод «мышления по Грамши», вместо того чтобы полагаться исключительно на текстуальный анализ. При этом он не показывает, как такой метод мог бы выйти за рамки текущих теоретических изысканий в грамшианской международной политэкономии, отдавая ему предпочтение, вместо того чтобы использовать его для обоснования таких изменений. См.: Adam Morton, ‘Historicizing Gramsci: situating ideas’, Review of International Political Economy, 10 (2003), pp. 134–140.

9^0 Susan Strange, ‘The Persistent Myth of Lost Hegemony’, International Organization. 41 (1987), pp. 551–574.

9^1 В ответ на вопрос Кроче о том, как марксизм может объяснить «этико-политическую теорию», Грамши просто отвечает: «Это произвольная и механическая гипостатизация момента гегемонии». «Философия практики» не исключает этико-политической теории. Противопоставление между историческими доктринами Кроче и философией практики лежит в умозрительной природе концепции Кроче. Gramsci, Further Selections of the Prison Notebooks, p. 330.

9^2 Adam Morton, ‘A double reading of Gramsci: beyond the logic of contingency’, Critical Review of International Social and Political Philosophy, 8 (2005), pp. 439–454.

9^3 Gramsci, Selection from the Prison Notebooks, p. 167.

Отношение феминизма к вопросам войны и мира

Анник Т. Р. Виббен

Феминистский подход к изучению международных отношений:
старые споры и новые направления********

Многим лицам и группам есть что терять вследствие развития этого радикального проекта и есть что обрести благодаря преобразованию феминистского импульса в еще один элемент безопасного, плюралистического пространства теоретического дискурса, в котором властные отношения в целом не подвергаются сомнению^1.

В марте 2002 г. мне представилась возможность принять участие в заседании Совета по международным отношениям на тему «Перспективы феминизма в США и внешняя политика ЕС» в Нью-Йорке. Перед началом заседания были распространены две статьи, которые собирались обсуждать участники дискуссии. В статьях предлагались многочисленные темы для обсуждения; однако вместо того, чтобы заняться детальной дискуссией, начались споры вокруг того, могут ли феминисты внести свою лепту в международные отношения.

Дошли даже до того, чтобы принизить то влияние, которого феминисты уже добились, например, в правах человека. Когда один из участников заявил, что дискурс по правам человека стал спонтанно переключаться на гендерные нарушения, в частности сексуальное насилие, феминисты, боровшиеся за признание этих вопросов в качестве нарушений прав человека, были озадачены голословностью и беспардонностью такого утверждения. Это мероприятие оказалось поучительным, потому что до тех пор я слышала о такого рода непониманиях только из вторых уст от коллег-феминистов или знала о них по журнальным статьям^2. Может оказаться полезным вернуться к некоторым старым спорам и дать разъяснение важным проблемам, даже несмотря на тех, кто продолжает отрицать актуальность феминистских трудов; это будет полезно как минимум изучающим «Международные отношения» (МО)3.

В этой статье мы вновь вернемся к некоторым, происходившим последние 15 лет спорам между феминистскими и традиционными исследователями МО. С одной стороны, в духе работы Дейла Спендера (Dale Spender), мы будем опираться на феминистские познания как на источник силы и вдохновения^4. С другой — наша цель заключается в исследовании границ тех тем, что поднимаются в этих спорах, чтобы подтолкнуть разговор к новым направлениям. Феминистский подход к МО — бурно развивающаяся область, по-новому подходящая к областям международных отношений и делающая в них свой вклад, помимо тех, которым посвящены традиционные дискуссии. Многое указывает на то, что феминистский подход к МО становится общепризнанной подобластью, которой посвящаются экспертные заседания на крупнейших научно-теоретических конференциях, отделы в профессиональных организациях, составляются книги и сборники, а также журнальные статьи (многие в новом журнале «Feminist Journal of International Politics»). Эти изменения также отражаются в возросшем в целом доверии к исследовательской работе, посвященной феминистскому подходу к МО. Притом что вначале для этого направления была характерна потребность оправдать феминистские подходы, сегодня исследователи занимаются своей работой параллельно традиционным МО или несмотря на них: они продолжают заниматься ею, при этом нередко заставляя пересматривать МО^5.

Статья открывается историей зарождения феминистских подходов к в МО, начиная с ряда конференций в конце 1980-х и начале 1990-х годов^6. Затем описываются несколько спорных вопросов путем более подробного рассмотрения определенных противоречий между «феминистскими» и традиционными МО. Особое внимание уделяется вопросу о том, что считать знаниями в МО. Наконец, со ссылкой на споры о том, надлежит ли этому направлению ассоциировать себя с «продвижением» женщин в МО, гендерными отношениями и МО или «феминистскими» МО, исследование завершается аргументами в пользу более зрелых «феминистских» МО. Основание такого рода направления также подразумевает принятие (феминистского) политического проекта в его основе.

Уроки истории

Международные отношения как область исследований последними открылись для феминизма, предлагающего уникальный вклад в любое направление исследований. И действительно, по сравнению с другими дисциплинами появление феминистской точки зрения в МО произошло относительно поздно. Лишь в конце 1980-х — начале 1990-х годов ряд конференций и опубликованных монографий послужили толчком к феминистскому подходу к изучению МО. Среди ранних монографий, ставших теперь классикой направления, книги Эльштаин (Jean Bethke Elshtain) «Women and War» (1987) и Энлоу (Cynthia Enloe) «Bananas, Beaches and Bases» (1989)7. Кроме того, в начале 1990-х годов обратили на себя внимание монографии Дж. Энн Тикнер (J. Ann Tickner) «Gender in International Relations: Feminist perspectives on achieving global security» (1992), Петерсон (V. Spike Peterson) и Раньян (Anne Runyan) «Global Gender Issues» (1993), а также К. Сильвестер (Christine Sylvester) «Feminist Theory and International Relations in a Postmodern Era» (1994). При всей разнице в подходах они были едины в поисках путей переосмысления основных параметров МО.

Завершили выход феминистской мысли на арену МО три конференции: в 1988 г. конференция журнала «Международные исследования» под названием «Тысячелетие» в Лондонской школе экономики; в 1989 г. конференция Университета штата Южная Каролина и в 1990 г. конференция в Уэлзли^8. Конференция «Тысячелетие» опубликовала свои труды в отдельном номере под названием «Женщины и международные отношения», вышедшие также в книге Ребекки Грант и Кэтлин Ньюланд (Rebecca Grant and Kathleen Newland) «Гендер и международные отношения» («Gender and International Relations»)9. Петерсен, организовавшая конференцию в Калифорнии, согласилась стать редактором сборника статей, представленных в Уэлзли, опубликованного в 1992 г. под названием «Gendered States»10.

Следует заметить, что на Международной конференции ассоциаций исследований мира в 1975 г. феминисты в исследованиях мира уже выступали против субъективизма в этой научной области, подчеркивая значение гендера как переменной в теории структурного насилия^11. Они стремились повлиять с феминистской точки зрения на вопросы мира, конфликтов и войны еще в 1960-х годах. к концу 1960-х годов женщины — исследователи мира анализировали концепцию силы и влияния, «разрабатывая феминистские понятия силы как силы, дающейся кому-то, обогащающей, нежели силы над кем-то»12. В 1970-х годах они подошли к «переосмыслению безопасности как безопасности совместной с противником, или общей безопасности, нежели безопасности против противника, также расширив это понятие, которое стало обозначать безопасность, направленную против нужды, безопасность прав человека, безопасность сильного гражданского общества»13. К 1980-м годам «они анализировали взаимоотношения между войной и патриархатом»14. Однако, несмотря на упорные усилия, исследования мира, как и МО, остаются преимущественно мужской областью науки.

Старые споры

Первой в серии дебатов между сторонниками феминистского и традиционного подходов к изучению МО стала статья Роберта Кеохана (Robert Keohane) «Теория международных отношений: вклад феминистской точки зрения», вошедшая в публикацию «Тысячелетия» 1989 г.15 С его точки зрения, которую мы подробнее рассмотрим ниже, феминизм оценивается в соответствии с параметрами привилегированного подхода (его вариант социологии), к которому можно добавлять его анализ, о чем впервые сказала Синтия Вебер (Cynthia Weber) в своей ответной статье «Хорошие девочки, маленькие девочки, плохие девочки» («Good Girls, Little Girls, Bad Girls») в 1994 г.16 Другим примером, наверное самым обескураживающим, потому что он следует тенденции не читать феминистские труды прежде, чем отважиться оценивать их, послужила статья Фрэнсиса Фукуямы (Francis Fukuyama) «Женщины и эволюция мировой политики» («Women and the Evolution of World Politics»), опубликованная журналом «Foreign Affairs» в 1998 г.17 Самым спорным в статье Фукуямы было принятие им простого бинарного противопоставления между агрессией мужчин и миролюбием женщин. Он обосновывает свой взгляд биологией, в результате чего обвиняет феминисток в попытке изменить человеческую природу^18. При этом он попросту игнорирует основополагающий феминистский вывод — на гендерные роли влияют разнообразные факторы, и они по-разному проявляются в культуре и истории^19.

Последнее время споры стали более многообещающими, включая дискуссии в официальных профессиональных журналах. Это началось в 1996 г. с провокационной статьи Адама Джонса (Adam Jones) в журнале «Review of International Studies» (официальном журнале Британской ассоциации международных исследований), в которой задавался вопрос: «Заставляет ли гендер мир вращаться?»20 Продолжение последовало в 1997 г. благодаря дискуссии, начатой Дж. Энн Тикнер (J. Ann Tickner) в журнале Ассоциации международных исследований «International Studies Quarterly», в которой она предположила, что диалогу между феминистами и исследователями МО мешают три вида непонимания^21. Это (1) непонимание значения гендера; (2) различие онтологий и (3) эпистемологические отличия^22. Можно поспорить, действительно ли «непонимание» является подходящим термином, так как отличия в онтологии и эпистемологии также встречаются в дискуссиях между (нефеминистскими) критиками и традиционными исследователями МО, но не ведут к их полному подавлению^23.

Самое последнее столкновение произошло на симпозиуме о войне и гендере в журнале «Perspectives on Politics», недавно созданном Американской ассоциацией политической науки^24. в этом разделе обзора продолжается дискуссия, начатая книгой Джошуа Гольдштейна (Joshua Goldstein) «Война и гендер» («War and Gender») (2001), с подробным описанием роли гендера в войне. Его книга привлекла немалый интерес, в том числе со стороны специального заседания на конференции Ассоциации международных исследований 2003 г. в Портленде, штат Орегон^25. Я попытаюсь установить некоторые связи между более ранней работой Кеохейна и данным разделом обзора, чтобы проиллюстрировать основную тему, задающую дискуссию: «О каких знаниях идет речь?» Другими словами, что именно можно охарактеризовать как постпозитивистскую дискуссию^26.

В 1989 г. Кеохан приветствовал теоретиков феминистской позиции как важных участников исследований МО, отталкиваясь от различия между феминистскими эмпириками, феминистскими позиционистами и феминистским постмодернизмом, о которых говорила Сандра Хардинг (Sandra Harding)27. Соответственно, феминистские эмпирики полагают, что в науке существует гендерный уклон, но она может предложить ценные выводы, если исследования проводить «правильно». Они выступают за отход от маскулинности как определяющего состояния человека в пользу включения в проект женского подхода. Так называемые феминистские позиционисты утверждают, что восприятие зависит от позиции и различается, помимо прочего, в зависимости от гендера, культуры, расы и класса. Они верят в необходимость отказаться от мифа неопосредованных знаний и развивать эпистемологию и программу политических действий особыми (женскими) способами познания. Наконец, феминистки, находящиеся под влиянием постмодернизма, «со скепсисом относятся к тому, что можно найти что-то морально и политически достойное сохранения или реформирования в научном мировоззрении, его базовой эпистемологии или законной практике»28. Перед этими феминистками стоит задача заняться критикой методов, понятий истины, основ, критериев действительности и бесспорных концепций.

Как отмечалось, Кеохейн предлагает феминистским позиционистам сделать свой вклад в МО, предпочтительно путем переосмысления таких основополагающих концепций дисциплины, как власть, суверенитет и государство^29. Он полагает, что эмпирический феминизм может помочь в этой задаче, хотя сам по себе — т.е. просто заявляя, что женщины стали жертвами и их игнорируют в МО, — феминистский эмпирицизм может предложить в международных отношениях лишь ограниченные выводы. Кеохейн утверждает, что этот тип феминизма рискует совершить «аналитическую ошибку, материализовав стилизованное “патриархальное государство” или “межгосударственную систему”»30. Его предостережение в этом отношении вполне заслуженно и может быть даже распространено на пределы эмпирицистского (или позитивистского) типа феминизма, хотя это, судя по всему, не входило в намерения Кеохейна^31. Он не замечает влияния самого наблюдения на объект исследования, неустойчивость и контекстуальную относительность, а также отсутствие подходов, которые могут объяснить постоянно меняющиеся параметры международных отношений.

Проиллюстрировать эту распространенную проблему поможет краткий обзор работы Гольдштейна. Один из референтов, Мэттью Эвангелиста (Matthew Evangelista), с помощью подробного рассмотрения Гольдштейном предлагает превосходную критику более ранней статьи Фукуямы в журнале «Foreign Afairs», хотя и отмечает, что обе работы приходят к выводу, что «феминизация политики» может быть потенциально деструктивной^32. Как пишет Эвангелиста, «в безжалостном мире международной политики было бы опасно воспитывать мягких, добрых юношей — это подобно ядерному разоружению»33. Далее он предлагает Гольдштейну серьезнее отнестись к собственным наблюдениям об особой важности гендера в военных действиях^34. Он не поясняет, что означает «отнестись серьезно к гендеру» в рамках подхода Гольдштейна и будет ли это возможно с учетом его эпистемологии. Критика Эвангелисты в целом посвящена содержанию, и она охотно воспринимает позитивизм подхода Гольдштейна^35.

С другой стороны, Элизабет Прюгль (Elisabeth Prugl) сразу же отмечает ограничения, которых придерживается работа Гольдштейна в силу его приверженности позитивизму. Она отмечает, что Гольдштейн отталкивается от понимания гендера как социальной конструкции, а не биологической данности и поэтому его работа «подводит к отношению к гендеру как к политической категории, категории, которая направляет, обуславливает и сдерживает»36. Хотя такое понимание должно вести к анализу, он его не делает; его «позитивистское отношение становится возможным в ущерб пониманию нестабильности гендера, воспроизводя научный миф о гендере как об универсальном бинаре^37. Прюгль отмечает, что книга сама предлагает выводы о сильных и слабых сторонах позитивистского феминизма: она помогает обосновать утверждение о том, что гендер важен для МО, но «не показывает, как гендер и война создают друг друга, как работает гендер в качестве организатора знания как в силовых институтах, так и в социологических дисциплинах»38. Чтобы узнать больше о последнем, исследователю МО необходимо обратиться к работам тех исследователей «феминистских» МО, которые пользуются инновационными, альтернативными, непозитивистскими подходами к развитию своего анализа^39.

Было бы интересно узнать реакцию Кеохейна на работу Гольдштейна, учитывая его критику возможного вклада в МО так называемых постмодернистских феминистов, а точнее его полный отказ рассматривать их: он называет их «тупиковой ветвью исследований международных отношений» и предсказывает, что «для феминистских международных отношений было бы катастрофой следовать этим путем»40. На реакции Кеохейна сказалась его вера в методы социологии и его обеспокоенность невозможностью достичь совокупных знаний^41. Он отстаивает свою точку зрения, замечая, что «наука ценна тем, что заполняет пробелы, предлагая единые стандарты для проверки убеждений, и тем самым дисциплинирует наш ум, защищая нас, в какой-то степени, от субъективности»42. Более того, он пишет, что «сама по себе сложность получения социально-научных знаний является аргументом в пользу того, чтобы ценить, а не отбрасывать социологию и стремление к более или менее единой эпистемологии»43. Это весьма поучительно и очень печально, так как заставляет думать, что дисциплинарная цельность важнее, чем точность или глубина. Он не задается вопросом, позволит ли такой подход лучше понять мир, и не объясняет, почему такой вариант науки так и не помешал существованию в МО субъективности.

Даже поверхностный обзор современной науки вскрывает эту субъективность. в своей книге «The Science Question in Feminism» Хардинг исследует появление современной науки и эмансипационных побуждений, лежащих в основе таких идеалов, как ценностная нейтральность или объективность^44. Особенно интерес представляет ее анализ Нового научного движения в Англии в XVII в., когда «прогрессивность науки, как представлялось, лежала не только в методе, но и во взаимно поддерживающих отношениях с прогрессивными тенденциями в обществе в целом»45. В то же время институционализация науки привела к новому разделению труда между наукой и политикой, что, в свою очередь, вело к отказу от целей социальной реформы, лежавших в основе основной части науки в то время: «Судьба современного человека лежала перед развилкой: ученые как ученые не должны были вмешиваться в политику; политические, экономические и социальные руководители не могли определять когнитивное направление научного познания»46.

Разделение науки и политики не могло быть и не может быть осуществлено на практике. Выработка знания и ее способы (наука и ученые) присущи социальному/символическому/политическому порядку и никогда не бывают свободны от его измерений^47. Отделение знания от политики и наоборот имеет последствия иного рода: оно представляет науку, как если бы она была четко отделена от политики, и тем самым придает ей легитимность, которая основывается не на власти. Парадоксально, как отмечает Хардинг, «наука действительно оказывается ценностно-нейтральной в опасном эпистемологическом и социальном смысле, т.е. проницаема и прозрачна для тех моральных и политических значений, которые структурируют ее концептуальные схемы и методологии»48.

В МО именно политическая природа притязаний феминистских знаний, вместе с принятием ими кажущихся разрушительными подходов, дает те основания, по которым феминистские наблюдения не принимаются. Феминисты, по определению, преследуют политические цели и последовательно отстаивают эту дилемму, лежащую в самом центре современной науки. Совершенно необходимо, чтобы они продолжали это делать, чтобы помешать дерадикализации феминистских проектов. Феминистское наблюдение о том, что «даже наилучшие формы знания не могут быть отделены от их политических последствий», как отмечает Тикнер, «может казаться разрушительным только сторонникам научных методологий, которые нередко навешивают на такие притязания ярлыки релятивистских и лишенных объективности»49.

Общей проблемой, которую разделяют многие ученые, опасающиеся альтернативных подходов, является невозможность стать арбитром между конкурирующими притязаниями. Для современности характерно требование сформулировать истину или как минимум договориться об универсальных нормах, чтобы указать на случаи несправедливости или произвола власти. Подходы, отказывающиеся формулировать такого рода требования или отвергающие попытки это сделать, указывая на контекстуальную природу всех притязаний на знание, обычно обвиняются в релятивизме и, как следствие, отвергаются^50. В то же время обвинение в релятивизме приобретает силу только в системе, основанной на возможности фиксированной истины и стабильных основ^51. Другими словами, для того чтобы видеть релятивизм как проблему, а не как особенность нашего мира, требуется вера в доступность некоего универсального, абсолютного, вневременного и метафизического знания, которое уже не ограничено нашей конечной Сущностью. Как об этом сказала Джейн Грондин (Jean Grondin):

«Недоразумение лежит в метафизическо-историчном ожидании того, что настоящий критицизм может исходить только от вечной силы или нормы. Однако верно противное. Человеческие существа по сути критичны, потому что они являются субъектами своего времени и способны лишь действовать против зла во имя своих интересов и устремлений, которые сами по себе могут восприниматься только как временные»52.

Необходимо, таким образом, контекстуализировать, определить пространственно-временным образом наши требования лучшего мира. Как пишут Мария Лугонес и Элизабет Спельман (Maria Lugones and Elisabeth Spelman), «наши суждения о том, что лучше, всегда отталкиваются от нашего представления о том, что плохо в нашей текущей ситуации»53. Следует сопротивляться соблазну универсального подхода современной науки, потому что то, «как мы мыслим и что мы думаем, зависит в большой степени от того, кто там есть, уж не говоря о том, кто должен или может говорить»54. Кеохейн, из-за его неспособности поставить под сомнение собственные допущения, и из-за того, что он становится «тем, кто “беспристрастно” наблюдает и поэтому отражает свои наблюдения», лишен такого понимания^55. Как пишет Вебер, его «способ видеть представляет феминистский массив литературы как то, что надлежит видеть, а не то, к чему стоит прислушиваться, кроме случаев, когда их голос (голоса) передается через текстуальные интерпретации Кеохейна»56.

Кеохейн относится к «феминистским» МО как предмету для изучения, а не способу изучения МО. Если Хардинг и Сильвестер, на чьи работы он опирается, смотрят через призму феминизма на МО, Кеохейн смотрит на феминистские МО^57. Он разделяет то, что он видит, на те подходы, которые соответствуют тому, что его беспокоит, и те, что угрожают его вере в совокупную общественную науку^58. Он не допускает даже малейшего отклонения от своего представления о том, что это значит, хотя «многие феминисты на самом деле видят такие структурные закономерности, как гендер и патриархат», как замечает Тикнер^59. Однако они не полагают свои наблюдения универсальными или естественными, а наоборот «определяют их как социально сконструированные и переменные в зависимости от времени и места»60.

Кеохейн также воспроизводит общее заблуждение о так называемых постмодернистских подходах, например опасение того, что распространение таких подходов будет иметь политический эффект релятивистской уступки^61. В противовес этому мнению, подходы, опирающиеся на континентальную философию и/или постколониальное мышление, находятся под глубоким влиянием интереса к политическому. Они очень настойчиво демонстрируют, что, совсем не являясь политически нейтральной, наука по сути своей политическая. Они настаивают на том, что вопросы онтологии, эпистемологии и методологии всегда уже политические. Феминисты, как члены социальных/символических/политических порядков, глубоко пропитанных структурами гендера, расы, класса и культурных иерархий, должны прикладывать «практические, ежедневные и долгосрочные усилия к устранению всех этих форм доминирования»62.

Обзор этих обменов мнениями позволяет судить о том, что диспуты о феминизме в МО продолжают вращаться вокруг одних и тех же тем. Тем не менее заметны и изменения в том, что временами те выводы, что предлагаются различными феминистскими подходами, становятся предметом диспута и что все больше ученых смотрят сквозь призму феминизма на свою собственную работу. Однако серьезно недооцениваются последствия рассмотрения гендера как динамичной социальной конструкции. Кроме того, редко признается или даже замечается центральное положение инновационных феминистских методов для производства феминистского знания. Наоборот, как отмечает Марыся Залевски (Marysia Zalewski), феминизм традиционно сводится к следующему: «Какова феминистская точка зрения на Боснию?»63 Традиционалисты в МО по-прежнему не пускают феминистов на свое поле.

А что же сами феминисты думают о состоянии «феминистских» МО?

Феминистские диспуты

Феминисты обычно чувствуют себя удобно среди всего разнообразия своих подходов, и многие ученые соединяют несколько типов изысканий. Хотя категоризация может быть полезна для демонстрации всего множества феминистских подходов, ее всегда оказывается недостаточно. Как всегда, важно соотносить подход с конкретной задачей, признавая ограничения при принятии того или иного угла зрения. Как говорит Вебер, «признавая появляющиеся в результате противодействия и сложности, [феминисты] скорее приветствуют, чем пытаются ограничить богатство преобразующих представлений, которые становятся возможными, если смотреть через призму феминизма»64.

Для того чтобы распределить по спектру различные виды феминизма, позвольте обратиться к изучению того, как феминисты соотносят предметы своих изысканий с традиционными^65. Согласно вопросу, поставленному в одном серьезном исследовании, — «Где женщины в МО?», — некоторые феминисты определяют свою программу исследований как «женщины и МО». Их задача состоит в определении различных ролей, которые отводятся женщинам в международной сфере, что в целом до появления феминистских подходов редко учитывалось в изучении международных отношений. в качестве раннего примера можно указать работу Синтии Энлоу (Cynthia Enloe) «Bananas, Beaches, and Bases»66. Она отмечает различные виды присутствия женщин повсюду в международных отношениях. Сквозь призму, через которую в МО рассматривается такая деятельность, не видна работа, которую совершают женщины, будь то жены дипломатов, секс-работницы вблизи военных баз или девушки на рекламной продукции бананов Chiquita^67. Энлоу удалось изобразить международные отношения совсем иначе, чем они описываются в крупных монографиях в этой дисциплине. Ей, подобно многим феминистским ученым, сразу удалось подметить властные отношения, с которыми сопряжено это упущение в традиционных научных трудах.

«Традиционный анализ не поднимается до исследования всей области международных отношений [...], потребовалась сила, чтобы лишить женщин земельных прав и вынудить их сексуально обслуживать военнослужащих или сборщиков бананов. Потребовалась сила, чтобы не допустить женщин до службы в дипломатическом корпусе своих стран и высокопоставленных постов во Всемирном банке. Потребовалась сила, чтобы вытеснить вопросы неравенства между мужчинами и женщинами на местах из программ многих национальных движений как в промышленных, так и в аграрных обществах. Потребовалась сила для создания поп-культуры — фильмов, рекламы, книг, ярмарок, моды, — которая не подрывает, а закрепляет глобальные иерархии»68.

Как отмечает Грант, предвзятость, создаваемая политической теорией, передается МО: «Принимая мужчин как единственных субъектов и граждан, политическая теория, которую позаимствовали МО, принимает без доказательств разделение на внутреннее/международное, отталкивающееся от отличия между частным и публичным, которое выносит женщин за пределы политики»69. Женщины и их опыт становятся недоступны для традиционного внимания к публичному, политике, понимаемой как соперничество за власть, а также к мужскому опыту как представительному для опыта человеческого^70. Поэтому уже задать вопрос: «Где женщины в МО?» — значит бросить вызов МО, отказываясь не обращать внимания на эту предвзятость, предлагая способ исправить ситуацию, «населив» международные отношения женщинами.

Второй способ охарактеризовать феминистскую работу в МО можно назвать «гендер и МО». Ряд феминистских ученых, не удовлетворенных описанием и анализированием роли женщин в международной сфере, обратились вместо этого к исследованию того, как практические модели, основополагающе формируются гендером — и в МО как в дисциплине, и в мире политики. Вот как это поясняет Джудит Лорбер (Judith Lorber):

«Гендер — [это] общественная структура, уходящая своими корнями в развитие человеческой культуры, а не в биологию или деторождение. Как любой социальный институт, гендер имеет как универсальные черты, так и хронологические и кросс-культурные отличия, которые радикально влияют на отдельные жизни и на социальные взаимодействия. Как и с институтами, историю гендера можно проследить, его структуру проанализировать, а меняющиеся последствия — исследовать»71.

Изучение гендера выводит область исследований за рамки женского вопроса, делая возможным не только выделение женщин как особого случая, но и постановку вопроса о том, как женское и мужское начала совместно производят гендерные международные отношения. Как гендер определяет концепции, идеи и институты, лежащие в центре этой дисциплины? Эльштайн характеризует свою работу «Women and War» как «результат перекрещивающихся признаний сложности, маскирующейся за нашими простыми, строгими идеями и формулировками»72. Она продолжает: «Оспаривание области, которая определяет и придает значение нашему унаследованному пониманию женщин, мужчин и войны, не придает самодостаточной автономии дискурсу; скорее, это означает признание, что усвоенные нами истории о войне могут убаюкивать наши критические способности»73.

Для аргументации в этой статье наиболее важным оказывается третий способ характеристики области. Зрелые «феминистские международные отношения» должны задаться вопросом: «Если мы будем серьезно относиться к феминистским исследованиям, какого рода МО это породит?» Такой подход неизбежным образом возвращает политическое в международную политику, поскольку феминизм, по определению и вне зависимости от выбираемого варианта, подразумевает некий политический проект. Феминизмов примерно столько же, сколько феминистов, но они все разделяют единую цель — сделать мир лучше для женщин. Поэтому, не соглашаясь порой в том, как это следует делать или что именно включает в себя категория «женщин», они стремятся демонтировать современные иерархии и уменьшить гендерное неравенство^74. Признавая властную борьбу не только за материальные блага, но и за смыслы, они выдвигают динамичную программу исследований, которая постоянно ставит под сомнение устоявшиеся основы — в данном случае присущие дисциплине МО.

Новые направления

Какие элементы феминистских исследований МО должны воспринять серьезно? Самое главное, феминизм — это практики, начинающиеся с жизни женщин, и они, большей частью, не дают возможности четко отделить теорию от практики^75. При серьезном отношении к своему собственному лозунгу — «Личное — это политическое» — для феминистов «индивидуальности и повседневный опыт женщин становятся местом или переопределением патриархальных понятий и ценностей и сопротивления им»76. На этой основе формируются новые теоретические перспективы для критики традиционализма и открываются новые возможности.

Эволюция через практику пропитывает феминизм пониманием влияния восприятий и представлений на живой опыт. Поскольку «большинство из нас большую часть времени воспроизводит гендер, класс, расу и бесчисленные другие отношения доминирования не задумываясь», приоритетом становится позиционирование себя и предмета исследований^77. Вот как пишет Одри Лорд (Audre Lorde):

«Как женщины, мы должны в самих себе искоренить усвоенные традиции подавления, если мы хотим пойти дальше самых поверхностных аспектов изменений. Нам следует теперь признать отличия среди женщин, равных нам, не ниже и не выше, и найти пути использовать наши отличия для обогащения нашего мировоззрения и совместной борьбы»78.

Для этого также нужно денатурализовать общепринятые категории и способы соотнесения в процессе создания того, что Донна Харэуэй (Donna Haraway) называет ситуативным знанием. Феминисты спрашивают: «Как это действует? Что это понятие или теория могут сделать? Как такая теория может существовать или быть реализована? Каковы ее силы?»79 Эльштайн замечает:

«К сожалению, современная социология нередко не приспособлена к пониманию конструктивной роли символов, мифов, метафор и риторических стратегий, предпочитая вместо этого очевидную прочность институциональных механизмов, упорядоченность кодифицированных правил или надежность абстрактных моделей. Многое из важного и тонкого проваливается в щели стандартных способов и методов и не учитывается. Смелость интерпретации исключается»80.

Помимо дисциплинарных практик (таких, как отстаивание проверяемых гипотез в МО), препятствующих феминистским исследованиям, в большинстве регионов мира доступ к производящим знания институтам по-прежнему ограничивается лишь некоторой частью (мужского) населения, что вряд ли способствует феминистской осведомленности. Как результат, помимо изучения содержания знаний, следует также уделять внимание тем, кто получает доступ к знанию, кто его распространяет и каким образом эти практики становятся результатом или же укрепляют более общие патриархальные структуры.

Несмотря на препятствия, исследователи феминистских МО привлекают инновационные методы получения альтернативного знания, создания новых знаний и распространения своего понимания. Феминисты «населяют» дисциплину, одновременно ее подрывая. «Когда бы феминизм ни обращался к комплексу идей, это никогда не сводится просто к применению или добавлению»81. Занятие «феминистскими» МО требует приспосабливания «методов и категорий к конкретной задаче, с использованием, при необходимости, множества категорий и при отказе от метафизического комфорта единого феминистского метода или эпистемологии»82.

Сильвестер, которая озаботилась «проникновением сквозь и в обход намеренных и ненамеренных повторов места и знания мужчин», предлагает в качестве феминистского метода для МО эмпатическое сотрудничество^83. Она описывает «процесс позиционного сползания, который происходит, если серьезно прислушиваться к опасениям, страхам и требованиям тех, кого при выработке общественной теории не привыкли слышать; учитывать, а не отбрасывать; находить в опасениях других границы своих собственных опасений и страхов»84.

Этот довольно-таки герменевтический подход становится носителем раздражения тем, что радикально отходит от общепринятых подходов, которым совершенно не удается отразить то, чего не хватает^85. Подчеркивая необходимость слушать, он нацелен на суть вопроса, раскрывая феминистские знания там, где наука отрицала их существование. Слушать серьезно — вот что также направляет Эльштайн на Perlenfischerei (поиски жемчуга). Следом за Ханной Арендт (Hannah Arendt) она утверждает, что «самое главное — это оставаться открытым своему собственному предмету, видеть, куда он ведет, и следовать за ним — а не навязывать готовую формулу в отношении разнообразного и парадоксального материала»86.

Другая возможность для феминистов — это адаптировать инструменты из других дисциплин. Я, например, использовала теорию литературы^87. Преимущество описательного подхода заключается в том, что описания сохраняют напряженность и передают информацию без обязательного навязывания линейной структуры. Кроме того, описания «способны содержать множественные культурные идентичности, даже если они “логически” противоречат друг другу, [потому что] множественность и противоречивость упорядочиваются, убеждают каждый по-своему»88. Шерил Мартинли (Cheryl Martingly), Мэри Лолор (Mary Lawlor) и Ланита Джейкобс-Хьюи (Lanita Jacobs-Huey) рассказывают, как, в отличие от абстрактных рассуждений и обобщающих утверждений, кажущиеся противоречивыми описания «позволяют нам понять, насколько морально сложен мир, особенно для социальных групп, чья общая маргинализация заставляет их перемещаться между универсалистской (например, мы американцы) и частной (например, мы афро-американцы) позициями»89.

Феминисты могут научить МО «быть терпимыми и интерпретировать амбивалентность, двусмысленность и множественность, а также вскрывать корни нашей потребности в навязывании порядка и структуры, независимо от того, насколько деспотичными и подавляющими могут быть эти потребности»90. Это подкрепляется вниманием феминистов к контекстам, внутри которых (или без которых) они работают и которые могут как ограничивать, так и придавать смысл их усилиям. Неравенство приобретает различные формы во времени и пространстве, и подчас требуется борьба с той или иной формой подавления, особенно когда одна из форм представляется менее сложной для устранения по сравнению с другими. Разнообразие опыта, связанного с исключением и травмой, а также возможностей борьбы с ними, позволяет в некоторой степени объяснить, почему существует так много «феминизмов». Это отличие важно, так как каждое из направлений феминизма, в зависимости от конкретных особенностей, может предложить свои решения. Здесь необходимо признать, что одни группы систематически и структурно обладают большими возможностями, чем другие, чтобы делать что-то конструктивное. При описании несправедливости совершенно необходимо признать и указать на местные, личные или групповые особенности.

Это ведет к продуктивной напряженности, которая движет феминистским политическим проектом. Благодаря учету местных особенностей «феминизмы» всегда связаны с напряжением между тем, что есть (вызовы, с которыми сталкиваются каждый день), и тем, что должно быть (долгосрочные цели и устремления). Эта двойственность постоянно пересматривается и даже со всеми своими парадоксальными эффектами оказывается исключительно продуктивной. «Формулируя свои политические проекты в контекстах, их сдерживающих, без того, чтобы хоть раз получить надежные точки опоры, феминисты стратегическим образом пользуются мобильными субъективностями»91. Понимая, что границы всегда носят временный характер и их множество, они обычно отдают предпочтение взаимодействию вместо насильственных столкновений. Мобильные субъективности политически выгодны тем, что они позволяют создавать альянсы по вопросам, а не идентичностям там, где границы между «мы» и «они» сдвигаются и меняются.

Эта напряженность в основе феминистского проекта нередко оказывается болезненной. Более того, отрыв от конкретного социального/символического/политического порядка потенциально опасен. В своей книге «Borderl ands / La Fronterra» Глория Анзальдуа (Gloria Anzaldua) описывает тактику выживания, к которой прибегали те, «кого изгнали из племени за непохожесть» и кто был вынужден освоить навык переключения с одной реальности на другую^92. Она отмечает, что, притом что это «углубляет то, как мы видим конкретные объекты и людей, мы также теряем что-то в такого рода имитации, что-то уходит из нас: наша невинность, наш опыт, наше уверенное и простое невежество»93. Благодаря этому феминисты могли бы научить МО не пугаться уязвимости и научиться принимать отсутствие безопасности.

Феминисты понимают, что, для того чтобы добиться настоящих перемен, необходимо бросить вызов не только конкретному нарративу, но и его структуре. Другими словами, недостаточно просто «добавить женщин» или даже добиться внимания к тому, как гендер определяет международные отношения, но не менее важно также преобразовать то, как МО создают, распространяют и воссоздают знания. «Феминистские» МО призывают эту дисциплину развивать динамичные подходы, которые можно непрерывно пересматривать, которые в состоянии адаптироваться к меняющимся событиям и вопросам и отличаются достаточным воображением, чтобы отразить тонкие особенности, остающиеся не замеченными в формализованных моделях. Это беспокоит, так как отрицает возможность традиционного совокупного знания и требует от ученых постоянно ставить под сомнение и пересматривать свои собственные допущения, — как сказала Энлоу, чтобы они не теряли любознательности.

Примечания

1 Анник Т. Р. Виббен — научный сотрудник Рокфеллеровского фонда гуманитарных наук в области безопасности личности в Национальном совете по исследованиям женщин и Центре исследований женщин и общества в аспирантуре Университета города Нью-Йорк. Она также является научным сотрудником Фонда Ватсона в Брауновском университете.

2 Sandra G. Harding, The Science Question in Feminism (Ithaca: Cornell University Press, 1986), 242.

3 Как писала Тикнер в 1997 г.: «Хотя критические взаимодействия редки, свидетельства неловкого молчания и недопонимания можно найти в устных вопросах и замечаниях, с которыми часто сталкиваются подготовленные в МО феминисты при презентации своих работ в аудитории МО. Сформулировав то, что ей (или ему) представляется обоснованной феминистской критикой международных отношений, или те или иные предложения относительно возможных преимуществ рассмотрения МО через призму гендера, ученый-феминист нередко с удивлением обнаруживает, что его аудитория не воспринимает то, что для него, по крайней мере, является основным посылом его доклада». J. Ann Tickner, “You Just Don’t Understand: Trouble dengagements between feminists and IR theorists,” International Studies Quarterly 41, no. 4 (1997): 612.

4 Как это принято, термин «Международные отношения» (МО) относится к дисциплине МО, тогда как «международные отношения» со строчной буквы означают предмет исследований.

5 Во вступлении к книге «Три века женской мысли» («Three Centuries of Women Thinkers») Спендер (Spender) разъясняет свою деятельность, рассказывая о том, что «знание того, то другие женщины на самом деле тоже чувствовали, — знание, обретенное путем общения с другими женщинами, — стало источником силы; знание о том, что женщины прошлого прошли через тот же процесс, помогли развеять сомнения и обрести уверенность». Dale Spender. Feminist Theorists: Three centuries of key women thinkers, 1st American ed. (New York: Pantheon Books, 1983), 2.

6 Более того, феминисты «проникают» в ряды традиционалистов, чтобы нефеминистские исследователи МО признали их аргументы и ответили на них. Им приходится, наконец, взаимодействовать с феминистами на собственном поле.

7 Как отмечалось, цель данной работы — также отразить часть истории «феминистских» МО, представляющей важность для исследователей МО в особенности.

8 Энлоу в 1983 г. уже опубликовала свою менее известную работу «Does Khaki Become You? The militarization of women’s lives», но работа «Bananas» — это труд, оказавший большее влияние в своей сфере, и он нередко используется в качестве введения в «феминистские» МО для студентов.

9 См. также Вступление Тикнер к кн. V. Spike Peterson. Gendered States: Feminist (re)visions of international relations theory (Boulder, CO. Lynne Rienner, 1992a), IX–XI.

1^0 Rebecca Grant and Kathleen Newland, Gender and International Relations (Bloomington: Indiana University Press, 1991). Затем в 1998 г. сборник «Тысячелетие» опубликовал “Genderingthe ‘international’” в отдельном номере, посвященном исследованию состояния феминистских МО десять лет спустя после самой первой конференции. Peterson, Gendered States: Feminist (re)visions of international relations theory.

1^1 Дополнительно см. Elise Boulding, “Women’s Experiential Approaches to Peace Studies,” в кн. The Knowledge Explosion: Generations of feminist scholarship, ed. Cheris Kramarae and Dale Spender (New York: Teachers College Press, 1992).

1^2 Ibid., 56.

1^3 Ibid., 56–57.

1^4 Ibid., 57. Кроме того, феминисты связывают эти вопросы с экономической и экологической эксплуатацией, тем самым они предложили расширенную трактовку безопасности задолго до того, как это стали делать в исследованиях безопасности в МО. Ester Boserup, Woman’s Role in Economic Development (London: Allen and Unwin, 1970), Ursula Oswald, “Agribusiness, Green Revolution, and Cooperation,” in Peace, Development and the New International Order, ed. Luis Herrera, and Raimo Vayrynen (Tampere, Finland: IPRA, 1979).

1^5 Robert Keohane, “International Relations Theory: Contributions of a feminist standpoint,” Millennium-journal of International Studies 18, no. 2 (1989).

1^6 Cynthia Weber, “Good Girls, Little Girls, and Bad Girls — Male paranoia in Keohane, Robert critique of feminist international relations,” Millennium-Journal of International Studies 23, no. 2 (1994).

1^7 Francis Fukuyama, “Women and the Evolution of World Politics,” Foreign Affairs 77, no. 5 (1998). Ответные работы: Barbara Ehrenreich et al. “Fukuyama’s Follies”. Foreign Affairs 78, no. 1 (1999), Lilly Ling, “Hypermasculinity on the Rise, Again: A response to Fukuyama on women and world politics,” International Feminist Journal of Politics 2, no. 2 (2000), J. Ann Tickner, “Why Women Can’t Run the World: International politics according to Francis Fukuyama”. International Studies Review 1, no. 3 (1999).

1^8 Fukuyama, “Women and the Evolution of World Politics,” 36.

1^9 Например, сравните точку зрения Кеохейна со следующим: «В целях кросс-культурного анализа я определяю гендер как многомерную категорию личности, охватывающую отчетливую систему социальных и культурных отличий. Гендерные категории нередко опираются на представления об анатомических и физиологических отличиях между телами, но эти представления всегда передаются при помощи культурных категорий и смыслов». Will Roscoe, “How to Become a Berdache: Toward saunified analysis of gender diversity,” in Third Sex. Third Gender: Beyond Sexual dimorphism in culture and history, ed. Gilbert H. Herdr (New York: Zone Boob, 1994), 341.

2^0 Terrel Carver, Molly Cochran, and Judith Squires, “Gendering Jones: Feminisms, IRs, masculinities,” Review of International Studies 24, no. 2 (1998), Adam Jones, “Docs ‘Gender’ Make the World Go Round? Feminist critiques of international relations,” Review of International Studies 22, no. 4 (1996). Adam Jones, “Engendering Debate,” Review of International Studies 24, no. 2 (1998).

21 Robert Keohane, “Beyond Dichotomy: Conversations between international relations and feminist theory,” International Studies Quarterly 42, no. 1 (1998), Marianne H. Marchand, “Different Communities Different Realities Different Encounters: A Reply to J. Ann Tickner,” International Studies Quarterly 42, no. 1 (1998), J. Ann Tickner, “Continuing the conversation..”. International Studies Quarterly 42, no. 1 (1998), J. Ann Tickner. “You just don’t understand: Troubled engagements between feminists and IR theorists”. International Studies Quarterly 41, no. 4 (1997).

2^2 Tickner, “You Just Don’t Understand: Troubled engagements between feminists and IR theorists”.

2^3 Marianne H. Marchand, “Different Communities Different Realities Different Encounters: A reply to J. Ann Tickner”. International Studies Quarterly 42, no. 1 (1998): 202–203.

2^4 Matthew Evangelista, “Rough-and-Tumble World: Men writing about gender and war,” Perspectives on Politics 1, no. 2 (2003). Robert Keohane, “Beyond Dichotomy: Conversations between international relations and feminist theory,” International Studies Quarterly 42, no. I (1998). Marchand, “Different Communities Different Realities Different Encounters: A reply to J. Ann Tickner”. Elisabeth Prugl. “Gender and War Causes, constructions, and critique,” Perspectives on Politics 1, no. 2 (2003). J. Ann Tickner, “Continuing the Conversation ..”. International Studies Quarterly 42, no. 1 (1998), Tickner, “Why Women Can’t Run the World: International politics according to Francis Fukuyama”. Tickner, “You Just Don’t Understand: Troubled engagements between feminists and IR theorists”.

2^5 Joshua Goldstein, War and Gender: How gender shapes the war system and vice versa (Cambridge, England: Cambridge University Press, 2001). По иронии судьбы, именно ученые-мужчины, поднимавшие вопросы гендера, помогли привлечь внимание к феминизму в изучении международных отношений (хотя, возможно, это и неудивительно).

2^6 See e.g., Steve Smith, Ken Booth, and Marysia Zalewski. eds. International Theory: Positivism & beyond (Cambridge: Cambridge University Press, 1996).

2^7 Harding. The Science Question in Feminism.

2^8 Ibid., 29.

2^9 Кеохану, как многим, не известны более ранние феминистские труды, например, о власти, такие как Judith Stichm, Nonviolent Power: Active and passive resistance in America (Lexington. Mass.: Heath, 1972).

3^0 Keohane, “International Relations Theory: Contributions of a feminist standpoint”. References for this article arc taken from the reprint Robert Keohane, “International Relations Theory: Contributions of a feminist standpoint,” in Gender and International Relations, ed. Rebecca Grant and Kathleen Newland (Bloomington: Indiana University Press, 1991), 45.

3^1 В МО эмпиризм и позитивизм нередко смешиваются, и, хотя они тесно связаны, при обсуждении этого вопроса Смит проводит различие. Он пишет: «Я не приемлю точку зрения, что эмпиризм = позитивизм = эпистемология + методология; скорее позитивизм является методологической позицией, полагающейся на эмпирическую методологию, которая обосновывает наше знание мира опытом (в конечном счете, насильственном), тем самым признавая методологию и онтологию только в том случае, если они эмпирически оправданы». Steve Smith. “Positivism and beyond,” in International Theory: Positivism & beyond, cd. Steve Smith. Ken Booth, and Marysia Zalewski (Cambridge: Cambridge University Press, 1996), 17.

3^2 Как утверждает Фукуяма, «в мире, далеком от полной феминизации, феминизированная политика может стать помехой», хотя почти сразу после этого он также пишет, что феминизация невозможна, потому что «тенденции среди мужчин [...] добиваться доминирования в статусной иерархии и реализовывать агрессивные фантазии по отношению друг к другу могут быть перенаправлены, но никогда не будут разрушены». Fukuyama, “Women and the Evolution of World Politics,” 36.

3^3 Evangelista, “Rough-and-Tumble World: Men writing about gender and war,” 331.

3^4 Подробно и о других интересных аспектах см.: Ibid.

3^5 Эвангелиста также пишет, что определения Гольдштейном основных терминов, таких как война и военная система, могут мешать этому анализу. Гольдштейн определяет войну как «смертельное межгрупповое насилие», а военную систему как «взаимосвязанные способы, которые сами общества организуют для участия в потенциальных и реальных войнах». Goldstein, War and Gender: How gender shapes the war system and vice versa, 2–3. Сравните, например, с классическим анализом Реардон. Betty Reardon, Sexism and the War System (New York: Teachers College Press, 1985).

3^6 Prügl, “Gender and War: Causes, constructions, and critique,” 337.

3^7 Ibid.

3^8 Ibid.

3^9 Например, Cynthia H. Enloe, Maneuvers: The international politics of militarizing women’s lives (Berkeley. Calif.: University of California Press, 2000); Cynthia H. Enloe, The Morning After: Sexual politics at the end of the Cold War (Berkeley: University of California Press, 1993); Jan Pettman, Worlding Women: A feminist international politics (St. Leonards, NSW. Australia: Allen and Unwin, 1996); Jill Steans, Gender and International Relations: An introduction (New Brunswick, NJ: Rutgers University Press, 1998); Christine Sylvester, Feminist International Relations: An unfinished journey (Cambridge, UK: New York: Cambridge University Press, 2002); J. Ann Tickner, Gendering World Politics: Issues and approaches in the post-Cold War era (New York: Columbia University Press, 2001); Marysia Zalewski and Jane L. Parpart. The “Man Question” in International Relations (Boulder. Colo.: Westview Press, 1998).

40 Keohane, “International Relations Theory: Contributions of a feminist standpoint,” 46.

4^1 Более того, аналогично более раннему призыву Кеохана к альянсу между феминизмом и либеральным институционализмом, труд Гольдштейна «Lessons for scholars of war and peace» предлагает «особенно многообещающую [...] потенциальную синергию феминизма с традиционным либерализмом». Goldstein, War and Gender: How gender shapes the war system and vice versa, 407.

4^2 Keohane, “International Relations Theory: Contributions of a feminist standpoint,” 46.

4^3 Ibid.

4^4 Основные элементы современной науки (например, атомизм, ценностная нейтральность и экспериментальные наблюдения) не появились в вакууме, и не умерла вера в прогрессивную, эмансипационную природу науки. Что важно, «вера, что наука по сути своей эмансипационна [...], зарождается только в проектах и смыслах препозитивной науки, в которой экспериментальное наблюдение еще не совсем отделимо от исторически конкретных политических целей, к которым она, казалось бы, стремится». Harding, The Science Question in Feminism, 221–222.

4^5 Ibid., 219.

4^6 Ibid., 223.

4^7 Фуко выражает это очень убедительно: «Осуществление власти постоянно создает знание, и, наоборот, знание постоянно вызывает эффекты власти […], власть невозможно осуществлять без знания, знания не могут не порождать власть». Michel Foucault, Power/Knowledge: Selected interviews and other writings, 1972–1977 (Brighton, Sussex: Harvester Press, 1980), 52.

4^8 Harding, The Science Question in Feminism, 238.

4^9 Tickner, “You Just Don’t Understand: Troubled engagements between feminists and 1R theorists,” 622.

50 Таким образом, тогда как релятивизм неплохо описывает эту позицию (так как знание рассматривается относительно контекста, в котором оно появляется), ценность, которую придают понятию релятивизма как худшему составляющему в дуализме релятивизм/универсализм, проблематична и не может быть разрушена простыми требованиями ее приоритизации.

5^1 Я пишу о «феминизмах» и современной науке в целом в первой главе моей диссертации, где я также предлагаю феминистский описательный анализ как альтернативу. Более подробно см.: Annick T. R. Wibben, “Security Narratives in International Relations and the Events of September 11, 2001: A feminist study” (Ph. D.: University of Wales, 2002).

5^2 Мой перевод: “Der Kurzchlufiliegt in der meutphysisch-historistischen Erwartung, gLiubhafie Krittk konne nur aus einer uberzeillichen Instanz oder Norm her stamen. Das Gegenteil trifft zu. Die Menschen sind von laus aus kritisch. Well sie der Zeit untersiehen undgegen das Unheil nur im Namen ihrer Interessen und Aspirationen, die man sichja nur ab zeitlich denken капп, angehen konnen’Jean Grondin, Einjultrung in Die Philosophische Hermeneutik” (Darmstadt: Wissenschaftliche Buchgesellschaft, 1991), 15–16.

5^3 Maria C. Lugones and Elizabeth V. Spelman. “Have We Got a Theory for You! Feminist theory, cultural imperialism and the demand for the woman’s voice’,” Women’s Studies International Forum 6, no. 6 (1983): 579.

5^4 Ibid.

5^5 Weber, “Good Girls, Little Girls, and Bad Girls — Male paranoia in Keohane, Robert critique of feminist international relations”. 338.

5^6 Ibid.

5^7 Более подробно см.: Ibid.

5^8 Следует отметить, что в своем более позднем вкладе в дискуссию, в виде ответа на работу Тикнер 1997 г., Кеохейн в основном перефразирует более ранние аргументы. Он продолжает настаивать, что «основной метод общественной науки остается прежним: сделать предположение о причинно-следственных связях; сформулировать предположение в виде гипотезы согласно доказанной теории (и, возможно, вывести ее из этой теории, по крайней мере отчасти); указать наблюдаемые последствия гипотезы; проверить, проявляются ли эти последствия в реальном мире, и в целом добиться того, чтобы твои процедуры были публично известны и воспроизводимы». Keohane, “Beyond Dichotomy: Conversations between international relations and feminist theory”, 196.

5^9 Tickner, “You Just Don’t Understand: Troubled engagements between feminists and IR theorists,” 619.

60 Тикнер также отмечает, что постпозитивист находит больший отклик у многих феминистов благодаря их приверженности эпистемологическому плюрализму и некоторым онтологическим особенностям: Ibid.

6^1 Keohane, “International Relations Theory: Contributions of a feminist standpoint,” 47, цитируя Алькоффа (Alcoff).

6^2 Harding, The Science Question in Feminism, 242.

6^3 Marysia Zalewski, “What’s the Feminist Perspective on Bosnia?” International Affairs 71. no. 2 (1995).

6^4 Weber, “Good Girls, Little Girls, and Bad Girls — Male paranoia in Keohane, Robert critique of feminist international relations,” 339.

6^5 Обратите внимание на использование «подхода» вместо какого-то другого термина, подобно Дер Дериану, который использует «слово “подход”: не “анализ”, а “система”, “методология” или “модель”, а “подход”, признавая невозможность чистой связности мысли и предмета, но все же втягиваясь в событие». James Der Derian, Antidiplomacy: Spies, Terror, Speed, and War (Cambridge, MA: Blackwell, 1992), 173.

6^6 Обратите внимание, что это не значит, что сама Энлоу относит свою работу к этой тенденции.

6^7 Cynthia H. Enloe, Bananas, Beaches, & Bases: Making feminist sense of international politics, 1st U.S. ed. (Berkeley: University of California, 1990).

6^8 Ibid., 197–198.

6^9 См.: Rebecca Grant, “The Sources of Gender Bias in International Relations Theory,” in Gender and International Relations, ed. Rebecca Grant and Kathleen Newland (Bloomington: Indiana University Press, 1991). Обзор кн. Eric Blanchard, “Gender, International Relations, and the Development of Feminist Security Theory,” Signs: Journal of women in culture and society 28, no. 4 (2003): 1293.

70 Я исследовала обращения к опыту и их пользу в качестве основы знаний в своей более ранней работе: Annick T. R. Wibben, Narrating Experience: Raymond Aron and feminist scholars revis(it)ed — a subversive conversation, vol. 7/1998, Department of Political Science and International Relations Research Reports (Tampere: University of Tampere, 1998).

7^1 Judith Lorber, Paradoxes of Gender (New Haven: Yale University Press. 1994), 1.

7^2 Jean Bethke Elshtain. Women and War (New York: Basic Books, 1987), XI.

7^3 Ibid.

7^4 Джудит Батлер (Judith Butler) ставит под сомнение необходимость единства (например, женщин) для политического действия и утверждает, что «некоторые формы признанной раздробленности могли бы способствовать коалиционным действиям именно потому, что единой трактовки категории “женщина” не предполагается и не нужно». Judith Butler, Gender Trouble: Feminism and the subversion of Identity (New York: Routledge, 1990), 15.

7^5 Некоторых феминистов беспокоит, что разнообразие женского опыта делает эту задачу недостижимой. Однако представляется, что тут важна задача заставить воспринимать женский опыт серьезно, не важно, соответствует ли он собственному мировоззрению или создает основу для единственной альтернативной истины. Это соответствует предложению Фергюсон (Ferguson) послать генеалогическое «напоминание о том, что единство было навязано, а не обретено [в] попытке обратить внимание на ограниченность стратегий анализа, которым мы, тем не менее, пользуемся в той или иной форме. Принятие напряженности между этими двумя импульсами требует чувства юмора и настойчивости». Kathy E. Ferguson, The Man Question. Visions of subjectivity in feminist theory (Berkeley: University of California Press, 1993), 88.

7^6 Chris Weedon, Feminist Practice and Poststructuralist Theory (Oxford, UK; New York, NY: B. Blackwell, 1987), 5–6.

7^7 V. Spike Peterson, “Security and Sovereign States: What is at stake in taking feminism seriously?” in Gendered States: Feminist (re)visions of international relations theory, ed. V. Spike Peterson (Boulder, CO: Lynne Rienner, 1992c), 38.

7^8 Audre Lorde. Sister Outsider: Essays and speeches (Trumansburg, NY: Crossing Press, 1984), 122. Помимо этого, «опыт женщины может создать иллюзорное единство, потому что это не опыт бытия, а смыслы, придаваемые гендеру, расе, классу и возрасту в разные исторические моменты, вот что имеет стратегическое значение». Chandra Talpade Mohanty, “Feminist Encounters: Locating the politics of experience,” in Destabilizing Theory: Contemporary feminist debates, ed. Michele Barrett and Anne Phillips (Stanford, CA: Stanford University Press, 1992), 86. Gaire Colcbrook, “Introduction,” in Deleuze and Feminist Theory, ed. Claire Colcbrook and Ian Buchanan (Edinburgh: Edinburgh University Press, 2000), 8 [sic].

79 Claire Colebrook, “Introduction,” in Deleuze and Feminist Theory, ed. Claire Colebrook and Ian Buchanan (Edindurgh University Press, 2000), 8 [sic].

80 Elshtain, Women and War, XI.

81 Colcbrook, “Introduction,” 5.

8^2 Nancy Fraser and Linda J. Nicholson, “Social Criticism without Philosophy: An encounter between feminism and postmodernism,” Theory, culture and society 5. no. special issue on postmodernism (1988): 391.

8^3 Christine Sylvester, “Empathetic Cooperation — a feminist method for IR”. Millennium-Journal of International Studies 23, no. 2 (1994a): 321.

8^4 Ibid.: 317.

8^5 Сравнить с кн. Wibben, Narrating Experience: Raymond Aron and feminist scholars revis(it)ed — a subversive conversation, 102–105.

8^6 Elshtain, Women and War, XI.

8^7 Wibben, “Security Narratives”.

8^8 Cheryl Mattingly, Mary Lawlor, and Lanka Jacobs-Huey, “Narrating September 11: Race, gender, and the play of cultural identities,” American Anthropologist 104, no. 3 (2002): 750.

8^9 Ibid.

90 Jane Flax, “Postmodernism and Gender Relations in Feminist Theory,” Signs: Journal of women in culture and society 12, no. 4 (1987): 643.

91 «Мобильные субъективности» — термин, введенный Фергюсон. Она пишет: «Мобильные субъективности временны, перемещаясь вдоль и поперек осей власти (которые сами тоже в движении), не связываясь с ними полностью. Они относительны, образуются за счет смещения и в то же время переживают связки и пересечения, никогда полностью их не фиксирующие. Они двусмысленны: беспорядочны и множественны, неустойчивы, но сохраняемы. Они ироничны, внимательны к множественности вещей. Они уважают локальное, стремятся к особенному, но без уничтожения космополитического. Они создают политические трудности своим отказом придерживаться неизменно одного стабильного притязания на идентичность, и в то же время они политически выгоды, потому что в меньшей степени вынуждены охранять свои границы, более способны уважительно вести переговоры с задиристыми прочими». Ferguson, The Man Question: Visions of subjectivity in feminist theory, 154.

9^2 Gloria Anzaldiia, Borderlands / La Fronterra: The new mestiza, 2nd ed. (San Francisco: Aunt Lute Books, 1999), 59–60.

9^3 Ibid., 61.

Раздел 3

прогнозирование в международных отношениях

Открывая раздел

И. Н. Тимофеев

Мировой порядок или мировая анархия?
Взгляд на современную систему международных отношений

Постановка проблемы

Текущее обострение международных отношений вновь поставило целый ряд вопросов о современном мировом порядке. Какова иерархия центров силы на мировой арене? Что собой представляет структура и система современного мироустройства? Что является «валютой» международного влияния и какие ресурсы определяют место отдельных стран в мировой иерархии? Как именно распределяются эти ресурсы — каков баланс «жесткой», «мягкой» и экономической силы между ключевыми игроками? Какие возможности дает сложившийся или складывающийся мировой порядок отдельным державам? И, наконец, почему отдельные государства ведут себя на международной арене тем или иным образом — выбирают военные или мирные действия, формируют коалиции или разрушают их, борются за статус-кво или стремятся к его нарушению?

Понимание системы и структуры современных международных отношений и, что более важно, характера их изменений — мощный объяснительный инструмент в руках ученого-международника. Он позволяет понять и объяснить, почему отдельные государства ведут себя тем или иным образом, какие условия и рамки определяют их стратегический выбор, каков спектр возможных сценариев в существующих рамках мирового порядка.

Серьезный политический кризис в отношениях России и Запада, целый ряд проблем в других регионах мира (начиная с «арабской весны» и заканчивая набравшей обороты гонки вооружений в АТР) сигнализируют о возможной встряске мирового порядка. В складывающихся условиях важно понимать его параметры, состояние и возможности отдельных игроков, характер и направления его динамики.

Цель данной работы — наметить методологию и программу исследования современного мирового порядка. Такая программа обозначена как на теоретическом, так и на эмпирическом уровне. Также будет показана возможность исследовать мировой порядок как на уровне статики, так и на уровне динамики. Последнее особенно важно, учитывая скорость и характер изменений международной обстановки.

Конечная цель подобной программы носит прикладной характер. Необходимо научиться более или менее точно предсказывать кризисные ситуации в международных отношениях. Это позволит заранее готовить пути их разрешения или, по меньшей мере, снижать их негативный эффект.

Очевидно, что достижение этой цели во многом сходно с прогнозированием биржевой динамики — и в том, и в другом случае мы имеем дело с ярко выраженными нелинейными процессами, обострение которых часто носит резкий, взрывной, неожиданный характер. Сложность прогнозирования этих процессов, с одной стороны, определяется их многофакторностью. В каждом конкретном случае набор факторов или их сочетание может быть уникальным, что затрудняет использование опыта одних ситуаций для анализа других. Сложным системам свойственно «забывать» опыт прошлого, что обесценивает существующие факторные модели, заставляет пересматривать их.

Однако это лишь часть проблемы, причем, на мой взгляд, — не самая существенная. Ученые-международники, как правило, имеют достаточно глубокое представление о факторах, которые потенциально могут привести к встряске мирового порядка или его отдельных элементов. Тем не менее обострение ситуации нередко является для них сюрпризом. Равно как и для заинтересованных структур и ведомств. Проблема в том, что понимание противоречий и знание конфликтогенных факторов самих по себе, далеко не всегда помогает ответить на вопрос, почему они приводят к обострению ситуации в определенный момент времени? Кризисная ситуация часто носит характер катастрофы: плавное изменение управляющих параметров в некоторой критической точке резко ускоряется и приводит к внезапному, лавинообразному изменению обстановки. Знание о наличии этих параметров необходимо, но оно не дает представления о том, когда именно эти параметры приведут к обострению. У этой проблемы есть и другая сторона, показывающая соотношение «больших факторов» и случайностей-флуктуаций — почему в одних случаях ситуация обостряется в результате действия случайностей или их последовательности, а в других — остается нечувствительной к ним? Данный вопрос можно поставить и в связи с соотношением ролей акторов и структур: почему в одних случаях действия акторов имеют существенный резонанс, а в других — как бы абсорбируются структурой?

Центральная гипотеза предлагаемой исследовательской программы состоит в том, что риск обострения сложившихся противоречий определяется характером динамики мирового порядка. В разных динамических режимах один и тот же набор факторов может дать принципиально разные результаты. Риск кризисной ситуации существенно возрастает в том случае, если динамика приобретает хаотичный характер или изменяется с высокой степенью интенсивности. Одним из ключевых признаков подобной динамики является обострение дефицита ресурсов, рост давления ресурсных ограничений. Хаотизация динамики приводит к росту неопределенности, порождает состояние неустойчивости системы. Политическим следствием высокой неопределенности и неустойчивости является обострение дилеммы безопасности в отношениях между ведущими центрами силы. В итоге ситуация становится уязвимой перед воздействием даже самых незначительных факторов и флуктуаций, способных спровоцировать ее резкую и необратимую эскалацию.

В предлагаемой работе представлен возможный алгоритм проверки данной гипотезы и обозначены ключевые составляющие исследовательской программы. Прежде всего, будут обозначены теоретические рамки исследования современного мирового порядка с акцентом на нормативные теории, с одной стороны, и системно-структурные теории — с другой. Эта часть принципиально необходима, так как современные дискуссии о мировом порядке во многом игнорируют нормативную политическую теорию. Между тем без подобной теории вряд ли возможна расшифровка (а) уже имеющихся представлений о мировом порядке и (б) предложение новых политических альтернатив.

Далее, будет представлен подход к исследованию мирового порядка в статике, с акцентом на его управляющих параметрах. Наконец, будет обозначена методология исследования динамики мирового порядка и даны пояснения выдвинутой гипотезы на уровне конкретных математических моделей.

Мировой порядок или мировая анархия?
Ответы политической теории

Обсуждение вопроса о мировом порядке целесообразно начать с отсылки к одному из базовых допущений теории международных отношений (МО): международные отношения по своей сути являются анархичными. Иными словами, природа международных отношений изначально предполагает отсутствие порядка как такового. Порядок в международных отношениях — вещь противоестественная, а его наличие в текущей конфигурации — явление временное.

Над любым мировым или международным порядком постоянно довлеет угроза анархии — естественное состояние «войны всех против всех», где единственным способом выживания является сила в широком смысле этого слова. Государство способно защититься от посягательств другого государства, только противопоставив его силе адекватный ответ, сделав посягательство на свой суверенитет слишком дорогим и невыгодным для агрессора. При этом на определенном этапе оно само может превратиться в агрессора, используя свой силовой потенциал в агрессивных намерениях.

Представления об анархичной природе международных отношений уходят корнями в политическую теорию государства и конкретно — теорию общественного договора. Государство — инструмент укрощения анархии. Это средство установления порядка, где война всех против всех пресекается правом и монополией государства на насилие. Именно такая монополия делает право действенным в границах определенной территории.

Однако решение проблемы анархии на уровне государства неизбежно порождает анархию в отношениях между государствами. Основная проблема — отсутствие «глобального» суверена, который мог бы регулировать отношения между государствами, принуждать их к миру и обеспечивать порядок в отношениях между ними. Отсутствие монополии на насилие в глобальном плане во многом обесценивает международное право и попытки упорядочить международные отношения.

Анархия, в свою очередь, порождает состояние неопределенности — государство А не имеет полной информации о потенциалах и намерениях государства Б. Следовательно, оно никогда не должно сбрасывать со счетов вариант враждебных действий в свой адрес и должно быть готово к «худшему сценарию».

Подобная логика была выстроена еще в XVII в. в работах Томаса Гоббса^1 и является одной из базовых составляющих современной теории международных отношений. Теории МО отличаются друг от друга предлагаемыми способами решения проблемы, но все они сходятся в том, что анархия и дилемма безопасности — объективная предпосылка международных отношений. Поиск решения проблемы анархии стал мощным стимулом развития теории МО. Естественно, категория порядка стала здесь одной из ключевых.

На полях отметим, что вопрос о мировом или международном порядке долгое время находился и до сих пор находится в поле нормативной политической теории. Этот аспект, как правило, упускается из вида в современных дискуссиях о мировом порядке. Мы рассуждаем об иерархии, балансе сил, кризисах, войнах, санкциях и международном праве, не вдаваясь в концептуальные основы этих понятий. Между тем в рамках нормативной политической теории давно сформулированы данные понятия в качестве инструментов легитимации представлений о должном порядке и устройстве международных отношений.

Порядок против анархии: либеральный подход

Один из наиболее влиятельных нормативных подходов к решению проблемы анархии предложен представителями либеральной мысли. Основополагающий постулат либерализма — представление о человеческом разуме и рациональности как мощной преобразующей силе. Если человеческому разуму под силу организовать правовое государство, то он вполне может рационально организовать международные отношения. Иными словами, подчинить анархию порядку. Как это сделать? Перенести принципы рациональной организации государства на уровень международных отношений.

Во-первых, путь к порядку на международной арене лежит через рациональное устройство самих участников международных отношений, т.е. государств. Под таким устройством подразумевается правовое государство, институты которого позволяют гражданам участвовать в политике и влиять на нее. То есть речь идет о демократии. Логика связи демократии и международных отношений проста. Граждане, как считают либералы, не заинтересованы в войне. Зачастую войны развязываются правителями против их воли. Если же правительство подотчетно гражданам, то оно будет гораздо в большей степени ограничено в принятии решений о войне, нежели правительство автократического государства. Государство должно иметь достаточно ресурсов, чтобы отстоять свой суверенитет, защититься от «государств-хищников». Но в демократическом государстве правительство будет ограничено волей граждан, в случае если оно попытается развязать войну из иных соображений. Внутренняя трансформация государств, их превращение в демократии — первый способ достижения порядка на международной арене.

Во-вторых, следует создать максимально благоприятные условия для международной торговли и экономической взаимозависимости. Активно торгующие друг с другом государства вряд ли будут заинтересованы в войне (т.е. в нарушении порядка). Ведь разрушение торговли приведет к убыткам. Кроме того, внутри государств сложится влиятельное коммерческое лобби, которое будет ограничивать политические амбиции своих правительств.

В-третьих, порядок в международных отношениях требует создания общих для всех государств правовых норм и международных институтов. Одна из основополагающих норм и институциональных процедур — санкции и система наказания «государств-хищников», нарушающих мировой порядок. Необходимость институтов, позволяющих государствам объединяться против агрессора и тем самым лишать любое государство стимула к агрессии, была концептуализирована еще в ХVII в.2

Итак, либеральная схема обеспечения порядка в международных отношениях подразумевает так называемый «треугольник мира»: демократия, торговля, международные институты^3. Она исключает устойчивый мировой порядок, основанный на силе, — такая конструкция будет неустойчивой, так как не будет решена проблема анархии. Сильный рано или поздно ослабнет, и временный мир вновь сменится войной всех против всех. Сила нужна для обеспечения международного права. Только в этом случае она будет конструктивной и перестанет порождать анархию.

Либеральная политическая теория, чрезвычайно влиятельная по сей день, подверглась мощной перекрестной критике со стороны двух других базовых политических теорий — марксизма и консерватизма.

Марксистский ответ: отчуждение, неравенство, империализм

Так же как и либералы, марксисты исходят из решающей роли человеческого разума в преобразовании мира. Война и анархия — проявление дефектов социального устройства. Его разумное исправление — залог решения проблемы. Но если для либералов основным инструментом является коррекция политического режима (демократии не воюют), то для марксистов само наличие государства является условием нарушения порядка. В идеале — исчезновение государства должно решить и проблему анархии в международных отношениях, равно как и проблему естественного состояния внутри государства. Ведь корень естественного состояния — собственность. Исчезновение собственности и неравенства автоматически приводит и к решению вопроса о естественном состоянии.

На деле сам Маркс и его многочисленные последователи не спешили сбрасывать государство со счетов. Государство, будучи надстройкой, может оказывать серьезное влияние на базис социально-экономических отношений, выступать самостоятельной силой со своими собственными интересами^4. Неомарксисты (прежде всего, Антонио Грамши и Никос Пулансас)5 существенно развили этот тезис, ставя либеральную аргументацию под большой вопрос.

Демократии не воюют, потому что граждане ограничивают правительство? Ничего подобного, сказали бы неомарксисты. Рано или поздно даже демократические институты бюрократизируются. «Железный закон олигархии» Михельса приводит к тому, что изначально открытая система становится все более закрытой и олигархической, хотя и сохраняет на уровне процедур инструменты ротации. Иными словами, такое правительство рано или поздно добивается автономии от граждан, обретает собственные интересы. И что более важно — имеет доступ к инструментам влияния на самих граждан. Среди таких инструментов — система образования и СМИ, которые позволяют формировать в общественном мнении нужный образ врага и влиять на поддержку тех или иных решений. Национализм становится мощным инструментом мобилизации для решения внешнеполитических задач даже у вполне демократического правительства.

Залогом международного порядка является торговля? И здесь нет, ответят неомарксисты. Мировая экономика и международная торговля — это арена конкуренции. По мере своего укрупнения бизнес будет пытаться использовать политические ресурсы своего государства для того, чтобы выиграть конкуренцию. Интересы государства и бизнеса сращиваются, а политические инструменты (включая насилие и войну) используются для завоевания ресурсной базы или новых рынков. Этот гибридный механизм работает для подавления более слабых, равно как и во внутренней политике государство может выступать мощным инструментом подавления и угнетения. Международная торговля, таким образом, делает международные отношения еще более анархичными, так как речь идет о переделе мира в условиях империализма, т.е. сращивания капитализма и имперских амбиций государств^6. Глобализация и международное разделение труда смягчают проблему, но не решают ее в корне.

Тезис о том, что коммерческое лобби сможет ограничивать правительство в его внешней политике, также спорен. Бюрократия рано или поздно превращается в самостоятельную силу. Полагать, что она является игрушкой в руках собственников, — ошибочно. Оно может навязывать им свои правила игры, мешать их консолидации, поддерживать одних в ущерб другим — в общем, успешно сопротивляться консолидированному влиянию бизнеса.

Международные нормы и институты могут обеспечить порядок в международных отношениях? Теоретически — да. Но практически два вышеназванных факта — изъяны устройства государства и его роль в международной торговле — делают такие институты весьма условными. Более сильные игроки будут выстраивать международные нормы и организации в своих интересах либо манипулировать ими в процессе их работы. В таком виде институты вряд ли решат проблему равенства, т.е. в итоге будет порядок сильного. Но такой порядок не решает проблему анархии, так как рано или поздно появятся новые претенденты на господство.

Важно понимать, что разница между либеральным и марксистским представлением о мировом порядке состоит в понимании справедливости. Обе теории сходятся в том, что мировой порядок можно выстроить путем социальной инженерии — создания особого типа справедливого общества и институтов. Однако для либералов справедливость связывается с демократическим устройством государства, рациональной организацией капиталистической экономики и переносом принципов правового государства на уровень международных отношений. Мировой порядок без анархии — результат общественного договора государств, аналогичный общественному договору внутри правового государства. Для марксистов либеральные рецепты не являются гарантией справедливости. Ее достижение требует рациональных, но гораздо более глубоких изменений природы государства, экономики и общества. Среди них — решение проблемы отчуждения продуктов труда наемных работников собственниками и отчуждения власти граждан государством. По сути, речь идет о ликвидации базовых издержек капитализма (в виде эксплуатации) и бюрократического государства (в виде угнетения). Без них честный общественный договор, заключенный за «вуалью неведения», невозможен.

Консервативный ответ: мощь, сдерживание и здравый смысл

Консервативная политическая теория дала принципиально иной взгляд как на природу анархии, так и на возможные пути ее укрощения. А значит, принципиально другой является и консервативная концепция порядка в международных отношениях. В современной теории международных отношений консервативная мысль представлена преимущественно реализмом и его производными.

Прежде всего, реалистами подвергается сомнению вера в безграничные возможности человеческого разума. Ограниченность рациональности и социальной инженерии — столь же фундаментальный принцип для консерваторов, сколь фундаментальной и основополагающей является вера в разум и прогресс у либералов и марксистов. Социальный мир (и международные отношения в том числе) слишком сложен для того, чтобы поддаваться «рациональным» экспериментам^7. Вместо разума во главу угла ставится здравый смысл и политическая мудрость, своего рода смесь прагматизма и традиции, открытости новому опыту и самого пристального внимания к истории и «корням». Отсюда и подход к изменениям международного и в целом социального порядка. Изменения должны быть постепенными и осторожными. Попытка всеобъемлющей революции в соответствии с тем или иным рациональным «планом» обречена на провал просто в силу сложности социального мира. К тому же за институтами всегда стоит культура и историческая традиция. И если первые можно изменить в одночасье, то вторые могут функционировать в своей логике столетиями^8. Таким образом для либералов и марксистов мировой порядок субъективен — он поддается проектированию и последующему строительству. Тогда как для консерваторов (реалистов) он объективен — политические лидеры принимают решения в уже сложившихся условиях и могут изменить часть, но не целое. В сухом остатке: в международных отношениях нет места социальным инженерам и идеологиям. Вместо них — государственные деятели (statesmen), руководствующиеся опытом, политической мудростью и здравым смыслом^9.

С позиции консерваторов принципиально ошибочно представление либералов и марксистов о том, что политический режим и внутриполитическое устройство государства влияет на его внешнюю политику. Движущая сила внешней политики — национальный интерес, выражаемый в стремлении максимизировать свою мощь для достижения безопасности и увеличения богатства. Внешнеполитический интерес одинаков как для демократий, так и для автократий. Следовательно, на международной арене они будут вести себя одинаково. Если демократии потребуется добиться реализации конкретных материальных интересов, на международной арене она будет действовать столь же жестко и принципиально, как и автократия. Гражданский контроль здесь не имеет ровно никакого значения.

Экономика и международная торговля тоже вряд ли решат проблему анархии. Каждое государство или коалиция государств стремится получить для себя максимально выгодное положение в международной торговле и распределении ресурсов. И зачастую это игра с нулевой суммой, где кто-то выигрывает, а кто-то проигрывает. Следовательно, экономика — просто одна из сфер конкуренции государств на мировой арене. Экономический потенциал — одна из составляющих силы государства. А собственно военная сила — один из способов добиться выгодного для себя положения в мировой иерархии.

Мировой порядок и его структура вряд ли могут определяться международным правом и институтами. Напротив, мировой порядок и его иерархия определяются силой, а точнее соотношением силовых потенциалов ключевых игроков. Под силой, конечно, понимается не только военная мощь, но также экономический и человеческий потенциалы, сила идей и механизмов их распространения^10.

Может ли подобный мировой порядок решить проблему анархии? Конечно, нет. Анархия в принципе не может быть удалена из международных отношений. Единственное средство укрощения анархии и сохранения мирового порядка — силовое сдерживание потенциальных претендентов на господство^11. Но подобное сдерживание не будет бесконечным, и рано или поздно мировой порядок подвергнется встряске. Ее результатом станет появление новых центров силы со своими правилами игры.

Иными словами — анархия и порождаемая ею неопределенность являются структурной особенностью международных отношений. Важным следствием этого допущения является то, что значимым мотивом поведения государства на международной арене является страх. Да, государства преследуют на международной арене свои интересы. Но не менее важной мотивацией их поведения является страх агрессии или враждебных действий со стороны других. Подобный страх порождается неопределенностью — отсутствием полной картины о намерениях и потенциалах контрагентов. В этих условиях конфликт происходит даже тогда, когда стороны объективно не заинтересованы в нем. Ведь, не зная до конца о намерениях другой стороны, разумной стратегией становится попытка превентивных действий — «убей или погибни». Так называемый «гоббсовский страх» вполне может заставить государства действовать напористо и агрессивно даже тогда, когда сотрудничество или нейтралитет более выгодны^12.

Мировой порядок: системно-структурная перспектива

Нормативные теории стимулировали появление целого ряда производных, которые подходили к международным отношениям либо с точки зрения агента, либо с точки зрения структуры. В первом случае во главу угла ставится изучение специфики принятия решений конкретного государства в тех или иных условиях. Во втором внимание концентрируется на системе международных отношений, образуемых государствами и иными акторами, а также на структурных особенностях такой системы. Предполагается, что особенности системы задают рамки поведения государств на международной арене, т.е. через особенности системы международных отношений можно объяснить поведение отдельного государства. Очевидно, что понятие мирового порядка удобнее концептуализировать с точки зрения системно-структурных теорий. Примечательно, что у каждой из упомянутых выше нормативных теорий оказался свой системно-структурный вариант уже на уровне эмпирической политологии. Эти варианты отрабатывались приблизительно с последней четверти ХХ в. и сохраняют свое влияние вплоть до настоящего времени.

Либеральное крыло теории МО сделало акцент на выдающейся роли экономической взаимозависимости в снижении анархичности международной среды. Глобализация, отмирание торговых барьеров в отношениях между развитыми странами, разделение труда между ними породили принципиально новые структурные особенности международных отношений. Новая структура перевела экономическую конкуренцию в иную плоскость, оторвав ее от инструментария силовой политики (опять же, применительно к развитым странам). Тем самым, существенно снизилась конфликтность, которая была выведена на периферию международных отношений. Государства стали образовывать сетевые структуры, которые пришли на смену иерархичным имперским или квазиимперским моделям. Случайно или нет, но большая часть государств, образующих данные структуры, оказались либо «старыми демократиями», либо осуществили успешный переход к демократии. Появилось большое число международных организаций. Членство в них дает беспрецедентные возможности коммуникации, а значит — снижает «гоббсовский страх» и неопределенность в отношениях между государствами^13. Само явление силы диверсифицировалось — именно либералам принадлежит авторство концепта «мягкой силы». Исторический момент конца ХХ и начала ХХI в., казалось бы, давал серьезные аргументы в пользу либеральных постулатов «треугольника мира»: конец истории в версии Фрэнсиса Фукуямы, торжество свободы и прогресса, однополярный и при этом демократичный мир.

Но что делать с конфликтной и проблемной периферией? Происходящие там процессы до конца не вписываются в логику либеральной мысли. Силовые действия развитых стран на периферии давно стали нормой, а ее конфликтный потенциал, по всей видимости, становится все более серьезным. Между тем периферия является частью мирового порядка, а ее проблемы вполне могут нарушить его стабильность.

Эта лакуна оригинально заполняется неомарксистскими системно-структурными теориями. Наиболее заметное место в их числе — мирсистемный подход Иммануила Валлерстайна. В западной политической мысли он во многом оказался маргинальным, однако в России был воспринят вполне серьезно. Мировой порядок концептуализируется Валлерстайном в терминах капиталистической мирсистемы. Под ней понимается система, образуемая местом государств во всемирном разделении труда^14. Структурно она состоит из сердцевины, полупериферии и периферии. Капитал и производства с высокой добавленной стоимостью концентрируются в сердцевине, тогда как периферия представляет собой ресурсную и сырьевую базу.

Здесь, опять же, важна роль государства. В сердцевине интересы государства и капитала совпадают. Тогда как на периферии сильное государство вредит интересам бизнеса. Любые попытки протекционизма или регулирования в национальных интересах вредят как потребителям в сердцевине, так и производителям самого периферийного государства^15. Поэтому слабая государственность — ключевая проблема периферийных государств. В ней заинтересованы как сильные игроки в сердцевине, так и собственные (зачастую компрадорские) элиты периферийного государства. По большому счету, здесь работает механизм отчуждения от периферии к сердцевине, описанный Марксом применительно к капиталистической экономике. Именно поэтому либеральные рецепты, действенные в странах сердцевины, не работают в странах периферии или вообще отбрасывают их назад.

Во всей этой конструкции примечательна роль полупериферии. Государства полупериферии сочетают в себе два качества. Их экономика в той или иной степени периферийна. Однако государство достаточно крепко для того, чтобы осуществлять «модернизацию сверху», а также использовать свою политическую мощь в торге с сердцевиной и ставить своей целью войти в нее^16. Для мирового порядка эта категория крайне важна потому, что ее представляют крупные развивающиеся государства, чья политическая роль в международных делах просто не может игнорироваться. Страны БРИКС — наиболее яркие представители современной полупериферии.

Сердцевина, периферия и полупериферия находятся в состоянии динамического равновесия. Как только это равновесие нарушается, мировой порядок переживает кризис. Валлерстайн определяет его как такое состояние мирсистемы, в котором кумулятивный набор противоречий делает невозможным ее пребывание в прежнем виде и требует перехода в иное качество^17. Тот факт, что сердцевина сегодня все чаще использует военную силу для решения проблем на периферии, по мнению Валлерстайна, является одним из признаков такого кризиса.

Наконец, следует отметить еще одну влиятельную теорию. А именно — неореализм Кеннета Уолтца, в котором нормативные принципы консерватизма и реализма были поставлены на системно-структурную основу. Именно Уолтц адаптировал политико-философское ядро реализма к требованиям современной эмпирической политологии. В итоге получилась качественно новая теория, которая оперировала реалистскими категориями, но приобрела новый объяснительный аппарат, используя понятия системного анализа. В Советском Союзе, а потом и в России этот подход также получил серьезное развитие. Со своей спецификой он развивался школами Марка Хрусталева, Евгения Примакова, Алексея Богатурова и других отечественных международников.

Используя категории системного анализа, Уолтц раскрывает ключевой тезис реализма о незначимости связи между внешней и внутренней политикой. Внешнюю политику следует изучать исходя из влияния системы международных отношений на государство. Изменение системы меняет условия и рамки внешней политики, а следовательно, меняет и внешнюю политику отдельных государств. Расшифровка внешней политики государства должна вестись через понимание структурных особенностей мирового порядка^18. Здесь Уолтц продолжает последовательную консервативную критику либерализма и его стремление объяснить внешнюю политику через внутреннее устройство государства.

Следующий важный шаг — понимание системы международных отношений как политической системы. Уолтц намеренно дистанцируется от марксистов, критикуя их за объяснение международной политики неполитическими факторами (экономикой и разделением труда). Что же делает мировой порядок именно политической системой? Конечно, сила и влияние как основные критерии, задающие его иерархию. Причем сила имеет вполне конкретное определение — это способность государства обеспечить свою безопасность и реализовать свои интересы. Понятно, что в такой интерпретации речь идет преимущественно о военной силе. Но за ней кроются и экономические параметры — эффективный военный организм требует развитой экономики. Иными словами, различные параметры силы, как правило, взаимосвязаны: крупные государства обладают значительной военной мощью, сильны экономически, могут позволить себе проецировать силу различными невоенными способами^19.

Наконец, важно и то, что реально сильных государств в системе немного. Она состоит из множества слабых и всего лишь нескольких сильных. Сильные игроки образуют полюса международной системы, делая ее либо однополярной, либо биполярной, либо многополярной. Чем больше полюсов в системе, тем она менее стабильна, тем выше уровень неопределенности в отношениях между полюсами, тем в большей степени она будет анархичной и тем с большей вероятностью мировой порядок будет претерпевать изменения^20.

Это важный тезис, который предупреждает о рисках многополярности. В российском политическом дискурсе принято воспринимать многополярность как благо. Действительно, такая система дает больший дипломатический маневр и, теоретически, является более демократичной. Оборотная сторона — риск обострения противоречий между полюсами и более сложный процесс поиска компромиссов.

Подчеркнем, полюса определяются именно в терминах военной мощи, а также технологической и экономической оснований, которые ее обеспечивают. Возникает вопрос — неужели Уолтц не видел растущей взаимозависимости между современными государствами? Как можно было оперировать старомодными терминами вроде баланса сил в то время, когда на повестку дня выходят концепции глобализации, международную общественность будоражат глобальные проблемы, а в фокусе внимания оказываются негосударственные игроки — крупные ТНК, экологические организации и т.п. Казалось бы, глобализующийся и все более взаимозависимый мир должен был сделать неореализм маргинальной теорией. Уолтц довольно последовательно упреждает эту критику.

Действительно, мир стоит как минимум перед четырьмя глобальными проблемами — перенаселения, бедности, загрязнения окружающей среды, распространения ОМУ. Несомненно, проявление этих проблем в одних странах затрагивает другие^21. Однако это вовсе не порождает желание государств помогать друг другу. Взаимозависимость следует понимать в терминах общей уязвимости, а не готовности сообща решать проблемы.

Понятие взаимозависимости Уолтц трактует в противовес либерализму и марксизму, которые интерпретируют его скорее в экономическом ключе, хотя и с разными акцентами (либералы — на преимуществах торговли, марксисты — на издержках неравенства). Уолтц соглашается с тем, что для взаимозависимости ключевой проблемой является именно неравенство. Но его следует понимать в политических, а не экономических категориях, т.е. в терминах мощи. Взаимозависимыми могут быть те государства, которые относительно равны друг другу. Если же они не равны, то взаимозависимость оборачивается зависимостью одних от других. Именно поэтому взаимозависимость снижается по мере того, как количество держав в системе сокращается — большая часть государств становятся зависимыми от малого числа центров силы. Таким образом, Уолтц разводит понятия взаимозависимости и зависимости и рассматривает их в терминах безопасности (стратегической взаимозависимости), а не торговли. Понятие взаимозависимости лучше заменить понятиями относительной зависимости или независимости^22. В сухом остатке неореализм весьма убедительно опрокидывает либеральный тезис о взаимозависимости, возвращая на повестку дня вопрос об анархии и ставя «конец истории» в версии Фукуямы под большой вопрос.

Мы обозначили некоторые теоретические подходы, которые можно использовать для изучения современного мирового порядка. Понятно, что данными теориями и авторами не исчерпывается набор имеющихся подходов. Однако были выбраны теории, которые (а) имеют тесную привязку к базовым нормативным политическим теориям (либерализм, марксизм, консерватизм), (б) оперируют системно-структурными категориями и (в) могут быть проверены эмпирически. Именно поэтому не был упомянут, например, конструктивизм — он дистанцируется как от нормативной теории, так и от системно-структурного видения. Его эмпирическая верификация возможна на уровне агента, а не структуры. Это делает его пригодным для изучения представлений о мировом порядке отдельных агентов (например, политических лидеров государств), но вряд ли позволяет изучать мировой порядок как таковой. Это отдельная исследовательская программа.

Также намеренно не была упомянута широкая гамма цивилизационных теорий, в которых разработки Самуэля Хантингтона заняли в свое время заметную роль. Причина проста. Цивилизационная идентичность — предмет манипуляций и конструирования, которое осуществляет все то же государство. Либо это силы, которые хотят разрушить конкретное государство и создать на его месте новое. Этот простой тезис делает цивилизационную теорию для международных отношений отчасти лишней сущностью. Вполне достаточным оказывается модернистский аппарат политической теории. Понятно, что развитие цивилизационной теории разворачивалось на фоне более глубокой дискуссии о кризисе проекта современности в целом и государства модерна в частности. Победа инстинктов, «почвы» и «крови» над рациональной машиной современного массового государства и экономики действительно выводила бы цивилизационную теорию на первый план. Подобную угрозу «постмодерна» обозначили задолго до Хантингтона такие авторы, как Данилевский, Шпенглер, Тойнби, Вернадский и др. Но тот факт, что современное государство и капитализм пока продолжают удерживать свои рубежи, переваривая цивилизационные и прочие идентичности, делает использование цивилизационной теории для объяснения мирового порядка преждевременным. Конечно, это не означает, что международники и страновики должны отказаться от изучения цивилизационного фактора. Происходящие сейчас процессы, например в Ираке, говорят об обратном. Но важно не переоценивать его самостоятельную роль как системообразующего фактора мирового порядка.

В следующем разделе рассмотрим современный мировой порядок сквозь призму конкретных количественных данных — международной статистики, отражающей положение государств в современном мире. Используя эти данные, сделаем попытку понять, что собой представляет структура современного мира, какие параметры определяют эту структуру и какое значение приобретают упомянутые теоретические разработки в свете конкретных количественных данных.

Мировой порядок в статике: структура, система и управляющие параметры

Что же собой представляет современный мировой порядок? По каким критериям государства организуются в иерархию — каковы управляющие параметры мирового порядка? Что определяет положение государств в этой иерархии?

Для ответа на эти вопросы может быть использована методология масштабного исследовательского проекта «Политический атлас современности» (далее — «Атлас»)23. Посмотрим на то, что собой представляет современный мир с точки зрения данной методологии, а также наметим дальнейшие шаги ее использования. Здесь важно отметить, что «Атлас» выполнен на материалах статистики 2006–2007 гг., т.е. это моментальный фотоснимок мирового порядка времен мюнхенской речи Владимира Путина. Тектонические движения вроде «арабской весны» еще не начались. Тем более интересно оперировать этими данными, потому как текущая картина является гораздо менее стабильной и устойчивой во времени. 2007 г. для нашего анализа мирового порядка, это то же, чем для историков России являлся 1913 г. — предкризисный год пиковых достижений старой мировой «общественно-экономической формации». Уже в 2008 г. грянет мировой экономический кризис, и мир начнет стремительно меняться. Для нас важно зафиксировать эту предкризисную картину, чтобы, отталкиваясь от нее, переходить уже к изучению текущих трансформаций мирового порядка, зафиксировав его управляющие параметры.

Управляющие параметры мирового порядка

Исходное положение «Атласа» состоит в том, что жизнь современных государств и образуемой ими системы международных отношений определяется набором нескольких управляющих параметров. Иными словами, мировой порядок многомерен, его нельзя сводить к какой-то одной сфере, будь то сила, политический режим или развитие. Понятно, что на практике управляющих параметров множество и весь их комплекс недоступен человеческому познанию. Поэтому необходимо выстроить модели, которые давали бы пусть упрощенную, но функциональную картину мирового порядка, позволяли бы понимать его специфику. В модели «Атласа» таких управляющих параметров было выделено пять.

Во-первых, таким параметром является государственность. Если ключевым элементом мирового порядка все еще является государство, то важно понимать, какие государства являются таковыми в большей, а какие в меньшей степени? Иными словами, как отличаются современные государства с точки зрения суверенитета — способности осуществлять свои функции на определенной территории? В теории международных отношений этому управляющему параметру уделяется незаслуженно мало внимания. Разве что неомарксизм Валлерстайна показывает, насколько важна роль эффективного государства в способности страны занять место в сердцевине мирсистемы. Реалисты традиционно обходили вопрос стороной, а либералы уводили дискуссию в сторону политического режима. Но, как показывает практика, наличие демократических институтов далеко не гарантирует эффективности выполнения принятых ими решений и реальной самостоятельности государства. Обратиться к этому параметру нас побудили также и серьезные прецеденты кризисов современных государств — СССР и Югославии, а впоследствии Грузии и Украины.

Во-вторых, каждое государство характеризуется определенным уровнем развития, выражаемым в терминах качества жизни. В конечном итоге, благосостояние граждан является базовым приоритетом едва ли не любой страны. В политической теории этот вопрос традиционно в большей степени освещался либералами и марксистами. Для первых благосостояние граждан рассматривалось в качестве мотивации заниматься торговлей, вместо войны. Для вторых — как один из индикаторов положения страны в мирсистеме. У реалистов — это второстепенная составляющая мощи государства.

В-третьих, это спектр внешних и внутренних угроз, с которыми вынуждено сталкиваться государство. Их наличие или отсутствие может как ускорить, так и затормозить развитие государства. В структуре мирового порядка могут выделяться страны, кумулятивный набор угроз которых низок или, наоборот, высок. Это делает угрозы важным самостоятельным параметром: две демократии с разным уровнем угроз, очевидно, будут вести себя на международной арене по-разному (можно сравнить Швейцарию и Израиль). Теория МО, как правило, обходит этот вопрос стороной. Разве что конструктивизм дает возможность объяснить политику государства сквозь призму субъективного представления его лидеров об угрозах. Но это ничего не дает нам для понимания мирового порядка и его структуры.

Два последующих управляющих параметра вполне соответствуют теории международных отношений. Итак:

В-четвертых, речь идет о политическом режиме государства, а точнее о его институциональных основах. Несмотря на спорность либерального постулата о том, что демократии не воюют, страны мира можно уверенно разделить на демократии (полиархии) и автократии, а саму категорию политического режима рассматривать как параметр мирового порядка. Это важно также и потому, что переходы к демократии и последующие откаты от нее стали заметной частью международной жизни. Нет нужды говорить о том, какое внимание уделяется политическому режиму либералами и марксистами.

Наконец, в-пятых, речь собственно о мощи или потенциале международного влияния. Это основная категория реализма. По понятным причинам, ее нельзя игнорировать в анализе мирового порядка, хотя вопросом остается то, насколько значима сила в структурировании и иерархизации современных государств. Важно также и то, что силу следует рассматривать как состоящую сразу из нескольких элементов. Это и военная сила, и экономический потенциал, и мягкая сила.

Параметры мирового порядка: операционализация

Возникает вопрос: а как операционализировать эти управляющие параметры? Как перевести их на язык конкретных перменных, т.е. перевести с уровня теоретизирования на уровень анализа? Подход «Атласа» подразумевал операционализацию данных параметров в виде количественных индексов, каждый из которых складывался из определенных количественных параметров. Всего в базе данных проекта чуть более 50 таких параметров для 191 страны мира. Последнее крайне важно потому, что статистический анализ дает возможность дать наглядные, конкретные и проверяемые результаты. Эти параметры подробно описаны в «Атласе», поэтому рассмотрим их предельно кратко.

Индекс государственности образуется такими параметрами, как возраст суверенной государственности страны, ее внутренняя целостность (наличие, интенсивность и территориальный масштаб внутренних конфликтов, этническая фрагментированность), ее экономический и технологический суверенитет (внешний долг, доля внешней помощи в ВНД, соотношение патентов резидентов и нерезидентов, режим привязки национальной валюты), наличие на территории иностранных военных в той или иной форме (например, в виде военных баз).

Индекс качества жизни составляют ВВП на душу населения, охват населения образовательной системой, ожидаемая продолжительность жизни, показатели смертности от различных причин. Данный индекс близок по своей композиции индексу человеческого развития ПРООН и тесно коррелирован с ним.

Индекс внешних и внутренних угроз охватывает наличие или отсутствие у государства гуманитарных угроз (недоедание, снабжение питьевой водой, эпидемии), экономические угрозы (несбалансированный экспорт, хроническое отрицательное сальдо торгового баланса, зависимость от импорта энергоносителей), внутриполитические угрозы (прецеденты государственных переворотов или их попыток, легальный и нелегальный сепаратизм, терроризм), внешнеполитические угрозы (территориальные претензии и неурегулированные споры, угроза внешней агрессии), демографические угрозы (депопуляция, избыточная миграция).

Индекс институциональных основ демократии включает в себя наличие и степень электоральной конкуренции (на выборах законодательной и исполнительной власти), длительность существования конкурентных выборов, включенность и участие граждан в электоральный процесс, влияние парламента на исполнительную власть, прецеденты нарушения конституционного порядка (перевороты и их попытки) и др.

Наконец, индекс потенциала международного влияния состоит из переменных военной мощи (расходы на оборону, численность регулярной армии, наличие ядерного оружия, наличие современной военной авиации, наличие военных контингентов и баз за рубежом), переменных экономической мощи (доля в мировом ВВП и мировом экспорте, членство в Парижском клубе кредиторов), демографической мощи (доля населения от общемировой), вес в ключевых международных организациях (членство и доля голосов в МВФ, наличие места в СБ ООН, доля в финансировании ООН).

Индексы были рассчитаны методом дискриминантного анализа, а полученные значения подвергнуты факторному анализу. Факторный анализ позволил получить некоррелированные («чистые») параметры, на основе которых можно было смоделировать мировой порядок. На выходе получились четыре таких параметра, или главных компоненты. Их содержание заслуживает особого внимания^24.

Структура и система мирового порядка

Первая компонента условно может быть названа компонентой развития. Она образуется оппозицией двух индексов — качества жизни и внешних и внутренних угроз. Расчеты «Атласа» показали, что более половины стран мира (55,4%) и их положение в мировом порядке могут быть описаны в терминах развития, т.е. соотношения качества жизни, с одной стороны, и уровня национальных угроз — с другой (табл. 1).

На практике это означает, что современный мировой порядок образуется двумя большими группами стран. Первую группу образуют страны, добившиеся высокого качества жизни и испытывающие небольшое количество угроз. Вторую же, наоборот, страны с низким качеством жизни, испытывающие значительное число угроз самого разного плана.

Вторая компонента условно может быть названа компонентой политического порядка. Она структурирует около четверти стран мира (26,4%). В ее основе — оппозиция индексов государственности и институциональных основ демократии. То есть положение этих стран в мировом порядке может быть описано соотношением их государственности и характера политического режима. Выделяются страны, в которых государственность развивается в ущерб демократии, и страны, в которых демократия развивается в ущерб государственности.

На практике это означает наличие двух больших групп стран. Первые являются достаточно суверенными, но ценой суверенитета является подавленность демократических институтов. Вторые имеют демократические институты, но их суверенитет сомнителен — они делигируют его более сильным игрокам.

Уже эти две компоненты дают интересную проекцию мирового порядка, которая представлена на рис. 1. Ось Х представляет компонента 1, а ось Y — компонента 2. Слева мы видим страны с высоким или очень уровнем жизни и относительно низким уровнем угроз (в их числе, например, страны ЕС), тогда как справа — страны со средним или низким качеством жизни и высоким уровнем угроз (в их числе немало стран Африки южнее Сахары, ряда стран Южной и Центральной Азии). Сверху — страны, в которых наличие демократических институтов и процедур сочетается с относительно низкой государственностью (в их числе — как государства-карлики, так и некоторые переходные демократии), снизу — страны, в которых демократия принесена в жертву крепкой государственности (заметны страны Ближнего Востока и Северной Африки, Иран, Казахстан и др.).

Рис. 1. Страны мира в пространстве компонент развития
и политического порядка

Интерпретацию этой картины мира в свое время предложили Михаил Ильин и Юрий Полунин. Движение справа налево — т.е. переход из неразвитой периферии в развитую сердцевину возможен двумя путями. Либо это путь сильной государственности без оглядки на качество режима (движение нижним путем), либо делегирование своего суверенитета более сильным и выстраивание демократии (движение верхним путем).

В сухом остатке компонент 1 и 2 дают нам картину мира, которая на уровне теории предлагается нам марксизмом и либерализмом. Однако она гораздо более выпукло выделяет факторы государственности и национальных угроз, делает теоретическую картину более полной и адекватной текущим реалиям.

В этом же ключе можно интерпретировать и третью компоненту, которая образуется оппозицией индекса государственности и индекса качества жизни. Речь идет о странах, которые в своем развитии жертвуют либо качеством жизни в ущерб крепкой государственности, либо наоборот. Таких стран совсем немного — компонента объясняет чуть более 11% стран. В их числе латиноамериканские примеры — Венесуэла, Гватемала, Гондурас, Колумбия, Перу.

Возникает закономерный вопрос. А где в этой картине мирового порядка великие державы? Какое место в нем занимают крупные центры силы? И, собственно, где место России? Наш анализ показал, что оставшаяся четвертая компонента объясняет лишь небольшое число стран (всего 7%). С формальной точки зрения эту компоненту вообще можно было бы проигнорировать. Если бы не одно «но». Те самые 7% состоят из крупных мировых держав, а ключевым индексом данной компоненты является индекс потенциала международного влияния. Иными словами, данная компонента подсвечивает тот узкий круг влиятельных игроков, образующих мировой порядок в его консервативном видении, т.е. с точки зрения силы и мощи.

Посмотрим, что представлял собой предкризисный мировой порядок образца 2007 г., если посмотреть на него как на комбинацию первой и четвертой компонент, т.е. компоненты развития и компоненты мощи. Рис. 2 показывает нам картину мирового порядка, образуемую тремя полюсами. Правая и левая часть нам уже знакомы — слева страны с относительно высоким качеством жизни и низким уровнем угроз, справа — страны с относительно низким качеством жизни и высоким уровнем угроз. Снизу — центры мирового влияния (рис. 2).

Рис. 2. Страны в пространстве компоненты развития и компоненты мощи

Среди них можно выделить несколько интересных кластеров. Первый просматривается в левом нижнем углу. Это центры силы и державы, обладающие высоким уровнем развития — низкими угрозами и высоким качеством жизни. Здесь видим Германию, Японию, Францию, Великобританию. Чуть выше — Италию, Бразилию, Мексику, Канаду. Второй — в правом нижнем углу — это мощные державы с еще не решенными проблемами развития, относительно низким качеством жизни и высоким уровнем угроз. Здесь бросаются в глаза Индия, Пакистан, Индонезия.

Наконец, отдельный кластер образуют США, Россия и Китай. Эти три страны принципиально не похожи на остальные. Для каждой из них потенциал международного влияния является наиболее выпуклой чертой. Конечно, это не снимает для них с повестки дня вопросы развития, государственности или демократии. Просто в сравнении с другими признаками, именно мощь характеризует их наиболее ярко. (Для России это важно по двум причинам. Специфика нашей страны в том, что нам вряд ли удастся снять с себя роль глобального игрока. Несмотря на текущие проблемы, мы слишком велики, чтобы оставаться в стороне. Однако это чревато и проблемами — ценой глобальной ответственности может стать внутреннее развитие, изъяны которого подорвут и наш международный потенциал. Урок СССР должен быть хорошо усвоен российскими элитами.)

Иными словами, мы получили картину мирового порядка, в котором подавляющее большинство стран структурируется с точки зрения проблем развития, состояния режима и государственности, внешних и внутренних угроз. Однако эту картину «венчает» узкий набор принципиально иных стран, для которых мощь является основным мерилом их положения в структуре международных отношений^25.

Начиная с 2007 г. мир уже пережил целый ряд чувствительных катаклизмов экономического и политического характера. Эти катаклизмы неизбежно приведут к изменениям положения государств в структуре мирового порядка. Но его базовая структура, скорее всего, останется неизменной — большинство стран будет структурироваться с точки зрения развития, а подавляющее меньшинство — с точки зрения мощи. Табл. 2 показывает, как отдельные страны мира описывает каждая из четырех главных компонент. Чем больше значение компоненты у страны, тем более ярко она характеризуется данной компонентой. Например, Австралия и Ангола имеют высокие значения в компоненте 1. Это значит, что место и первой, и второй в мировом порядке определяется в терминах развития. В случае Австралии — высокого, в случае Анголы — низкого.

Новый моментальный фотоснимок мирового порядка образца 2014–2015 гг. — обязательная часть реализации программы исследования мирового порядка. Методология «Атласа» вполне пригодна для решения данной задачи. Она же позволит дать результаты, сопоставимые с картиной 2007 г.

Несмотря на важность этой задачи, мы все-таки получим картину мира в статике. Что же представляет собой его динамика и как изучать ее?

Динамика мирового порядка

«Атлас» позволяет выявить структурные особенности и управляющие параметры мирового порядка. Но он не дает нам представлений о его динамике. Между тем существующая конструкция может оказаться устойчивой в одном динамическом режиме и разрушиться в другом. Следовательно, понимание того, в каком режиме динамики мировой порядок или его отдельные элементы находятся в настоящее время, представляет собой серьезный прогностический инструмент.

Для ответа на этот вопрос мы попробуем представить динамику мирового порядка как нелинейный процесс. Под нелинейностью понимаются сложные, труднопредсказуемые и трудноуправляемые процессы. Такое определение вполне достаточно для публицистики и эссеистики, но оно ничего не дает для серьезного анализа. Поэтому мы дадим более строгое определение.

Волки и зайцы: проблема дефицита ресурсов

Нелинейность предполагает непропорциональность результатов и затрачиваемых на них усилий. В одних случаях воздействие может быть очень сильным, но дать слабый результат. В других — даже влияние случайности или, казалось бы, незначимых факторов приводит к лавинообразным и катастрофическим последствиям. В политике и во многих других социальных процессах подобная непропорциональность определяется ограниченностью ресурсов — любой политический процесс разворачивается в условиях ограниченной ресурсной ниши^26. Речь о самом широком наборе ресурсов — от кадров до финансов и технологий.

Иными словами, нелинейный процесс определяется двумя характеристиками: а) интенсивностью процесса или, грубо говоря, соотношением прилагаемых усилий и получаемых результатов; б) состоянием ресурсной ниши — давлением ресурсных ограничений в текущий момент времени. Эти две составляющие тесно взаимосвязаны. Возрастающая интенсивность процесса предполагает ситуацию, когда рост усилий не приводит к росту результатов из-за сокращающихся ресурсов.

Модель «хищник—жертва» — хрестоматийный пример нелинейного процесса^27. Есть волки, и есть зайцы. До тех пор пока зайцев много, волкам не нужно прилагать больших усилий для их отлова. Им также не нужно конкурировать друг с другом за добычу, ведь ее много. Популяция зайцев — это ресурсная ниша для волков, их добыча. Но вот наступает момент, когда волков становится слишком много, а воспроизводство зайцев не поспевает за воспроизводством волков. Теперь волкам приходится предпринимать гораздо большие усилия для поиска зайцев. И эти усилия приносят гораздо более скромный результат, чем раньше. Сокращение ресурсов приводит и к конкуренции между самими волками за добычу.

Рано или поздно этот порядок отношений хищника и жертвы постигнет кризис и он трансформируется в иное качество. Либо волки найдут себе новые жертвы — т.е. расширят свою ресурсную нишу. Либо они начнут уничтожать друг друга до тех пор, пока их сокращающееся количество не позволит зайцам снова воспроизводиться. Это тоже способ решения проблемы ресурсных ограничений. Хотя для волков более кровавый и деструктивный. Причем его кровавость будет усиливаться фактором задержки, который свойственен любой социальной или экологической системе, — понимание того, что можно не уничтожать друг друга, потому что ресурсов опять достаточно, придет далеко не сразу. То есть задержка приведет к тому, что конкуренция и ее деструктивные последствия будут гораздо большими, чем это необходимо. В этом тоже проявление нелинейности процесса в условиях ограниченной ресурсной ниши. Такой сценарий вообще может зайти слишком далеко: волки погибают в процессе конкуренции или же уничтожают всех зайцев. В этом случае им останется либо искать новую добычу (ресурсную нишу), либо погибнуть от голода.

На языке политики сокращение ресурсов обостряет конкуренцию за них и ведет к дестабилизации существующего порядка. Подобная дестабилизация приводит к его качественным изменениям (бифуркациям), в которых либо появляются новые ресурсные ниши, либо из игры выбывают конкуренты, а их ресурсы достаются победителям. Кстати, модель «хищник—жертва» широко используется в науке для моделирования политических и социальных процессов. Это, например, отношения государства и налогоплательщиков, мафии и бизнеса, фирмы и покупателей и т.п.

Международные процессы также являются нелинейными. Очевидно, что они развиваются в условиях ресурсных ограничений, а государства прилагают усилия для того, чтобы получить свою долю ограниченных ресурсов. При этом ресурсы неизбежно сокращаются. И чем в большей степени ощущается их дефицит, тем более интенсивно меняется мировой порядок. Можно сказать, что давление ресурсного дефицита толкает систему международных отношений к анархии, а их достаток дает возможность сотрудничества и выстраивания порядка в том или ином виде.

У государств есть два решения проблемы дефицита. Либо внедрять новые технологии, позволяющие расширить ресурсную нишу. Либо сокращать количество претендентов на ресурсы в уже имеющейся ресурсной нише. Но второе решение, в любом случае, будет тактическим. Ведь оно фундаментально не решает проблемы пределов роста. Рано или поздно острота конкуренции все равно вынудит искать новые ресурсы. Такой процесс поиска, как правило, и представляет собой радикальные смены мирового порядка. Понятно, что государства вряд ли согласятся добровольно отчуждать свою долю ресурсов или уступать свое место в мировом порядке во имя «светлого будущего». Поэтому смена мирового порядка, как правило, характеризуется крупными потрясениями мирового масштаба — войнами, революциями, распадом одних государств и созданием на их месте других.

Процесс Ферхюльста — модель динамики мирового порядка

Итак, интенсивность процесса и его ресурсные ограничения — две характеристики нелинейной динамики мирового порядка. Удобным математическим выражением подобного процесса является модель Ферхюльста. Пьер Ферхюльст (1804–1849) — бельгийский математик, смоделировавший динамику экологических ниш в первой половине ХIХ в. Так же как и модель «хищник—жертва», модель Ферхюльста использовалась для анализа самого широкого круга социальных процессов. В России большая заслуга в использовании различных нелинейных моделей принадлежит ученым Института прикладной математики РАН^28, а применение модели Ферхюльста к международным процессам осуществил в МГИМО МИД России Юрий Полунин^29. В США интересные примеры нелинейного моделирования политических процессов были опубликованы, например, в монографии под редакцией Даяны Ричардс из Мичиганского университета^30.

Данную модель можно использовать для анализа изменений определенного статистического показателя, отражающего ту или иную составляющую мирового порядка. В предыдущем разделе мы выделили два важных управляющих параметра — развитие и мощь. Первый можно представить в виде изменения индекса человеческого развития ООН, а второй — в виде изменения военных расходов крупных держав. Мы попробуем применить модель Ферхюльста к анализу изменения двух этих параметров и дать на этой основе характеристику изменений современного мирового порядка. Понятно, что этими двумя переменными не исчерпывается весь набор параметров. Но даже их анализ может дать нам представление о специфике изменений, происходящих сегодня на международной арене.

Модель процесса Ферхюльста можно представить в следующем виде:

Xn+1 = Xn + A Xn (K – Xn),

где Xn+1 — значение процесса на определенном цикле (например, оборонные расходы США в 2013 г.); Xn — значение процесса на предыдущем цикле (например, оборонные расходы США в 2012 г.); А — коэффициент интенсивности процесса;  К — коэффициент ресурсных ограничений.

А и К рассчитываются на основе значений процесса на трех циклах. Например, чтобы рассчитать интенсивность процесса изменений оборонных расходов США и ограничения этого процесса в 2013 г., нам понадобятся данные по оборонным расходам за 2013, 2012 и 2011 гг.

Теперь введем еще одно важное понятие — режим динамики или так называемый аттрактор процесса. Аттрактор меняется в зависимости от нормированного коэффициента интенсивности (назовем его «а»). Выделяются три режима динамики — соответственно процессы низкой, средней и высокой интенсивности. В литературе они обозначаются как точечный аттрактор, циклический аттрактор и странный (хаотичный) аттрактор.

Точечный аттрактор представляет собой процесс, который графически можно описать S-образной кривой. Ему соответствуют значения интенсивности («а») от 0 до 2. Из всех типов процесса он наиболее предсказуем. Соответственно и для стабильности международных отношений он представляет наименьшую угрозу.

Дальнейший рост интенсивности приводит к качественному изменению процесса. Он становится принципиально другим — точечный аттрактор сменяется циклическим. Этот процесс уже менее стабилен, хотя его значения колеблются в определенном диапозоне, что делает его относительно предсказуемым. Ему соответствуют значения «а» от 2 до 2,57.

Наконец, последующий рост интенсивности приводит к хаотизации процесса (значение «а» от 2,57 и выше). Он характеризуется высокой волатильностью, а его последующие значения труднопрогнозируемы. Для международных отношений именно он является наиболее опасным, порождая высокий уровень неопределенности и необходимость принимать решения в самые сжатые сроки.

Коэффициент К не менее важен. Здесь необходимо оговориться, что ресурсные ограничения являются «мягкими». Иными словами, значение процесса может выходить за пределы существующих ограничений. Например, государство, на данном этапе, может позволить себе определенный уровень военных расходов. Но оно может выйти за пределы существующих ограничений: мобилизовать ресурсы, внедрить новые технологии, привлечь кредиты или внешнюю помощь и т.п. Грубо говоря, прыгнуть выше головы. Любой выход за пределы ограничений — серьезный вызов, за который придется «платить» на следующих временных циклах. Если прыжок выше головы был искусственным и для роста не были созданы адекватные условия, то на следующих циклах последует спад (например, прекращение военной помощи приведет к падению военного бюджета). Если же такие условия были созданы, то ресурсная ниша будет расширена (например, внедрены новые технологии, которые позволяют привлекать большие ресурсы на оборону). Чем сильнее прыжок выше головы, тем сильнее риск, тем большей может быть последующая «расплата», но и тем большими могут быть новые ресурсные возможности.

Это состояние назовем процессом с выходом за пределы ограничений. Он характеризуется отрицательным значением интенсивности (а < 0) и значением процесса большим, нежели значение ограничений (Хn > К). Для удобства нормируем значение процесса коэффициентом ω (ω = Хn/K). При ω < 1 процесс развивается в пределах ресурсной ниши. При ω > 1 процесс выходит за пределы ресурсной ниши^31.

Процесс с выходом за пределы ограничений — чрезвычайно распространенный сценарий. В терминах развития он порождает новые возможности для роста, хотя и чреват «мыльными пузырями». А вот в терминах мощи он порождает риски для системы международных отношений. Взаимное наращивание мощи, выражаемое, например, в оборонных расходах, вполне может повысить неопределенность и обострить дилемму безопасности. Это сценарий гонки вооружений. Угроза «расплаты» за непомерно раздутые военные расходы может стать причиной развязывания войны. Как сказали бы либералы и марксисты, политической элите проще развязать войну, нежели отвечать перед гражданами своих стран за падение показателей. Понятно, что чем выше интенсивность выхода за пределы ограничений, тем выше риски.

Динамика мирового порядка: параметр развития

Посмотрим на динамику индекса человеческого развития ООН. По сути, он отражает динамику мирового порядка с точки зрения параметра развития. Возьмем данные начиная с 1980 г. и проследим с помощью модели процесса Ферхюльста их развитие до 2010 г. с шагом в 10 лет. В первую очередь, посмотрим на динамику стран с очень высоким уровнем развития, высоким уровнем развития, средним уровнем развития и низким уровнем развития (по классификации ООН).

В табл. 3, 4, 5 и 6 представлены соответствующие данные, а также коэффициенты интенсивности процесса и его ресурсных ограничений. О чем говорят эти данные?

Прежде всего, они говорят о том, что к 2010 г. с точки зрения развития динамика мирового порядка отличается низкой интенсивностью и высокими ресурсными возможностями. Для стабильности мирового порядка это очень хороший знак. Все четыре группы стран отличает поступательный рост, причем во всех случаях режим динамики сходен. Это значит, что сердцевина, полупериферия и периферия тесно взаимосвязаны и развиваются более или менее синхронно. Дистанция между ними практически не сокращается. Но, по крайней мере, нет признаков того, что развитие сердцевины осуществляется в ущерб периферии.

Страны с очень высоким уровнем развития к 2000 г. развивались в режиме роста без ограничений. Они сумели выйти за пределы существующих ограничений, «прыгнуть выше головы» (а < 1, ω > 1). При этом прыжок был вполне «аккуратным», без потрясений, в режиме низкой интенсивности — значение «а» очень невелико. К 2010 г. их динамика характеризовалась уже точечным аттрактором, процессом низкой интенсивности, освоением ранее расширенной ресурсной ниши.

В остальных трех группах данный процесс запаздывает на одно десятилетие. К 2010 г. он характеризовался выходом за пределы ограничений и, если не произойдет политических потрясений, к 2020 г. выйдет в режим низкой интенсивности. Только четвертая группа стран (с низким уровнем развития) испытывает риски «расплаты» за рост без ограничений — здесь интенсивность данного роста выше в сравнении с группами высокого и среднего развития (а = –0,824 в случае четвертой группы, –0,391 для второй группы и –0,1 для третьей группы при ω > 1 во всех трех случаях).

На деле, конечно, все оказывается не столь гладким. Дело в том, что поступательное развитие качества жизни может породить неоднозначные политические последствия. Индекс человеческого развития ООН отражает такие переменные, как ВВП на душу населения, охват населения образованием и продолжительность жизни. Рост этих стандартов в ряде случаев может просто-напросто не поспевать за политическим развитием отдельных государств. А это, в свою очередь, порождает вероятность революционных изменений.

Именно этот процесс мы видим на примере стран «арабской весны». Если посмотреть на динамику человеческого развития арабских стран, то в терминах модели Ферхюльста она будет вполне благоприятной. Табл. 7 показывает нам, что с 1980 по 2010 г. эти страны сделали значительный шаг вперед, причем к 2000 г. у них была весьма большая ресурсная ниша для дальнейшего развития, а к 2010 г. эта ниша стала еще большей. Сам процесс развивался в режиме точечного аттрактора, т.е. характеризовался низкой интенсивностью (а = 0,212 в 2000 г. и а = 0,147 в 2010 г.).

Табл. 8, 9 и 10 показывают, что к 2010 г. динамика Египта, Ливии и Туниса соответствовала этому тренду, хотя и характеризовалась несколько большей интенсивностью. В Сирии же (табл. 11) шел процесс выхода за пределы ограничений, но его интенсивность была невысокой, что тоже не давало тревожных сигналов.

По всей видимости, во всех четырех случаях подобный рост пришел в противоречие с состоянием политической системы. Двигателем революций в упомянутых странах выступали вовсе не угнетенные маргиналы. Это была весьма образованная и «продвинутая» молодежь, сама численность которой в структуре населения была к тому времени уже значительной — результаты успеха образовательной политики и борьбы со смертностью.

Теперь вспомним результаты построения нашей картины мирового порядка, обозначенной в предыдущем разделе. Мы говорили о значительной группе стран, место в мировом порядке которых характеризуется конфликтом государственности и демократии — развития одного в ущерб другого. Все страны «арабской весны» характеризуются именно этим признаком.

Пример стран «арабской весны» — еще одно свидетельство нелинейности политических процессов. В странах, которые в «Атласе» описывались компонентой развития, поступательный рост качества жизни сыграл положительную роль. Напротив, в целом ряде стран, в которых государственность развивалась в ущерб демократии, рост качества жизни привел к внутриполитическим взрывам. На данных 2020 г. будет интересно посмотреть результаты этого процесса. С большой вероятностью, они повысят его интенсивность, приведут к стагнации и сокращению ресурсной базы для роста.

Таким образом, в глобальном масштабе мы наблюдаем вполне благоприятную динамику мирового порядка с точки зрения экономического и человеческого развития. По крайней мере, она показывает отсутствие явного антагонизма между сердцевиной и периферией. Хотя локально положительная социально-экономическая динамика приводит к перегреву государственных систем, неспособных поспеть за требованиями все более развитого и образованного населения. Страны «арабской весны» являются иллюстративным примером.

Что же может быть угрозой мировому порядку? Его «элитарное» меньшинство — клуб великих держав? Напомним, что эти государства характеризуются принципиально иной логикой, которую следует понимать в терминах мощи, а не только и не столько развития. Посмотрим на динамику их показателей мощи с точки зрения процессов Ферхюльста.

Динамика мирового порядка: параметр мощи

В качестве одного из параметров мощи проанализируем динамику военных расходов наиболее влиятельных мировых держав. Как и в случае ИЧР ООН, оборонные расходы не являются единственной переменной мощи. Однако опыт «Атласа» показал, что в объяснении различий между мощными и слабыми странами именно параметр военных расходов является наиболее весомым. Иными словами, страны, имеющие значительные военные расходы, с большой вероятностью будут иметь и другие высокие параметры мощи — экономической, технологической и т.п. Мы используем данные СИПРИ^32 с шагом в четыре года. Это даст нам возможность исключить конъюнктурные «шумы», которые неизбежно появляются на годичных циклах.

В 2009 г. на фоне мирового финансового кризиса был проведен аналогичный анализ военных расходов великих держав^33. Гипотеза состояла в том, что предвестником крупного вооруженного конфликта является одновременное наращивание державами своих военных расходов с высокой интенсивностью и/или с выходом за пределы ресурсных ограничений. Анализ подтвердил эту гипотезу на примерах предвоенной динамики накануне Первой и Второй мировых войн. Обеим войнам предшествовал интенсивный одновременный рост военных расходов у всех крупных игроков. Динамика СССР и США в период холодной войны также подтвердила гипотезу — обе стороны постоянно наращивали свои военные расходы, но за все сорок лет противостояния практически не было случая одновременных хаотичных скачков. При всем антагонизме, две стороны были относительно предсказуемы друг для друга.

По состоянию на 2009 г. можно было выделить ряд тревожных признаков (рост оборонных расходов США, Китая, Индии и России). Немаловажной также являлась резкая асимметрия распределения мощи в пользу США. Но в глобальном масштабе рост все-таки не был всеобъемлющим. Например, Германия, Франция и Япония сокращали свои оборонные расходы. Неясным оставалось то, какую стратегию выберут державы в условиях мирового финансового кризиса — разгон экономики за счет вливаний в оборонную сферу или, наоборот, экономию на военных расходах? Появившиеся данные за 2013 г. дают нам возможность ответить на этот вопрос.

Прежде всего, следует выделить страны, которые ответили на кризис сокращением военных расходов. В их числе, например, США и Великобритания. Им также характерен еще один признак — снижение расходов в 1990-х и их существенный рост в 2000-х. Специфика этого процесса важна для понимания того, насколько долговременным и глубоким может быть снижение расходов.

В случае США (табл. 12) мы видим интенсивный рост без ограничений на циклах 1997–2001–2005 гг. (а = –16,62 при ω > 1). К 2009 г. этот рост замедляется. Он приблизился к границам имевшихся на тот момент у США ресурсных ограничений (ω = 0,957), хотя до конца и не исчерпал их. В последующие четыре года мы наблюдаем снижение военных расходов. Однако у этого снижения есть очень важное следствие. Оно позволило США расширить имеющуюся ресурсную нишу. На цикле 2013 г. ω = 0,941. Кроме того, увеличилась интенсивность процесса (а = 1,771). В модели Ферхюльста он отображается графиком с затухающими колебаниями.

На практике это означает, что к 2017 г. следует ожидать увеличения оборонного бюджета США. Вопрос в том, насколько силен будет этот прыжок вверх.

Динамика оборонных расходов Великобритании (табл. 13) имеет много сходств с американской. Снижение в 1990-х годах, последующий рост в 2000-х. Небольшое отличие в том, что к 2013 г. ресурсная ниша для последующего роста у Великобритании меньше, чем у США.

Франция, Германия и Япония (табл. 14, 15, 16) отличаются незначительными колебаниями военных расходов. Ни Германия, ни Франция так и не довели свои военные расходы до уровня начала 1990-х годов (США и Великобритания превысили их). Военные расходы Японии также отличались небольшими изменениями, а на циклах 2005–2013 г. вообще характеризовались небольшим снижением.

Принципиально иная картина у Китая (табл. 17). Здесь мы видим последовательное интенсивное наращивание военных расходов на всем протяжении 1990-х и 2000-х годов. За 20 лет показатель КНР вырос в 7 раз. Страна вышла на второе место в мире, хотя и с заметным отставанием от США. Только к 2013 г. стали заметными замедление роста и стагнация. К 2017 г. вполне можно прогнозировать дальнейший рост, хотя вероятно, что он будет еще более медленным. Более же высокие темпы потребуют расширения ресурсной ниши.

Динамика Индии (табл. 18) по своему режиму близка китайской. Здесь мы также видим последовательный рост. Хотя на последнем цикле (2013 г.) стагнация гораздо сильнее в сравнении с Китаем. Кроме того, по объему военных расходов Индия уступает Китаю более чем втрое (49 млрд долл. в ценах 2011 г. у Индии против 171 млрд долл. у Китая по состоянию на 2013 г.). Дальнейший рост также потребует от Индии расширения ресурсной ниши.

Наконец, интересна динамика России (табл. 19). Она сходна с динамикой западных стран на начальных этапах. После холодной войны наши военные расходы снижаются, а в 2000-х происходит разворот на рост. Причем рост начинается позже, чем в США или Великобритании. Но российская динамика отличается от западной применительно к последнему циклу. На фоне мирового финансового кризиса оборонные расходы продолжают расти. К 2017 г. этот процесс с большой вероятностью будет продолжаться, причем для него уже есть весьма большая ресурсная ниша (ω = 0,596).

Основной риск следующих четырех лет состоит в том, что такие крупные державы, как США, Китай, Индия, Россия и Великобритания, вполне могут начать или продолжить наращивать военные расходы. Если в этот процесс будут вовлечены по тем или иным причинам еще и Германия, Франция и Япония, то мы окажемся близко к опасной тенденции одновременного интенсивного наращивания державами своих потенциалов. Мировые потрясения уровня Первой и Второй мировых войн разворачивались именно на фоне подобной динамики. Задача дипломатии состоит в том, чтобы избежать данного сценария. Тем более что на уровне параметров социально-экономического развития мировой порядок пока сохраняет устойчивость. Нет смысла играть с огнем, когда ресурсный пирог еще достаточно велик.

Будущее России в мировом порядке:
консервативная внешняя политика?

Картина современного мирового порядка может показаться парадоксальной. С одной стороны, мы наблюдаем вполне устойчивую динамику с точки зрения социально-экономического развития. Иными словами, пока нет жесткого дефицита ресурсов, за которые следовало бы вести крупномасштабные конфликты и перестраивать существующий порядок насильственным путем. С другой стороны, в мире имеется несколько мощных держав, чьи политические отношения и политика в области безопасности сами по себе могут расшатать и перевернуть мировой порядок. Россия — среди этих держав.

Важно понимать, что в числе великих держав наше положение является сегодня достаточно уязвимым. Имея большие политические ресурсы, мы ограниченно конвертируем их в развитие. Наш глобальный вес весьма условно связан с нашими возможностями решать собственные социально-экономические проблемы. Иными словами, успехи России на международной арене далеко не гарантируют ее социально-экономическое развитие.

Украинский кризис наглядно иллюстрирует ситуацию. Россия заняла жесткую позицию, действует на опережение, заявляет о себе как о державе, с мнением которой нужно считаться. Сейчас очевидно, что наша страна вряд ли отступит от взятого курса. Однако наши оппоненты будут отвечать нам не только и не столько политическими методами. Они будут пытаться не допускать Россию к глобальным источникам роста и развития. Причем давление будет мощным и консолидированным. А Россия остается в этой игре без надежных союзников. Ограничение доступа к ресурсам глобализации — плата за самостоятельную и при этом жесткую внешнюю политику. В текущих условиях Россия не сможет отстаивать свои политические амбиции и при этом сохранять в прежнем объеме доступ к источникам развития глобального мира. В этой ситуации просматриваются два неблагоприятных сценария.

Первый — жесткая конфронтация с Западом, рост консолидированного давления на Россию как в сфере безопасности, так и в сфере экономики, ее маргинализация, выталкивание на мировую периферию, отсечение от финансовых, технологических и иных источников роста. В этом сценарии России выстоять будет крайне сложно. Второй сценарий — значительные уступки Западу. Это тоже негативный сценарий, потому что возвращение в глобальный мир в этом случае будет несравненно более дорогим. Кроме того, уступки вовсе не гарантируют того, что Россия не будет зажата в угол в будущем и сможет преодолеть существующие проблемы развития. В сухом остатке, оба сценария углубляют нашу отсталость и ведут к серьезным потерям. Мировой порядок сохраняется, но уже без прежней роли России.

Естественно, что ни один из этих сценариев дня нас неприемлем. В подобной ситуации именно Россия становится страной, заинтересованной в смене имеющегося миропорядка. Сложившийся расклад делает для России выгодным выстраивание глобального мира, в котором внешнеполитические оппоненты нашей страны имели бы ограниченную возможность отсечь Россию от источников роста. Именно в этом и состоит суть нашего интереса в многополярном мире. Многополярность — это наличие нескольких источников роста и развития, а не просто сосуществования нескольких великих держав.

Очевидно, что Россия вряд ли сможет выстроить такой миропорядок самостоятельно. В отличие от Советского Союза у нас нет даже проекта, который мы могли бы предложить остальным странам. Между тем будущее международных отношений наверняка связано с конкуренцией проектов мироустройства. Такие проекты нам уже хорошо знакомы. Это либеральный западный подход, предполагающий сохранение и развитие имеющейся модели глобализации. И это подход, который будет апеллировать к издержкам западной модели, к проблеме неравенства и распределения ресурсов. По своей сути, это будет левый проект, независимо от того, как он будет называться. С крушением Советского Союза Россия добровольно сняла с себя лидерство в этом проекте. Она не сможет вернуть его как в силу отсутствия ресурсов, так и в силу жесткого разрыва с левыми идеями как таковыми.

Кто возьмет на себя роль лидера глобального левого проекта? Ответ очевиден. Это будет Китай. До настоящего времени китайская внешняя политика отличается осторожностью и сдержанностью, страна избегает явно заявлять о своих глобальных амбициях. Но подспудно этот процесс идет и Китаю, так или иначе, придется предлагать миру свой проект мироустройства. В недалеком будущем мы вполне можем увидеть интересную картину. Коммунистический Китай адаптирует целый ряд элементов капиталистической экономики и инструментов демократии. Именно инструментов, а не принципов (предсказуемая и отлаженная смена верховной власти, гибкость власти на региональном уровне). А вот на международной арене он заявит о себе с точки зрения левых принципов — решения проблемы отчуждения от сердцевины к периферии, равенства в распределении ресурсов и т.п. Это будет соответствовать и его официальной идеологии, способствовать ее укреплению и легитимации через внешнюю политику.

Весь вопрос в том, будет ли Китай продолжать кооптироваться в существующую западноцентричную модель или начнет выстраивать порядок под себя. Если конфронтация России и Запада зайдет слишком далеко, то России будет более выгоден второй вариант. В этом случае мы можем попробовать встроиться в китайскую модель. Но рассчитывать на то, что мы будем в ней равноправным партнером, не приходится. Роль «старшей сестры», по всей видимости, лучшее, на что сможет рассчитывать Россия.

Наконец, последняя альтернатива — попытаться сохранить за собой самостоятельную роль, играть сразу на нескольких досках: не обострять до предела конфронтацию с Западом и одновременно избегать зависимости в отношениях с Китаем. Маневрировать, попутно решая проблемы собственного развития — технической отсталости, качества жизни, эффективности государственного управления и т.п. По сути — это консервативная модель внешней политики. Та самая опора на здравый смысл, прагматизм и собственный потенциал мощи. Но в условиях ограниченности ресурсов России и стоящих перед ней проблем именно дипломатия, а не военная сила должна стать ключевым инструментом такой внешней политики.

Приложение

Таблица 1

Процент дисперсии стран, объясняемой главными компонентами

Компонента

Процент объяснения

Кумулятивный процент

1

55,4

55,4

2

26,4

81,8

3

11,2

93,0

4

7,0

100

Таблица 2

Проценты объяснений стран главными компонентами

Продолжение табл. 2

Развитие

Политический порядок

Человеческая цена государственности

Мощь

Развитие

Политический порядок

Человеческая цена государственности

Мощь

Австралия

98,4

0,7

0,8

0,1

Австрия

98,1

0,4

0,2

1,3

Азербайджан

92,7

0,4

0,9

6,0

Албания

37,7

25,2

34,7

2,5

Алжир

21,6

77,3

0,3

0,7

Ангола

76,5

22,9

0,0

0,6

Андорра

92,1

2,4

0,4

5,0

Антигуа и Барбуда

67,7

9,5

5,3

17,5

Аргентина

81,2

0,2

18,1

0,5

Армения

0,0

75,4

20,7

3,8

Афганистан

85,3

13,4

1,3

0,0

Багамы

59,9

6,7

1,6

31,9

Бангладеш

80,6

12,5

6,3

0,6

Барбадос

56,8

0,8

1,8

40,6

Бахрейн

37,6

45,3

12,9

4,2

Белиз

46,3

22,5

7,4

23,8

Белоруссия

40,3

56,5

1,5

1,6

Бельгия

96,5

0,4

2,1

1,1

Бенин

99,3

0,0

0,7

0,0

Болгария

82,4

8,7

4,4

4,5

Боливия

4,8

65,7

22,3

7,2

Босния и Герцеговина

12,6

52,1

30,8

4,5

Ботсвана

21,0

23,7

52,4

2,9

Бразилия

55,0

3,0

29,2

12,8

Бруней-Даруссалам

28,4

53,2

11,3

7,2

Буркина-Фасо

99,3

0,3

0,0

0,4

Бурунди

93,8

3,7

2,5

0,0

Бутан

85,9

0,2

10,9

3,0

БЮР Македония

0,1

68,7

31,1

0,1

Вануату

22,1

77,6

0,0

0,2

Великобритания

61,3

6,3

5,9

26,6

Венгрия

93,2

3,5

3,1

0,2

Венесуэла

1,7

39,5

55,2

3,6

Вьетнам

8,4

90,7

0,0

0,8

Габон

21,9

57,3

11,7

9,0

Гаити

96,1

0,8

0,0

3,1

Гайана

25,1

73,4

0,5

1,0

Гамбия

94,2

0,9

2,7

2,2

Гана

28,6

20,0

40,5

10,9

Гватемала

11,8

1,3

84,8

2,2

Гвинея-Бисау

78,3

20,1

1,5

0,1

Гвинея

81,3

15,1

1,1

2,6

Германия

44,7

12,6

1,5

41,1

Гондурас

13,9

47,4

36,7

2,0

Гренада

14,0

79,4

4,9

1,7

Греция

88,0

0,4

2,6

9,0

Грузия

76,0

0,6

20,1

3,3

Дания

94,9

3,7

0,3

1,1

Дем. Респ. Конго

93,1

2,7

4,2

0,0

Джибути

84,8

13,7

1,3

0,2

Доминика

17,9

81,6

0,4

0,1

Доминиканская Респ.

33,7

0,6

63,3

2,4

Египет

1,6

81,7

16,3

0,3

Замбия

58,6

30,9

10,3

0,3

Зимбабве

78,2

0,6

16,5

4,7

Израиль

33,5

29,4

18,1

19,0

Индия

19,1

5,2

2,2

73,5

Индонезия

60,8

0,7

33,2

5,3

Иордания

6,2

45,2

48,5

0,1

Ирак

97,5

0,3

0,0

2,2

Иран

11,5

82,8

5,6

0,1

Ирландия

89,2

1,1

1,3

8,4

Исландия

83,0

2,3

1,2

13,5

Испания

96,2

1,3

1,7

0,8

Италия

78,0

3,7

2,3

15,9

Йемен

35,7

38,4

20,1

5,7

Кабо-Верде

12,6

82,8

2,4

2,3

Казахстан

7,9

89,4

1,0

1,7

Камбоджа

84,8

7,1

6,6

1,5

Камерун

94,2

1,2

3,4

1,3

Канада

92,3

0,1

0,9

6,6

Катар

35,8

56,9

3,9

3,4

Кения

61,7

7,4

29,1

1,8

Кипр

74,7

1,5

10,9

12,9

Кирибати

23,0

76,2

0,6

0,2

Китай

2,0

56,6

0,0

41,4

КНДР

27,3

61,4

0,0

11,3

Колумбия

1,6

3,0

81,8

13,6

Коморские о-ва

31,1

25,3

27,7

15,9

Конго

94,7

2,4

0,3

2,5

Коста-Рика

75,3

4,1

16,7

3,9

Кот д’Ивуар

75,1

22,4

0,8

1,7

Куба

4,4

90,1

0,6

4,9

Кувейт

29,6

60,7

5,2

4,5

Кыргызстан

76,2

0,8

20,9

2,0

Лаос

87,4

9,3

0,0

3,2

Латвия

73,1

24,5

2,2

0,1

Лесото

67,8

14,8

16,9

0,6

Либерия

79,7

19,3

0,2

0,8

Ливан

44,8

46,1

0,5

8,6

Ливия

0,0

94,7

1,0

4,3

Литва

69,7

28,0

2,3

0,0

Лихтенштейн

91,0

1,6

0,7

6,7

Люксембург

69,2

0,8

14,6

15,3

Маврикий

83,1

8,7

7,9

0,3

Мавритания

81,9

10,0

7,2

0,9

Мадагаскар

62,4

24,3

13,2

0,2

Малави

46,8

38,2

14,9

0,1

Малайзия

49,4

49,9

0,0

0,7

Мали

73,6

25,0

1,3

0,1

Мальдивские о-ва

30,2

62,1

0,3

7,4

Мальта

89,5

6,6

0,0

3,9

Марокко

0,5

59,7

37,6

2,2

Маршалловы о-ва

9,9

78,9

5,9

5,3

Мексика

72,4

2,1

16,4

9,1

Микронезия

17,3

70,6

10,6

1,4

Мозамбик

90,5

4,2

5,3

0,0

Монако

53,3

29,1

7,6

10,1

Монголия

0,8

78,4

19,9

0,9

Мьянма

52,1

39,2

6,0

2,7

Намибия

69,7

1,3

24,6

4,4

Науру

70,4

23,8

5,7

0,0

Непал

86,0

8,8

2,0

3,1

Нигер

77,7

18,6

3,1

0,6

Нигерия

77,8

0,8

19,1

2,3

Нидерланды

96,3

0,4

0,8

2,4

Никарагуа

59,0

20,0

7,5

13,5

Новая Зеландия

86,9

2,1

5,7

5,3

Норвегия

88,6

3,2

4,0

4,2

ОАЭ

26,2

51,4

17,7

4,8

Объединенная Республика Танзания

82,2

3,2

12,7

1,9

Оман

3,0

82,7

2,8

11,5

Пакистан

54,2

33,6

5,8

6,4

Палау

11,6

60,1

27,3

1,0

Панама

82,9

4,7

11,6

0,8

Папуа—Новая Гвинея

25,4

59,2

12,3

3,1

Парагвай

30,1

2,7

64,2

3,0

Перу

1,0

0,1

81,3

17,6

Польша

91,5

0,1

6,5

1,8

Португалия

96,5

0,1

1,9

1,6

Республика Корея

76,5

9,3

13,2

0,9

Республика Молдова

0,7

81,0

5,0

13,3

Россия

0,0

22,2

2,2

75,6

Руанда

99,1

0,2

0,0

0,7

Румыния

69,3

3,6

24,3

2,7

Сальвадор

20,8

1,5

44,3

33,3

Самоа

8,0

79,7

10,6

1,7

Сан-Марино

84,0

0,1

7,3

8,6

Сан-Томе и Принсипи

19,2

80,1

0,2

0,6

Саудовская Аравия

0,0

90,6

0,5

8,9

Свазиленд

47,7

43,8

7,7

0,8

Сейшельские о-ва

73,8

2,9

2,9

20,4

Сенегал

86,8

12,8

0,0

0,4

Сент-Винсент и Гренадины

30,2

43,3

14,8

11,6

Сент-Китс и Невис

51,2

28,4

0,1

20,4

Сент-Люсия

72,8

18,6

5,3

3,3

Сербия и Черногория

18,6

62,9

3,5

15,1

Сингапур

56,3

24,6

9,9

9,1

Сирия

5,8

94,2

0,0

0,0

Словакия

93,9

5,9

0,1

0,1

Словения

83,1

8,1

7,4

1,5

Соломоновы о-ва

39,7

58,8

1,2

0,3

Сомали

84,2

14,2

0,5

1,1

Судан

83,9

13,2

1,2

1,6

Суринам

53,0

5,6

41,3

0,1

США

1,4

14,4

5,8

78,5

Сьерра-Леоне

92,6

5,4

0,5

1,4

Таджикистан

87,5

3,8

4,6

4,2

Таиланд

84,3

1,7

6,1

7,9

Тайвань

48,4

12,1

5,8

33,7

Тимор-Леште

71,6

20,4

8,0

0,0

Того

88,1

6,4

4,6

0,9

Тонга

0,1

29,6

69,4

1,0

Тринидад и Тобаго

83,1

3,1

13,8

0,0

Тувалу

6,0

90,5

0,1

3,5

Тунис

0,4

83,9

0,2

15,4

Туркменистан

7,7

87,7

1,6

3,0

Турция

3,7

19,0

44,5

32,8

Уганда

91,2

5,3

0,5

3,0

Узбекистан

16,5

73,5

9,2

0,8

Украина

26,4

39,8

0,1

33,6

Уругвай

77,4

1,9

20,1

0,6

Фиджи

4,8

63,0

29,2

3,0

Филиппины

62,7

7,2

15,8

14,3

Финляндия

96,3

1,8

0,1

1,9

Франция

61,0

5,4

2,2

31,4

Хорватия

60,1

35,8

3,4

0,7

ЦАР

93,0

5,9

1,1

0,0

Чад

88,7

5,6

5,6

0,0

Чехия

90,9

6,7

2,4

0,0

Чили

74,7

1,4

20,9

3,1

Швейцария

95,0

4,5

0,5

0,0

Швеция

98,6

0,8

0,0

0,5

Шри-Ланка

74,5

15,6

0,0

9,9

Эквадор

41,6

55,2

0,4

2,9

Экватор. Гвинея

96,1

1,5

2,1

0,3

Эритрея

89,1

7,5

2,5

0,8

Эстония

60,9

27,4

11,6

0,2

Эфиопия

95,0

2,8

0,5

1,7

Южная Африка

39,3

3,3

50,7

6,6

Ямайка

35,0

1,6

63,0

0,5

Япония

24,5

31,8

3,2

40,5

Таблица 3

Динамика индекса человеческого развития ООН группы стран
с очень высоким уровнем развития (1980–2010)

ИЧР ООН

Расчетное ограничение процесса «К»

Расчетная интенсивность процесса «А»

Нормированная интенсивность процесса «а»

Нормированное значение процесса «ω»

1980

0,757

1990

0,798

2000

0,849

0,529

–0,238

–0,126

1,604

2010

0,885

0,950

0,422

0,400

0,932

Таблица 4

Динамика индекса человеческого развития ООН группы стран
с высоким уровнем развития (1980–2010)

ИЧР ООН

Расчетное ограничение процесса «К»

Расчетная интенсивность процесса «А»

Нормированная интенсивность процесса «а»

Нормированное значение процесса «ω»

1980

0,534

1990

0,593

2000

0,643

0,783

0,444

0,347

0,821

2010

0,723

0,488

–0,802

–0,391

1,482

Таблица 5

Динамика индекса человеческого развития ООН группы стран
среднего уровня развития (1980–2010)

ИЧР ООН

Расчетное ограничение процесса «К»

Расчетная интенсивность процесса «А»

Нормированная интенсивность процесса «а»

Нормированное значение процесса «ω»

1980

0,420

1990

0,474

2000

0,528

0,894

0,271

0,242

0,591

2010

0,601

0,221

–0,451

–0,100

2,717

Таблица 6

Динамика индекса человеческого развития ООН группы стран
низкого уровня развития (1980–2010)

ИЧР ООН

Расчетное ограничение процесса «К»

Расчетная интенсивность процесса «А»

Нормированная интенсивность процесса «а»

Нормированное значение процесса «ω»

1980

0,345

1990

0,367

2000

0,403

0,304

–1,560

–0,475

1,325

2010

0,479

0,328

–2,514

–0,824

1,460

Таблица 7

Динамика индекса человеческого развития ООН арабских стран (1980–2010)

ИЧР ООН

Расчетное ограничение процесса «К»

Расчетная интенсивность процесса «А»

Нормированная интенсивность процесса «а»

Нормированное значение процесса «ω»

1980

0,492

1990

0,551

2000

0,611

1,134

0,187

0,212

0,539

2010

0,675

2,127

0,069

0,147

0,317

Таблица 8

Динамика индекса человеческого развития ООН Египта (1980–2010)

ИЧР ООН

Расчетное ограничение процесса «К»

Расчетная интенсивность процесса «А»

Нормированная интенсивность процесса «а»

Нормированное значение процесса «ω»

1980

0,452

1990

0,546

2000

0,621

0,729

0,751

0,547

0,852

2010

0,678

0,772

0,608

0,469

0,878

Таблица 9

Динамика индекса человеческого развития ООН Ливии (1980–2010)

ИЧР ООН

Расчетное ограничение процесса «К»

Расчетная интенсивность процесса «А»

Нормированная интенсивность процесса «а»

Нормированное значение процесса «ω»

1980

0,641

1990

0,684

2000

0,745

0,510

–0,514

–0,262

1,459

2010

0,799

1,010

0,274

0,276

0,791

Таблица 10

Динамика индекса человеческого развития ООН Туниса (1980–2010)

ИЧР ООН

Расчетное ограничение процесса «К»

Расчетная интенсивность процесса «А»

Нормированная интенсивность процесса «а»

Нормированное значение процесса «ω»

1980

0,484

1990

0,567

2000

0,653

1,202

0,239

0,287

0,543

2010

0,715

0,797

0,660

0,526

0,897

Таблица 11

Динамика индекса человеческого развития ООН Сирии (1980–2010)

ИЧР ООН

Расчетное ограничение процесса «К»

Расчетная интенсивность процесса «А»

Нормированная интенсивность процесса «а»

Нормированное значение процесса «ω»

1980

0,528

1990

0,570

2000

0,605

0,712

0,432

0,308

0,850

2010

0,662

0,505

–0,937

–0,473

1,312

Таблица 12

Динамика военных расходов США (1993–2013)

Военные расходы, млн долл. (в ценах 2011 г.)

Расчетное ограничение процесса «К»

Расчетная
интенсивность процесса «А»

Нормированная интенсивность процесса «а»

Нормированное значение процесса «ω»

1993

463 504

1997

387 258

2001

397 334

397 670,834

0,000

0,994

0,999

2005

579 831

386 652,935

0,000

–16,627

1,500

2009

701 048

732 287,935

0,000

1,004

0,957

2013

618 681

657 434,258

0,000

1,771

0,941

Таблица 13

Динамика военных расходов Великобритании (1993–2013)

Военные расходы, млн долл. (в ценах 2011 г.)

Расчетное ограничение процесса «К»

Расчетная
интенсивность процесса «А»

Нормированная интенсивность процесса «а»

Нормированное значение процесса «ω»

1993

53 042

1997

46 578

2001

49 941

48 982,891

0,000

1,471

1,020

2005

58 150

43 943,662

0,000

–1,204

1,323

2009

64 297

72 942,028

0,000

0,521

0,881

2013

56 231

60 961,039

0,000

2,292

0,922

Таблица 14

Динамика военных расходов Франции (1993–2013)

Военные расходы, млн долл. (в ценах 2011 г.)

Расчетное ограничение процесса «К»

Расчетная
интенсивность процесса «А»

Нормированная интенсивность процесса «а»

Нормированное значение процесса «ω»

1993

67 991

1997

63 617

2001

61 576

59 265,624

0,000

0,437

1,039

2005

65 123

62 886,892

0,000

2,763

1,036

2009

69 426

37 457,068

0,000

–0,089

1,853

2013

62 272

66 804,177

0,000

2,626

0,932

Таблица 15

Динамика военных расходов Германии (1993–2013)

Военные расходы, млн долл. (в ценах 2011 г.)

Расчетное ограничение процесса «К»

Расчетная
интенсивность процесса «А»

Нормированная интенсивность процесса «а»

Нормированное значение процесса «ω»

1993

57 985

1997

50 255

2001

49 783

49 669,122

0,000

0,796

1,002

2005

46 983

50 349,619

0,000

–4,998

0,933

2009

49 046

48 210,580

0,000

1,724

1,017

2013

49 297

49 318,163

0,000

0,927

1,000

Таблица 16

Динамика военных расходов Японии (1993–2013)

Военные расходы, млн долл. (в ценах 2011 г.)

Расчетное ограничение процесса «К»

Расчетная
интенсивность процесса «А»

Нормированная интенсивность процесса «а»

Нормированное значение процесса «ω»

1993

54 607

1997

56 988

2001

60 250

46 994,438

0,000

–0,269

1,282

2005

61 288

61 654,543

0,000

0,756

0,994

2009

59 735

60 670,106

0,000

2,488

0,985

2013

59 431

59 344,711

0,000

0,774

1,001

Таблица 17

Динамика военных расходов Китая (1993–2013)

Военные расходы, млн долл. (в ценах 2011 г.)

Расчетное ограничение процесса «К»

Расчетная
интенсивность процесса «А»

Нормированная интенсивность процесса «а»

Нормированное значение процесса «ω»

1993

23 454

1997

26 335

2001

45 422

228 66,083

0,000

–4,778

1,986

2005

71 496

118 108,979

0,000

0,933

0,605

2009

128 734

–20 648,783

0,000

0,179

–6,234

2013

171 381

169 138,765

0,000

1,387

1,013

Таблица 18

Динамика военных расходов Индии (1993–2013)

Военные расходы, млн долл. (в ценах 2011 г.)

Расчетное ограничение процесса «К»

Расчетная
интенсивность процесса «А»

Нормированная интенсивность процесса «а»

Нормированное значение процесса «ω»

1993

18 956

1997

22 102

2001

28 616

14 901,047

0,000

–0,610

1,920

2005

36 054

77 269,769

0,000

0,413

0,467

2009

48 963

8 912,737

0,000

–0,118

5,494

2013

49 091

49 057,946

0,000

1,351

1,001

Таблица 19

Динамика военных расходов России (1993–2013)

Военные расходы, млн долл. (в ценах 2011 г.)

Расчетное ограничение процесса «К»

Расчетная
интенсивность процесса «А»

Нормированная интенсивность процесса «а»

Нормированное значение процесса «ω»

1993

54 400

1997

34 900

2001

33 700

32 831,055

0,000

0,546

1,026

2005

46 446

34 799,999

0,000

11,966

1,335

2009

64 504

–422 123,004

0,000

0,350

–0,153

2013

84 864

142 416,894

0,000

0,577

0,596

Примечания

1 Гоббс Т. Левиафан или материя, форма и власть государства церковного и гражданского / Гоббс Томас. Соч.: В 2 т. М.: Мысль, 1991. Т. 2. Гл. ХVII, XXIX.

2 Знаковыми можно считать работы Уильяма Пенна, Шарля Де Сент-Пьера, Жана Жака Руссо и др. См. подробнее: Трактаты о вечном мире / Сост. И. С. Андреева и А. В. Гулыга. М.: Соцэукгиз, 1963.

3 «Треугольник мира» был сформулирован Иммануилом Кантом. Сегодня трудно найти исследование влияния факторов режима, торговли и международных организаций, в котором не было бы ссылки на его знаменитое эссе. См.: Кант И. К вечному миру // Кант И. Соч.: В 6 т. М.: Мысль, 1966. Т. 6.

4 См., например: Маркс К. Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта / Маркс К., Энгельс Ф. Полн. Собр. соч. Т. 8. Этот тезис также обозначен в работе Т. А. Алексеевой. См.: Алексеева Т. А. Современные политические теории. М.: РОССПЭН, 2001. С. 39.

5 Грамши А. Тюремные тетради / Антология мировой политической мысли: В 5 т. Т. 2: Зарубежная политическая мысль ХХ в. / Под ред. Т. А. Алексеевой. М.: Мысль, 1997; Пуланзас Н. Политическая власть и социальные классы капиталистического государства. Антология мировой политической мысли: В 5 т. Т. 2: Зарубежная политическая мысль ХХ в. / Под ред. Т. А. Алексеевой. М.: Мысль, 1997.

6 См. например: Ленин В. И. Империализм как высшая стадия капитализма // Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 27.

7 Достаточно ярко это положение обозначено в работах Рейнхольда Нибура, который для многих реалистов до сих пор является интеллектуальным авторитетом. Нибур, прежде всего, критикует социалистическую веру в безграничность разума. См.: Niebuhr Reinhold. The Irony of American History. Chicago: The University of Chicago Press, 2008. P. 4; Niebuhr Reinhold. Ideology and the Scientific Method / McAfee Robert Brown (ed). The Essential Reinhold Niebuhr: Selected Essays and Addresses. New Haven: Yale University Press, 1986. P. 205–210.

8 Антропологический пессимизм — одно из базовых допущений также и в работах Ганса Моргентау. Объектом его критики стала либеральная политическая теория. См.: Morgenthau Hans. Scientific Man Vs, Power Politics. Chicago: University of Chicago Press, 1946. P. 51–52.

9 Ibid. Coverpage.

10 См., например: Carr Edward. The Twenty Years’ Crisis. L.: Palgrave, 2001. P. 102–120. Следует также отметить его внимание к контролю над общественным мнением. Пропаганда также рассматривалась Карром в качестве ресурса международного влияния. Он вполне конкретно отразил возросшую роль информации в международных отношениях, увязав эту составляющую с военными и экономическими вопросами. Ibid. P. 120–130.

11 См., например: Моргентау Г. Политические отношения между нациями: борьба за власть и мир / Теория международных отношений: Хрестоматия / Сост., науч. ред. и коммент. П. А. Цыганкова. М.: Гардарики, 2002. С. 72–88.

12 Здесь примечательны концепции дилеммы безопасности Джона Хертса и Герберта Баттерфилда. Они исчерпывающе описаны в работе Кеннета Буса и Николаса Вилера. См.: Booth K., Wheeler N. The Security Dilemma: Fear, Cooperation and Trust in World Politics. N.Y.: Palgrave McMillan, 2008. P. 1–18. Также необходимо упомянуть идеи Роберта Джервиса. См.: Jervis R. Cooperation Under the Security Dilemma / Art Rб and Waltz K. (eds). The Use of Force. N.Y.: Rowman and Littlefield Publishers Inc., 2009. P. 44–71. (Работа изначально опубликована в 1978 г. в журнале World Politics).

13 В одной из своих работ автор провел анализ статей, верифицирующих принципы либерализма. См.: Тимофеев И. Н. Баланс сил, взаимозависимость и идентичность: конкуренция эмпирических моделей решения дилеммы безопасности // Вестник МГИМО-Университета. 2008. № 3.

14 Валлерстайн И. Рождение и будущая кончина капиталистической мирсистемы: концептуальная основа сравнительного анализа / Валлерстайн И. Анализ мировых систем и ситуация в современном мире. СПб.: Университетская книга, 2001. С. 23–25.

15 Там же. C. 40–41.

16 Там же. C. 43–44.

17 Валлерстайн И. Типология кризисов в мирсистеме / Валлерстайн И. Анализ мировых систем и ситуация в современном мире. СПб.: Университетская книга, 2001. С. 109.

18 Waltz K. Theory of International Politics. Long Grove: Waveland Press, 2010. P. 17–40.

19 Ibid. P. 128. Интересно, что баланс сил для Уолтца — динамическая характеристика. Достижение и сохранение баланса можно уподобить равновесному состоянию. Оно может быть нарушено, когда, например, появляются претенденты на изменение статус-кво. В этом случае система будет переживать неустойчивое состояние или, выражаясь языком теории сложности, динамический хаос. Однако в итоге государства все равно будут пытаться искать устойчивого состояния, т.е. баланса сил.

20 Уолтц использует экономические понятия для иллюстрации этого тезиса. В совершенной конкуренции много игроков. Они невелики и зависят от рыночной конъюнктуры. Они не могут повлиять на нее, равно как и на массу своих конкурентов. В олигополии же при наличии нескольких сильных игроков каждый может существенно повлиять на конъюнктуру и, что более важно, на других игроков, оглядываясь на их действия. В таких системах проще установить равновесие, ведь крупная фирма имеет больше шансов выжить, новичкам труднее пробиться в систему, сокращаются издержки по торгу, увеличиваются рыночные ниши оставшихся игроков, им проще договориться, отношения между ними носят более определенный характер, а их действия менее хаотичны. Однако олигополия не должна подменяться монополией, в которой заложены условия для стагнации и будущего отставания. Здесь чувствуется влияние на Уолтца современной ему экономической мысли, а также дискурса об антимонопольном законодательстве США. Тем не менее Уолтц делает две важные оговорки: стабильность является целью далеко не всех игроков; фирме погибнуть гораздо легче, чем государству. Waltz K. Op. cit. 133–137.

21 Ibid. P. 139.

22 Ibid. P. 139–145. Хотя он и не игнорирует вопросы экономики. Возвращаясь к дихотомии иерархия—анархия, Уолтц указывает на то, что внутри государства наблюдается более высокая специализация акторов. На международной арене самих игроков меньше и уровень их специализации ниже. То есть для взаимозависимости нужна высокая интеграция системы. Если же интеграция невысока, то взаимозависимость (или зависимость) оборачивается уязвимостью, что показал, по мнению Уолтца, нефтяной кризис 1973 г. Конечно, США становятся все более зависимыми от импорта, в том числе от ввоза нефти, т.е. Америка становится более зависимой и уязвимой. Однако в случае необходимости США вполне могут позволить отказаться от этого импорта, изменив поставщиков или используя собственные ресурсы. Это будет недешево, нанесет ущерб, но США все-таки имеют возможность такого выбора. Тогда как многие другие страны — нет. Именно поэтому, даже будучи зависимыми от ввоза нефти, США менее зависимы от таких поставок, нежели другие страны. Другие страны зависят от США больше, чем США зависят от них. Кстати, то же можно было сказать и о Советском Союзе. Ibid. P. 151–160. А значит, один из ключевых результатов холодной войны — потеря Россией относительной независимости от других стран, усиление ее зависимости.

23 Мельвиль А. Ю., Ильин М. В., Полунин Ю. А., Миронюк М. Г., Мелешкина Е. Ю., Тимофеев И. Н. Политический атлас современности. М.: Изд-во МГИМО (У) МИД РФ, 2007.

24 Обоснование индексов, переменных и методик расчетов подробно описано в вышеупомянутой монографии. Там же. C. 67–161.

25 Ibid. C. 183–202.

26 Подробнее см.: Полунин Ю. А., Тимофеев И. Н. Нелинейные политические процессы. М.: Изд-во МГИМО (У) МИД РФ, 2009. [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.mgimo.ru/files/126379/0bba60a2c7dfe8f9a4dc362a48c5a1c0.pdf.

27 В частности, речь о модели Лотки—Вольтерра.

28 См., например: Коротаев А. В., Малков А. С., Халтурина Д. А. Законы истории. Математическое моделирование мирсистемы. М.: Комкнига, 2007; Малинецкий Г. Г., Курдюмов С. П. Нелинейная динамика и проблемы прогноза // Вестник РАН. 2001. Т. 71. № 3.

29 См.: Полунин Ю. А., Тимофеев И. Н. Указ. соч.

30 Political Complexity. Nonlinear Models of Politics / Rychards, Diana (ed). An Arbor: The University of Michigan Press, 2003.

31 Интерпретации коэффициентов и их значений подробнее см.: Полунин Ю. А., Тимофеев И. Н. Указ. соч.

32 База данных по военным расходам стран мира Стокгольмского института исследования мира. [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.sipri.org/research/armaments/milex/milex_database.

33 См.: Тимофеев И. Н. Дилемма безопасности: риск вооруженного конфликта между великими державами // Полис. 2009. № 4.

Сценарии будущего
миропорядка

Александр Вендт

Почему неизбежно мировое государство********

В результате появления теории самоорганизации, обосновывающей стремление системы к развитию и превращению в стабильное конечное государство с помощью микроуровневой динамики и макроуровневых граничных условий, телеологическое объяснение, отвергавшееся на протяжении долгого времени как ненаучное, переживает возрождение. На основании этой методологической основы в настоящей статье утверждается, что глобальная монополия на законное использование организованного насилия — мировое государство — неизбежна. На микроуровне движущей силой образования мирового государства является борьба индивидов и групп за признание своей субъектности. На макроуровне это стремление к мировому государству обусловлено логикой анархии, порождающей тенденцию к росту разрушительной силы вооружений и войн. Процесс охватывает пять стадий, каждая из которых является реакцией на нестабильность предыдущей: систему государств, сообщество государств, мировое сообщество, коллективную безопасность и мировое государство. Формы государственной организации человеческого сообщества значимы на всех этапах, но во все большей степени ограничиваются и обусловливаются требованиями универсального признания.

В этой статье я выдвигаю телеологическую теорию «логики анархии», которая обосновывает неизбежность появления мирового государства (Buzan et al., 1993). Скорость этого процесса — как и в любой другой структурной тенденции — зависит от исторических обстоятельств. На микроуровне процесс не является ни детерминированным, ни линейным, и движение вперед может на какое-то время приостановиться. Существует немало путей, ведущих к установлению мирового государства, и формы государственной организации человеческого сообщества значимы на всех без исключения этапах. В этом смысле «анархия — это то, во что ее превращают государства» (Wendt, 1992). Однако меня больше интересуют вовсе не исторические обстоятельства или временные параметры. Лично я считаю, что мировое государство появится через 100–200 лет, хотя ничто из приведенного ниже на это не указывает. Мой интерес вызывают макроструктуры всех путей, которые направляют развитие международной системы к неизбежному утверждению конечного мирового государства. В этом отношении моя теория является прогрессивистской, причем скорее в экспликативном, а не нормативном смысле.

Современной науке международных отношений присуще сопротивление прогрессивистскому мышлению, не говоря уже о мышлении телеологическом. Реалисты настроены скептически и утверждают, что логика анархии порождает бесконечные конфликты и войны (Waltz, 1979). По мнению же более оптимистично настроенных либералов, международные организации, взаимозависимость и/или демократические государства могут привести к миру и сотрудничеству внутри анархии (Keohane, 1990). Тем не менее либеральный прогрессивизм является условным, а не телеологическим. Если институты будут укрепляться, взаимозависимость — углубляться, а демократия — распространяться, то тогда прогресс возможен. Такой прогноз основан на экстраполировании выявленных в прошлом закономерностей в будущее и исходит из соблюдения определенных условий. Однако в отсутствие каких бы то ни было гарантий сохранения этих условий мы не можем с уверенностью предсказывать неизбежность того или иного будущего.

Если социологи почти всех направлений — от самых стойких позитивистов до наиболее радикальных постмодернистов — в чем-то сегодня и соглашаются, так это в неприятии телеологического объяснения, которому отказывают в праве на само существование. Объявить теорию «телеологической» считается настолько веским аргументом критики, что никаких других объяснений больше и не требуется. Возможно, это связано с тем, что телеологии отказывали в научности после победы в XVII в. механистического мировоззрения, а также нередко приписывали отрицание значения государственной организации в социальном мире. На мой взгляд, оба этих утверждения являются необоснованными, как, соответственно, и сопротивление телеологическому осмыслению мировой политики.

Чтобы подтвердить справедливость данного утверждения, я синтезирую в первом разделе недавние попытки реабилитировать телеологический подход. Они предпринимались во многих дисциплинах, что указывает на рост научного интереса к телеологии, хотя научный статус последней по-прежнему остается спорным. Одна из причин заключается в том, что большая часть этой литературы опирается на теорию самоорганизации, бросающей вызов неодарвиновской теории эволюции^1. Теория самоорганизации предполагает, что порядок в природе возникает не только через механизм мутаций, отбора и удержания, но и «самопроизвольно», в силу направления системной динамики на те или иные конечные состояния посредством воздействия структурных граничных условий. За редким исключением, эта теория не привлекала особого внимания исследователей международных отношений^2, которые только сейчас начинают заниматься неодарвинизмом^3. Однако если говорить о социальных науках в целом, то идея самоорганизации там прослеживается еще с традиции «спонтанного порядка» шотландских эмпириков, и сегодня ей уделяется все больше внимания^4. Основная часть этих работ не является телеологической, и многие теоретики самоорганизации могут активно отвергать подобное толкование их подхода. С другой стороны, есть немало и тех, кто такую связь признает и утверждает, что теория самоорганизации обеспечивает научную основу для телеологического объяснения^5.

Если допустить, что это так, то к какому конечному состоянию движется международная система и каковы механизмы этого движения? Напрашиваются три возможных варианта конечных состояний: мирная федерация республиканских государств, реальный мир из национальных государств, в котором война остается нормой жизни, и, наконец, мировое государство. Первый вариант связан с Кантом (1991a, 1991b), второй — с Гегелем (1977), причем выводы обоих опираются на явно телеологические соображения^6. Вот почему, отвергая возможность мирового государства, они, по сути, сходятся в том, что организующим принципом системы является анархия, пусть даже в разных своих проявлениях. Что касается механизма прогресса, то и Кант, и Гегель — каждый по-своему — подчеркивали роль конфликта: Кант видел его в «несоциальной социальности» индивида, а Гегель — в «борьбе за признание».

В данной работе моей целью не является ни вступление в полемику с Кантом и Гегелем, ни разбор их аргументации. Однако в силу того, что я, разделяя их видение конфликта как механизма развития, делаю совершенно иные выводы, имеет смысл изложить мои доводы, сделав упор на два аспекта, в которых мой подход существенно различается. Первый касается воздействия, которое оказывает конфликт на государственную идентичность. Признавая, что конфликт может обусловить тенденцию создания республиканского государства, Кант не считал, что он приведет к развитию коллективной идентичности. В его представлении государства останутся эгоистичными и сохраняющими свой суверенитет. Гегель предлагает сделать иной вывод, поскольку следствием борьбы за признание является именно преобразование эгоистической идентичности в идентичность коллективную и, в конечном итоге, государство. Но Гегель полагал, что такой результат может быть достигнут только борьбой индивидов. Государства также добиваются признания, но они, по его мнению, остаются самодостаточными общностями. Их борьба за признание не приводит к развитию наднационального единства и порождает, в конечном итоге, мир из многочисленных государств (см. также: Fukuyama, 1992). Некоторые исследователи усматривают в этих рассуждениях Гегеля противоречие и считают, что он должен был пойти дальше и сделать вывод о мировом государстве^7.

Как бы то ни было, я утверждаю, что борьба за признание между государствами приведет к тому же результату, что и борьба между людьми, а именно: к формированию коллективной идентичности и, в конечном итоге, единому государству (см.: Walzer, 1986). Одна из причин этого кроется во втором аспекте, отличающем мой подход, и связан он с ролью технологий. Кант отвергал возможность мирового государства отчасти потому, что технология его времени исключала его (Carson, 1988: 177; Guyer, 2000: 416–417), а оставляя войну в качестве атрибута межгосударственных отношений на конечной стадии развития государств, Гегель не представлял ее потенциально возможной разрушительной силы. Никто из них не мог представить поразительных технологических прорывов прошлого века, обусловленных, в том числе, дилеммой безопасности и, соответственно, порожденных анархией. Как убедительно доказывает Дэниел Дьюдни (Deudney, 1999, 2000), эти изменения привели к значительному увеличению расходов на военные нужды, а также масштабов возможной государственной организации. Благодаря этим существенным материальным изменениям борьба за признание среди государств подрывает их самодостаточность и делает создание мирового государства неизбежным. Другими словами, борьбой за признание логика анархии подписывает себе смертный приговор.

Сделаю две оговорки. Во-первых, рамки статьи не позволяют должным образом осветить данный вопрос ни методологически, ни по существу. Для этого бы потребовались (по крайней мере) две отдельные работы, но, учитывая распространенное в настоящее время неприятие телеологии, приводимые аргументы могут быть отвергнуты априори без рассмотрения методологии, а сама методология может выглядеть лишенной почвы в отсутствие «механизма проверки». Таким образом, понимая, что рискую изложить их неадекватно, я все равно решился их объединить. Однако, полагая, что логика телеологического объяснения является менее знакомой читателю и вызывает больший интерес, чем теория образования мирового государства, я сделал выбор в пользу расширенного освещения первой, ограничив рассмотрение основной теории общими чертами, которые будут конкретизированы позже. Во-вторых, опять же из-за отсутствия возможности, я не стану рассматривать вопрос о взаимосвязи между логикой анархии и «логикой капитала», которая образует особую движущую силу развития системы. Логика капитала генерирует дистрибутивные виды борьбы, которые не могут быть сведены к борьбе за признание (Fraser, 2000) и, как таковые, существенно усложнили бы последнюю, но в долгосрочной перспективе она тоже указывает на мировое государство (Chase-Dunn, 1990; Shaw, 2000). Так что я просто упоминаю здесь ее роль, исходя из того, что она лишь подтверждает неизбежность мирового государства.

Следующий раздел посвящен защите телеологического объяснения. Там я разъясняю, что имею в виду под словом «государство», включая «мировое государство». В третьем разделе рассказывается о борьбе за признание, а четвертом — показано, почему такая борьба в условиях анархии должна увенчаться созданием мирового государства. Роль государственных образований в этом процессе будет рассмотрена в заключении.

Каузальный плюрализм и телеологическое объяснение

В последние годы в кругах ученых, занимающихся международными отношениями, было немало дискуссий о том, что можно назвать «каузальным плюрализмом» (Asma, 1996), а именно: могут ли объяснения мировой политики принимать различные формы. Позиция ортодоксальных позитивистов, уходящая корнями в ньютоновское мировоззрение, заключается в том, что объяснение всегда отображает механическую связь между начальными условиями и наступившими последствиями^8. Другие формы исследования могут представлять интерес, как и любое «описательное умозаключение» (King et al., 1994), но они не дают объяснений. Объяснения должны быть причинно-следственными, а причинно-следственные отношения — обязательно механическими. С этой точки зрения каузальный плюрализм либо путается в понимании слова «объяснение», либо представляет угрозу для самой науки. Вторя философам-интерпретивистам в социальной науке, конструктивисты и постмодернисты выступают против каузального монизма и ратуют за «конститутивный» анализ. Одни считают результатом своей деятельности достижение «понимания», что, следовательно, выходит за пределы «объяснения» парадигмы в целом (Hollis and Smith, 1990), в то время как другие рассматривают ее как форму экспликации (Ruggie, 1998: 871–874; Wendt, 1998). Однако все они соглашаются в том, что конститутивные теории не являются просто описательными и вносят вклад в социальные науки способами, которые не могут быть сведены к механической причинно-следственной связи.

Главный вопрос здесь заключается в том, существуют ли в природе различные виды причин^9. Если каузальный монизм основан на ньютоновском мировоззрении, то прототипом каузального плюрализма является аристотелевское мировоззрение, на смену которому он пришел. Сторонники конститутивной теории в сфере международных отношений не предложили аргументов аристотелевского стиля в защиту своего подхода^10. Однако сделать это весьма целесообразно, ибо предполагается, что телеологическое объяснение должно быть включено в плюралистическую повестку дня.

Последователи Аристотеля различают четыре вида каузальности.

1) «Эффективная» каузальность относится к механической связи между исходной причиной и наступившим следствием. Именно так позитивизм определяет причинность.

2) «Материальная» каузальность понимается в том смысле, в котором организация или процесс формируется ее конкретными составными частями.

3) «Формальная» каузальность относится к способу придания формы структурой объекта или процесса.

4) «Конечная» каузальность — ключевой элемент в телеологии — относится к тому, как цель или конечная система влияет на ее развитие.

Хрестоматийным примером действия на практике этих видов каузальности является строительство дома (Ulanowicz, 1997: 12): труд рабочих — его «эффективная причина»; кирпичи и строительный раствор, из которого сделан дом, — его «материальная причина»; проект, придающий этим материалам их окончательную форму, — «формальная причина»; и «конечная причина» — это цель возведения самой постройки. Примечательно, что все четыре причины рассматриваются как необходимые для завершения объяснения и будут, по меньшей мере, подразумеваться в любой научной теории. Таким образом, целью является не плюрализм сам по себе, а достижение всестороннего понимания явления.

Если позитивистский подход к объяснению предполагает «эффективную каузальность», то конститутивные анализы проводят увлекательные параллели с «материальными» и «формальными» каузальностями. В сфере международных отношений такие аргументы, как правило, использовались, чтобы подчеркнуть важность идей, хотя материальные условия могут носить также и конститутивный характер. Таким образом, конститутивные теоретики показали, как явления, обычно принимавшиеся за «материальные», например власть, по сути, формировались идеями («материальная» каузальность). И эти идеи существуют и оказывают воздействие в силу дискурсивности форм (норм, институтов, идеологий), в которые они облечены («формальная» каузальность). В настоящей статье не преследуется цель защитить причинную связь подобных выкладок. Мы хотим лишь показать, что априорность отказа в предоставлении им экспликативного статуса означает утверждение каузального монизма. Тем не менее и позитивисты, и постпозитивисты отвергают «конечную» каузальность. Если каузальный плюрализм оправдывает конститутивную теорию, возможно, он может сделать то же самое и для телеологии.

Телеологическое объяснение^11

Телеологические объяснения опираются на конечную цель, к достижению которой направлена система. Подобно другим объяснениям, они являются ответом на вопрос (Cross, 1991; Wendt, 1998), в данном случае «Для чего нужен X?». В этом качестве они часто оформляются грамматическими оборотами со словами «ради», «для того чтобы», «с целью» и пр., где Y является «конечной причиной» X, если X используется для достижения Y^12. Еще со времен Френсиса Бэкона философы пытались дискредитировать такие объяснения как ненаучные и доказывали, что их всегда можно свести к механической причинно-следственной связи. Тем не менее сегодня налицо возрождение интереса к телеологии. Одной из причин является распространенное ощущение, что одной «эффективной каузальностью» нельзя объяснить существующую в природе очевидную направленность на достижение конечного результата и что полное отсутствие телеологической компоненты в «объясняющей структуре» лишает последнюю цельности^13.

Современная литература по телеологическому объяснению отражает глубокий раскол исследователей по вопросу определения этого понятия. Разногласия вызывают два аспекта:

1) могут ли телеологические процессы носить непреднамеренный характер или обязательно должны быть интенциональными (McLaughlin, 2001; см.: Mayr, 1982);

2) являются ли по своей сути телеологические объяснения обращенными назад или устремленными в будущее.

На мой взгляд, подобная постановка вопроса говорит скорее о комплиментарности, нежели противопоставлении этих формулировок, и нам надлежит не называть какие-то из них «верными» в настоящей статье, а тщательно все взвесить и прийти к обоснованным выводам. Так, мое обоснование создания мирового государства содержит элементы как интенциональности, так и ее отсутствия, и хотя оно относится к будущему, но может быть использовано и для оценки событий прошлого.

В интенциональном телеологическом процессе конечный результат, к которому движется вся система, является целевым агентом, чье стремление к самореализации запускает весь процесс. «Конечная каузальность» здесь включает в себя целенаправленное действие, которое присуще, по крайней мере, высшим животным, а возможно, и всем организмам. Однако типовым примером тут является человеческая деятельность, в которой ссылки на причины (или желания и убеждения), как и в теории рационального выбора, можно рассматривать в качестве телеологических. Некоторые социологи считают теорию рационального выбора телеологической, поскольку исходят из предположения, что «причины являются [эффективными] основаниями» (Davidson, 1963). Но это не считается доказанным^14. Многие философы видят в причинах конститутивные, а потому «формальные» основания, но есть и такие, кто идет еще дальше и считает их «конечными основаниями»15.

В отличие от интенционального процесса результат, к которому стремится система в непреднамеренном телеологическом процессе, обусловлен непредумышленными граничными условиями. Типичным случаем тут является онтогенез — процесс, при котором эмбрионы превращаются во взрослых. Здесь нет целенаправленной деятельности (щенок не стремится стать собакой) и, следовательно, нет «цели». Но этот процесс все равно направлен на достижение конечного результата, поскольку нормальный организм неизбежно станет взрослым, если процесс развития не будет прерван болезнью или смертью. Сторонники механистического подхода утверждают, что это тоже может быть сведено к «эффективной каузальности» и никаких оснований для выделения «конечной каузальности» в отдельную группу не существует. Телеологи с этим не согласны и считают, что «конечное состояние», к которому стремятся развивающиеся организмы, является важной частью объяснения того, каким образом они его достигают.

Если допустить, что как интенциональные, так и непреднамеренные процессы могут быть телеологическими, то какие из них больше соответствуют логике образования мирового государства? Отчасти это зависит от того, считать ли интенциональность неотъемлемой чертой любой социальной системы, и мировой системы в том числе. Ученые, занимающиеся международными отношениями, склонны полагать, что, по крайней мере, некоторые социальные системы, а именно государства, являются интенциональными, хотя с философской точки зрения это не общепризнано^16. Я буду исходить из тех же воззрений, и поэтому на «микроуровне» моя аргументация будет опираться на интенциональность. Вместе с тем утверждение, что интенциональность характеризует мировую систему в целом, весьма спорно. Поскольку бремя, которое я взвалил на себя на микроуровне, и без того достаточно тяжелое, на макроуровне я постараюсь себя обезопасить выстраиванием аргументации на основании непреднамеренности и только в самом конце позволю себе порассуждать, как история системы могла бы быть преподнесена через призму интенциональности.

В рамках категории непреднамеренных оснований ведется дискуссия о том, обращены ли телеологические объяснения назад или устремлены в будущее. Эти два подхода имеют много общего, но отличаются тем, что именно является предметом объяснения^17.

Обращенный в прошлое подход к телеологическому объяснению предполагает ответ на вопрос, почему система приобрела определенные черты или особенности (Wright, 1976). Речь идет об истоках, и ответ вскрывает этиологию или происхождение той или иной черты с точки зрения ее значимости для выживания. Телеологическое объяснение появления полос на зебре, к примеру, заключалось бы в демонстрации их функциональности для сохранения зебры как вида при естественном отборе. Точно так же телеологическим объяснением Вестфальской системы была бы демонстрация того, как монополия на власть дает государству конкурентное преимущество по сравнению с теми, кто этой монополией не обладает (Spruyt, 1994). Таким образом, подобно неодарвинизму, эта концепция телеологии связана с популяциями организмов и потому может быть названа «эволюционным» подходом к телеологии. Такое «сращивание» может показаться противоестественным, поскольку неодарвинизм известен своей антителеологической направленностью. Тем не менее эволюционные телеологи утверждают, что в неодарвинизме содержится телеологическое начало, которое вносит незаменимый вклад в разъяснительную работу^18. Это начало содержится в самом определении того, что повышает приспособленность особи к данным условиям и представляет собой функциональный принцип, обусловливающий выбор надлежащих черт (Machamer, 1977; Short, 1983: 314). В саванне маскировка повышает безопасность и потому является критерием пригодности, что и объясняет появление полос на шкуре зебр точно так же, как появление государств может объясняться получением преимуществ на войне в условиях анархии.

Устремленный в будущее подход к телеологическому объяснению отвечает на другой вопрос, а именно: каким образом те или иные черты или особенности обслуживают функции более крупной системы. Вопрос тут заключается в том, как все работает, а не как появилось. В биологии это приводит к заботе о развитии отдельных организмов, а не популяции как таковой и поэтому может быть названо «девелопменталистским» подходом к телеологии. Тут много общего с взглядами Аристотеля на телеологию, и действительно, по мнению девелопменталистов, эволюционисты полностью подменили само понятие телеологии, сведя его к особому виду «эффективной каузальности»19. Хотя в таком виде телеология может стать приемлемой для современной науки, однако она лишится существенной части своего потенциала. Как бы то ни было, поскольку международная система является единой, мой подход к формированию мирового государства является девелопменталистским. Это влечет за собой иное понимание телеологии, разительно отличающееся от «эффективной каузальности» и, как таковое, открывающее широкие возможности для аргументации.

В настоящее время еще нет авторитетных, девелопменталистских научных трудов по телеологическому объяснению. Однако в научных работах неизменно указывается на взаимодействие двух процессов: микро — или восходящий снизу вверх — процесс самоорганизации, и макро — или нисходящий сверху вниз — процесс структурного построения. Первый включает в себя «эффективную каузальность», а второй — «формальную каузальность», причем как в первом, так и во втором случае процессы не являются по своей сути телеологическими^20. «Конечная каузальность» является результатом их взаимодействия.

Самоорганизация и восходящая каузальность

Микроосновы телеологических процессов описываются теорией самоорганизации, которая показывает, каким образом в системе может возникнуть порядок, исключительно благодаря взаимодействию элементов, соблюдающих локальные правила. Самым известным примером такой динамики является, пожалуй, «невидимая рука» Адама Смита (Ullman-Margalit, 1978). В качестве более свежего примера можно привести классическое исследование Томаса Шеллинга (Thomas Schelling, 1971) по расовой сегрегации. На примере простой модели района, заселенного одними белыми, Шеллинг показал, что если семьи различаются по уровню толерантности к соседству с чернокожими, то с появлением первой черной семьи кто-то из белых переедет в другое место, а появление второй семьи приведет к смене жительства еще каких-то семей белых и т.д. В результате район в конце концов окажется полностью заселен черными, хотя изначально почти все семьи белых не видели в соседстве с черными ничего предосудительного. К аналогичным выводам приходит и Роберт Джервис (Robert Jervis, 1997), применяя теорию сложности к мировой политике и находя подтверждение теории баланса сил в самоорганизации: в результате решений, принятых отдельными государствами в ответ на локальные угрозы, на макроуровне с течением времени появляется модель соблюдения баланса. В каждом случае системный порядок вырастает из «восходящей каузальности» без какой-либо централизованной координации. В этом плане теория самоорганизации имеет ярко выраженную методологически-индивидуалистическую ориентацию (Epstein и Axtell, 1996: 16–17).

Механизмы, с помощью которых устанавливается порядок, имеют отрицательную и положительную обратную связь (см.: Jervis, 1997). Отрицательная обратная связь может работать как на микроуровне через систему наказаний индивидов, так и на макроуровне через механизмы системной компенсации (подобно коррекциям на фондовой бирже). И то и другое помогает сохранить статус-кво системы, или «гомеостаз», как при действии баланса сил в условиях анархии. Поскольку отрицательная обратная связь уже довольно широко изучена социологами в прошлом и без теории самоорганизации (Witt, 1997: 490–491), новизна теории заключается, прежде всего, в смещении акцента на положительную обратную связь, в которой поведение или эффекты усиливаются динамикой «возрастающей отдачи» (Pierson, 2000) или «автокатализа» (Swenson, 1997)21. Важно отметить, что если эффект от положительной обратной связи перейдет определенную черту, то результирующая нелинейная динамика может спровоцировать изменение системы.

Как в положительной, так и в отрицательной обратной связи нет ничего изначально телеологического. Оба вида включают лишь «эффективную каузальность», пусть даже циклического или возвратно-поступательного свойства, в котором X вызывает Y, Y воздействует обратно на X, X стабилизируется или усиливает Y и т.д. Теоретики самоорганизации, изучающие подобную динамику обратной связи, как правило, не считают свою работу телеологической. С другой стороны, некоторые теоретики самоорганизации усматривают связь с телеологическим объяснением, оговаривая, что в настоящее время статус последнего в теории еще не определен (Hodgson, 2001: 369). Вопрос вызывает особенность самоорганизующихся систем к достижению конечной направленности, которая генерируется в результате взаимодействия самоорганизации с макроуровнем граничных условий и порождает нисходящее причинно-следственное влияние на части системы.

Граничные условия и нисходящая каузальность

Подобно тому, как восходящая каузальность теории самоорганизации уходит своими корнями в методологический индивидуализм, нисходящая каузальность обусловлена методологическим холизмом. Холизм описывает системы, чья структурная целостность превращает их из совокупности входящих в них частей в некую единую общность более высокого порядка (Wendt, 1999). Эта целостность обеспечивается макроуровневыми принципами организации или граничными условиями, которые отделяют системы от окружающей среды и «замораживают» внутренние процессы^22. Граничные условия могут быть органическими (например, ДНК) или социальными (например, культура анархии, см. ниже). Оба типа условий объединяет кодирование информации на системном уровне. Это не означает, что система существует в отдельности от входящих в нее элементов, а показывает, что она не может быть на них разбита. Части и целое являются взаимно конститутивными — части обладают идентичностью только в силу наличия целого (рабы бывают, только если есть рабство), а само целое не может существовать без составляющих его частей. Холизм подразумевает наличие иерархии взаимозависимых уровней, каждый из которых обладает своей каузальной силой^23.

Традиционный взгляд на межуровневые отношения признает наличие в них только восходящей каузальности: взаимодействие элементов на микроуровне порождает соответствующий алгоритм действий на макроуровне. Подобный редукционизм предполагает наличие одной лишь механистической каузальности. Однако концепция «формальной каузальности» помогает нам понять, что имеют в виду холисты, указывая на объясняющую роль систем, которую характеризует нисходящая направленность. Известным примером в мировой политике является то, как нормы Вестфальской системы образуют государства с внешним суверенитетом — неотъемлемым социальным статусом из прав и обязанностей, не существующим вне рамок этих норм. Этот пример описывает статический эффект системы. Более динамичный формальный причинно-следственный эффект обусловливается концепцией «нисходящей каузальности».

Нисходящая каузальность охватывает процесс, в котором граничные условия сдерживают и регулируют взаимодействие частей системы^24. Эффект тут является консервативным и направлен на техническое обслуживание системы (см.: Juarrero, 1999: 131–150). Информация в рамках граничных условий определяет, какие виды взаимодействий являются несовместимыми с работой системы, и на этой основе система отбирает те свои элементы и предопределяет такую линию поведения, которые «отчасти обусловливают распределение событий и субстанций более низкого уровня»25. «Отчасти» здесь очень важно: поскольку существует много способов обеспечить соответствие требованиям системы (они могут быть «множественно реализуемыми»), выбор способа осуществляется на микроуровне^26. В этом плане воздействие макроуровневых ограничений будет носить незначительный характер (Juarrero, 1999: 126). Однако это не противоречит главному тезису о том, что благодаря граничным условиям системы способны контролировать и вмешиваться в свою работу для поддержания собственного функционирования^27. Это предполагает наличие эффективного причинно-следственного механизма и зависит от взаимодействий на микроуровне (см.: Elster, 1982), однако не сводится к последним, поскольку эффективная каузальность требует отдельного существования причины и следствия. В своей структурированной совокупности целое и части взаимно конституцированы, и, следовательно, их взаимодействие не может быть механическим (Emmeche et al., 2000: 25; Juarrero, 1999: 133).

Нисходящая каузальность может быть концептуализирована через механизм «программы»28. Традиционное объяснение является процессно ориентированным: мы объясняем X путем выявления породивших его микроуровневых процессов. Обычно этого вполне достаточно, но для ситуаций «множественной реализуемости» оно не в состоянии выделить надлежащие объясняющие факты, поскольку лишено «каузальной глубины» (Meyering, 2000: 190; R. Wilson, 1994). Уолтц, используя, правда, другую терминологию, приводит показательный пример из сферы международных отношений о том, как анархия приводит к балансу сил (Waltz, 1979). Процессная теория баланса рассматривает на микроуровне то, как отдельные государства воспринимают угрозы и реагируют на них. Эта теория склонна видеть в балансе интенциональность. Уолтц же наблюдает на макроуровне, как анархическая структура международной системы «делает выбор» в пользу баланса сил: с течением времени государства, которые не вписываются в систему баланса сил, уходят с политической арены, и на ней остаются только те, кто ей соответствует^29.

Важно отметить, что его теория не требует от государств умышленного балансирования или просто понимания логики системы. По сути, «программа» анархии определяет, какие эффективные каузальные пути следует задействовать, что предоставляет Уолтцу объясняющую структуру более высокого порядка, которая упрощает обработку причинно-следственных данных и позволяет выдвигать проверяемые гипотезы^30.

Конечная направленность и «конечная каузальность»

Телеологическое объяснение зависит от взаимодействия восходящей и нисходящей каузальностей, но требуется еще один элемент. Предрасположенность нисходящей каузальности к гомеостазу не позволяет объяснить самих изменений, а фокусирование восходящей каузальности теории самоорганизации на нелинейной динамике не позволяет объяснить их направленности. Отсутствует объяснение стремления системы к достижению состояния «полной завершенности» (Jacobs, 1986: 51). Для придания концепции целостного вида мы вводим понятие «конечной каузальности», которое раскрывает роль конечных состояний в направлении динамики системы к определенным результатам. Взаимодействие всех трех форм каузальности (наряду с «материальной казуальностью», упоминать которую отдельно нет необходимости) и составляет суть телеологических процессов^31.

Теория самоорганизации рассматривает конечные состояния как «аттракторы», которые бывают четырех типов: фиксированные (подобно равновесным состояниям в экономике), периодические, квазипериодические и хаотические^32. Каждый из них представляет собой определенную модель, к которой система может стремиться, а после того, как в ней закрепится, действует в самоподдерживающемся режиме. В этом смысле, можно было бы даже сказать, что система подвергается организации, а не организует сама, хотя для ее дальнейшего выживания и требуется непрерывное движение. Какой аттрактор характеризует данную систему, определяется граничными условиями. Утверждение Уолтца о стремлении анархии к балансированию (и, следовательно, продолжению анархии) подразумевает фиксированный аттрактор, как, впрочем, и мое — о стремлении анархии к мировому государству.

Обычно под объясняющей ролью конечных состояний понимается, что события на микроуровне выбираются системой сообразно ее будущим состояниям^33. Спецификация этих состояний является неотъемлемой частью исчерпывающей теории развития системы на протяжении продолжительного периода времени, без которой она бы лишилась части своего объясняющего потенциала. Это все равно что пытаться объяснить развитие организма, не представляя, как будет выглядеть взрослая особь, — в такой картине явно чего-то недостает. Но если в нее добавить конечные состояния, то мы сможем понять, как система управляет не только своим воспроизводством, но и формированием своих составных частей.

Поскольку современное неприятие телеологии во многом обусловлено непониманием роли конечных состояний, я позволю себе кратко остановиться на двух обстоятельствах. Во-первых, это отнюдь не означает, что настоящее предопределяется будущим, т.е. «обратной каузальностью». Результат генерируется не самим конечным состоянием, а граничными условиями, его формирующими. Вот почему главный вопрос тут упирается в легитимность холизма и нисходящей каузальности (McLaughlin, 2001: 27), а вовсе не в каузальный потенциал будущего. Во-вторых, скептики часто приводят абсурдный довод, что, поскольку все организмы неизбежно умирают, телеология якобы полагает смерть целью жизни. Но это не соответствует действительности. Смерть не является конечным состоянием, поскольку мертвая система перестает быть «системой». Конечные состояния определяются стадией, на которой системы достигают аттрактора, а вовсе не тем, что происходит в дальнейшем. То, что все организмы умирают, доказывает лишь одно: в конечном итоге они оказываются не в состоянии себя поддерживать^34.

Так что именно заставляет системы стремиться к своему конечному состоянию? Общий ответ — нестабильность (Buss, 1987). Как мы уже говорили выше, граничные условия самоорганизующихся систем выбирают среди элементов те, чье поведение и свойства согласуются с поддержанием функциональности системы, но этот процесс не является детерминированным, поскольку способов поддержания системы обычно существует немало. Это означает, что многое может случиться на микроуровне вне контроля макроуровня. Подобные события будут периодически генерировать динамику, представляющую угрозу для жизнеспособности системы. Развивающаяся система будет реагировать на эти угрозы изменением своей структуры и кодированием новой информации в своих граничных условиях для дальнейшего сдерживания деятельности входящих в нее элементов. И это будет представлять собой «локальный» аттрактор, временно стабилизирующий систему. И все же на каждое усовершенствование структуры будут появляться новые источники нестабильности на микроуровне, на которые система будет реагировать дальнейшим усовершенствованием, порождающим, в свою очередь, новые неустойчивости, и это будет продолжаться вновь и вновь, вплоть до достижения «глобального» аттрактора или конечного состояния, при котором динамика системы станет самопроизводной. В определенном смысле, здесь мы имеем дело с логикой «бега со снижением скорости», т.е. продолжением движения до тех пор, пока система не перестанет в нем нуждаться.

Тот факт, что развитие ради достижения конечного состояния включает в себя подавление дестабилизирующих взаимодействий на микроуровне, вызывает у критиков концепции беспокойство относительно негативных последствий системных телеологий для государственных образований (Peled, 2000). Я вернусь к этому вопросу в Заключении, но несколько замечаний уместно сделать сразу. Действительно, поскольку развитие по своей природе является движением от неопределенности к предопределенности (Salthe и Matsuno, 1995: 329), масштаб возможного влияния государственных образований уменьшается. В мировом государстве, к примеру, государства-члены потеряют свободу развязывания войн в одностороннем порядке. Тем не менее роль этих образований в телеологических объяснениях сохранится по меньшей мере в двух ключевых аспектах. Во-первых, множественная реализуемость означает, что государственные образования могут играть значительную роль при выборе пути, по которому система будет развиваться. Во-вторых, потеря государственными образованиями определенных позиций на микроуровне может компенсироваться их укреплением на макроуровне^35. Вычеркивая войны из повестки дня, мировое государство создаст такие возможности для коллективных действий, которые его члены не имели возможности реализовать при анархии.

Фальсификация телеологических объяснений

В научной литературе уделялось мало внимания тому, как вообще оцениваются телеологические объяснения, но, как правило, нам хотелось бы знать две вещи. Во-первых, каковы глубинные структуры или граничные условия, которые, как полагают, генерируют в системе конечную направленность? Эти структуры могут быть неочевидными, потому судить о них можно только по косвенным признакам, в силу чего фальсифицировать телеологическое утверждение ничуть не сложнее, чем любое структурное объяснение^36. Во-вторых, обязательно ли развитие системы имеет своим результатом конечное состояние? В биологии на этот вопрос ответить легко, поскольку мы можем наблюдать за жизнью организмов. Но в сфере международных отношений подобная практика неприменима, так как мировая система еще не достигла своего конечного состояния. Отсюда возникает сложная эпистемологическая проблема — как мы можем судить о неизбежности мирового государства, если система еще не достигла этого состояния?

Простого ответа на этот вопрос не существует, однако есть по крайней мере три вида эмпирических данных, которые представляются в данном контексте достаточно релевантными. Первым является история международной системы до наших дней. Разве мы не наблюдаем тенденцию политической власти к объединению в более крупные единицы? В этом плане показательны оценки Роберта Карнейро (R. Carneiro, 1978): за тысячу лет до Рождества Христова в мире было 600 тыс. независимых политических образований, в то время как сейчас их насчитывается около 200. Несмотря на трудности подсчета того, что было 3 тысячи лет назад, и увеличение количества стран в XX в. в результате деколонизации, тенденция не вызывает сомнений и свидетельствует об определенного рода процессе развития^37. Второй вид данных охватывает историю существующих государств, которые можно рассматривать как местные аттракторы региональных подсистем. Эти подсистемы отличаются большей открытостью, чем мировая система, и, следовательно, более уязвимы к внешним потрясениям, но если моя теория образования мирового государства верна, то их развитие должно, хотя бы отчасти, объясняться той же логикой. Наконец, можно построить расчетную модель и посмотреть, выдаст ли она прогнозируемый результат. В этом отношении интерес представляют работы Седермана (Cederman, 1997, 2001). Не будучи откровенно телеологическими или посвященными борьбе за признание, они указывают на четкие эволюционные тенденции в анархии. Ни одно из этих доказательств не является бесспорным, поскольку конечный результат мировой системы умозрителен и основан на анализе предыдущей истории, однако выводы, которые они позволяют сделать, свидетельствуют в пользу выдвинутой научной гипотезы.

В целом, подводя итог, напомню, что телеологическое объяснение включает в себя четыре различных вида каузальности: материальную, эффективную (восходящую), формальную (нисходящую) и конечную. Дальше я перехожу к мировой системе. Поскольку в своих других работах я уже много писал о центральной роли идей при выработке мировой политики (Wendt, 1999), я не стану останавливаться подробно на материальной каузальности. В следующих двух разделах я сфокусирую внимание на доводах, относящихся к микроуровню, а потом перейду на макроуровень.

Определение государства

Первый шаг заключается в определении частей системы. Безусловно, это — индивиды, но с самого начала истории индивиды организовывали себя в политически автономные сообщества, и именно посредством их они в основном взаимодействовали в рамках мировой системы в целом. Таким образом, система состоит из частей двух уровней, а именно: индивидов и групп. В данном разделе я остановлюсь на определении основных политических групп современной системы (государствах), проливающем также свет на определение мирового государства. Об индивидах мы поговорим в следующем разделе.

Исторически, политически автономные сообщества существовали в самых разных формах — племенах, городах-государствах, империях, союзах и т.д., — но с течением времени это многообразие свелось к одной существующей сегодня форме — территориальному государству. Если теория верна, то такая конвергенция была сама по себе неизбежной, однако я не буду здесь останавливаться на этом подробно (см.: Spruyt, 1994), поскольку для выстраивания доказательств мне не требуется считать государства единственными автономными группами в системе. Достаточно того, что они являются доминирующими единицами, что позволяет считать их релевантными для рассмотрения группами^38.

Вслед за Вебером (Weber, 1978) я определяю государство как формирование, обладающее монополией на законное применение организованного насилия в обществе (Wendt, 1999). Это определение имеет четыре важных аспекта, которые будут рассмотрены ниже.

Первым из них является монополия силы. Это означает, что потенциал для осуществления организованного насилия является «групповым» в том смысле, что те, кто контролирует его применение, не могут принимать решения независимо друг от друга, но всегда работают как «команда»39. Следуя примеру Гоббса (Hobbes, 1968), будем называть это «общей властью».

Второй аспект заключается в легитимности. Те, кто является субъектом «общей власти», должны воспринимать ее существование и применение как законное. Легитимность обеспечивается структурой политической власти, которая наделяет одних людей правом принуждать к соблюдению правил, а других обязывает им подчиняться (Benjamin и Duvall, 1985: 25–26). Как таковая, она предоставляется не самим государством, а членами общества, которые «делегируют свое представительство» государству с целью поддержания им порядка (Blau, 1963: 307). К государственным группам не относятся те, кто поддерживает монополию на силу лишь с помощью насилия и принуждения, например вооруженные банды, но в пределах указанных ограничений основа легитимности государства может быть разной. Монархии, коммунистические государства и даже харизматические диктатуры — все они в глазах подданных могут выглядеть законными при определенных исторических условиях. Важно отметить, что это вовсе не означает необходимости соответствия «веберовского государства» более строгим требованиям «гегелевского государства», т.е. признания равенства всех его членов (см. ниже). Учитывая значение, которое я придаю борьбе за признание, я утверждаю, что в результате укрепления «гегелевского государства» мы придем к созданию мирового «веберовского государства».

Общая власть и легитимность составляют вместе третий аспект — суверенитет, определяемый как исключительное право жить по своим законам. Это право, прежде всего, является внутренним правом, делегированным обществом. Внутренний суверенитет также может быть признан другими государствами в сообществе государств (внешний суверенитет), но это не является необходимым для государственности. По мнению Карла Шмитта (Schmitt, 1985), суверенитет сводится к способности решать в одностороннем порядке, что определенные лица или группы не являются частью сообщества и потому, при необходимости, могут быть уничтожены. Свобода в принятии подобных решений, как будет показано ниже, выступит ключевым фактором формирования мирового государства.

Наконец, государство является корпоративным актором. Этот актор состоит из многих людей и как таковой тоже является структурой, но конкретные характеристики этой структуры представляют собой коллективную интенциональность, способность ее членов последовательно выступать как единое целое^40. Чем достигается такая корпоративность? Несомненно, в определенной степени она достигается личным интересом и принуждением. Если люди не будут считать государство соответствующим их интересам, то оно не протянет долго, а если они выступят против него с оружием в руках, государство прибегнет к принуждению. Но для стабильности структуры коллективной интенциональности требуется нечто большее, а именно: общая вера ее членов, что они представляют собой коллективную идентичность, или «Мы», которой они готовы подчинить свои частные суждения. В результате появляется «коллективное сознание», в котором люди определяют свою идентичность и интересы через принадлежность к группе (D. Wilson, 1997; R. Wilson, 1994), что позволяет им участвовать в институциональных коллективных действиях. Короче говоря, институт государственности несводим к его членам, а это означает, что государства способны на целенаправленное поведение.

Как мы видим из этого определения, до создания мирового государства еще очень далеко, и существующая мировая система должна претерпеть три основных изменения^41. Во-первых, это появление универсального сообщества безопасности — члены системы не должны постоянно видеть друг в друге физической угрозы и должны пытаться урегулировать разногласия мирным путем (Adler и Barnett, 1998). Это не означает ненужности механизма принуждения, поскольку вероятность «преступлений» по-прежнему существует, однако более общая дилемма безопасности уже не стояла бы на повестке дня. Вторым изменением является всеобщая коллективная безопасность — в случае совершения преступления члены системы должны действовать так, как если угроза одному из них является угрозой для всех. Эти два изменения вместе создают глобальную «общую власть». Третьим является универсальная наднациональная власть — процедура принятия обязательных и законных решений о применении этой «общей власти». Это потребует от территориальных государств отказа от суверенитета в пользу глобальной субъектности в сфере безопасности, что выходит за рамки коллективной безопасности и мирной федерации Канта, в которой государства сохраняют свой суверенитет. Как и в территориальных государствах сегодня, сотрудничество с мировым государством будет обязательным и обеспеченным правовой санкцией. Поскольку мое определение территориального государства отчасти базируется на понятии суверенитета, получается, что элементами мирового государства будут не столько «государства» в строгом смысле этого слова, сколько некие локальные формы более крупного государственного образования.

Учитывая масштабы таких изменений, веберовский критерий представляет собой серьезный аргумент против любых утверждений о неизбежности мирового государства^42. Невеберовский подход, особенно если не будет требовать безусловного соответствия требованию монополии силы, может означать, что мировое государство уже существует (ООН?) или вот-вот появится (Shaw, 2000). Это бы значительно упростило доказательство, но сделало его менее интересным. И все же в свете интернационализации политической власти, которая уже имеет место в системе без централизации силы (в виде ООН, ЕС, ВТО, Международного уголовного суда и пр.), возникает вопрос, не ограничивает ли веберовский подход наше представление о том, каким может быть конечное состояние системы. Не исключено, это будет вовсе не «государство», а «мирная федерация», «общественный строй» (Ougaard и Higgott, 2002), «неосредневековая» система (Friedrichs, 2001) или другая, пока неизвестная форма, в которой нет монополии силы. Это вполне возможно, но, на мой взгляд, все они будут только переходными структурами, и политическое развитие не прекратится, пока субъектность всех индивидов и групп не будет признаваться и защищаться глобальным веберовским государством. Ключевой проблемой любой другой архитектуры будет оставаться несанкционированное насилие со стороны не поддающихся контролю великих держав. При условии, что великие державы вольны поступать по своему усмотрению, система будет нестабильной и продолжит развитие, пока не станет соответствовать веберовским критериям.

Чтобы избежать обвинений в отсутствии воображения, подчеркну, однако, что к системным изменениям, необходимым для мирового государства, можно прийти различными способами и мировое государство может выглядеть совсем не так, как нам представляется сегодня. В частности, оно может отличаться гораздо меньшей централизованностью, причем в трех аспектах. Во-первых, она не потребует от своих элементов отказа от местной автономии. Коллективизация организованного насилия не означает коллективизации культуры, экономики или местной политики: руководящим принципом может стать субсидиарность. Во-вторых, не потребуется и единой армии ООН. Пока существует структура, способная задействовать и обеспечить коллективное реагирование на угрозы, мировое государство вполне совместимо с существованием национальных армий, которым могут делегироваться полномочия по принуждению (возможно, по аналогии с НАТО). И, наконец, для мирового государства не требуется даже мирового «правительства», если под ним понимать некий унитарный орган, возглавляемый руководителем, чьи решения являются окончательными (см. «внутреннюю аналогию» Булла [Bull, 1977]). Обязывающие решения мирового государства могут приниматься путем широкой дискуссии «сильной» общественности, а не по приказу одного человека (Mitzen, 2001). Короче говоря, мы не можем заранее знать, какую форму примет мировое государство, обладающее общей властью, легитимностью, суверенитетом и представительством. ЕС уже продвинулся достаточно далеко к соответствию этим требованиям на региональном уровне. Если ЕС выйдет в своем развитии на глобальный уровень, он станет мировым государством.

Для систематизации приводимых доводов имеет смысл изложить подобное представление о государстве в телеологическом ракурсе. Государства создаются и поддерживаются восходящей каузальностью самоорганизующего взаимодействия своих членов. Это взаимодействие структурировано граничными условиями (изнутри — в виде принудительно применимых норм, снаружи — в виде территориальной обособленности), которые в силу нисходящей каузальности образуют государства как отдельные системы. И, будучи самоорганизующимися системами, государства, по крайней мере, на местном уровне достигли в своем развитии конечного состояния.

Борьба за признание

Поскольку исторически государства никогда не существовали в одиночестве, появление мирового государства требует трансформации их идентичностей в глобальном масштабе. Эта задача осложняется тем, что территориальные государства являются локальными аттракторами. Конечно, они всегда находятся в процессе, который благодаря «внутренней» и «внешней» политике обусловливает их индивидуальность (Campbell, 1992; Jackson и Nexon, 1999), но подобная практика поддерживает гомеостатическую логику, сопротивляющуюся переменам^43. Тем не менее я считаю, что в долгосрочной перспективе территориальные государства не являются устойчивыми. Они могут быть локальными центрами равновесия, но находятся в нестабильных системах, устойчивость которым может быть придана мировым государством. Механизмом, который приводит к этому результату, является взаимодействие между борьбой за признание на микроуровне и культурами анархии на макроуровне. В этом разделе я остановлюсь на первой, а в следующем — на последней.

Материальное соперничество

Материальный аспект борьбы за признание относится к гоббсовскому обоснованию территориальных государств^44. Однако в аргументации Гоббса и большинства реалистов он указывает на продолжающуюся анархию, а отнюдь не на мировое государство^45. Только у Герца (Herz, 1957) мы находим четкую аргументацию реалистов о возможной трансцендентности государства, которую Дьюдни (Deudney, 1999, 2000) систематизировал в своей диссертации в виде тезиса о «ядерной одномирности»46. Хотя ни Герц, ни Дьюдни не формулируют телеологического тезиса о неизбежности мирового государства, да и сами по себе их аргументы не являются подтверждением такой точки зрения, однако свою лепту они вносят.

Гоббс (Hobbes, 1968) обосновывает существование государства тем, что только через подчинение общей силе индивиды могут противостоять «ужасу, жестокости и краткосрочности» жизни в естественных условиях. Необходимой общую силу делает физическое равенство и уязвимость человеческих существ: в силу того, что даже слабый в состоянии убить сильного, все заинтересованы в безопасности, обеспечиваемой государством. Тут налицо рационалистический подход. Поскольку на кону стоит сама жизнь, ожидаемая полезность от подчинения государству оказывается выше, чем от жизни по законам природы. Тем не менее Гоббс утверждал, что это рассуждение неприменимо к отношениям между государствами. Государства не столь уязвимы перед лицом «убийства» как индивиды и менее восприимчивы к действию законов природы. Эта асимметрия не позволяет считать описание реалистами мировой политики «гоббсовским» (Heller, 1982; Mearsheimer, 2001), однако делает скепсис реалистов относительно приведения анархии к мировому государству достаточно обоснованным.

Дьюдни оспаривает это заключение, утверждая, что степень эффективности государства в обеспечении безопасности связана с разрушительностью технологий принуждения. Поскольку развитие «сил разрушения» увеличивает «масштабы насильственного взаимодействия», цена ведения борьбы относительно равными соперниками постоянно растет, и организация безопасности совместными усилиями представляется гораздо более эффективной (Deudney, 2000). Справедливость это тезиса подтверждается неоднократными усилиями по созданию системы коллективной безопасности после крупных войн 1815, 1918 и 1945 гг. Аналогичным образом, асимметричность развития военных технологий позволяет сильным государствам расширять свои владения за счет слабых, что видно на примере колониализма и растущих европейских держав в конце Средневековья, когда для ведения боевых действий стали применять порох и артиллерию. Выжившие государства вполне могли бы чувствовать себя в относительной безопасности на протяжении многих веков, однако в наши дни, благодаря появлению баллистических ракет и ядерного оружия, это уже тоже становится пережитком прошлого. Ракеты могут с легкостью пересекать территориальные границы и, в сочетании с ядерным оружием, позволяют агрессору «убить» государство одним быстрым ударом. Если в доядерную эпоху государство можно было сравнить с «бильярдным шаром», то в ядерном мире оно больше похоже на «куриное яйцо», чья скорлупа легко разбивается решительным ударом (Deudney, 1995: 228). В этих материальных условиях государства уже не в состоянии обеспечить безопасность своих членов и становятся такими же уязвимыми, как люди в дикой природе. Отсюда и появление «ядерной одномирности»: подобно тому, как риски жизни по законам дикой природы подтолкнули людей к подчинению общей власти, постоянный рост разрушительных сил вынуждает государства последовать их примеру^47.

Несмотря на свою очевидную конечную направленность, теория Дьюдни видит главную причину интеграции вне системы государств, а именно: в экзогенных технологических изменениях (Deudney, 1999: 108). Эти изменения вполне возможны и передаются в систему через эффективную каузальность, и поэтому он справедливо оговаривается, что, хотя безопасность и легче обеспечить на глобальном уровне, это отнюдь не означает, что именно так и произойдет. Другими словами, он отказывает системе в направленности и потому защищает лишь «вероятность» интеграции, но вовсе не ее неизбежность (Deudney, 1999: 102).

Тем не менее дилемма безопасности предполагает, что технологическое развитие (также) эндогенно системе, чем придает ее материальному аспекту телеологическое наполнение. Государства могут не доверять друг другу, а поскольку при анархии отсутствует третья сторона, на которую можно положиться для обеспечения безопасности, в борьбе с угрозами они вынуждены полагаться на свои собственные ресурсы. В результате мы получаем известную спираль гонки вооружений: напуганное государство вынуждено вооружаться даже при отсутствии агрессивных намерений, что заставляет соседей делать то же самое, отчего опасения первого государства только усиливаются, и так далее по кругу. Важно отметить, что подобная логика создает стимулы для качественной конкуренции, так как технологическое превосходство может принести победу в войне. Не все государства будут реагировать на эти стимулы, но те, кто отреагирует, получит преимущество, которое другим государствам придется нивелировать — или погибнуть, что подстегнет развитие технологий, минимально необходимых для обеспечения безопасности. Таким образом, анархия способствует развитию технологий, и с течением времени войны становятся все более разрушительными, чем оказывают давление на достижение государством оптимальных параметров.

Можно решить, что для обеспечения неизбежности мирового государства этой материальной динамики было бы достаточно самой по себе, однако это не так по двум причинам. Во-первых, как отмечает Грегори Кавка (Kavka, 1987: 304), состояние государств в ядерном мире разительно отличается от того, в котором находятся индивиды в природных условиях, — взаимно гарантированное уничтожение (ВГУ) означает, что ядерный агрессор не может рассчитывать на выживание в войне. Таким образом, хотя государства и уязвимы для уничтожения при ядерном нападении, но если они не самоубийцы, то можно рассчитывать, что реальная угроза возмездия явится для них сдерживающим фактором. Удерживая военные расходы в разумных пределах, ВГУ гарантирует, что уязвимость государства в условиях анархии не носит столь фатального характера, как в случае с индивидами, а это, в свою очередь, означает, что они могут предпочесть ядерное противостояние отказу от суверенитета в пользу мирового государства, как уже было при холодной войне.

Вторая проблема связана с обстоятельством, которое Кавка считает незаслуженно недооцененным в концепции Гоббса. Гоббс использовал свою теорию для объяснения повиновения существующему порядку (людей предупреждают, что произойдет, если они не подчинятся), а не для создания нового порядка, призванного сменить природное мироустройство. Теория носила ретроспективный характер. Это важно, поскольку даже если мы соглашаемся с объяснением Гоббса повиновения существующему положению, то при взгляде в будущее — а для теории образования мирового государства это неизбежно — его концепция не решает проблемы коллективных действий. Тот факт, что подчинение общей власти является рациональным для коллектива, отнюдь не означает его рациональности для индивида. В условиях анархии люди могут не доверять друг другу в достаточной степени для создания государства, даже если это приводит к квазиоптимальному мироустройству. Такие сомневающиеся акторы убеждаются в целесообразности подписания общественного договора только после создания государства, когда они видят, что можно рассчитывать на его исполнение. Более того, даже если люди подчинятся общей власти, как это обезопасит ее членов (солдат и полицейских) друг от друга? Они снова оказываются в тех же самых первоначальных условиях: каждый вооружен и представляет для других потенциальную угрозу и нет никакой высшей власти, к которой они могли бы обратиться за защитой. Рассчитывать на власть суверена не приходится, поскольку, по Гоббсу, та, в конечном счете, упирается в монополию силы, а именно последняя тут и вызывает сомнение. Другими словами, применительно к будущему рассуждения Гоббса приводят к бесконечной регрессии и потому не говорят о неизбежности мирового государства, хотя функциональность последнего, правда задним числом, и может быть подтверждена жизнью.

В материалистической теории создания мирового государства не хватает анализа изменения идентичности. Предполагается, что акторы догосударственного и постгосударственного состояний будут одинаковыми: рациональными и эгоистичными максимизаторами. С созданием государства меняются только издержки и выгоды подчинения ему, а отнюдь не идентичности и интересы его жителей. Тот же постулат лежит в основе неверия Канта в мировое государство. Даже если республиканские государства будут доверять друг другу в достаточной для достижения вечного мира степени, их идентичность как эгоистов, действующих по логике контракта, не меняется^48. Вот почему для утверждения тезиса о неизбежности мирового государства нам необходимо объяснение, почему границы государственной идентичности расширятся, чтобы охватить всех людей, а не только своих первоначальных членов.

Борьба за признание

Рассуждения Гегеля о борьбе за признание широко представлены в научной литературе современной политической теории, демонстрирующей широкий диапазон мнений не только относительно ее нормативного статуса, но и самой ее сути. Кроме того, большая часть исследований связана с борьбой за признание внутри государства, что является иным контекстом, нежели международная система, где насилие признается легитимной альтернативой. Поскольку я не имею возможности осветить здесь научную дискуссию и, уж тем более, раскрыть свою интерпретацию воззрений Гегеля, ниже следует скорее идиосинкратическое изложение понимания борьбы^49, отчасти отражающее контекст анархии. Я последовательно рассматриваю три вопроса: стремление к признанию и его отношение к коллективной идентичности или солидарности; неустойчивость асимметричного признания; два уровня, на которых борьба за признание ведется в мировой политике.

Признание и солидарность. Как и неореализм, моя концепция носит структурный характер. Однако для придания структурной теории движения мы должны исходить из стремления акторов к некоей цели, т.е. из наличия на микроуровне элемента целенаправленности (и, следовательно, телеологии). Неореалисты полагают, что больше всего люди нуждаются в физической безопасности (Waltz, 1979: 126), а это означает, что логика анархии «связана» с борьбой за безопасность. Я согласен с тем, что люди желают чувствовать себя в безопасности. Но еще я считаю, что им также нужно признание, а значит, логика анархии связана и с борьбой за признание тоже. Поскольку неореалисты склонны видеть в будущем не мировое государство, а продолжение анархии, эти два вида борьбы могут указывать на разные направления. Однако существует весьма интригующая возможность объяснить поведение «реалполитик», в том числе и войны, борьбой за признание, а вовсе не борьбой за безопасность, как это делают неореалисты (Fukuyama, 1992: 255). Во всяком случае, такая гипотеза наверняка заслуживает дальнейшего исследования (см.: Ringmar, 2002).

Предпосылкой признания является простой факт непохожести или инаковости. Индивиды различаются по внешнему облику, а государства разделяют границы, которые они проводят между собой и другими странами^50. Эта данность может признаваться или не признаваться другими акторами. Признание представляет собой социальный акт, наделяющий различие особым смыслом, — другой актор («Другой») конституируется как субъект с легитимным социальным статусом по отношению к «Себе». Этот статус подразумевает принятие «Собой» нормативных ограничений в отношении «Другого» и обязательство мотивировать их нарушение, если последнее допускается. «Другой» начинает «приниматься в расчет» (Williams, 1997: 199). Непризнаваемые акторы, например рабы или враги в естественном состоянии, в расчет не принимаются, и потому с ними можно поступать так, как заблагорассудится, в том числе умертвить или подвергнуть насилию.

Последнее является одной из причин, почему акторы могут желать признания, подтверждением чему является палестино-израильский конфликт. Однако желание признания — это больше, чем обеспечение своей физической безопасности, поскольку именно через признание других утверждается «Самость» как таковая. Мы видим проявление этой зависимости себя от других в утверждении своей повседневной идентичности — нельзя быть учителем без признания учеников, мужем без признания жены, гражданином без признания другими гражданами. Но вопрос стоит гораздо шире и охватывает формирование самой субъектности. В естественном состоянии подлинная субъектность отсутствует, и есть только «природный солипсизм» животных (Williams, 1997: 50). Только через признание других люди обретают свою самобытность. Другими словами, человек становится индивидуальностью через других — субъектность обусловливается межсубъектностью. Пока люди желают быть субъектами, они будут добиваться признания другими своей индивидуальности.

Желание признания может принимать различные формы, которые я объединяю под условным названием «номинальных» и «полных», причем потенциально обе эти группы имеют отношение к образованию мирового государства^51. «Номинальное» признание заключается в признании самостоятельности субъекта в рамках правовой общности. Такое признание означает наделение юридическим статусом суверенной личности, а не прикрепление (например, ребенка или раба) к чьему-либо статусу. Тем самым удостоверяется легитимное средоточие потребностей, прав и индивидуальности, т.е. статус субъекта, а не объекта. Эти права, тем не менее, являются «номинальными», поскольку не признают за актором никаких особенностей, если не считать самого факта отличия, что делает каждого обладателя этого статуса «универсальным человеком». «Полное» признание, напротив, означает признание в человеке тех качеств, которые делают его особенным или уникальным. Как и «номинальное» признание, оно наделяет индивида субъектностью с легитимным статусом, но отличие в данном случае носит не универсальный характер, а замыкается на конкретных особенностях данного индивида. Таким образом, никаких ограничений на формы, которые может принять стремление к «полному» признанию, не существует, и они могут варьироваться от стремления к добродетели, успеху, статусу великой державы до богоизбранности народа. Это означает, что вариантов борьбы за «полное» признание бесконечное множество, что отличает ее от борьбы за «номинальное» признание. Правда, это верно только применительно к государственным образованиям, если они принимают форму требования юридических прав, защищаемых государством (или, наоборот, являются основанием для отделения в случае несоблюдения этих прав). Вот почему заранее невозможно предугадать, какие виды «полного» признания могут принять эту форму. По счастью, невозможность определения содержательного компонента не столь важна для образования мирового государства, как то, что с течением времени борьба за «полное» признание в конце концов овладеет сознанием масс (в смысле принятия власти государства и отказа от насилия), независимо от конкретной объединяющей цели.

Как бы парадоксально это ни выглядело, но даже при стремлении к признанию своей непохожести эффект взаимного признания создает коллективную идентичность и солидарность. Отправной точкой для этого утверждения является следующее: признание статуса других и, соответственно, возложение на себя нормативных ограничений в отношении их подразумевает, что «Другие» признаются частью «Себя» и перестают быть «Чужими». Когда признание является взаимным, две «Самости», по сути, превращаются в единую коллективную идентичность «Мы» (Williams, 1997: 293) — пусть не в полном объеме, но в рамках статуса взаимного признания. Посмотрите на взаимное признание суверенитета европейскими государствами в 1648 г. Каждое государство признавалось отдельным субъектом с определенными правами, но все вместе они являлись коллективными членами «общности государств», которые подчинялись определенным правилам и были готовы совместно их защищать от посягательств не-членов, например Оттоманской империи (см.: Neumann и Welsh, 1991). Конечно, при создании этой структуры они вполне могли преследовать корыстные цели, и, говоря, что взаимное признание представляет собой коллективную идентичность, я вовсе не утверждаю, что последнее обязательно должно восприниматься именно так с самого начала. Но, тем не менее, коллективная идентичность имманентна взаимному признанию, поскольку формы субъектности не существуют вне зависимости от других: европейские государства не обладали бы своими правами, не будь Вестфальской системы как таковой. Как только эта зависимость от группы осознается, от признающих друг друга акторов можно ожидать проявления солидарности по отношению к группе как единой общности. Другими словами, два актора не могут признать друг друга разными, не признав при этом, что на каком-то уровне они являются и одинаковыми тоже (Brewer, 1991).

Нестабильность асимметричного признания. Желание быть признанным подразумевает стремление добиться признания от других, а не признать других. Таким образом, это желание, в принципе, может быть удовлетворено либо симметрично, либо асимметрично: признанием равенства «Другого» или обеспечением его признания себя в одностороннем порядке. Для Гегеля надлежаще организованное государство существует на основе взаимного признания равенства, что выходит за рамки веберовской монополии на законную силу. Это отражает телеологическую точку зрения Гегеля о том, что конечное государство будет не только защищать физическую безопасность своих членов, но и обеспечивать их субъектность, которая не может полностью реализоваться в жизни, пока все не будут признаны равными и не появится некий беспристрастный арбитр, который будет принуждать к соблюдению этого статуса всех несогласных (Baynes, 2002: 6). В таком государстве желание всех участников получить признание будет реализовано на практике, и потому можно рассчитывать на его исключительную стабильность.

Асимметричное признание отличается меньшей стабильностью и займет центральное место в нижеизложенных аргументах. Оно может принимать различные формы, от крайнего рабства, когда одна из сторон не признается вообще (рабы являются лишь придатками к своему хозяину), до более изощренных проявлений, как в старорежимной Франции, в которой признание было хоть и взаимным, но неравным (крестьяне обладали субъектностью, но в меньшей степени, чем дворяне). Но все подобные иерархии отличает одна общая особенность: один актор удовлетворяет свое стремление к признанию, но при этом отказывает в полном признании другим (Fukuyama, 1992: 163, 182). В гипотетическом мире, где возможно все, принятие на себя доминирующей роли в таких отношениях является первым, чего захочет добиться актор, поскольку признание означает возложение ограничений на «Себя». Это составляет основу воззрений реалистов в теории признания, заключающихся в том, что человеческими существами движет стремление к власти (Nietzsche, 1989), или animus dominandi (Morgenthau, 1946)52. В силу этих причин, однако, те, кто лишен полного признания, будут бороться за него всеми возможными способами, что в долгосрочной перспективе делает любой социальный порядок, основанный на неравном признании, неустойчивым.

Источниками нестабильности выступают как материальные, так и духовные основания. В материальном плане подавление желания признания может оказаться крайне дорогостоящим. Если люди лишены чего-то исключительно важного для себя, то принятие ими режима, скорее всего, будет подневольным и навязано принуждением, что даже Гоббс признавал менее эффективной и стабильной основой порядка, чем легитимность. Конечно, в конкретных исторических условиях даже люди, лишенные признания, могут воспринимать режим как законный (подробнее об этом ниже), но, как только их стремление к признанию примет форму сопротивления, поддержание стабильности может оказаться весьма дорогостоящим предприятием. Что же касается духовной стороны, то и здесь в долгосрочной перспективе мы имеем дело с угрозой, которая коренится в логике самопризнания. Хотя само по себе желание A получить признание со стороны B не является побудительным мотивом для A к аналогичному признанию B, Гегель утверждает, что признание, основанное исключительно на принуждении (в качестве примера он приводит отношения между рабом и господином), в конечном итоге оказывается неудовлетворительным, поскольку непризнание раба ставит под сомнение субъектность самого господина^53. Признание имеет ценность, только если исходит от кого-то, кто воспринимается носителем значимости и достоинства, а поскольку раб к таким людям не относится, его признание господина в конечном счете оказывается «ничтожным» (Williams, 1997). Таким образом, в долгосрочном плане единственная возможность добиться по-настоящему стабильного признания от других заключается в том, чтобы ответить взаимностью. По мнению Гегеля, именно это является необходимым условием для свободы. Свободным можно быть только в случае признания таковым, а такое признание обладает ценностью, лишь если получено по доброй воле^54.

С другой стороны, тот факт, что неравное признание может оказаться дорогостоящим или, в конечном счете, «ничтожным», не означает, что оно не может быть стабильным и даже выглядеть легитимным в глазах подчиненных акторов. Действительно, исторически мы наблюдаем существование именно неравных политических образований — «не-гегелевских веберовских государств» — на протяжении длительных периодов времени. Однако если мы рассмотрим источники стабильности в таких образованиях, то увидим, что они не препятствуют преобразующей силе борьбы за признание.

На микроуровне признание не является единственной движущей силой, действующей в системе: не менее значимым может быть стремление акторов обеспечить себе физическую безопасность^55. Поскольку признанием нельзя воспользоваться в случае смерти, можно решить, что безопасность является более существенным параметром, однако все не так просто. Будучи обязательным условием подлинной субъектности, признание является частью того, ради чего, собственно, и нужна безопасность, и люди нередко готовы отдать за него жизнь. Террористы-смертники представляют собой крайний случай, но без стремления к признанию вряд ли удастся объяснить готовность людей воевать или принимать участие в революции. С другой стороны, не менее очевидно, что люди часто не станут рисковать своей жизнью ради признания. Ницше считал (Nietzsche, 1989), что такой выбор делает раб, и видел в этом проявление «рабской морали»56. Вот почему я утверждаю, что стремление к признанию находится по значимости на одном уровне с безопасностью, и сказать, какое из желаний оттеснит другое, не представляется возможным. Кроме того, существует фактор гегемонии и ложного сознания. Люди, возможно, были социализированы так, чтобы считать себя не заслуживающими признания или что оно немыслимо для любого в их положении. Но это отнюдь не означает отсутствия в них желания признания как такового. Субъективно такая потребность может и не ощущаться, но объективно она существует (Wendt, 1999: 231–233) и, будучи разбуженной, послужит мотивацией борьбы акторов за свое признание. Возможность гегемонии, в свою очередь, указывает на роль макроуровневых структур физической и социальной власти в упрочении неравного признания. Государства представляют собой гомеостатические системы с нисходящей каузальностью по отношению к своим членам. Это заставляет людей подчиняться государству в основном добровольно и санкционирует насилие со стороны государственных агентов, когда они этого не делают. Если добавить к этому проблемы коллективного действия, стоящие перед потенциальными революционерами, то становится ясно, что даже в случае активного стремления людей к признанию последние могут быть не в состоянии бросить вызов стабильности неравной системы в данных исторических условиях. Таким образом, я хочу показать вовсе не то, что желание признания никогда не сталкивается с сопротивлением или всегда успешно, а что в долгосрочной перспективе оно подрывает системы, которые его не удовлетворяют.

Индивидуальное и групповое признание. Учитывая, что исторически человеческие существа всегда были организованы в автономные группы, борьба за признание идет не только в отношении абстрактного признания индивида как такового, но и в качестве члена определенной группы. Такое признание является конститутивной составляющей индивидуальности, поскольку именно через группы люди обретают субъектность. Принадлежность к группе, проявляющаяся сегодня в национализме, является отражением этого факта. Люди не склонны отказываться от своей групповой принадлежности даже при наличии других групп в качестве заменителей. Эта «включенность» индивидов в свои группы является ключевым принципом коммунитаризма (Sandel, 1982). Позиция либералов в этом отличается противоречивостью. Выражая, судя по всему, мнение большинства либералов, Фукуяма (Fukuyama, 1992: 201) утверждает, что глубокая привязанность к коллективной идентичности, например нации, является «иррациональной». Но тогда становится непонятным, почему, по его мнению, история закончится миром суверенных государств. Если ход истории обусловлен стремлением к рациональности, то почему ее развитие остановится до преодоления подобных проявлений иррациональности? С другой стороны, некоторые либералы усматривают конститутивную роль групп в индивидуальной идентичности (Tamir, 1993; Kymlicka, 1995; Linklater, 1998). Подобно коммунитарианцам, они считают групповую привязанность естественным фактором, обладающим и нормативной ценностью.

Привязанность человеческих существ к различным группам имеет два важных следствия для борьбы за признание. Во-первых, в рамках системы в целом люди противостоят друг другу не только как индивиды, но и как члены группы, и поэтому борьба за признание опосредована границами группы. Это справедливо для борьбы как внутри групп, так и между ними. В рамках одной группы это означает, что те, от кого добиваются признания, по крайней мере на начальном этапе, являются просто другими членами группы, а не какими-то отвлеченными индивидами. Действительно, различие между членами и не-членами часто является конститутивным для внутренней борьбы за признание, поскольку участие в привилегированном статусе по отношению к посторонним может быть одной из причин стремления «своих» добиться признания прежде всего в своей группе. Внешне, в свою очередь, групповые границы означают, что даже после «завершения» борьбы за признание в группе ее участники будут по-прежнему сталкиваться с проблемой признания себя членами других групп. Другими словами, территориальный суверенитет государства по самой своей природе является структурой неравного признания. В результате чужаки не обладают правами и могут быть даже уничтожены, причем не потому, что совершили нечто как индивиды, а в силу одной лишь принадлежности к другой группе. В этом плане члены суверенных государств разделяют «общую судьбу» (Wendt, 1999: 349–353). Это может не иметь особого значения, пока государство способно защитить их от войны, но признание не будет полным, пока вероятность войны существует.

Во-вторых, как и индивиды, группы тоже стремятся к признанию, в данном случае — признанию корпоративному. Это стремление существует в силу желания членов группы обеспечить условия для сохранения своей субъектности, а поскольку эти условия связаны общей судьбой, то, если субъектность группы не признается другими группами, и ее члены тоже не получат должного признания.

В этом смысле стремление группы получить признание несводимо к желанию индивидуального признания (см.: Wendt, 2004). Опять же отметим, что это не означает стремления групп к мировому государству. Группа хочет признания себя другими, что вовсе не означает ее собственной готовности признать других. Как не означает и вечной неизменности групп. Групповая идентичность является процессом, а не вещью, и на основе взаимного признания происходит ее трансформация в расширенную коллективную идентичность. Но подобно тому, как готовность людей участвовать в коллективной идентичности зависит, в конечном счете, от их признания личностями, так же и группы, входящие в большую идентичность, желают признания своей особенности. Другими словами, универсализм зависит от признания партикуляризма^57. Формирование мирового государства является процессом не только космополитическим, но и коммунитарным.

Борьба за признание ведется одновременно на двух уровнях: между отдельными людьми и между группами. Если к этому добавить, что в отдельных случаях межгрупповая борьба сегодня происходит внутри государств (субгосударственный национализм), а между индивидами — на глобальном уровне (в рамках мирового гражданского общества), то мы получим чрезвычайно сложную картину с множеством перекрестных взаимосвязей. С другой стороны, я утверждаю, что все вышеуказанное является частями единой системной логики. Чтобы показать эту логику в дальнейших умозаключениях, я сформулирую два упрощающих предположения: (1) борьба за признание внутри государства между индивидами или группами может быть поставлена в один ряд; и (2) единицами борьбы за признание на системном уровне первоначально являются государства. Первое предположение не означает, что внутренняя борьба за признание уже завершилась или что она не влияет на процесс развертывания борьбы за признание на глобальном уровне — например, путем разрушения существующих государств (Walzer, 1986). Дело в том, что, поскольку системная цель может быть достигнута на микроуровне множеством различных способов, специфика внутренней борьбы не влияет на достижение ее конечного состояния. Второе предположение обосновано тем, что система всегда состояла из автономных групп, которые удерживали межличностную борьбу в рамках своих границ, и этими группами сегодня являются государства. Несмотря на то что отправной точкой здесь служит ориентированность на государство, индивидуальные стремления к признанию играют решающую роль в развитии системы.

Логика анархии

Борьба за признание является доказательным аспектом, направленным снизу вверх. Теперь я перехожу к аспекту, направленному сверху вниз. Я утверждаю, что процесс формирования мирового государства проходит через пять стадий признания, причем первые четыре из них относятся к различным культурам анархии (Wendt, 1999). Каждая культура накладывает граничные условия, которые по нарастающей сдерживают взаимодействие частей системы, но тем самым увеличивают субъектность и свободу на глобальном уровне. Движущей силой системы служит логика анархии, которая с помощью нисходящей каузальности направляет борьбу за признание по двум руслам: добиваться признания, с одной стороны, путем насилия и с другой — совершенствованием военной технологии, делающей такое насилие неприемлемым. Согласно Гегелю, эти растущие издержки разрушают самодостаточные идентичности государств, стимулируя развитие наднационального чувства общности «Мы» и тем самым помогая преодолеть трагичность, присущую, по его мнению, борьбе за признание (Williams, 1997: 257–263). В этом процессе каждая культура анархии является относительно стабильным этапом, на котором формируется локальный аттрактор развития системы. Однако все эти стадии, за исключением мирового государства, не отличаются устойчивостью. Для решения проблем нестабильности отживших свое этапов им на смену приходят новые с более жесткими граничными условиям^58. Однако и они порождают свой клубок проблем, нуждающихся в разрешении. Короче говоря, логика анархии переносит структуры признания и идентичности с территориального на глобальный уровень или формирует веберовское государство путем создания гегелевского.

Ниже приводится скорее концептуальное, нежели историческое обоснование, в том смысле, что предлагаемые этапы в меньшей степени относятся к необходимой временной последовательности, чем к логическим задачам признания, которые должны быть решены для появления мирового государства. Я расположил эти проблемы в хронологическом порядке, поскольку решения более «ранних» проблем, как представляется, требуют меньше предпосылок, чем более «поздних», и потому, вероятно, будут выявлены системой первыми. Однако это не исключает возможности пропуска этапов или решения ряда проблем сразу. Кроме того, предлагаемая прогрессия стадий не исключает определенных отступлений назад в конкретный исторический момент. Аргументация не носит линейного характера и исходит из того, что любой шаг назад рано или поздно будет компенсирован двумя шагами вперед. Сделав эти необходимые пояснения, я приступаю к последовательному описанию каждого этапа.

Стадия первая: система государств

Это стадия полного непризнания, которую Гоббс назвал «войной всех против всех», а Булл (Bull, 1977) «системой» государств. Такая система образуется тремя граничными условиями — наличием множества взаимодействующих государств (индивиды здесь не являются акторами), отсутствием механизма принуждения этих государств к сотрудничеству (анархия), а также взаимной убежденностью, что кругом одни «враги» (Wendt, 1999: 260–263), при полном отсутствии прав и, следовательно, социальных ограничений на возможное поведение государств. В силу отсутствия признания в системе нет и осознания коллективной идентичности, и, как следствие, государства не имеют даже подлинной субъектности. Понимание странами своего нахождения в гоббсовской системе представляет собой культуру, но эта культура и ее имплицитная коллективная идентичность будут «подавляться» (Wendt, 1999: 278).

В долгосрочной перспективе гоббсовская стадия является неустойчивой, поскольку она даже не приступает к удовлетворению потребности в признании. Используя двухэлементный подход, мы можем увидеть эту неустойчивость и ее эволюционные последствия через два возможных исхода борьбы за признание в такой системе. Если одно государство значительно сильнее других, то, вероятнее всего, оно завоюет слабых. Диада превращается в единое целое, и центром самоорганизации становится взаимодействие этого выросшего государства с другими странами^59. Если успех породит успех и завоевание продолжится, то в конечном счете останется только одно государство, и система перестанет быть анархической. Такой исход может выглядеть в глазах субъектов даже легитимным и, следовательно, обусловить стабильность на протяжении какого-то времени. Однако если завоеватель откажет побежденным в признании, то последние начнут пытаться освободиться, воссоздавая тем самым анархическую систему. Иными словами, не являющееся гегелевским веберовское мировое государство — «империя» — будет неустойчивым образованием в долгосрочной перспективе. С другой стороны, если покоритель мира признает субъектность побежденных в полном объеме, то устойчивое мировое государство будет создано без прочих промежуточных стадий развития.

Вторым возможным исходом является ситуация, когда два государства обладают равной силой. В этом случае ни одна из стран не может победить другую, и они будут продолжать бороться за признание. Это не обязательно связано с ведением затяжных войн, но потребует постоянной подготовки к войне, которая будет истощать ресурсы общества, и вероятность войны будет оставаться значительной. Такая динамика тоже далека от стабильности. Либо одна сторона в конце концов возьмет верх и завоюет другую, либо они «обескровят друг друга» (Burbidge, 1994: 157) до такой степени, что осознают бессмысленность продолжения борьбы и согласятся на взаимное признание. Здесь большое значение имеет эффект анархии применительно к военным технологиям, поскольку с течением времени он будет увеличивать стоимость военных расходов, а с ней и отрицательную обратную связь в отношении политики непризнания. С другой стороны, взаимное признание создаст положительную обратную связь, так как позволит конкурентам выделять больше ресурсов на другие цели, в том числе и на борьбу с третьими сторонами. Это можно рассматривать как стилизованное описание процесса, который привел к заключению Вестфальского мира, и аналогичного результата можно ожидать при разрешении, к примеру, нынешнего израильско-палестинского конфликта.

Следовательно, получается, что при любом исходе гоббсовская анархия является в долгосрочной перспективе неустойчивой и в конечном итоге уступит место не-гоббсовскому аттрактору. В принципе, им может оказаться любая из оставшихся стадий развития, о которых говорится ниже, в том числе мировое государство. Тем не менее, чтобы у меня была возможность изложить логику подробно, будем считать, что система способна решить только одну эволюционную задачу зараз.

Стадия вторая: сообщество государств

Проблема нестабильности гоббсовской культуры может быть решена переходом к «сообществу государств» (Bull, 1977) или локковской культуре анархии (Wendt, 1999). В этой культуре государства признают правовой суверенитет друг друга в качестве независимых субъектов, но не субъектность граждан. Это предполагает не только наложение определенных ограничений на действия государств, но и предоставляет некую степень позитивной свободы и субъектности, которых не было в мире Гоббса. Кроме того, появляется даже некоторая солидарность: государства ощущают себя частью общего, скрепленного определенными правилами, что создает предпосылки для ограниченного сотрудничества. С другой стороны, это ощущение коллективной идентичности остается поверхностным, что, в частности, проявляется в сохранении опасности ограниченных войн. Война не может являться средством завоевания других государств, но остается законным средством приобретения территориальных или иных выгод — тем, что Джон Рагги (John Ruggie, 1998: 162–163) называет «позиционной» войной, в отличие от войны «конститутивной». Таким образом, государства больше не видят друг в друге «врагов», но продолжают считать друг друга «соперниками» (Wendt, 1999: 162–163). Это порождает два источника нестабильности.

Во-первых, хотя «позиционные войны» не угрожают «существованию» государств, они могут обходиться очень дорого, и эти расходы со временем будут только нарастать благодаря развитию военных технологий. Уже сегодня даже обычные войны между равными государствами могут быть чрезвычайно разрушительными, и в будущем эта тенденция только усилится, что отчасти объясняет сравнительную редкость войн в наши дни.

Во-вторых, даже если в ходе позиционных войн государствам и не грозит «уничтожение», то люди все равно будут продолжать погибать. Вот почему, как и в гоббсовской культуре, субъектность индивидов здесь не признается за пределами своего государства, а значит, и в мировой системе тоже. Индивидам не нравится погибать на войне, особенно когда их групповая идентичность хотя бы номинально признается другими государствами. Учитывая важность для индивидов групповой идентичности, в гоббсовской культуре принесение жертв в войне оправданно, поскольку люди борются и за собственное признание тоже. Но в локковской культуре, когда государство уже получило определенное признание, непонятно, каким образом принесение ему жертвы будет отвечать потребностям индивида. Со временем индивидам удастся довести свои чаяния до сведения лидеров, вынуждая последних проявлять крайнюю осторожность в использовании силы как инструмента дипломатии, особенно в свете постоянно растущих издержек войны. В конце концов, благодаря этому давлению снизу государства в локковской культуре научатся избегать войн как таковых и находить ненасильственные способы решения внешнеполитических проблем (по крайней мере, при взаимодействии с государствами, разделяющими их нежелание воевать). Таким образом, мы видим здесь появление в качестве движущей силы на системном уровне борьбу за признание индивидов вкупе с государствами. Проблема войны означает, что признание индивидов должно быть как внешним, так и внутренним, для чего необходим выход за пределы государственных границ.

Данное видение нестабильности перекликается с логикой «демократического мира», в котором нежелание людей умирать за свою страну помогает поддерживать отношения между демократическими государствами в мирном русле. Однако остается неясным, является ли демократия на уровне единиц системы необходимостью. Демократическое устройство государств может быть достаточным основанием для вывода стремления индивидов к признанию на международный уровень, но мы не знаем, является ли оно необходимым^60.

Поскольку для аргументации важен лишь факт реализации стремления индивидов к признанию чужаками, на данном этапе представляется разумным оставить открытым вопрос о том, как это признание достигается на национальном уровне.

Если локковская культура не является стабильным конечным государственным образованием, то в каком направлении будет развиваться система? Одно из возможных направлений представляет собой откат к гоббсовской культуре, примером чего является Вторая мировая война. Но даже если бы страны Оси Германия–Италия–Япония завоевали мир, они бы просто заложили основу для последующего движения вперед. Либо покоренные народы восстали бы и расчленили империю Оси, восстановив тем самым логику анархии, либо Ось признала бы их, сформировав тем самым мировое государство. Вот почему, даже если система временно отступит назад с пути своего развития, неустойчивости гоббсовской культуры обусловят ее возврат к локковской культуре, поскольку проблему войны как главного источника нестабильности может решить только движение вперед.

Стадия третья: мировое сообщество

Непосредственная проблема войны решается путем создания универсального плюралистического сообщества безопасности, которое присовокупляет требование ненасильственного разрешения споров к граничным условиям системы. Взаимное признание на уровне системы теперь начинает распространяться не только на государства, но и на индивиды, что делает его схожим с признанием в полностью сформированных территориальных государствах. Как таковую эту стадию можно назвать космополитической или мировым сообществом. Теперь система ограничивает свободы своих частей в еще большей степени (они не свободны вести войны), но при этом предоставляет бóльшие возможности для проявления солидарности, чем сообщество стран, расширением позитивных свобод государств и индивидов.

Однако эта стадия развития тоже не является стабильным конечным состоянием из-за отсутствия коллективной защиты от агрессии. Даже если сегодня все выступают за мирное урегулирование споров, сохраняется опасность появления в результате внутренней революции какого-нибудь государства-изгоя, отвергающего отказ от насилия и нападения на других членов системы (Mearsheimer, 2001). В принципе, существует два пути решения этой проблемы, но оба они лежат вне рамок данной культуры. Один из них — централизованное принуждение. К нему нельзя прибегнуть, поскольку в мировом сообществе государства сохраняют суверенитет. Другой — децентрализованное принуждение системой коллективной безопасности. Этот путь также нереализуем в силу того, что сообщество безопасности существует в условиях безразличия государств к судьбе друг друга и не накладывает обязательств по взаимопомощи. Поэтому государство, которому угрожает страна-изгой, не может быть уверено в своей защите от агрессии другими государствами. Для поддержания мирового порядка акторам необходима более продвинутая форма признания, которая накладывает не только негативные обязательства (отказ от насилия), но и позитивные тоже (взаимопомощь).

В каком же направлении движется система дальше? Всегда существует возможность отката назад ко второй или даже первой стадии, но, как мы видели ранее, в долгосрочной перспективе это не приведет к стабильности, поэтому рано или поздно мир снова окажется в третьей стадии. С другой стороны, существуют весьма веские основания для движения вперед к взаимным обязательствам и взаимной помощи. Рассмотрим систему из трех государств A, B и C. Если А и В образуют сообщество безопасности, то оба пользуются плодами положительной обратной связи — нет страха войны, по крайней мере на одном фланге; отсутствует необходимость в дорогостоящем вооружении; имеется признание как групповой, так и индивидуальной субъектности. Ни А, ни B не захотят расстаться с этими плюсами и будут заинтересованы в поддержании мира, как только он будет достигнут. Предположим теперь, что C становится реальной угрозой для B (его одного). Для А это означает, что по ту сторону ранее мирной границы может оказаться враждебное государство, возвращая тем самым ситуацию обратно в состояние войны. А оказывается заинтересованным в оказании помощи B, хотя непосредственно ему самому никто не угрожает^61. По сути, ожидаемая отрицательная обратная связь, вызванная уничтожением соседа, поддерживает положительную обратную связь, продуцируемую их мирными отношениями. Поскольку данная ситуация содержит стимулы для обеих сторон, обе они заинтересованы в судьбе друг друга и формируют постоянный союз. Это не означает, что государства всегда будут признавать эти преимущества, но те, кто пойдет на развитие солидарности, будет иметь больше шансов на выживание, чем те, кто этого не сделает, и, в долгосрочной перспективе, именно первые колонизируют всю систему (Cusack и Stoll, 1994; Cederman, 2001)62. Таким образом, когда система достигнет стадии мирового сообщества, стремление упрочить это мироустройство явится побудительным мотивом для его дальнейшего развития.

Стадия четвертая: коллективная безопасность

На данном этапе система приобретает дополнительное граничное условие: ее члены — как индивиды, так и государства — должны не только признавать суверенитет друг друга и отказаться от насильственного разрешения споров, но и обязаны защищать от угроз по принципу «один за всех, все за одного». Теперь система достигает в своем развитии «кантовской культуры» коллективной безопасности или «дружбы» (Wendt, 1999: 298–299). Акторов отличает развитое чувство коллективной идентичности в отношении безопасности, так что каждый видит гарантии своей индивидуальности в приобщении к общей судьбе. Хотя сегодня мы далеки от такой идентичности в глобальном масштабе, ее преимущества уже были продемонстрированы на региональном уровне. Та легкость, с которой США смогли собрать коалицию для первой войны в Персидском заливе и борьбы с терроризмом, сохранение НАТО после окончания холодной войны и даже Священный союз (Schroeder, 1993; Mitzen, 2001) проще всего объясняются осознанием общей судьбы. Во всех этих случаях взаимное признание было продиктовано скорее позитивными, а не негативными поведенческими требованиями.

И все же универсальная система коллективной безопасности не является мировым государством. Территориальные государства сохраняют свой суверенитет, и ее функционирование как таковое зависит от согласия в их рядах. Система коллективной безопасности не может требовать от своих элементов продолжения признания друг друга, используя легитимную монополию силы для принуждения к этому. Система зиждется на добровольной основе, чего нельзя сказать о государстве. Строго говоря, она остается анархической. С другой стороны, учитывая, что коллективная безопасность, судя по всему, удовлетворяет как групповые, так и индивидуальные потребности в признании и имеет определенные возможности для его обеспечения, не очень понятно, что еще требуется.

Эту проблему ощущал Кант, телеология которого останавливалась на мирной федерации, как, впрочем, и у современных либералов, если судить по Фукуяме. На самом деле позиция Канта по этому вопросу отличается большей амбивалентностью, чем принято считать. В «Идее всеобщей истории во всемирно-гражданском плане» он высказывался за предоставление федерации полномочий, которые бы существенно ограничили суверенитет ее членов. Однако позже в трактате «К вечному миру» он склоняется к чисто консенсусной системе, лишенной инструментов принуждения на наднациональном уровне (хотя и оговаривает, что это «второй из наилучших» вариантов)63. Скептицизм Канта относительно мирового государства базируется на трех постулатах: осуществление единой политической власти в глобальном масштабе просто нереально на практике; государства не откажутся от своего суверенитета в пользу мирового государства; мировое государство будет деспотическим. Опираясь на Дьюдни (Deudney), я уже ответил на первый из высказанных постулатов: после XVIII в. технологический прогресс сделал возможным обеспечение власти на практике в планетарном масштабе. Но другие проблемы остаются, делая обоснованным предположение об остановке развития системы на всеобщей коллективной безопасности.

Первым доводом в пользу неизбежности еще одного этапа служит неадекватность системы коллективной безопасности для окончательного решения проблемы признания. Самым распространенным доказательством нестабильности, которое обычно приводят реалисты, является то, что проблемы, связанные с коллективными действиями, не позволяют сдерживать агрессию: когда в этих действиях ощущается особая необходимость, обязательно что-то мешает их предпринять. Но само наличие этой проблемы свидетельствует не о стремлении к мировому государству, а скорее об откате к анархии локковской культуры, если не к войне всех против всех. Кроме того, реалисты полагают, что государства остаются корыстными эгоистическими образованиями, которые не приветствуют коллективной идентичности, привносимой, по моему убеждению, развитием системы коллективной безопасности. И возразить на эти доводы о двух источниках нестабильности не так-то просто.

Во-первых, поскольку коллективная безопасность представляет собой консенсусную систему, в которой государства сохраняют свой суверенитет, она не сможет помешать странам выйти из нее и затем начать вооружаться для агрессии (Carson, 1988: 179–180). Кант видел возможное решение в добровольном разоружении, но даже если бы оно и реализовалось на практике, то никак не гарантировало бы от возможного перевооружения в будущем (Mearsheimer, 2001). Во-вторых, и это гораздо существеннее, коллективная безопасность не удовлетворяет желание признания в полной мере. В конце концов, разве сохранение суверенитета не сводится к сохранению за собой права отказывать в одностороннем порядке акторам в их уже признанном статусе и, возможно, права уничтожить их? Государство может обещать не пользоваться этим правом и даже выполнять свое обещание на протяжении длительного времени. Но пока право на уничтожение не передается навечно некоей власти, способной принудить к признанию, страны остаются уязвимыми перед лицом возможного изменения политики одной из них. Эти проблемы показывают, что система коллективной безопасности не будет стабильным конечным состоянием. Однако нам все равно требуются доказательства, почему это приведет к мировому государству, а не отбросит назад к более примитивным формам анархии. Три соображения напрашиваются сами собой в этой связи.

Одним из них является коллективная память об анархии, царившей до коллективной безопасности и наряду с опытом Первой и Второй мировых войн явившейся важным источником европейской интеграции (Waever, 1995). Правда, коллективная память подразумевает «коллектив», а сегодня коллективная идентичность больше присутствует на региональном, чем на глобальном уровне. Но рост взаимозависимости укрепляет коллективную идентичность на уровне системы, а в сочетании с быстрым ростом транснациональной публичности впервые в истории делает общей и глобальную память о таких событиях, как террористические акты 11 сентября 2001 г. Предстоящие в будущем новые болезненные глобальные потрясения — например, региональная ядерная война — могут подтолкнуть к мировой интеграции. Подобно тому, как ретроспективная аргументация Гоббса объясняет создание государства, эта память будет сдерживать вырождение системы, делая шаг назад к анархии менее привлекательным, чем шаг вперед к мировому государству.

Вторым фактором является следующее. Если коллективная идентичность стран уже достигла той степени, что они готовы защищать друг друга даже при отсутствии угрозы для себя лично, то де-факто они признают взаимные обязательства на уровне государств и своих граждан, и вопрос де-юре является чисто формальным. Единственная причина, препятствующая конституционализации, заключается в теоретической возможности, что они передумают, но это плохо согласуется с искренним стремлением к всеобщему признанию. Здесь должен сработать аргумент Гегеля о том, что одностороннее признание, в конечном итоге, не решает никаких проблем. И недовольство такой «односторонностью» будут выражать как раз те акторы, которые имеются на данном этапе истории. Они гордятся своей цивилизованностью и законопослушанием и считают, что все индивиды и группы должны быть признаны. Мало того, такие акторы подвержены «цивилизаторскому влиянию лицемерия» (Elster, 1995), и в долгосрочной перспективе им станет все сложнее оправдывать свой отказ от конституционализации признания других.

Однако, несмотря на снятие определенных препятствий на пути к мировому государству, эти два первых соображения не являются убедительными, поскольку сводятся к причинам не препятствовать созданию мирового государства, но никак не стремиться к нему. Вот почему роль третьего фактора — борьбы за признание себя — невозможно переоценить. Признание, не обеспеченное правовой санкцией, по сути не является таковым, поскольку зависит от доброй воли и выбора признающего. Подлинное признание означает, что признанные имеют не только право на признание, но и обязательства по отношению к другим. Подлинное признание сводится к обязательству, а не благотворительности. Только то признание, что обеспечивается принуждением к действию от имени других, можно считать полным.

Это положение особенно актуально для великих держав, которые, возможно, являются главным препятствием на пути формирования мирового государства. Борьба индивидов и малых держав за обеспеченное правовой санкцией признание вполне понятна в силу их уязвимости перед лицом сильным. Они мало что теряют от передачи надзора за взаимным признанием мировому государству и потому представляют собой основную движущую силу развития системы. Великие державы находятся в другом положении — они менее уязвимы по сравнению с другими акторами, могут наслаждаться беспрецедентным богатством благодаря суверенному праву ограничивать иммиграцию и могут позволить себе относиться к другим государствам так, как считают нужным. По сути, эта позиция «сам себе голова» означает, что они, по крайней мере в краткосрочной перспективе, могут закрывать глаза на то, что лишь конституционализацией своих обязательств перед другими гарантируют свою собственную субъектность (Wendt, 1999: 331; Gruber, 2000). Нынешнее нежелание США связывать себя обязательствами в многосторонних институтах является тому примером. Но что могут выиграть великие державы от присоединения к мировому государству?

Это хороший вопрос, но давайте рассмотрим, что произойдет в долгосрочной перспективе, если великие державы будут настаивать на сохранении своего суверенитета. По причинам, указанным выше, необязательная система коллективной безопасности не является стабильным конечным состоянием. Таким образом, мы можем ожидать от индивидов и малых держав продолжения усилий по получению признания, а поскольку их наступательный потенциал будет нарастать благодаря диффузии все более разрушительных вооружений, они смогут угрожать великим державам (достаточно вспомнить Северную Корею или «Аль-Каиду»). Малые и средние державы будут также иметь веские причины для объединения и создания новых великих держав, которые могут служить «противовесом» существующим, что, возможно, обернется новой гонкой вооружений. В таких условиях способность великих держав оградить себя от глобальных требований о признании окажется подорванной, и им станет все труднее поддерживать систему, в которой их власть и привилегии не обеспечены правовой санкцией. Великим державам — особенно таким «гипердержавам», как Соединенные Штаты, — может потребоваться время, чтобы это осознать. Но если выбор будет стоять между миром нарастающих угроз, порожденным отказом полностью признать другие страны, и миром, в котором их стремление к признанию удовлетворено, то понятно, каким будет решение рациональных великих держав.

Стадия пятая: мировое государство

Вот мы и подошли к мировому государству. При передаче государственного суверенитета на глобальный уровень индивидуальное признание больше не будет замыкаться на государственные границы, хотя сами государства сохранят определенную индивидуальность в качестве признанных его субъектов (партикуляризм внутри универсализма). Индивиды и государства лишатся негативной свободы одностороннего насилия, но получат позитивную свободу полностью признанной субъектности. Сама система превратится в «индивида» (Buss, 1987).

Однако остается вопрос, явится ли мировое государство устойчивым конечным государственным образованием или тоже будет подвержено нестабильности, которая в конечном счете приведет к его смене. Иными словами, даже если мы исходим из того, что логика анархии телеологична, то откуда известно, что в ее основе лежит реперный аттрактор, а не, к примеру, периодический, который порождает циклы анархии и мировые государства?

Отчасти ответ заключается в том, что мировое государство будет иметь возможность предотвратить возможный распад благодаря более сильной гомеостатической логике, чем любая культура анархии. Однако одного принуждения самого по себе может оказаться недостаточно, поскольку отдельные индивиды и группы будут продолжать эволюционировать и могут решить, что их больше не устраивает то, что устраивало в прошлом. Попытки подавить такие выступления силой не уберегли некоторые существующие государства от распада, а принуждение к признанию силой в любом случае вступает в противоречие с основным принципом, что недобровольное признание не является подлинным. Следовательно, способность предотвратить распад обеспечит, в лучшем случае, временную безопасность, но не само признание.

При рассмотрении вопроса о реперности аттрактора в логике анархии важно подчеркнуть, что речь не идет о вечном существовании мирового государства. Равновесия всегда уязвимы перед лицом внешних потрясений. Поскольку даже мировое государство будет оставаться частично открытой системой, такие потрясения могут привести к его распаду. Однако, по логике анархии, чтобы конечное государство не оказалось реперным аттрактором, внутри самой системы должно быть заложено нечто, что неизбежно приведет к краху и направит развитие по иному пути. Поиски объяснения позволяют рассмотреть три возражения на мою аргументацию, каждое из которых описывает потенциальный эндогенный источник нестабильности в мировом государстве^64.

Во-первых, это опасение Канта по поводу деспотизма. Может ли мировое государство быть деспотическим? Если бы мировое государство отвечало лишь номинальному веберовскому критерию легитимной монополии силы, то, в принципе, оно могло бы быть деспотическим, «империей». Но в таком случае оно бы не было стабильным конечным состоянием, поскольку не удовлетворяло бы гегелевскому критерию взаимного признания равенства. В таком государстве борьба за признание будет продолжаться. Поскольку я утверждаю, что мы получим веберовское мировое государство путем создания гегелевского, то вопрос, по сути, сводится к тому, может ли последнее быть деспотическим, что весьма сомнительно. Наиболее очевидной угрозой является «дефицит демократии» (Wolf, 1999). Сами масштабы мирового государства и соответствующее размывание голосов его членов создадут огромную пропасть между ними и государством (Dahl, 1994). Хотя сегодняшняя обеспокоенность по поводу дефицита демократии связана, прежде всего, с практически полным отсутствием каких бы то ни было формальных инструментов контроля над транснациональными структурами власти, уже сейчас это обстоятельство препятствует дальнейшей политической интеграции, и в будущем его роль может возрасти еще больше.

С другой стороны, хотя большие демократии и сталкиваются с этой проблемой сегодня, однако не считаются в силу этих причин неустойчивыми. Современные коммуникационные технологии и такие институциональные компромиссы, как представительная демократия и субсидиарность, могут в значительной степени снять остроту с опасений дефицита демократии. Однако главным выводом для современных государств должно быть то, что не одна лишь демократия является основой политической легитимности. Для мирового государства не менее важными являются и соблюдение взаимного признания равенства, и экономическое благополучие, и эффективность. Мало того, представим альтернативный мировому государству анархический мир, в котором территориальные государства сохраняют свой суверенитет. Суть суверенитета сводится к возможности бесконтрольного использования власти и насилия против чужаков. А разве это и не есть «деспотизм» (Tamir, 2000: 263)? Какими бы благими намерениями США ни руководствовались в своих действиях, кто с них спросит за недавнее убийство тысяч гражданских лиц в Косово, Афганистане и Ираке? Проблемы с подконтрольностью в мировом государстве не идут ни в какое сравнение с тем, что мы имеем в условиях анархии.

Вторую потенциальную угрозу представляет собой национализм, который в прошлом веке значительно увеличил число государств в системе благодаря деколонизации, повернув тем самым процесс глобальной политической консолидации вспять, на что указывает Карнейро (Carneiro, 1978). Тем не менее рост национализма можно рассматривать как аргумент в пользу моих утверждений, поскольку речь идет о борьбе за признание. В 1945 г. большинство населения стран мира жило в империях, которые не признавали их в качестве полноправных субъектов. В результате они боролись за самоопределение и в конечном итоге добились его. В этом смысле национализм позволил ранее не признанным акторам стать участниками системы и даже рассматривать возможность вхождения в наднациональные институты. Любые связанные с этим ограничения, которые они на себя возложат, будут консенсусными и потому константными. Националистическая борьба за признание еще не закончена, и могут появиться новые государства, «увеличивающие анархию». Но в то время как дальнейшая фрагментация в каком-то смысле является шагом назад, она же является и предпосылкой для продвижения вперед, поскольку стабильность большей общности обусловливается признанием индивидуальности (Walzer, 1986). «Чем больше разнообразия между индивидами или спецификами, тем выше идентичность или универсализм, в которых эти различия наблюдаются»65. Мировое государство возможно, если оно будет не подавлять национализм, а приветствовать его.

Последний потенциальный источник нестабильности мирового государства связан с тем, что может показаться противоречием в самой основе моих рассуждений. С одной стороны, я утверждаю, что мировое государство, как и сегодняшние страны, будет субъектом — юридическим лицом лиц, или «Самостью». С другой стороны, мое обоснование неизбежности мирового государства основывается на взаимном признании равенства «Самости» и «Других». Ассимиляцией всех субъектов в единую коллективную идентичность мировое государство, казалось бы, лишается «Других» и, соответственно, устойчивости. Если не принимать в расчет внеземных «Других» (см.: Harrison, 1997), как подобная «Самость» сможет обеспечить свою субъектность? Проще говоря, кто будет признавать мировое государство?

Признание предполагает существование оси дифференциации между потенциальными субъектами, а значит, ответ будет состоять из двух частей. Во-первых, мировое государство будет признаваться индивидами и группами, составляющими его части, а оно, в свою очередь, будет признавать их. Это возможно, поскольку, даже будучи конститутивными, части и целое не идентичны друг другу, между ними имеется разница и пролегает разделяющая граница. Участники мирового государства имеют свои собственные субъектности, которые ограничивают его поведение, а субъектность мирового государства, в свою очередь, ограничивает их свободы. Эта внутренняя дифференциация позволяет каждому признавать «Других» включением их в свое понимание «Самости». Такой процесс сегодня повседневно наблюдается в территориальных государствах. Однако подобное сравнение подчеркивает важное различие между этими двумя случаями, заключающееся в том, что в территориальных государствах борьба за признание предполагает наличие пространственной границы между членами и не-членами. «Свои» формируют самосознание не только через отношение друг к другу, но и посредством практик, отличающих их от «Чужих». В силу глобальности мирового государства в нем не будет внешних чужаков, что можно истолковать как мину, заложенную под его собственную субъектность.

Это приводит ко второй части ответа — мировое государство может компенсировать отсутствие пространственной дифференциации временной дифференциацией между настоящим и прошлым (Ruggie, 1993; Waever, 1995). Прошлым здесь является анархия со всем ее негативом. Пользуясь гегелевской терминологией, мы могли бы сказать, что «Другим» для определения глобальной «Самости» становится «история». Конечно, у этого «Другого» нет своей субъектности, и потому оно не может признать мировое государство в строгом смысле этого слова. Но функциональный эквивалент признания может быть достигнут посредством временной аутодифференциации. Как на индивидуальном, так и на коллективном уровне идентичность всегда определялась (Ringmar, 1996) через узаконенность в настоящем по сравнению с прошлым (а нередко и с будущим). Иногда, как мы видим во многих националистических концепциях, этот процесс интерпретирует «Самость» настоящего как воображаемую «Самость» прошлого. Однако бывает и так, что коллективное восприятие проводит грань между идентичностями прошлого и настоящего. Так, Германия сегодня утверждает свою идентичность размежеванием с нацистским государством. Временная аутодифференциация делает возможным взаимное конституцирование, позволяя тем самым «Другому» стабилизировать глобальную «Самость».

Подобная стабильность порождает последний вопрос — а что произойдет после формирования мирового государства? Неужели политика и история на этом закончатся? Если под «политикой» и «историей» понимать то, что было их содержанием во времена анархии, т.е. борьбу за признание посредством войны, то да, в определенном смысле закончатся. Я говорю «в определенном смысле», потому что мировому государству по-прежнему будет необходимо поддерживать себя, и движение никогда не остановится, а поскольку даже мировое государство не является закрытой системой, оно всегда будет подвержено временным сбоям. Однако отличие мирового государства от анархии заключается в том, что эти сбои будут связаны с совершением преступлений, а не с политикой или историей. Возможность преступления будет существовать всегда, но она не явится стабильной альтернативой мировому государству. Кроме того, политика или история в ином — не анархическом — смысле явно не закончит свое существование. Мировое государство не станет утопическим образованием, в котором не за что будет бороться. Вспомните, что происходит внутри государств сегодня. Там полно проблем — преступность, бедность, загрязнение окружающей среды, — которыми занимается именно политика. Действительно, даже борьба за признание — в широком смысле этого слова — будет продолжаться. Всегда найдутся новые формы полного признания, и в этом смысле борьба за них является непреложной частью человеческого существования (Honneth, 1996: 126–127; Bauman, 2001). Но с появлением мирового государства эта борьба будет вестись в рамках закона, обеспеченного правовой санкцией, и потому уже не будет играть никакой роли в процессе государственного формирования. Поэтому правильнее сказать, что мировое государство положит конец не истории как таковой, а лишь определенному ее виду. При достижении одной цели появляется другая.

Заключение

На фоне противостояния реалистов, настаивающих на вечности войн, и современных либералов, верящих в вечность мира, я утверждал, что мировое государство неизбежно. Его формирование обусловлено телеологической логикой анархии, которая направляет борьбу за признание в русло образования конечного государства, выходящего за рамки этой логики. Как таковой этот аргумент меняет традиционный социологический ретроспективный взгляд на время и каузальность (Wendt, 2001), поскольку предполагает, что «конечным организующим принципом [системы] является результат процесса, а не его генетически заложенная предопределенность»66. Можно даже сказать, что тут действует логика признания, а не анархии, ибо только мировое государство способно реализовать или завершить взаимное признание суверенитета, впервые возникающее в сообществе государств.

Тут уместно задаться вопросом, является ли мировое государство желанным. Хотя это и никак не связано с задачей статьи, и рассуждениям на эту тему тут не место (см.: Tamir, 2000; Griffin, 2003), ответом, на мой взгляд, безусловно, является — да. При прочих равных условиях, вряд ли кто станет спорить, что мир, в котором нет признания равенства, а право на организованное насилие приватизировано, в нормативном плане уступает миру, где равенство признано, а насилие коллективизировано. Это не означает, что мировое государство будет удовлетворять всем требованиям справедливости, но оно явится непреложным условием для установления справедливого мирового порядка.

Я утверждал, что появление мирового государства никак не зависит от желания и воли людей. Поскольку этот тезис может вызвать критику за то, что исключает из процесса человеческий фактор, я хотел бы в качестве заключения показать, что это не так — ни на микро-, ни на макроуровне.

На микроуровне данный фактор играет не меньшую роль, чем в нетелеологических теориях. Борьба за признание интенциональна по своей природе, и в логике анархии нет ничего, что направляло бы ее в ту или иную сторону в отдельно взятый момент. Анархия (все еще) является тем, во что ее превращают страны (и другие акторы), и именно на них лежит ответственность за качество жизни в мировой политике. Кроме того, в дополнение к интенциональности акторов, борющихся за собственное признание, существует глобально ориентированная интенциональность, которую демонстрируют акторы, верящие в неизбежность мирового государства и пытающиеся ускорить его формирование. Конечно, такого рода человеческий фактор представляет собой обоюдоострый меч. С одной стороны, вера в неизбежность мирового государства могла бы подтолкнуть людей к осознанному переосмыслению своих интересов и приведению их в соответствие, что упростило бы процесс формирования мирового государства. С другой стороны, такая вера может быть использована для изменения хода истории и даже войны против тех, кто отказывается разделять эти идеалы. Некоторые из самых печальных рукотворных исторических эксцессов — нацизм, большевизм и проч. — обязаны своим существованием именно такой телеологической вере. Но так уж устроены люди: то, что путь к мировому государству открыт и для подобных возможностей тоже, лишний раз свидетельствует о значимости человеческого фактора.

Кроме того, мои доводы имеют важное политическое значение для выработки «Большой стратегии». «Большая стратегия» должна руководствоваться правильным пониманием направления движения мировой системы. Если реалисты правы и анархия запрограммирована на войну, то имеет смысл формулировать свой суверенитет и интересы в русле эгоизма и действовать соответственно. Международное право теряет релевантность и служит препятствием в достижении национальных интересов, и по мере возможности надлежит проводить одностороннюю политику. С другой стороны, если мировое государство неизбежно (и, что важно, не является столь отдаленной перспективой, чтобы не принимать это во внимание при выработке политики), то нужна другая «Большая стратегия». Вместо того чтобы идти на дно вместе с тонущим кораблем национального суверенитета, государствам следует занять «наилучшие позиции» при формировании глобального образования, что предусматривает принятие международного права и участие в многосторонних институтах. Как ни парадоксально, но если мировое государство неизбежно, то государства, проводящие такую политику, в долгосрочной перспективе обеспечат себе лучшее будущее, чем те, кто разделяет мнение реалистов. Если сформулировать кратко, то лучше «примкнуть к процессу» самому, не дожидаясь, пока к этому принудят.

И, наконец, существует интригующая, хоть и не столь очевидная возможность действия на макроуровне, когда мировая система сама явится агентом своего развития. Я не говорил об этом выше, ограничивая рассмотрение макроуровневого процесса лишь отсутствием в нем интенциональности. Однако, подобно сегодняшним странам, сформировавшееся мировое государство превратится в интенционального актора. Такой актор не мог замыслить свое собственное создание (это было бы обратной каузальностью), но считать, что на системном уровне интенциональность как таковая отсутствует вовсе и вдруг неожиданно появляется после формирования мирового государства, противоречило бы здравому смыслу. Гораздо более правдоподобным выглядит предположение, что процесс формирования мирового государства включает в себя постепенно нарастающий перенос интенциональности индивидов и групп на глобальный уровень. На ранних этапах уровень системной интенциональности является довольно низким, но с развитием системы он повышается и начинает все больше и больше выступать как агент собственного развития. Лишь наложением ограничений на государственные образования, созданные участниками, последние могут реализовать свою субъектность в полной мере.

Примечания

1 Более подробно об отношении к неодарвинизму см.: Kauffmann (1995), а также Weber и Depew (1996). В силу своего междисциплинарного характера теория самоорганизации принимает различные формы: теории аутопоэзиса, теории динамических систем, теории сложности, агент-ориентированного моделирования и др.

2 См.: Axelrod (1997), Cederman (1997, 2001), Fearon (1996), Jervis (1997). Следует отметить, однако, что тенденции кибернетической и общей систем теории международных отношений в 1950-х и 1960-х годах имеют важное сходство с последней теорией самоорганизации; см.: Alker (1996: 93, примечание 28).

3 См.: Kahler (1999), Thayer (2000), Thompson (2001), Modelski (1990).

4 Примеры междисциплинарности см.: Luhmann (1995), Epstein и Axtell (1996), Vallacher и Nowak (1997), Witt (1997), Marion (1999), Macy и Willer (2002).

5 См., например: Salthe (1993), Christensen (1996), Ulanowicz (1997), Swenson (1997), Marion (1999), Juarrero (1999), Albrecht (2000), McLaughlin (2001), Weber и Varela (2002).

6 Следует иметь в виду, что понимание ими телеологии существенно различалось. Кант считал, что целенаправленность как таковая не была объективно присуща природе, отчего телеологические объяснения имели лишь эвристическую ценность, в то время как Гегеля отличал ярко выраженный онтологический подход — он полагал, что сама природа носит телеологический характер. (По этому вопросу я разделяю позицию Гегеля.) О различиях между их подходами к телеологии см.: deVries (1991), Dahlstrom (1998), а о дискуссии относительно противоречий в позиции Канта см.: Kleingeld (1999), Guyer (2000), а также Weber и Varela (2002).

7 См.: Vincent (1983: 202), Nicholson (1990: 225, зд. о неогегельянце Бернарде Бозанкете) и Peperzak (1994).

8 Под «позитивистами» здесь понимаются сторонники как эмпирического, так и научно-реалистического подхода к науке, различия между которыми в иных аспектах весьма существенны (Wendt, 1999, глава 2).

9 Это предполагает, что мы отвергаем точку зрения Канта о том, что телеологическое объяснение имеет лишь эвристическую ценность, и не более того.

1^0 Исключение составляет Alker (1996: 64–103).

1^1 Мысли, изложенные в этом разделе, во многом навеяны беседами с Лорой Виолой. Для знакомства с ее собственными взглядами на телеологическое объяснение см.: Viola (2001).

1^2 Эта форма также характерна и для функциональных объяснений, и отдельные современные дискуссии о телеологическом объяснении вызваны возрождением интереса к функционализму, хотя телеология и функционализм отнюдь не идентичны (см.: Wright, 1976; McLaughlin, 2001).

1^3 Machamer (1977) и Cohen (1982: 48; зд. см. о «последовательных объяснениях»).

1^4 Например: von Wright (1971), Hutto (1999), Sehon (2000); применительно к теории международных отношений см.: Kratochwil (1989), Smith (2000).

1^5 Главный вопрос тут — природа «психической каузальности» — кроется в психофизической проблеме, которая не поддается решению в механистической парадигме (Chalmers, 1996). Телеологическая трактовка интенционального объяснения как раз заполняет образовавшийся вакуум.

1^6 В защиту этого тезиса см.: Wendt (2004).

1^7 Эти два подхода уходят корнями в классическое восприятие функционализма, изложенное Хемпелем и Нагелем соответственно. См.: McLaughlin (2001).

1^8 См.: Asma (1996), Allen et al. (1998), Short (2002).

1^9 Об Аристотелевой концептуализации «конечной каузальности» см.: Gotthelf (1987).

2^0 Оба включают «материальную каузальность», которая будет раскрыта в дальнейшем изложении.

2^1 Примеры из исследований в сфере международных отношений включают логику теории домино и спиральную модель (Jervis, 1997: 165–175).

2^2 О роли изолирования в самоорганизующихся системах см.: Chandler и Van de Vijver (eds) (2000).

2^3 См.: Bechtel (1986), Boylan (1986), Salthe (1993), Sawyer (2001a).

2^4 Для различных описаний нисходящей каузальности см.: Campbell (1974), Juarrero (1999), Emmeche et al. (2000), Meyering (2000), Sawyer (2001b), Hodgson (2002).

2^5 Boylan (1986: 22); см. также: Bechtel (1986: 36), Juarrero (1999: 126), Hodgson (2001: 359).

2^6 Pape (1993: 590), Hulswit (1996: 185–186), Enc и Adams (1998: 388). По множественной реализуемости см.: Wendt (1999: 152–156) и приведенные там ссылки.

2^7 В словах «контролировать» и «вмешиваться» можно увидеть указание на интенциональность, однако делать этого не следует. Организм человека, к примеру, постоянно следит за работой подсистем и вмешивается в нее для борьбы с патогенными микроорганизмами, однако никакой интенциональности в этом процессе нет.

2^8 См.: Mayr (1982), Short (1983: 319), Jackson и Pettit (1993), Hulswit (1996), Meyering (2000: 189).

2^9 Другое дело, является ли концептуализация анархии Уолтцом ответом на поставленный тут вопрос. См.: Wendt (1999).

3^0 По общим положениям см.: Byerly (1979), а также Enc и Adams (1998: 386).

3^1 Совсем как в теориях развития мировой системы Канта и Гегеля. Несмотря на отсутствие в нижеуказанных работах прямых ссылок на телеологию, интересную аргументацию о важности взаимодействия нисходящей и восходящей каузальностей в теории Канта см.: Huntley (1996) и Harrison (2002); а также Weber и Varela (2002).

3^2 Хорошее резюме дается в Vallacher и Nowak (1997: 82–84), а также Juarrero (1999: 152–155).

3^3 Hodgson (2001: 350). Для описания этого стремления к достижению конечного состояния в научной литературе используются такие слова, как «активация», «направление», «ориентация», «оркестровка» и пр. См.: Byerly (1979: 172), deVries (1991: 62), Enc и Adams (1998: 390–391), Juarrero (1999), Meyering (2000: 196).

3^4 Это возражение предоставляет возможность отреагировать на утверждение о якобы «неизбежном» завершении развития телеологических систем. Но это не так в буквальном смысле слова. Подобно тому, как организмы могут умереть, не достигнув зрелости, так и в международной политике можно представить себе различные внешние потрясения, которые могут помешать образованию мирового государства, — столкновение с астероидом, чума, экологический коллапс и т.д. Все реальные мировые системы являются в большей или меньшей степени открытыми и, следовательно, подвержены опасности разрушения. С другой стороны, конститутивной особенностью любой телеологической системы является то, что она ограничивает утечку энергии за пределы своих границ, что позволяет ей самой определять, на какие стимулы реагировать, а на какие — нет (Juarrero, 1999: 143). Иногда лавина потрясений может захлестнуть систему и заставить ее рухнуть, но в обычных условиях нормальная телеологическая система действительно неизбежно завершит свое развитие.

3^5 Juarrero (1999: 143 и в других местах) весьма убедителен.

3^6 Об онтологическом статусе ненаблюдаемых объектов см.: Wendt (1999, глава 2).

3^7 Chase-Dunn (1990) также считает оценки Карнейро подтверждением тенденции к установлению мирового государства.

3^8 Тот факт, что в межгрупповой борьбе за власть между государствами участвуют негосударственные группы, не ставит под сомнение данное допущение, поскольку — в силу доминирующего положения государств на системном уровне — эти группы либо добиваются создания собственного государства, либо, в конечном итоге, разрешат свои конфликты в рамках существующих государственных границ.

3^9 См.: Sugden (1993). Обратите внимание, что государственная «команда» может не иметь единого руководителя, например, в федеральной или демократической системе.

4^0 Более подробно см.: Wendt (1999, 2004).

4^1 Это согласуется с тремя видами контрактов, которые, как утверждал Фихте, превращают государство в организм, что позднее было подхвачено Гегелем (Williams, 1997: 296–297).

4^2 В качестве конкретной реальности веберовское государство представляет собой непростой случай даже на территориальном уровне, поскольку всем его критериям не удовлетворяют многие современные «государства». Однако для наших умозаключений это не особенно важно в силу того, что бытность государством, тем более «веберовским», не является условием, обязательным для всех элементов системы. Несоответствие некоторых территориальных государств веберовскому идеалу просто означает, что в некоторых областях процессу формирования мирового государства предстоит пройти больший путь.

4^3 Об одновременности процессуальных и гомеостатических свойств самоорганизующихся систем см., в частности: Varela (1997), Juarrero (1999).

4^4 Фукуяма (Fukuyama, 1992) подчеркивает другой материальный аспект для борьбы за признание — экономику, о чем будет говориться ниже.

4^5 Реалисты утверждали, что мировое государство необходимо для поддержания мира во всем мире (см.: Speer, 1968 о Моргентау), но не считали его неизбежным.

4^6 В качестве автора этого тезиса Дьюдни (Deudney, 2000: 18–20) также упоминает Е. Х. Карра.

4^7 Сегодня значимость этого довода ограничивается тем, что ядерным оружием обладает сравнительно немного государств, но он будет становиться все более актуальным при распространении ядерного и других видов оружия массового уничтожения.

4^8 О том, что вечный мир Канта является неустойчивым равновесием, см.: Carson (1988), Guyer (2000: 417).

4^9 Основными современными источниками являются Fukuyama (1992), Honneth (1996), Williams (1997), Pippin (2000), Baynes (2002).

5^0 В последнем случае различие заключается в социальном устройстве, но, тем не менее, может представляться «непреложным фактом» для тех, кто исключен из группы.

5^1 Они во многом перекликаются с категориями Хоннета (Honneth, 1996) признания правового и социального статуса.

5^2 Боле подробно см.: Fukuyama (1992).

5^3 Williams (1997: 63), Ringmar (2002: 120–121); см. также: Fukuyama (1992: 193).

5^4 Williams (1997: 57); Pippin (2000: 163); см. также: Baynes (2002).

5^5 К этому можно добавить и стремление к «онтологической» безопасности. См.: Mitzen (2003).

5^6 Поскольку безопасность, по мнению неореалистов, является высшей ценностью, можно сказать, неореализм — это «мораль рабов».

5^7 См.: Linklater (1998), Taylor (1998), Zerilli (1998).

5^8 Это можно рассматривать как процесс «эпигенеза». См.: Etzioni (1963).

5^9 Исторически наращивание политической власти в глобальном масштабе происходило именно таким путем. См.: Kaufman (1997).

6^0 Для государств может оказаться вполне достаточным соответствовать параметрам «пристойности», описанным Ролсом (Rawls, 1999).

6^1 Седерман (Cederman, 2001) подчеркивает важность территориальной гармонии для обеспечения зон мира.

6^2 Это пример действия групповой селекции на практике. См.: D. Wilson (1997).

6^3 Kant (1991a; 1991b); об амбивалентности Канта см.: Hurrell (1990: 190–194).

6^4 Распределительный конфликт представляет собой четвертый потенциальный источник нестабильности. Для знакомства с ответом на этот аспект критики политики признания см.: Fraser (2000), Bauman (2001). Этот вопрос заслуживает гораздо большего внимания, чем я могу уделить ему в настоящей статье. Достаточно сказать, что, хотя распределительный конфликт и может осложнить или отсрочить формирование мирового государства, на мой взгляд, в условиях глобализации экономики он не дает серьезных оснований для сохранения территориального суверенитета.

6^5 См.: Nicholson (1990: 209) при обсуждении постулатов Бернара Бозанкета.

6^6 См.: Tollaksen (1996: 563), где частично цитируется Дэвид Бом (David Bohm).

Литература

Adler, Emanuel and Michael Barnett (eds) (1998) Security Communities. Cambridge: Cambridge University Press.

Albrecht, Glenn (2000) ‘Directionality Theory: Neo-Organicism and Dialectical Complexity’, Democracy and Nature 6 (3): 401–419.

Alker, Hayward (1996) Rediscoveries and Reformulations. Cambridge: Cambridge University Press.

Allen, Colin, Marc Bekoff and George Lauder (eds) (1998) Nature’s Purposes. Cambridge, MA: MIT Press.

Asma, Stephen (1996) ‘Darwin’s Causal Pluralism’, Biology and Philosophy 11 (1): 1–20.

Axelrod, Robert (1997) ‘Building New Political Actors’, in Robert Axelrod, The Complexity of Cooperation, pp. 121–144. Princeton: Princeton University Press.

Bauman, Zygmunt (2001) ‘The Great War of Recognition’, Theory, Culture and Society 18 (2–3): 137–150.

Baynes, Kenneth (2002) ‘Freedom and Recognition in Hegel and Habermas’, Philosophy and Social Criticism 28 (1): 1–17.

Bechtel, William (1986) ‘Teleological Functional Analyses and the Hierarchical Organization of Nature’, in Nicholas Rescher (ed.) Current Issues in Teleology, pp. 26–47. Lanham, MD: University Press of America.

Benjamin, Roger and Raymond Duvall (1985) ‘The Capitalist State in Context’, in Roger Benjamin (ed.) The Democratic State, pp. 19–57. Lawrence: University of Kansas Press.

Blau, Peter (1963) ‘Critical Remarks on Weber’s Theory of Authority’, American Political Science Review 57 (2): 305–316.

Boylan, Michael (1986) ‘Monadic and Systemic Teleology’, in Nicholas Rescher (ed.) Current Issues in Teleology, pp. 15–25. Lanham, MD: University Press of America.

Brewer, Marilynn (1991) ‘The Social Self: On Being the Same and Different at the Same Time’, Personality and Social Psychology Bulletin 17 (5): 475–482.

Bull, Hedley (1977) The Anarchical Society. New York: Columbia University Press.

Burbidge, John (1997) ‘The Cunning of Reason’, in Richard Hassing (ed.) Final Causality in Nature and Human Affairs, pp. 151–162. Washington, DC: Catholic University of America Press.

Buss, Leo (1987) The Evolution of Individuality. Princeton: Princeton University Press.

Buzan, Barry, Charles Jones and Richard Little (1993) The Logic of Anarchy. New York: Columbia University Press.

Byerly, Henry (1979) ‘Teleology and Evolutionary Theory: Mechanisms and Meanings’, Nature and System 1: 157–176.

Campbell, David (1992) Writing Security. Minneapolis: University of Minnesota Press.

Campbell, Donald (1974) ‘“Downward Causation” in Hierarchically Organized Biological Systems’, in Francisco Ayala and Theodosius Dobzhansky (eds) Studies in the Philosophy of Biology, pp. 179–186. Berkeley: University of California Press.

Carneiro, Robert (1978) ‘Political Expansion as an Expression of the Principle of Competitive Exclusion’, in Ronald Cohen and Elman Service (eds) Origins of the State, pp. 205–23. Philadelphia: Institute for the Study of Human Issues.

Carson, Thomas (1988) ‘Perpetual Peace: What Kant Should Have Said’, Social Theory and Practice 14(2): 173–214.

Cederman, Lars-Erik (1997) Emergent Actors in World Politics. Princeton: Princeton University Press.

Cederman, Lars-Erik (2001) ‘Modeling the Democratic Peace as a Kantian Selection Process’, Journal of Conflict Resolution 45 (4): 470–502.

Chalmers, David (1996) The Conscious Mind. Oxford: Oxford University Press.

Chandler, Jerry and Gertrudis Van de Vijver (eds) (2000) ‘Closure: Emergent Organizations and their Dynamics’, Annals of the New York Academy of Sciences 901: 1–349.

Chase-Dunn, Christopher (1990) ‘World State Formation: Historical Processes and Emergent Necessity’, Political Geography Quarterly 9 (2): 108–130.

Christensen, Wayne (1996) ‘A Complex Systems Theory of Teleology’, Biology and Philosophy 11 (3): 301–320.

Cohen, G.A. (1982) ‘Functional Explanation, Consequence Explanation, and Marxism’, Inquiry 25 (1): 27–56.

Cross, Charles (1991) ‘Explanation and the Theory of Questions’, Erkenntnis 34 (2): 237–260.

Cusack, Thomas and Richard Stoll (1994) ‘Collective Security and State Survival in the Interstate System’, International Studies Quarterly 38 (1): 33–59.

Dahl, Robert (1994) ‘A Democratic Dilemma: System Effectiveness Versus Citizen Participation’, Political Science Quarterly 109 (1): 23–34.

Dahlstrom, Daniel (1998) ‘Hegel’s Appropriation of Kant’s Account of Teleology in Nature’, in Stephen Houlgate (ed.) Hegel and the Philosophy of Nature, pp. 167–188. Albany: State University of New York Press.

Davidson, Donald (1963) ‘Actions, Reasons, and Causes’, Journal of Philosophy 60 (23): 685–700.

Deudney, Daniel (1995) ‘Nuclear Weapons and the Waning of the Real-State’, Daedalus 124 (2): 209–231.

Deudney, Daniel (1999) ‘Geopolitics and Change’, in Michael Doyle and G. John Ikenberry (eds) New Thinking in International Relations Theory, pp. 91–123. Boulder, CO: Westview Press.

Deudney, Daniel (2000) ‘Regrounding Realism’, Security Studies 10 (1): 1–45.

DeVries, Willem (1991) ‘The Dialectic of Teleology’, Philosophical Topics 19 (2): 51–70.

Elster, Jon (1982) ‘Marxism, Functionalism, and Game Theory’, Theory and Society 11 (4): 453–82.

Elster, Jon (1995) ‘Strategic Uses of Argument’, in Kenneth Arrow, Robert H. Mnookin, Lee Ross, Amos Tversky, and Robert Wilson (eds) Barriers to Conflict Resolution, pp. 236–257. New York: W.W. Norton and Company.

Emmeche, Claus, Simo Koppe and Frederik Stjernfelt (2000) ‘Levels, Emergence, and Three Versions of Downward Causation’, in Peter Bogh Andersen, Claus Emmeche, Niels Ole Finneman and Peder Voetmann Christiansen (eds) Downward Causation, pp. 13–34. Aarhus: Aarhus University Press.

Enc, Berent and Fred Adams (1998) ‘Functions and Goal-Directedness’, in Colin Allen, Marc Bekoff and George Lauder (eds) Nature’s Purposes, pp. 371–394. Cambridge, MA: MIT Press.

Epstein, Joshua and Robert Axtell (1996) Growing Artificial Societies: Social Science from the Bottom Up. Cambridge, MA: MIT Press.

Etzioni, Amitai (1963) ‘The Epigenesis of Political Communities at the International Level’, American Journal of Sociology 68 (4): 407–421.

Fearon, James (1996) ‘Causes and Counterfactuals in Social Science: Exploring an Analogy Between Cellular Automata and Historical Processes’, in Philip Tetlock and Aaron Belkin (eds) Counterfactual Thought Experiments in World Politics, pp. 39–67. Princeton: Princeton University Press.

Fraser, Nancy (2000) ‘Rethinking Recognition’, New Left Review 3 (May–June): 107–120.

Friedrichs, Jörg (2001) ‘The Meaning of New Medievalism’, European Journal of International Relations 7 (4): 475–502.

Fukuyama, Francis (1992) The End of History and the Last Man. New York: Avon Books.

Gotthelf, Allan (1987) ‘Aristotle’s Conception of Final Causality’, in Allan Gotthelf and James G. Lennox (eds) Philosophical Issues in Aristotle’s Biology, pp. 204–242. Cambridge: Cambridge University Press.

Griffin, David Ray (2003) ‘Beyond Anarchy, Plutocracy, and Imperialism: The Need for Global Democracy’ (tentative title). Mimeo, Claremont Graduate School.

Gruber, Lloyd (2000) Ruling the World: Power Politics and the Rise of Supranational Institutions. Princeton: Princeton University Press.

Guyer, Paul (2000) ‘Nature, Morality, and the Possibility of Peace’, in Paul Guyer, Kant on Freedom, Law, and Happiness, pp. 408–434. Cambridge: Cambridge University Press.

Harrison, Albert (1997) After Contact: The Human Response to Extraterrestrial Life. New York: Plenum Press.

Harrison, Ewan (2002) ‘Waltz, Kant and Systemic Approaches to IR’, Review of International Studies 28 (1): 143–162.

Hegel, G. W. F. (1977) Phenomenology of Spirit. Oxford: Clarendon Press.

Heller, Mark (1982) ‘The Use and Abuse of Hobbes: The State of Nature in International Relations’, Polity 13 (1): 21–32.

Herz, John (1957) ‘Rise and Demise of the Territorial State’, World Politics 9 (4): 473–493.

Hobbes, Thomas (1968) Leviathan. London: Penguin Books.

Hodgson, David (2001) ‘Constraint, Empowerment, and Guidance: A Conjectural Classification of Laws of Nature’, Philosophy 76 (3): 341–70.

Hodgson, Geoffrey (2002) ‘Reconstitutive Downward Causation’, in Edward Fullbrook (ed.) Intersubjectivity in Economics, pp. 159–80. London: Routledge.

Hollis, Martin and Steve Smith (1990) Explaining and Understanding International Relations. Oxford: Clarendon Press.

Honneth, Axel (1996) The Struggle for Recognition. Cambridge, MA: MIT Press.

Hulswit, Menno (1996) ‘Teleology: A Peircean Critique of Ernst Mayr’s Theory’, Transactions of the Charles S. Peirce Society 32 (2): 182–214.

Huntley, Wade (1996) ‘Kant’s Third Image: Systemic Sources of the Liberal Peace’, International Studies Quarterly 40 (1): 45–76.

Hurrell, Andrew (1990) ‘Kant and the Kantian Paradigm in International Relations’, Review of International Studies 16 (3): 183–205.

Hutto, Daniel (1999) ‘A Cause for Concern: Reasons, Causes and Explanations’, Philosophy and Phenomenological Research 59 (2): 381–401.

Jackson, Frank and Philip Pettit (1993) ‘Structural Explanation in Social Theory’, in David Charles and Kathleen Lennon (eds) Reduction, Explanation, and Realism, pp. 97–131. Oxford: Oxford University Press.

Jackson, Patrick and Daniel Nexon (1999) ‘Relations Before States’, European Journal of International Relations 5 (3): 291–332.

Jacobs, Jonathan (1986) ‘Teleological Form and Explanation’, in Nicholas Rescher (ed.) Current Issues in Teleology, pp. 49–55. Lanham, MD: University Press of America.

Jervis, Robert (1997) System Effects: Complexity in Political and Social Life. Princeton: Princeton University Press.

Juarrero, Alicia (1999) Dynamics in Action: Intentional Behavior as a Complex System. Cambridge, MA: MIT Press.

Kahler, Miles (1999) ‘Evolution, Choice, and International Change’, in David Lake and Robert Powell (eds) Strategic Choice and International Relations, pp. 165–96. Princeton: Princeton University Press.

Kant, Immanuel (1991a) ‘Idea for a Universal History with a Cosmopolitan Purpose’, in Hans Reiss (ed.) Kant: Political Writings, pp. 41–53. Cambridge: Cambridge University Press.

Kant, Immanuel (1991b) ‘Perpetual Peace: A Philosophical Sketch’, in Hans Reiss (ed.) Kant: Political Writings, pp. 93–130. Cambridge: Cambridge University Press.

Kauffman, Stuart (1995) At Home in the Universe. Oxford: Oxford University Press.

Kaufman, Stuart (1997) ‘The Fragmentation and Consolidation of International Systems’, International Organization 51 (2): 173–208.

Kavka, Gregory (1987) ‘Nuclear Weapons and World Government’, The Monist 70 (3): 298–315.

Keohane, Robert (1990) ‘International Liberalism Reconsidered’, in John Dunn (ed.) The Economic Limits to Modern Politics, pp. 165–94. Cambridge: Cambridge University Press.

King, Gary, Robert Keohane and Sidney Verba (1994) Designing Social Inquiry. Princeton: Princeton University Press.

Kleingeld, Pauline (1999) ‘Kant, History, and the Idea of Moral Development’, History of Philosophy Quarterly 16 (1): 59–80.

Kratochwil, Friedrich (1989) Rules, Norms, and Decisions. Cambridge: Cambridge University Press.

Kymlicka, Will (1995) Multicultural Citizenship. Oxford: Oxford University Press.

Linklater, Andrew (1998) The Transformation of Political Community. Columbia, SC: University of South Carolina Press.

Luhmann, Niklas (1995) Social Systems. Stanford: Stanford University Press.

Machamer, Peter (1977) ‘Teleology and Selective Processes’, in Robert Colodny (ed.) Logic, Laws, and Life, pp. 129–142. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press.

McLaughlin, Peter (2001) What Functions Explain. Cambridge: Cambridge University Press.

Macy, Michael and Robert Willer (2002) ‘From Factors to Actors: Computational Sociology and Agent-Based Modeling’, Annual Review of Sociology 28: 143–166.

Marion, Russ (1999) The Edge of Organization: Chaos and Complexity Theories of Formal Social Systems. Thousand Oaks: Sage Publications.

Mayr, Ernst (1982) ‘Teleological and Teleonomic: A New Analysis’, in Henry Plotkin (ed.) Learning, Development, and Culture, pp. 17–38. New York: John Wiley & Sons.

Mearsheimer, John (2001) The Tragedy of Great Power Politics. New York: Norton.

Meyering, Theo (2000) ‘Physicalism and Downward Causation in Psychology and the Special Sciences’, Inquiry 43 (2): 181–202.

Mitzen, Jennifer (2001) ‘Toward a Visible Hand: The International Public Sphere in Theory and Practice’. PhD dissertation, University of Chicago.

Mitzen, Jennifer (2003) ‘Ontological Security in World Politics’, mimeo, University of Chicago.

Modelski, George (1990) ‘Is World Politics Evolutionary Learning?’, International Organization 44 (1): 1–24.

Morgenthau, Hans (1946) Scientific Man vs Power Politics. Chicago: University of Chicago Press.

Neumann, Iver and Jennifer Welsh (1991) ‘The Other in European Self-Definition: An Addendum to the Literature on International Society’, Review of International Studies 17 (4): 327–348.

Nicholson, Peter (1990) The Political Philosophy of the British Idealists. Oxford: Oxford University Press.

Nietzsche, Friedrich (1989) On the Genealogy of Morals. New York: Vintage Books.

Ougaard, Morten and Richard Higgott (eds) (2002) Towards a Global Polity. London: Routledge.

Pape, Helmut (1993) ‘Final Causality in Peirce’s Semiotics and his Classification of the Sciences’, Transactions of the Charles S. Peirce Society 29 (4): 581–607.

Peled, Alon (2000) ‘The New Sciences, Self-Organization and Democracy’, Democratization 7 (2): 19–35.

Peperzak, Adriaan (1994) ‘Hegel Contra Hegel in his Philosophy of Right: The Contradictions of International Politics’, Journal of the History of Philosophy 32 (2): 241–263.

Pierson, Paul (2000) ‘Increasing Returns, Path Dependence, and the Study of Politics’, American Political Science Review 94 (2): 251–267.

Pippin, Robert (2000) ‘What is the Question for which Hegel’s Theory of Recognition is the Answer?’, European Journal of Philosophy 8 (2): 155–172.

Rawls, John (1999) The Law of Peoples. Cambridge: Harvard University Press.

Ringmar, Erik (1996) ‘On the Ontological Status of the State’, European Journal of International Relations 2 (4): 439–466.

Ringmar, Erik (2002) ‘The Recognition Game: Soviet Russia against the West’, Cooperation and Conflict 37 (2): 115–136.

Ruggie, John (1993) ‘Territoriality and Beyond: Problematizing Modernity in International Relations’, International Organization 47 (1): 139–174.

Ruggie, John (1998) ‘What Makes the World Hang Together?’, International Organization 52 (4): 855–885.

Salthe, Stanley (1993) Development and Evolution. Cambridge, MA: MIT Press.

Salthe, Stanley and Koichiro Matsuno (1995) ‘Self-Organization in Hierarchical Systems’, Journal of Social and Evolutionary Systems 18 (4): 327–338.

Sandel, Michael (1982) Liberalism and the Limits of Justice. Cambridge: Cambridge University Press.

Sawyer, Keith (2001a) ‘Emergence in Sociology: Contemporary Philosophy of Mind and Some Implications for Sociological Theory’, American Journal of Sociology 107 (3): 551–585.

Sawyer, Keith (2001b) ‘Simulating Emergence and Downward Causation in Small Groups’, in Scott Moss and Paul Davidson (eds) Multi-Agent-Based Simulation, pp. 49–67. Berlin: Springer-Verlag.

Schelling, Thomas (1971) ‘Dynamic Models of Segregation’, Journal of Mathematical Sociology 1 (1): 143–186.

Schmitt, Carl (1985) Political Theology: Four Chapters on the Concept of Sovereignty. Cambridge, MA: MIT Press.

Schroeder, Paul (1993) ‘The Transformation of Political Thinking, 1787–1848’, in Robert Jervis (ed.) Coping with Complexity in the International System, pp. 47–70. Boulder, CO: Westview.

Sehon, Scott (2000) ‘An Argument Against the Causal Theory of Action Explanation’, Philosophy and Phenomenological Research 60 (1): 67–85.

Shaw, Martin (2000) Theory of the Global State. Cambridge: Cambridge University Press.

Short, T. L. (1983) ‘Teleology in Nature’, American Philosophical Quarterly 20 (4): 311–320.

Short, T. L. (2002) ‘Darwin’s Concept of Final Cause: Neither New nor Trivial’, Biology and Philosophy 17 (3): 323–340.

Smith, Steve (2000) ‘Wendt’s World’, Review of International Studies 26 (1): 151–163.

Speer, James (1968) ‘Hans Morgenthau and the World State’, World Politics 20 (2): 207–227.

Spruyt, Hendrik (1994) The Sovereign State and its Competitors. Princeton: Princeton University Press.

Sugden, Robert (1993) ‘Thinking as a Team: Towards an Explanation for Nonselfish Behavior’, Social Philosophy and Policy 10 (1): 69–89.

Swenson, Rod (1997) ‘Autocatakinetics, Evolution, and the Law of Maximum Entropy Production’, in Lee Freese (ed.) Advances in Human Ecology, vol. 6, pp. 1–47. Greenwich, CT: JAI Press.

Tamir, Yael (1993) Liberal Nationalism. Princeton: Princeton University Press.

Tamir, Yael (2000) ‘Who’s Afraid of a Global State?’, in Kjell Goldmann, Ulf Hannerz and Charles Westin (eds) Nationalism and Internationalism in the Post-Cold War Era, pp. 244–267. London: Routledge.

Taylor, Charles (1998) ‘Living with Difference’, in Anita Allen and Milton Regan (eds) Debating Democracy’s Discontent, pp. 212–26. Oxford: Oxford University Press.

Thompson, William (ed.) (2001) Evolutionary Interpretations of World Politics. London: Routledge.

Tollaksen, Jeff (1996) ‘New Insights from Quantum Theory on Time, Consciousness, and Reality’, in Stuart Hameroff, Alfred Kaszniak and Alwyn Scott (eds) Toward a Science of Consciousness, pp. 551–567. Cambridge, MA: MIT Press.

Ulanowicz, Robert (1997) Ecology: The Ascendent Perspective. New York: Columbia University Press.

Ullmann-Margalit, Edna (1978) ‘Invisible-Hand Explanations’, Synthese 39 (2): 263–291.

Vallacher, Robin and Andrzej Nowak (1997) ‘The Emergence of Dynamical Social Psychology’, Psychological Inquiry 8 (2): 73–99.

Varela, Francisco (1997) ‘Patterns of Life: Intertwining Identity and Cognition’, Brain and Cognition 34 (1): 72–87.

Vincent, Andrew (1983) ‘The Hegelian State and International Politics’, Review of International Politics 9 (2): 191–205.

Viola, Lora (2001) ‘Re-Introducing Final Causation to Social Science: Neofunctionalist Theory and European Integration’, Master’s Thesis, University of Chicago.

Von Wright, Georg (1971) Explanation and Understanding. Ithaca: Cornell University Press.

Waever, Ole (1995) ‘Securitization and Desecuritization’, in Ronnie Lipschutz (ed.) On Security, pp. 46–86. New York: Columbia University Press.

Waltz, Kenneth (1979) Theory of International Politics. Reading, MA: Addison-Wesley.

Walzer, Michael (1986) ‘The Reform of the International System’, in Øyvind Østerud (ed.) Studies of War and Peace, pp. 227–240. Oslo: Norwegian University Press.

Weber, Andreas and Francisco Varela (2002) ‘Life after Kant: Natural Purposes and the Autopoietic Foundations of Biological Individuality’, Phenomenology and the Cognitive Sciences 1 (2): 97–125.

Weber, Bruce and David Depew (1996) ‘Natural Selection and Self-Organization’, Biology and Philosophy 11 (1): 33–65.

Weber, Max (1978) Economy and Society. Berkeley: University of California Press.

Wendt, Alexander (1992) ‘Anarchy is What States Make of It’, International Organization 46 (3): 391–425.

Wendt, Alexander (1998) ‘On Constitution and Causation in International Relations’, Review of International Studies 24 (5): 101–117.

Wendt, Alexander (1999) Social Theory of International Politics. Cambridge: Cambridge University Press.

Wendt, Alexander (2001) ‘Driving with the Rearview Mirror: On the Rational Science of Institutional Design’, International Organization 55 (4): 1019–1049.

Wendt, Alexander (2004) ‘The State as Person in International Theory’, Review of International Studies, 30 (2) forthcoming.

Williams, Robert (1997) Hegel’s Ethics of Recognition. Berkeley: University of California Press.

Wilson, David Sloan (1997) ‘Incorporating Group Selection into the Adaptationist Program: A Case Study Involving Human Decision Making’, in Jeffrey A. Simpson and Douglas T. Kendrick (eds) Evolutionary Social Psychology, pp. 345–386. Hillsdale, NJ: Erlbaum.

Wilson, Robert (1994) ‘Causal Depth, Theoretical Appropriateness, and Individualism in Psychology’, Philosophy of Science 61 (1): 55–75.

Wilson, Robert (2001) ‘Group-Level Cognition’, Philosophy of Science 68 (Proceedings): S262–S273.

Witt, Ulrich (1997) ‘Self-Organization and Economics — What is New?’, Structural Change and Economic Dynamics 8 (4): 489–507.

Wolf, Klaus-Dieter (1999) ‘The New Raison d’Etat as a Problem for Democracy in World Society’, European Journal of International Relations 5 (3): 333–363.

Wright, Larry (1976) Teleological Explanations. Berkeley: University of California Press.

Zerilli, Linda (1998) ‘This Universalism Which is Not One’, diacritics 28 (1): 3–20.

Барри Бузан

Возможен ли «мирный подъем» Китая в условиях современного мира?********

Введение

В настоящей статье анализируется положение Китая в международном обществе на протяжении последней пары веков и оцениваются перспективы китайской стратегии «мирного подъема» с учетом указанных исторических факторов. Мы предпочитаем использовать термин «мирный подъем», так как он более точно отражает суть затронутых вопросов, чем нейтрально-дипломатическое выражение «мирное развитие», которое в последнее время стало преобладать в официальных высказываниях Китая^1. В нашем понимании «мирный подъем» означает, что по мере своего роста страна получает ряд абсолютных и относительных преимуществ с точки зрения как материальной выгоды, так и собственного статуса среди других участников международной системы взаимоотношений, причем этот процесс не создает предпосылок для масштабных враждебных действий между этой страной и ее соседями или другими мировыми державами. Мирный подъем представляет собой двусторонний процесс, в ходе которого новая держава приспосабливается к правилам и структурам международного общества, в то время как прочие представители этого общества в свою очередь принимают во внимание некоторую коррекцию этих правил и структур, учитывая новый баланс сил и изменение статуса. В отличие от некоторых экспертов^2 мы не подвергаем сомнениям пресловутый подъем Китая. Мы считаем его неизбежным, и предметом нашего анализа является возможность мирного подъема Китая в условиях современного международного общества.

В следующем разделе рассматриваются работы приверженцев английской школы, посвященные взаимоотношениям Китая с мировым сообществом и описывающие доевропейскую эпоху Китая, его встречу с западным обществом и последующие колебания их взаимоотношений на протяжении XX в. В разделе 3 анализируется современная ситуация — последние тридцать лет, в течение которых Китай придерживается политики «реформ и открытости» и стремится к восстановлению связей с международным обществом в условиях «мирного подъема». В этом разделе объясняется, что Китай сейчас переживает важнейший момент за свою историю с конца 1970-х годов и до сегодняшнего времени и что политика, сохранявшая успешность все последние тридцать лет, в следующее тридцатилетие утратит свою эффективность. Продолжать «мирный подъем» будет все сложнее. В разделе 4 рассматриваются три основные политические и стратегические задачи, которые Китаю предстоит решать на международной арене: его взаимоотношения с США, Японией и международным обществом. Несмотря на то что все эти три системы взаимоотношений достаточно четко очерчены, они создают важную структуру связей на региональном (страны Восточной Азии) и глобальном уровне в международном обществе. Все они оказывают централизованное влияние на перспективы «мирного подъема». Мы склонны считать, что эти взаимоотношения являются для Китая не только источником проблем, но и окном возможностей и Китай сможет воспользоваться этими возможностями лишь при условии грамотных действий со стороны руководства. Если таких действий не последует, то возможности превратятся в проблемы, и шансы на успех «мирного подъема» снизятся.

Автор не является экспертом по внешней политике и международным отношениям Китая, не владеет китайским языком и не имеет возможности читать китайскую литературу в первоисточнике. Мы предлагаем взглянуть на позиции Китая в мире через призму теорий, которых придерживается английская школа, и с точки зрения ее базовой концепции международного общества. Помимо этого, в настоящей работе предлагается краткий анализ парадигмы политического реализма и предпринимается попытка пояснить ее связь с международным обществом. Под международным обществом мы подразумеваем соразмерное принятие государствами глубинных правил игры, которые в совокупности формируют некий социальный порядок. Хедли Булл описал это явление как «анархическое общество»3, наиболее ярким проявлением которого являются первичные институты, которые по мере своего развития выступают одновременно как игроки и как территория игр в международных отношениях^4 и определяют легитимность того или иного поведения^5. Эти естественные институты — суверенитет, политика невмешательства, защита национальных интересов, международное право, дипломатия, управление великими державами, равенство народов — состоят из принципов, норм и правил, на которых зиждется система глубинных и долговечных видов практики отношений. Эти институты следует отличать от более привычных вторичных институтов (к ним относятся политические режимы и межправительственные организации), которые представляют собой проявление базовой социальной структуры современных международных отношений и являются недавними инструментами, преимущественно разработанными самими государствами. Первичные институты формируют постоянно развивающуюся и изменяющуюся социальную структуру международного общества, хотя это развитие, как правило, происходит медленными темпами и характеризуется значительной степенью преемственности. Споры по поводу первичных институтов — достаточно вспомнить колониализм, рабство, вопросы суверенитета, невмешательства и прав человека — сами по себе являются одной из движущих сил эволюции международного общества. Подобные споры также определяют характер и силу (или слабость) международного общества в любой отдельно взятый период. Эти термины могут быть использованы для описания международного общества как на глобальном, так и на региональном уровне, и данное различие имеет большое значение для рассматриваемых тезисов.

Представители английской школы предлагают альтернативное описание структуры международных отношений и механизмов ее работы по сравнению с парадигмами реализма («политика принуждающей силы»), либерализма (вторичные институты) и марксизма (классовый конфликт). На наш взгляд, в концепции международного общества, предлагаемой английской школой, содержится более открытое, сбалансированное и точное описание проблемы мирного подъема, чем в альтернативных парадигмах. В этой концепции учитывается динамика силы, но при этом отвергается детерминированный, материалистический взгляд на конфликт, свойственный приверженцам политического реализма и марксизма, и оспариваются заявления, подобные следующему высказыванию Холлидея: «Ни в одной стране или системе международных отношений невозможно такое явление, как мирный путь к современности»6. Проводя анализ глубинных социальных структур, сторонники английской школы избегают утопической склонности либерализма придавать излишнее значение вторичным институтам и экономической взаимозависимости. Международные социальные структуры отличаются сложностью и неравномерностью, они являются предметом различных споров и постоянно видоизменяются. По этой причине подход английской школы выглядит менее простым и четким, чем концепция поляризованного мира, однако, несмотря на свою кажущуюся четкость, такая концепция неприменима для анализа столь глубоких вопросов, как подъем Китая. Для лучшего понимания характера взаимодействия Китая с международным обществом на глобальном и региональном уровне необходима более точная и исторически обоснованная концепция социальных структур, которая позволила бы получить более четкое представление о том, каким образом эти уровни связаны между собой. Ниже мы также упоминаем, что сегодня существует ряд работ приверженцев английской школы, посвященных Китаю, и эти труды могут быть использованы в качестве основы для дальнейшей работы.

При помощи этого инструментария мы надеемся предложить читателю как сторонний взгляд на проблему мирного подъема, так и систему понятий, которые могут помочь в установлении связи с дискурсами, существующими внутри самого Китая. Подъем Китая — это вопрос, который играет слишком важную роль для всех нас и потому не должен рассматриваться через призму упрощенных теоретических конструкций или собственных национальных интересов. Китай не сможет осуществить мирный подъем в одиночку: для выполнения этой задачи требуется объединение усилий Китая и остального международного общества с целью создания всех необходимых условий. И первым шагом в этом направлении должен быть анализ истории взаимоотношений Китая и международного общества.

В ретроспективе

В работах представителей английской школы, посвященных Китаю и международному обществу, освещаются четыре периода: 1) «китаецентричная» модель международного общества, действовавшая в Восточной Азии до масштабного наступления западной цивилизации; 2) период с середины XIX по середину XX в., в течение которого Китай пытался адаптироваться к особенностям западного международного общества и завоевать в нем определенный статус; 3) революционный период, когда Китай в значительной степени отдалился от западного международного общества и стал выступать в оппозиции к нему; 4) период с конца 1970-х годов, когда Китай вновь влился в уже более глобализированное, но по-прежнему западно ориентированное международное общество. Здесь описываются как попытки Китая провести реформы и адаптироваться к изменению ситуации изнутри, так и эволюция самого международного общества, основными факторами которой стали преобразования в западных странах и начавшийся процесс глобализации.

Число работ, посвященных первому периоду — времени «китаецентричной» модели международного общества в Восточной Азии до эпохи доминирования западной цивилизации, — очень незначительно^7. Подобно большинству западных экспертов по международным отношениям, изучающим историю Китая, Уотсон (Watson) придает излишне большое значение периоду Сражающихся царств (770–221 до н.э.), в течение которого Китай представлял собой автономную международную систему, существовавшую на фоне анархии, царившей в это время в Европе. Уотсон и Чжан (Zhang) изучали институты международного общества в период Сражающихся царств, уделяя особое внимание таким вопросам, как суверенитет, дипломатия, баланс сил и элементы международного права (ритуалы), хотя, по мнению Уотсона, в стране в этот период прослеживается тенденция присоединения к большинству, нежели поиска баланса сил^8. Гораздо менее изучен значительно более продолжительной период в истории империи, когда Китай занимал место сверхдержавы — единственного полюса в центре сюзеренной системы, хотя в настоящее время специалисты уже начинают уделять ему более пристальное внимание. Уотсон считал, что для этого периода характерны процессы централизации империи, а не становление международного общества. Чжан считает, что ключевым институтом восточноазиатского международного общества в Китайской империи была данническая система, которая была полностью разрушена в результате проникновения Запада в Восточную Азию. Судзуки (Suzuki) более подробно изучает социальную природу порядка по Конфуцию, отстаивание Китаем своего статуса Срединного царства в рамках этого порядка и его последующее разрушение в результате пришествия Запада и усиления Японии^9. В Китае сегодня предпринимаются попытки продвижения некоторых принципов конфуцианского порядка в качестве более коллективистской и гармоничной альтернативы конфликтному индивидуализму, который является отличительной чертой западной концепции международных отношений^10. Этот исторический анализ не является исчерпывающим, и в литературе, посвященной сравнению международных обществ, пока не хватает более подробного освещения периодов Империи и Сражающихся царств в истории Китая. Однако для целей этой статьи вполне достаточно главного тезиса, согласно которому именно встреча с западной цивилизацией привела к уничтожению китаецентричной модели международного общества, и в результате Китай впервые в своей истории был вынужден договариваться с чужаками и мириться с международными порядками, навязанными извне. Китай из империи, игравшей центральную роль в регионе, превратился в государство на периферии.

Следующий период, который подробно описывается в работах экспертов, — это время с середины XIX по середину XX в., когда произошла встреча Китая и западного международного общества. В Китае это время принято считать «веком унижения»11. В самом начале этого исторического отрезка Китай уже не мог противостоять военному давлению со стороны Запада. Страна переживала период нарастающей внутренней раздробленности и была низведена до уровня полуколонии, где хозяйничали сперва страны Запада и Россия, а затем Япония, которая гораздо быстрее и успешнее, чем Китай, смогла принять условия современного мира и западного международного общества и адаптироваться к ним. Однако к середине XX в., несмотря на продолжающуюся масштабную гражданскую войну, Китай смог присоединиться к западному международному обществу на равных и даже получить формальное признание в качестве великой державы, о чем свидетельствовало предоставление ему постоянного членства в Совете Безопасности ООН (пусть даже на тот момент это был в большей степени почетный статус, чем свидетельство его реального потенциала). Первая и Вторая мировые войны — своего рода западные гражданские войны, отличавшиеся весьма дикими и варварскими тактиками, — подорвали «стандарт цивилизации»12 и способствовали процессу интеграции Китая в международное общество. Авторы этих работ расходятся во мнении относительно момента преодоления Китаем своего «второразрядного» статуса и полноценного присоединения к международному обществу, предлагая в качестве точек отсчета различные даты — 1911 г. (создание Китайской республики), 1920 г. (вступление в Лигу Наций), 1943 г. (отмена прав экстерриториальности Англии в Китае).

В литературе, посвященной второму периоду, рассматриваются попытки Китая принять «стандарт цивилизации», установленный Западом, и анализируются его внутренние разногласия по поводу того, каким должен быть дальнейший путь развития: попытка восстановления власти или же глубокие модернизационные реформы^13. Помимо этого, авторы анализируют смещение и последующее упразднение стандарта цивилизации на самом Западе. Основной труд о стандарте цивилизации принадлежит авторству Гонга (Gong)14, который утверждает, что расширение европейского западного общества потребовало пересмотра концепции принадлежности к нему: вначале это было «христианство», затем ему на смену пришла «европейская культура» (что позволило распространить действие этой концепции на Американский континент и другие «боковые ветви» европейской цивилизации во время деколонизации переселенческих государств в XIX в.15), и в конце XIX в., когда на присоединение к обществу стали претендовать незападные державы^16, это понятие трансформировалось в «стандарт цивилизации». Эти преобразования отражают сочетание культурного превосходства (сопоставимого со схожим отношением, типичным для исламоцентричного и китаецентричного обществ) и необходимость взаимодействия на равных, предполагающее создание определенных стандартов эффективного управления и, в частности, способность выполнять взаимные обязательства в соответствии с законом^17. Помимо этого, само международное общество на протяжении всего XIX в. претерпевало определенные изменения, связанные в первую очередь с такими новыми институтами, как растущий национализм и формирующийся рынок^18.

Гонг также говорит о том, что понятие «стандарта цивилизации» неразрывно связано со столкновением цивилизаций и что следование западным ценностям и методам в качестве обязательного условия вступления ставило все остальные страны мира перед непростым выбором, так как многие из этих ценностей противоречили их собственным культурным традициям. Как утверждает Судзуки, западное международное общество отличалось двуличностью: собственные (западные) члены взаимодействовали друг с другом на основании принципов равенства и порядка, в то время как в отношении сторонних государств действовала политика неравенства и принуждения^19. Подобные методы привели к возникновению доныне не разрешенных проблем, связанных с легитимностью международного права, которое, как некоторые считают до сих пор, отражает имперские западные ценности^20. Гонг говорит о том, что функциональные аспекты «стандарта цивилизации» (защита жизни, свободы и имущества европейских граждан в других странах) определялись потребностью европейцев в доступе к определенным благам (торговля, прозелитизм, возможность передвижения), и именно это стало причиной для возникновения права экстерриториальности и неравенства отношений в тех случаях, когда местные жители не могли или не хотели соблюдать подобные требования^21. Деколонизация одновременно положила конец колониализму как институту международного общества^22 и стандарту цивилизации. После того как право на независимость и суверенное равенство стало практически безусловным^23, слом западных империй уже не сопровождался обязательным условием их присоединения к таким же империям, в отличие от прежних столкновений разных цивилизаций. Гонг высказывает интересное замечание, которое затем было подхвачено еще несколькими авторами, о том, что современные требования Запада о защите прав человека и его стремление к защите жизни, свободы и имущества во многом схожи со «стандартом цивилизации» и могут трактоваться как его современное продолжение или возрождение^24.

Третий период представляет собой революционный этап в истории Китая и правление Мао Цзэдуна, т.е. полную противоположность мирному подъему. В своих работах, посвященных международному обществу, авторы освещают этот период достаточно скудно и нередко относят его к другим темам (холодная война, революция). После прихода к власти коммунистов в 1949 г. Китай отказался от прежней политики, направленной на интеграцию страны в международное общество, и занял антагонистическую позицию по отношению к Западу в холодной войне. Сама холодная война может быть охарактеризована как масштабный конфликт между Западом и коммунистическим блоком по поводу дальнейших очертаний международного общества. В этот период западное международное общество переживало этап глобальной трансформации, которая включала в себя процессы деколонизации и противостояние нацизму и положила конец «стандарту цивилизации». Коммунистический Китай не только занял враждебную позицию по отношению к западному международному обществу, но и был в значительной степени вытеснен из его организационного аппарата, так как место Китая в ООН было отдано потерпевшему поражение националистическому правительству Тайваня, а многие страны признавали его в качестве законного правительства Китая. Основной труд по этой теме принадлежит авторству Чжана, который подробно описывает противостояние Китая и западного международного общества в период после Второй мировой войны^25. Он утверждает, что после 1949 г. в период правления Мао Цзэдуна наступил двадцатилетний этап «отчуждения» (не изоляции), во время которого американское сдерживание Китая и отвержение Китаем западных ценностей зеркально отражали позиции обеих сторон. Однако даже в это время Китаю удалось нарастить обширные политические и экономические связи, которые способствовали восстановлению его дипломатических отношений с Западом и возобновлению членства в ООН в 1971 г. Холлидей отмечает первоначальное добровольное подчинение Китая Советскому Союзу во внешней политике и, даже после разлада в отношениях с Москвой, его относительную незаинтересованность в экспорте этой модели или создании 5-го Коминтерна в Азии^26. Китай предпочитал воздействовать на левые силы посредством мощи идей и личного примера, а не путем взращивания союзников и сторонников. В то же время и Холлидей, и Армстронг^27 говорят о поддержке, которую Китай оказывал революционным движениям третьего мира, и о нарастании идеологического соперничества после конфликта с СССР. Начиная с 1970 г. Китай отказался от классового дискурса, присущего радикальному периоду его истории, в пользу прогосударственной идеологии, а затем, после принятия программы «четырех модернизаций», прекратил политику экономической самодостаточности. Возобновление связей Китая с международным обществом во многом было обусловлено протестной реакцией китайского народа на годы «культурной революции», которая продолжалась с середины и до конца 1960-х годов и не только привела к обеднению страны, но и поставила под серьезную угрозу ее безопасность^28. Эта реакция заложила основы последнего периода, который начался в 1970-х годах (особенно с конца 1970-х годов) и продолжается по настоящее время. Основным лейтмотивом этого периода стали «реформы и открытость» внутренних преобразований Китая, которые привели к пересмотру его взаимоотношений с международным обществом. «Реформы и открытость» остаются доминирующей идеей китайской политики^29. Китай действительно отказался от значительной доли своей революционной риторики в адрес Запада (и, что примечательно, это произошло более чем за десять лет до окончания холодной войны) и в определенном смысле вернулся к своим планам интеграции в международное общество при помощи национальных реформ. Эти планы существовали в Китае до 1949 г. Тем не менее полной параллели между этими периодами провести нельзя. В период начиная с 1970-х годов позиции Китая были значительно более сильными, чем накануне 1949 г., и изменения во внешней политике страны были следствием внутренних реформ, а не давления извне, как прежде. Экономические и политические механизмы присоединения к международному обществу в это время носили более открытый характер, чем в эпоху, предшествующую деколонизации. Как Китай, так и международное общество сделали шаг вперед. Наиболее приоритетной задачей для Китая стало экономическое развитие страны, которое требовало обеспечения стабильности в международных отношениях как на региональном, так и на глобальном уровне^30. Для выполнения этой задачи Китай с ошеломляющей быстротой осуществил переход от политики революционного подъема, присущей режиму Мао Цзэдуна и глубоко враждебной по отношению к сложившемуся миропорядку и доминированию Запада, к политике мирного подъема в рамках существующего положения вещей, предложенной Дэн Сяопином. По мнению Чжана, с конца 1970-х годов Китай поступательно адаптируется к условиям международного общества и интегрируется в него: начиная с 1971 г. он претендует в межправительственных организациях на роль скорее ученика от дипломатии, чем на роль революционера, и занимается преимущественно расширением своего экономического сотрудничества^31. Лишь к 1980-м годам Китаю удалось в достаточной степени урегулировать свои внутренние дела, чтобы получить возможность взаимодействовать с международным обществом не с революционных позиций^32. Однако Китай пытался стрелять по движущейся мишени, рискуя вновь оказаться в ситуации отчуждения, так как в эпоху постмодернизма новым глобальным «стандартом цивилизации» стали принципы защиты прав человека и добросовестного государственного управления, которые шли вразрез с Вестфальской системой и институтами международных отношений, успешно усвоенными Китаем^33. Как и в случае первого сближения Китая и западного международного общества, Китай не желал полностью следовать западным канонам, стремясь обрести стабильный и эффективный баланс между модернизационными реформами и «отличительными национальными характеристиками».

С этим общим тезисом соглашаются и другие аналитики, которые также отмечают резкую смену курса в отношениях Китая с международным обществом в конце 1970-х и начале 1980-х годов и нарастающие трудности в адаптации Китая к дальнейшим изменениям международного общества^34. Цинь (Qin) утверждает, что главным фактором реформ стали внутренние изменения, произошедшие в Китае в конце 1970-х и начале 1980-х годов, когда страна кардинальным образом пересмотрела свои взгляды на принципы национального самосознания, стратегическую культуру и определение собственных интересов в сфере безопасности, что оказало существенное влияние на взаимоотношения Китая с международным обществом. Центральные преобразования предполагали, что основной задачей Китая становится развитие национальной экономики, поскольку именно так страна могла перейти от своих прежних революционных убеждений к интеграции в международное общество и завоеванию более стабильной позиции в мире, чему в значительной мере способствовали ее участие в ряде международных институтов и принятие большинства базовых правил и норм, определяющих региональный и глобальный политико-экономический порядок. Приоритетность задачи экономического развития означала, что Китаю предстоит пересмотреть свои интересы в сфере безопасности, отказавшись от военно-политических и территориальных интересов, преобладавших в предшествующие десятилетия, принципов напряженной борьбы и конфликта с нулевой суммой, в пользу расширения сотрудничества и «всеобъемлющей безопасности», и подчеркнуть свою заинтересованность в поддержании стабильности и в участии в глобальной политической экономике. Бисон (Beeson) добавляет, что всеобъемлющая безопасность также подразумевает тесную взаимосвязь между экономическим ростом и обеспокоенностью Коммунистической партии Китая, стоящей во главе режима, по поводу собственной безопасности^35. Несмотря на риски, связанные с нерешенными военно-политическими и территориальными вопросами и, в первую очередь, проблемой Тайваня, способными подорвать достижения последних тридцати лет, Цинь признает, что Китай становится державой, стремящейся к сохранению статус-кво и принимающей не только инструментарий, но и идеологию международного общества. Не вызывает сомнения тот факт, что в период с конца 1970-х годов взаимоотношения Китая с международным обществом претерпели кардинальные изменения и что главным фактором этих изменений стали внутренние реформы страны. Очевидно также, что эти преобразования были успешными во многих отношениях. Так, если говорить о региональном уровне, то большинство соседей Китая по Юго-Восточной Азии относятся к нему как к «добропорядочному гражданину», и, несмотря на неуверенный старт, Китаю удалось успешно интегрироваться в региональные межправительственные организации, возникшие вокруг Ассоциации государств Юго-Восточной Азии (АСЕАН)36. Китай поддерживает хорошие отношения с Северной и Южной Кореей, и в последнее время наблюдается улучшение даже в его взаимоотношениях с Тайванем. Несмотря на тесные экономические связи, политико-общественные отношения Китая с Японией остаются непростыми (об этом более подробно будет рассказано ниже) и в значительной степени портят общую картину регионального взаимодействия. Китай разделяет ряд ключевых ценностей многих своих соседей, включая такие достаточно традиционные принципы Вестфальской системы международных отношений, как право на суверенитет и невмешательство во внутренние дела других государств, приоритет безопасности политического режима, стремление к защите уникальных культурных ценностей и приверженность принципам совместного развития на основе торговли и инвестиций. В более широком смысле можно утверждать, что страны Восточной Азии не только в большей степени привержены принципам суверенитета и невмешательства, чем это принято на глобальном уровне, но и что многие государства региона разделяют ценности конфуцианской культуры и предпочитают следовать иерархическому порядку и присоединению к большинству, нежели заниматься поиском баланса сил^37. Все это говорит о том, что в Восточной Азии уже частично сформировалось собственное региональное международное общество.

Если говорить о глобальном уровне, то общая картина носит более неоднозначный характер. Китай уже сделал ряд значительных шагов по направлению к экономической интеграции в глобальную экономику, действующую по западным правилам игры, в частности вступив во Всемирную торговую организацию. Он также внес определенный вклад в миротворческие операции^38 и нераспространение ядерного оружия, но его политическое участие остается относительно незначительным. Несмотря на присвоенный ему статус великой державы, Китай остается единственной недемократической страной, следующей собственной идеологии, среди ведущих государств мира и с недоверием относится ко многим аспектам политического порядка, в основе которого лежат преимущественно западные ценности. Китай, как правило, играет относительно пассивную роль на заседаниях в Совете Безопасности ООН, ориентируясь преимущественно на защиту собственных национальных интересов. Он занимает оборонительную позицию в отношении требований о защите прав человека, следовании демократическим принципам, вмешательстве во внутренние дела других государств и, до определенной степени, об охране окружающей среды. Китаю доводилось переживать и политические неудачи, к которым можно отнести, в частности, реакцию мирового сообщества на события на площади Тяньаньмэнь в 1989 г. и проблему Тибета в целом. Помимо этого, существует также ряд сфер международного сотрудничества, например исследования космоса, от участия в которых Китай был во многом отстранен. Кроме того, его отношения с США носят достаточно непростой характер и сопровождаются резкой риторикой по поводу попыток Соединенных Штатов узурпировать право на мировую гегемонию^39. Таким образом, несмотря на то, что Китаю удалось добиться значительных успехов в завоевании позиции на глобальном уровне, эти успехи далеко не так впечатляющи, как его региональные достижения. В отличие от соседей Китая по региону мировое сообщество не воспринимает его как безусловно «добропорядочного гражданина», и власти Китая справедливо обеспокоены нехваткой у страны «мягкой силы»40.

В то же время подъем Китая за последние тридцать лет, безусловно, выглядит значительно более мирным, чем действия большинства государств, добившихся статуса великих держав в недавние годы. Опыт Германии, Японии и СССР служит убедительным подтверждением тезисов Холлидея и Миршаймера о невозможности мирного подъема. Все три этих государства оспаривали свое место внутри международного общества, а СССР и в меньшей степени Германия дополнительно добивались пересмотра фундаментальных правил игры на мировой арене^41. Все три страны сначала сосредоточивали свои усилия на скорейшем наращивании военной мощи, а затем в попытках завоевать статус глобальной сверхдержавы нападали на своих соседей и оккупировали их территории. Как это ни парадоксально, но единственная страна, опыт которой лучше всего подходит для описания мирного подъема Китая, — это США, хотя в проведении подобных параллелей не следует заходить слишком далеко. Подобно Китаю, США в период своего подъема уделяли основное внимание экономическому сотрудничеству с другими странами мира, избегая глобальной политики и не стремясь к балансу сил. Как и Китай, США на ранних этапах своего становления придерживались политики военной сдержанности, избрав в качестве приоритета экономическое развитие, а не стремление к статусу мировой военной державы. И так же, как и Китай, США избегали роли лидера и связанной с ней ответственности до тех пор, пока мировые события не вынудили американцев взять на себя эти функции.

Подводя итоги, можно сделать вывод о том, что за последние тридцать лет Китай добился немалых успехов на пути к мирному подъему, несмотря на то что его стартовые позиции были весьма слабы — следствие века унижения и антагонистической революционной политики Мао Цзэдуна. Китай начал отдаляться от обреченного проекта советской власти за тридцать лет до его краха и произвел кардинальный переворот в своей внутренней политике, отказавшись от революционизма, более чем за десять лет до завершения холодной войны. Несмотря на наличие очевидных поводов для критики, нельзя не признать, что в широком масштабе китайское руководство неплохо справилось с очень непростой задачей. Реформирование внутренней экономики страны способствовало значительному росту благосостояния и силы Китайского государства. И таких результатов удалось добиться практически без какого-либо ущерба для внутренней стабильности и не вызывая (пока) у соседей и других крупных держав серьезных опасений по поводу возможной угрозы их безопасности. Разумеется, некоторые страны, и в первую очередь США, испытывают озабоченность в связи с подъемом Китая, но эти настроения пока не определяют вектор их политики во взаимоотношениях с Китаем и не сопровождаются гонкой вооружений и ожиданием возможной войны, как это происходило при подъеме других держав. Иными словами, в период с конца 1970-х годов Китаю удалось отклониться от траектории развития, которая казалась неизбежной в свете тревожного опыта подъема таких держав, как Германия, Япония и Советский Союз, и следовать избранному им курсу в значительно большем согласии с окружающим международным обществом. Впрочем, следует отметить, что Китаю также значительно повезло с двумя важными аспектами международной конъюнктуры. Во-первых, крах Советского Союза упрочил уровень безопасности Китая и его позиции как в Восточной, так и в Южной Азии. Во-вторых, подъем Китая в последние тридцать лет пришелся на период относительной стабильности, открытости и процветания мировой экономики (несмотря на различные локальные экономические кризисы 1980-х и 1990-х годов), что в значительной степени способствовало успеху его политики экспортно ориентированного роста.

Сегодняшняя ситуация

Вопрос сегодня заключается в том, возможно ли продолжение мирного подъема Китая по той же схеме, которая действовала в течение последних тридцати лет, в современных условиях или же на повестке дня появились новые задачи, требующие пересмотра прежней политики? Для того чтобы ответить на этот вопрос, необходимо сначала определить, какие характеристики наилучшим образом отражают состояние текущих взаимоотношений Китая и международного общества. Прав ли Цинь, утверждающий, что Китай превращается в державу, которая стремится к сохранению статус-кво и принимает правила игры не только из практических соображений собственной выгоды, а идеологически, потому что признает эти ценности в качестве закономерных. Разумеется, эта идея пользуется большой популярностью не только у китайских авторов, но и среди некоторых американских экспертов^42. Исходя из этого, мы должны проанализировать состояние самого международного общества и понять, каким образом происходящие в нем изменения отражаются на игре, которую ведет Китай.

Цинь предлагает три возможные позиции, которые может занять страна по отношению к международному обществу: ревизионистская, обособленная и статус-кво^43. Он также использует прекрасную схему, предложенную Вендтом для дифференциации инструментов сплочения обществ: принуждение (вынужденное единообразие норм поведения), расчет (соображения практической выгоды) и убеждения (идейное принятие)44. Очевидно, что позицию Китая по отношению к международному обществу уже нельзя назвать обособленной (безразличной) и выбирать следует из двух возможных вариантов — ревизионизм или статус-кво. Для получения более детальной картины категорию ревизионизма можно разделить на три следующие модели: революционная, ортодоксальная и реформистская^45. В системе английской школы подобная дифференциация позволяет более четко определить, что в ревизионизме важную роль играют два различных фактора: во-первых, степень удовлетворенности страны своим статусом или положением в международном обществе, а во-вторых, ее принятие или отвержение институтов, которые составляют международное общество. Как выглядит современная позиция Китая в глобальном международном обществе с учетом вышеуказанных критериев?

Держава, придерживающаяся статус-кво, удовлетворена своим статусом/положением и институтами международного общества, которые она принимает на концептуальном уровне. Мы сомневаемся, что эта характеристика полностью подходит для Китая. Страна находится на этапе подъема, и потому она по определению не может быть удовлетворена своим текущим статусом и положением, стремясь повысить их в соответствии со своими возросшими богатством и силой. Например, несмотря на наличие постоянного членства в Совете Безопасности ООН, Китай не входит в состав «Группы восьми». Очевидно также, что Китай не вполне удовлетворен некоторыми институтами международного общества, ориентированного на западные ценности. Так, он решительно поддерживает плюралистические институты совместного существования: суверенитет, невмешательство во внутренние дела, защиту национальных интересов, территориальную целостность, антигегемонию и соблюдение баланса сил, дипломатию, международное право. Однако при этом Китай категорически отрицает либеральные политические солидаристские ценности, связанные с защитой прав человека и демократией и в определенной степени с охраной окружающей среды, а также оспаривает принципы однополярного мира и гегемонии, поддерживая идею управления в рамках многополярного мира с участием различных великих держав. Создается впечатление, что, несмотря на стремление укрепить свой статус державы, Китай не претендует на роль лидера, отстаивая вместо этого принципы более широкой демократизации институтов международного общества на всех уровнях власти^46. Интересен также вопрос и о характере приверженности Китая принципам рынка. Иными словами, способно ли коммунистическое правительство действительно поддерживать саму идею рынка или эта поддержка представляет собой не более чем голый расчет? Как проницательно отмечает Легро (Legro), тяжелый и продолжительный экономический кризис подобно тому, который мы сейчас переживаем, вполне способен стать проверкой приверженности Китая рыночным принципам и выявить идеологическую или практическую подоплеку политики «реформ и открытости»47.

Революционный ревизионизм отрицает первичные институты международного общества по идеологическим соображениям. Он стремится либо выйти из них («обособиться», если использовать терминологию Циня), либо стать новым лидером, который будет оспаривать основное нормативное содержание международного общества и стремиться нарушить как сложившийся порядок, так и саму форму международного общества. Совершенно очевидно, что Китай подпадал под это определение в период правления Мао, но не соответствует ему сегодня.

Ортодоксальный ревизионизм означает, что государство в целом удовлетворено существующей институциональной структурой и идеологическим содержанием международного общества, но в отличие от державы, заинтересованной в сохранении статус-кво, недовольно своим местом в этой системе. В определенном смысле это описание отражает позицию Китая. Очевидно, что статус относится к числу наиболее значимых вопросов для Китая и что Китай действительно принимает большую часть ключевых институтов международного общества. Поводом для сомнения, как уже отмечалось выше, является тот факт, что Китай по-прежнему оспаривает некоторые из этих институтов или занимает по отношению к ним неоднозначную позицию.

Реформистский ревизионизм подразумевает принятие некоторых институтов международного общества в политических целях и ради собственной выгоды, однако при этом такое государство отвергает некоторые другие институты и настаивает на их реформировании, а также стремится к изменению собственного статуса. Это определение наилучшим образом отражает позицию Китая по отношению к современному международному обществу. Китай признает плюралистические институты совместного существования из идеологических соображений, принимает инструменты рынка ради собственных практических интересов, отвергает более политически ориентированные либеральные институты и стремится к повышению своего статуса/положения в обществе. Китай не только отрицает основные принципы демократии, но с недоверием относится к мировому сообществу и глобальному гражданскому обществу, состоящему преимущественно из представителей западного мира, с которыми у него не слишком успешно складываются отношения (в первую очередь, в связи с проблемой Тибета) и которые, как утверждает Кларк, являются основной движущей силой дальнейшего усиления нормативных инструментов международного общества (демократия, защита прав человека, охрана окружающей среды)48.

Если исходить из того, что Китай в международном обществе сегодня действует с позиции реформистского ревизионизма, то такая точка зрения позволяет сформулировать вопросы относительно перспектив мирного подъема Китая в последующие тридцать лет. Она подтверждает справедливость довода о том, что ввиду ряда важных факторов сегодняшняя ситуация производит впечатление очередного ключевого поворотного этапа в отношениях Китая и западно ориентированного международного общества и что на этом этапе произойдет смена правил игры, которым должен следовать Китай в том случае, если он хочет продолжить свой мирный подъем в будущем. Это отдельная серьезная тема для обсуждения, и мы лишь кратко перечислим четыре основных фактора, о которых в данном случае идет речь. Даже эти четыре фактора сами по себе указывают на то, что в ближайшие десятилетия международное общество будет подвергаться серьезному давлению. Чем быстрее происходят темпы его развития, тем сложнее становится поиск оптимальной позиции для сохранения статус-кво или выработки классификации моделей ревизионизма, подобно той, которая приводится выше. Эта классификация может применяться при наличии относительно стабильного (т.е. развивающегося медленными темпами) и основанного на разумном всеобщем согласии международного общества, действующего в глобальном масштабе, и в случае невыполнения этих условий можно говорить о существовании множества международных обществ.

Первым и наиболее очевидным фактором является сам Китай и его положение в международном обществе. Подъем Китая в значительной степени способствовал изменению этого положения. Из бедной и отсталой страны и военно-политического придатка Советской империи Китай превратился в государство, которое совершенно справедливо стали называть одним из главных локомотивов мировой экономики и великой державой, способной в самое ближайшее время завоевать статус сверхдержавы. Он в определенном смысле восстановил свои статус и силу, утраченные в XIX в., и все остальные государства сегодня воспринимают его в качестве одной из ведущих держав в мировой системе. Китай уже не может делать вид, что является периферийной страной, не искушенной в мировой политике. Его действия отныне будут привлекать все большее внимание и получать как положительные, так и отрицательные отзывы по той простой причине, что это действия великой державы, последствия которых ощущаются далеко за пределами самого Китая. Как известно, «большая сила несет в себе и большую ответственность». В истории международных отношений имеется немало примеров того, как нежелание сверхдержав брать на себя ответственность влекло за собой серьезные негативные последствия. В качестве одного из наиболее известных примеров можно привести поведение США в период между двумя мировыми войнами. Укрепление статуса державы само по себе изменяет положение Китая и вынуждает его более активно играть роль лидера^49. Китай все это время старался избегать подобной ответственности, но перемена в восприятии этой страны внешними игроками говорит о том, что следующие тридцать лет развития Китая неизбежно будут разительно отличаться от предыдущих.

Вторым фактором является кризис, который обрушился на мировую экономику с 2008 г. в результате краха перегретого финансового сектора и последующего сокращения кредитов. Этот кризис неизбежно окажет серьезное и долгосрочное влияние на стратегию экспортно ориентированного роста, избранную Китаем. Развитые капиталистические страны уже не смогут поддерживать прежний уровень импорта китайской продукции, и если США примут решение начать обесценивание (так называемое количественное смягчение) колоссального долга, накопленного американским правительством путем выпуска ценных бумаг, крупнейшим держателем которых является Китай, то это выбьет одну из опор, на которых держатся отношения США и Китая. Если Китай хочет сохранить прежние темпы экономического роста, которые считаются основой его социальной и политической стабильности, то ему придется выработать меры для быстрого и устойчивого расширения внутреннего рынка. Относительно благоприятная экономическая эпоха, в условиях которой Китай проводил свою политику реформ и открытости начиная с окончания 1970-х годов, подходит к концу вместе с идеологической концепцией «Вашингтонского консенсуса», которая легла в основу стратегии открытости Китая. В настоящее время совершенно неясно, как долго продлится текущий кризис и как будет выглядеть новая структура мировой экономики после его завершения. Как и всем остальным игрокам, Китаю придется адаптироваться к новой структуре, и его шаги в этом направлении во многом будут определяться тем фактом, что его основные политические союзники представляют для него незначительный интерес, в то время как основные экономические партнеры, особенно США и Япония, являются с точки зрения политики если не врагами, то уж во всяком случае не друзьями. И, как справедливо отмечает Легро, легитимность Коммунистической партии КНР во многом зависит от стабильности экономического роста, который до настоящего времени обеспечивался за счет политики реформ иоткрытости^50.

Третий фактор — это назревающий экологический кризис планетарного масштаба, практически совпавший с беспрецедентным ростом населения Земли, который наблюдается в этом веке. Экологические изменения — это непредсказуемый фактор в международных отношениях, способный очень быстро и кардинально изменить все правила игры, однако никто не может точно предсказать, как и когда это произойдет. Экологический кризис может быть более продолжительным и, вполне возможно, повлечет за собой гораздо более серьезные трансформации, чем экономический. Климатические изменения, загрязнение окружающей среды, повышение уровня Мирового океана и невозможность дальнейшего использования океанов в качестве источника продовольствия — это проблемы, которые окажут колоссальное воздействие на политическую экономию планеты как на глобальном, так и на локальном уровне. Китай уже столкнулся с собственными экологическими проблемами (в их числе загрязнение окружающей среды, нехватка воды, наводнения, эпидемии) и не сможет избежать общемировых катаклизмов. Если изменения в экологии планеты будут носить стремительный и масштабный характер (например, уровень Мирового океана вырастет на несколько метров и/или резко проявит себя парниковый эффект), то нетрудно предположить, что их итогом станет кардинальный пересмотр всех правил игры в международном обществе. Гораздо сложнее представить возможный вектор таких преобразований, которые могут привести как к значительному росту уровня международного сотрудничества и даже созданию системы глобального управления во имя экологической стабильности, так и к нарастанию конфликтов. В любом случае все это отразится на условиях мирного подъема Китая.

Четвертый фактор — это кризис руководящей роли США в международном обществе, который наводит на мысль о том, что впереди нас ждет ослабление и раскол руководства международного общества. Причиной этого кризиса в равной степени являются снижение легитимности американского лидерства в период пребывания у власти Джорджа Буша-младшего и ослабление фактической мощи США, которое может послужить важным уроком для нарождающихся великих держав: статус великой державы зависит от того, насколько действия этой страны легитимны в глазах международного общества. Фактические возможности страны — это лишь один из аспектов, определяющих положение великой державы. Природа этого кризиса в настоящий момент не очень ясна. Вполне возможно, что администрации президента Обамы удастся в значительной степени восстановить легитимность американского лидерства, однако не исключено, что действия правительства США при Буше-младшем настолько подорвали доверие к либеральному проекту и ослабили США в политическом и экономическом отношении, что американское мировое лидерство уже невозможно и никакие усилия Барака Обамы не смогут исправить ситуацию. Действующий президент США управляет страной, положение которой в мире было настолько ослаблено и подорвано его предшественниками, что восстановление однополярного мира сегодня кажется крайне маловероятным, и потому некоторая децентрализация лидерства в международном обществе представляется неизбежной^51. Пока не очень ясно, как на сложившуюся ситуацию будет реагировать Китай. Создается впечатление, что он не стремится занять руководящую позицию, и, даже если бы такое желание у него вдруг возникло, имеющийся дефицит мягкой силы^52 не позволит Китаю обеспечить достаточную легитимность своих действий на глобальном уровне. Однако позиция Китая в отношении кризиса американского лидерства носит достаточно амбивалентный характер. С одной стороны, китайская сторона призывает к отказу от какой-либо гегемонии и подчеркивает необходимость формирования многополярного международного общества, что указывает на заинтересованность Китая в ослаблении США. С другой — в Китае звучат речи о важности международной стабильности, которая является ключевым фактором дальнейшего развития Китая, и, следовательно, можно заключить, что Китай предпочел бы сохранить за США статус ведущей мировой державы, по крайней мере еще на какое-то время, поскольку от этого зависит дальнейшее развитие его внутреннего рынка. Это противоречие не создавало особенных трудностей в то время, пока США и мировая экономика были сильны, но по мере их ослабления число вопросов будет возрастать. Вполне вероятно, что Китаю, независимо от его желания, придется взять на себя бóльшую ответственность за лидерство на международной арене, и потому ему следует определиться со своей позицией.

При рассмотрении этих четырех факторов как вместе, так и по отдельности становится ясно, что вероятность мирного подъема Китая в последующие три десятилетия по схеме, успешно работавшей предыдущие тридцать лет, очень мала. Международный и особенно экономический порядок, частью которого Китай стремится стать, подвергается серьезной угрозе, и сохранить его в нынешнем виде уже не удастся. Подъем Китая в некотором смысле способствовал усилению этой угрозы, хотя, по сути, он лишь ускорил возникновение внутренних экологических и финансовых ограничений в структуре глобального капитализма. Подобно Японии, Китай до сих пор выполнял поддерживающие функции, которые в первую очередь заключались в финансировании долга США в обмен на доступ к торговле. Собственные внутренние реформы и развитие Китая были связаны с постепенным принятием норм и структур глобальной экономики. Однако на фоне политики «реформ и открытости» в Китае наблюдается тенденция к крайне эгоцентричному восприятию собственного развития. С точки зрения стороннего наблюдателя воплощением этой позиции, отражающей культурную специфику страны, лучше всего может служить распространенное выражение «особенности Китая», означающее исключительность китайской нации в ее собственных глазах. В отличие от универсалистских амбиций американского либерализма Китай таким образом заявляет, что в силу культурных особенностей его народу присущи уникальные методы работы, которые не обязательно должны быть актуальны для людей, не являющихся частью китайской культуры. Подобное самовосприятие лежит в основе доводов о том, что главный вклад Китая в мировой порядок — это развитие его собственной экономики и мирный подъем^53.

Китай использует эти и ряд других, более сдержанных аргументов о том, что он хочет избежать подозрений в соперничестве с США^54, для того чтобы оправдать свое нежелание брать на себя ответственность за управление великой державой. По сути, Китай заявляет, что его собственные проблемы в области развития настолько значительны, что для их урегулирования требуется весь его управленческий потенциал, и поскольку в Китае проживает огромная часть населения планеты, то успешное управление развитием Китайского государства отвечает интересам всего мира. Безусловно, это утверждение во многом соответствует действительности, и большинство с одобрением воспринимает тот факт, что Китаю удалось вывести сотни миллионов человек из бедности, что дешевизна китайских товаров позволила стабилизировать уровень инфляции на Западе и что Китай сегодня выступает в качестве одного из локомотивов мировой экономики. Однако это лишь часть истории, и существует оборотная, менее приглядная сторона медали. Так, критики Китая говорят о том, что его развитие способствует глобальному потеплению, истощению ресурсов и росту цен на сырье, поддерживает репрессивные режимы в третьих странах, ослабляет возможности для защиты прав человека и ведет к формированию недемократической великой державы, которая может встать на путь национализма и агрессии. Склонность Китая к самолюбованию — это один из отголосков мировоззрения Срединного царства, с тем лишь исключением, что сегодня страна не так яростно отвергает любые иностранные идеи. Парадоксально, но, культивируя такой образ, Китай уподобляется США, которые также известны своей бескомпромиссной уверенностью в том, что любые их действия несут пользу миру, так как Америка — это воплощение добра и будущее всего человечества. Однако в основе позиции США, по крайней мере, лежит универсалистская либеральная идеология, принципы которой теоретически могут быть применены в остальных странах мира, в то время как Китай лишен этой мягкой силы (более подробно об этом ниже) и универсалистской идеологии. Следовательно, у него значительно меньше возможностей, чем у США, для того, чтобы убедить остальной мир в справедливости его самовосприятия. Как показал опыт США, полученный за годы пребывания у власти Джорджа Буша-младшего, великие державы могут понести серьезные потери, если их самовосприятие значительно расходится с оценкой их действий другими участниками международной системы.

Дальнейшие перспективы

Если согласиться с доводом о том, что использование прежней стратегии в расширенном объеме уже не будет способствовать дальнейшему мирному подъему Китая, то неизбежно возникает вопрос: в чем сегодня заключаются задачи и возможности внешней политики Китая? Экономические и экологические вопросы, о которых говорилось выше, являются частью более обширной и во многом неясной повестки дня, и мы не будем далее рассматривать их в этой работе. Основной темой нашего дальнейшего анализа станут три ключевые международные стратегические и политические задачи, которые стоят сегодня перед Китаем. Задачами, о которых уже говорилось во введении, являются взаимоотношения Китая с США, с Японией и с международным обществом.

Взаимоотношения с США

Взаимоотношения Китая и США — известная и не утратившая своей актуальности проблема, основные аспекты которой по-прежнему неизменны. В основе существующих противоречий лежат три основных элемента. Во-первых, для обеспечения стабильности, которая является залогом его собственного развития, Китай нуждается в сохранении международного порядка, основанного на доминировании США. Во-вторых, Китай стремится избежать возможных конфликтов с США — подобных тем, которые ранее возникали у Америки с другими молодыми недемократическими державами. В-третьих, Китай недоволен гегемонией США и существованием однополярного мира и в той или иной степени противостоит им. Опасность заключается в том, что по мере подъема Китая его зависимость от США будет ослабевать и рост силы Китайского государства и его ревизионистская политика будут расцениваться США как источник все более серьезной угрозы. Наиболее благоприятный вариант развития событий — это усиление интеграции Китая в международное общество по мере его подъема, осознание Китаем своей роли сверхдержавы, ответственной за сохранение статус-кво, и принятие мер, благодаря которым США перестанут воспринимать Китай как угрозу. Преобладание того или иного сценария отчасти зависит от вектора внутреннего развития Китая. Будет ли способствовать рыночная экономика становлению плюрализма в китайской политике и, возможно, даже ее демократизации, как надеются одни и опасаются другие, или же напряжение, вызванное стремительными темпами развития и глобальным экономическим спадом, выльется в нарастание ультранационалистических настроений в стране (чего боятся абсолютно все)? Отношение Америки к Китаю как к партнеру или сопернику во многом зависит и от ситуации внутри и самих США. Эти два элемента влияют друг на друга, но не находятся в прямой взаимной зависимости.

Проблема отчасти заключается в том, что сторонники политического реализма, оказывающие значительное влияние на политику в обеих странах, склонны считать, что подъем Китая неизбежно приведет как минимум к соперничеству и напряженности в американо-китайских отношениях, а как максимум — к серьезному противостоянию, подобно тем, которые сопровождали подъем Германии, Японии и СССР^55. Речи американских политиков и различные труды, неизменно посвященные «китайской угрозе»56, указывают на существование в США достаточно влиятельных групп, которые практически стремятся к тому, чтобы навязать Китаю роль «равного соперника» и таким образом вернуть американской внешней политике четкость целей, утраченную с момента окончания холодной войны. Если представители этих групп одержат в США победу, то Китаю будет непросто продолжить стратегию мирного подъема. В связи с этим крайне важно, чтобы Китай не предпринимал никаких шагов, которые могли бы способствовать усилению этих групп в США, и прилагал максимальные усилия для поддержки альтернативного лобби, направленного на укрепление глобального политического и экономического порядка за счет вовлечения Китая в мировую экономику и международное общество. Даже если приверженцы идеи о «китайской угрозе» в США одержат верх, Китай должен, невзирая ни на что, делать все возможное для продолжения мирного подъема. Если сторонники политического реализма правы и США действительно стоит опасаться подъема Китая, независимо от того, будет ли он мирным, так как он неизбежно поставит под вопрос статус США как единственной сверхдержавы, велика вероятность того, что все остальные крупные державы не будут воспринимать мирный подъем Китая как угрозу. Многие из тех, кто сегодня критически отзывается об американской гегемонии и призывает к формированию многополярного мира, будут приветствовать подъем Китая, хотя при этом Китаю придется приложить немало усилий для того, чтобы успокоить своих ближайших соседей, испытывающих по его поводу гораздо более серьезные опасения, чем другие страны мира.

Если Китай будет действовать как относительно мирная держава, не склонная к применению насилия в отношении своих соседей и в целом соблюдающая правила глобальной экономической системы, то Европа не станет демонстрировать особенного беспокойства по поводу его подъема и воспринимать Китай как потенциальную угрозу. Более сложным случаем является Россия, которая опасается, что у ее китайского соседа есть планы захвата малонаселенных территорий на российском Дальнем Востоке. Тем не менее эти две страны, чьи отношения можно охарактеризовать как достаточно стабильное стратегическое партнерство^57, во многом дополняют друг друга экономически и придерживаются общей политики невмешательства во внутренние дела других государств и обеспечения безопасности режима. Кроме того, Россия может быть заинтересована в дальнейшем укреплении союза с Китаем в качестве противовеса США. Еще один сложный случай — это Индия, у которой на одной чаше весов находится заинтересованность в дальнейшем расширении экономических отношений с Китаем, а на другой — давние территориальные споры и опасения, что Китай затмит ее по уровню влияния и развития. Если Китай не начнет проявлять агрессию и вести себя угрожающе, то Индия, скорее всего, продолжит нынешнюю тактику настраивания США и Китая друг против друга, предоставляя Соединенным Штатам право самостоятельно нести основные экономические и политические издержки, связанные с уравновешиванием Китая^58. Существует даже вероятность того, что со сложившейся ситуацией примирится ближайший сосед Китая, Япония, хотя ее взаимоотношения с Пекином носят наиболее сложный характер (более подробно об этом ниже). Если же Китаю не удастся убедить США в том, что его подъем не представляет угрозы для статуса Америки как единственной сверхдержавы, то ему следует сделать все возможное, чтобы доказать миру — единственным соперником Китая являются Соединенные Штаты, а не Запад в целом или какие-либо другие великие державы по отдельности. Если подъему Китая будут противостоять только США, то опасность возврата к острой конфронтации двухполярного мира времен холодной войны будет невелика. В этом случае продолжение мирного подъема возможно, хотя и с определенными ограничениями.

Существуют два уровня американо-китайских отношений: региональный (Восточная Азия), где США предпринимают различные попытки вмешательства, и глобальный, где основным вопросом является общая организация структуры власти и институтов. Эти два уровня взаимосвязаны, и такая взаимосвязь ведет к возникновению серьезного и непростого вопроса относительно того, насколько стабильность Китая зависит от США. Направлено ли американское присутствие в Восточной Азии и, в первую очередь, в Северо-Восточной Азии на обеспечение порядка в регионе путем предоставления общественных благ и контроля местных конфликтов и споров, как считают некоторые^59? Или оно, напротив, нацелено на ослабление регионального порядка за счет обострения внутренних разногласий и разрушения самостабилизирующейся иерархической системы в Восточной Азии, как утверждают другие^60? Или же реальное положение вещей не настолько однозначно и во многом зависит от конкретных действий Китая и США^61? Если присутствие США способствует региональной стабильности, то оно усугубляет зависимость Китая от американоцентричного мирового порядка. Если же США, напротив, ослабляют порядок в регионе, то в этом случае их основная цель заключается в сдерживании подъема Китая за счет создания искусственных ограничений на региональном уровне. Понять, какое из этих положений соответствует действительности, чрезвычайно трудно, и достоверный ответ на эти вопросы можно будет получить лишь в том случае, если США вдруг решат провести эксперимент по сворачиванию своего присутствия в Восточной Азии для того, чтобы посмотреть, что из этого получится. Тем не менее этот вопрос, несомненно, свидетельствует о том, что ставки США и Китая в Восточной Азии чрезвычайно высоки, и указывает на важность японо-китайских отношений для подъема Китая в целом.

Независимо от того, какую цель преследуют США в Восточной Азии, будь то стабилизация регионального порядка или, напротив, его ослабление, логика мирного подъема требует от Китая поддержания хороших отношений со всеми его соседями. Как уже отмечалось выше, Китаю удалось добиться значительных успехов в установлении добрососедских отношений со странами АСЕАН и Северной и Южной Кореей, и сегодня он предпринимает схожие шаги в направлении Тайваня. Практически все эксперты по региону единодушны во мнении о том, что Тайвань представляет собой чрезвычайно опасный потенциальный очаг напряженности, где одно неосторожное движение любой из сторон может обрушить региональный и, возможно, даже глобальный порядок. В связи с этим крайне важно, чтобы Китай прилагал все усилия для сохранения Тайваня в орбите своей политики мирного подъема и избегал любых военных столкновений в связи с тайваньским вопросом. Любые выгоды, которые принесет Китаю силовой сценарий подчинения Тайваня, будут нивелированы колоссальными политическими и, возможно, экономическими потерями на региональном и глобальном уровнях. Если проблема Тайваня будет решена при помощи силы, то от политики мирного подъема не останется и следа.

Взаимоотношения с Японией

С точки зрения мирного подъема Китая и международной высокой политики в целом японо-китайские взаимоотношения можно охарактеризовать как одни из наиболее важных в мире. Тем не менее обе страны в последние годы не уделяли этому вопросу должного внимания, и большинство аналитиков сходятся во мнении о том, что эти отношения являются плохими и продолжают ухудшаться, и ответственность за это в той или иной степени несут обе стороны^62. Несмотря на то что экономики Японии и Китая сегодня связаны сильнее, чем когда-либо, их политические взаимоотношения являются в лучшем случае корректными, а более глубинное взаимодействие между странами по-прежнему омрачено историческими конфликтами, и ситуация сегодня лишь усугубляется. Политики обоих государств не только не прилагают усилий для решения этой проблемы, но и время от времени совершают шаги, которые приводят к ее обострению. Официальная риторика обеих стран становится все более враждебной и отчужденной, что создает угрозу резкого и необратимого ухудшения отношений, когда каждый недружественный жест будет вызывать все более жесткую ответную реакцию, углубляя и расширяя раскол до такой степени, что урегулирование ситуации станет чрезвычайно затруднительным. Последствия дальнейшего развития ситуации нанесут ущерб обеим странам, но особенно негативно они могут отразиться на мирном подъеме Китая, поскольку Япония является главным союзником США в Азии.

Исторически напряженные отношения между ключевыми великими державами по определению осложняют как процесс мирного подъема, так и развитие международного общества. В случае Китая и Японии они также повлекут за собой негативные стратегические последствия, и даже самые радикально настроенные приверженцы реализма в Китае понимают, что плохие отношения между Китаем и Японией — это прекрасный подарок для США и лучший способ завоевать признательность «вашингтонских ястребов», выступающих с предостережениями по поводу «китайской угрозы». Опасения Японии по поводу потенциальной угрозы со стороны Китая служат не только оправданием для недавнего укрепления американо-японского альянса, но и легитимным аргументом в пользу военно-политического присутствия США в Северо-Восточной Азии. В этом случае США выступают в качестве арбитра между Китаем и Японией и потому, по мнению сторонников политического реализма, ничуть не заинтересованы в улучшении отношений между двумя странами. Плохие взаимоотношения с Японией — это значительное препятствие на пути мирного подъема Китая в регионе, которое ставит под сомнение всю риторику мирного подъема и развития. Неспособность Китая установить добрососедские отношения с великой державой в собственном регионе также ставит под вопрос и обоснованность его призывов к созданию гармоничной многополярной международной системы. С точки зрения радикально настроенных приверженцев реализма в Китае, которые убеждены, что рано или поздно Китай вступит в конфронтацию с США, недружественные отношения с Японией представляют собой не что иное, как стратегическую катастрофу. Наличие среди соседей врага, принадлежащего к тому же лагерю, что и дальний противник, не только подрывает долгосрочную игру Китая по утверждению своей позиции в отношениях с США, но и дает США значительное преимущество в регионе, являющемся непосредственной зоной интересов Китая.

Китайские националисты иногда рассуждают об исторически сложившихся проблемах так, будто они высечены в камне и не подлежат пересмотру. Однако, как показывает опыт самых различных эпохи регионов, использование истории в политических целях во многом зависит от того, как ее предпочитают трактовать сами люди. Улучшению ситуации не способствует и тот факт, что легитимность Коммунистической партии Китая частично обусловлена той ролью, которую партия сыграла в борьбе с японским империализмом. Партия несет определенную ответственность за возрождение чувства национального самосознания, которое таит в себе определенную долю антияпонских настроений. Однако, принимая во внимание поистине героические реформы, которые удалось провести коммунистической партии, и учитывая высоту ставок и значимость рисков, не следует исключать вероятность того, что Китай сделает выбор в пользу более прагматического подхода. Использование исторических фактов в качестве инструмента поддержания антияпонских настроений — это политический выбор, а не неизбежность. Следовательно, Китай вполне может пойти по пути улучшения социально-политических взаимоотношений с Японией, однако для того, чтобы воспользоваться этой возможностью, ему придется пересмотреть собственную концепцию национального самосознания, уделив особое внимание воспитательным методикам, применяющимся в стране с начала 1990-х в рамках кампании «патриотического воспитания»63. Если Китаю и Японии удастся забыть про исторические разногласия или, что еще лучше, урегулировать их, то они смогут выстроить новую систему взаимоотношений, опирающуюся на колоссальные взаимные экономические связи и общую заинтересованность в региональной и глобальной стабильности. И Китай, и Япония заинтересованы в поддержании региональной и глобальной стабильности по экономическим соображениям. Вполне возможно, что по методам воздействия государства на экономику они гораздо ближе друг другу, чем США. Тем не менее пренебрежение развитием собственных взаимоотношений препятствует эффективному использованию преимуществ совместной деятельности. Если бы Китай проявил инициативу по улучшению взаимоотношений с Японией, то это позволило бы ослабить позиции США сначала в Восточной Азии, а в долгосрочной перспективе и на глобальном уровне. Поскольку подобные шаги предпринимались бы преимущественно с учетом социально-политического родства обеих стран, США было бы сложнее противодействовать их сближению. Сегодня США могут успешно запугивать Японию «китайской угрозой», однако им будет значительно сложнее проводить подобную политику, если Китаю удастся пересмотреть собственную концепцию национального самосознания и преуменьшить роль исторических конфликтов с Японией в период с 1890 по 1945 г., вместо того чтобы заострять на них внимание. Статус США как единственной сверхдержавы определяется не только их фактической силой, но и социальными взаимоотношениями (так, две другие великие державы, Япония и ЕС, во многом признают лидерство США). По этой причине Япония играет ключевую роль не только на региональном, но и на глобальном уровне^64. Если говорить о стратегическом аспекте, то глобальный статус державы и ее региональная позиция очень тесно связаны между собой^65. Самый простой способ обеспечить себе статус сверхдержавы — это устранить возможные очаги напряженности в регионе. Именно эта стратегия была успешно реализована США и Великобританией. Если географическое положение страны не позволяет ей прибегнуть к такому методу, как в случае Германии и Китая, то ей не остается ничего другого, кроме как покорить регион либо путем завоевания (как в свое время пытались сделать Япония, Германия и СССР), либо за счет формирования регионального порядка, основанного на всеобщем согласии, где в качестве проводников силы выступают международные институты. Силовой захват региона — это устаревший и незаконный метод, и, как показывает опыт, в современном мире результаты таких завоеваний оказываются очень непродолжительными. Современной великой державе следует сосредоточиться на создании регионального порядка, признаваемого всем участниками, по примеру США и ЕС. Эта стратегия основана не столько на военном принуждении, сколько на демонстрации своих способностей формировать и поддерживать коалиции, создавать режимы и межправительственные организации и обеспечивать управление ими, а также предпринимать более целенаправленные меры по развитию международных обществ (на региональном или глобальном уровне). В отсутствие мировых войн или угрозы их возникновения отличительной характеристикой сверхдержавы является признание и одобрение остальными странами легитимности ее притязаний на статус лидера.

Примером страны, столкнувшейся с проблемами в связи с нежеланием региона признать ее лидерство, является Индия, которой по этой самой причине отказывают в статусе великой державы. Так, например, Россия предпринимает отчаянные попытки контролировать другие страны региона, вплоть до применения силы, так как, лишившись этого контроля, она вряд ли сможет удержать свой и без того шаткий статус великой державы. Таким образом, одним из решающих доводов в споре по поводу будущего Китая в качестве великой державы или даже сверхдержавы станет его способность сформировать некую систему региональных отношений, которая будет признана всеми участниками. Если Китаю удастся выполнить эту задачу, то он создаст платформу для завоевания статуса сверхдержавы, однако неспособность достигнуть равновесия сил во взаимоотношениях с Японией, Индией и странами Юго-Восточной Азии приведет к тому, что сфера его влияния будет ограничена преимущественно Азией. Именно по этой причине взаимоотношения между Китаем и Японией имеют такое большое значение для Китая как на региональном, так и на глобальном уровне. Эта проблема является сегодня едва ли не ключевым препятствием для мирного подъема Китая. Тем не менее на сегодняшний день Китай не прилагает никаких усилий для улучшения своих непростых отношений с Японией, тем самым укрепляя позиции США в Восточной Азии, сводя к нулю свои перспективы мирного подъема в регионе, дискредитируя свою роль в международном обществе и ослабляя легитимность своих притязаний на статус глобальной державы. Если подходить к задаче мирного подъема со всей серьезностью, то и со стратегической точки зрения, и с точки зрения международного общества, сохраняя враждебность во взаимоотношениях с Японией, Китай совершает колоссальную ошибку.

Взаимоотношения с международным обществом

Речь в данном случае идет не об отношениях Китая с каким-либо конкретным государством, а о его взаимоотношениях с социальной структурой международного общества в целом как на региональном, так и на глобальном уровне. Этот вопрос является закономерным продолжением дискуссии по поводу того, что Китай становится державой, заинтересованной в поддержании статус-кво, и мы склоняемся к тому, что наиболее точным описанием этой политики является реформистский ревизионизм. Одна из проблем, связанных с этим вопросом, — отсутствие четкого дискурса, разъясняющего как китайскому народу, так и всему остальному миру, частью какого международного общества Китай был бы готов стать. Ши (Shi) утверждает, что у Китая отсутствует «четкая и последовательная система долгосрочных фундаментальных национальных целей, дипломатической философии долгосрочной или постоянно действующей великой стратегии», и именно это является «главной причиной когнитивных и программных трудностей, с которыми современный Китай сталкивается в международных делах»66. Несмотря на то что, судя по косвенным признакам, Китай уже начал формулировать часть своих взглядов на международное общество, критика Ши не лишена оснований: как отмечает Судзуки, сегодня не представляется возможным понять, каким образом различные элементы внешней политики Китая связаны между собой, и установить, являются ли они отражением единой политической концепции^67.

Еще одна проблема заключается в отсутствии четкого понимания относительно взглядов Китая на международное общество на глобальном уровне. Без этой информации очень трудно представить, какую позицию Китай планирует занять в этой игре. Существуют две общие точки зрения (возможно, излишне упрощающие картину) относительно того, что представляет собой международное общество на глобальном уровне:

1. Так называемая глобалистическая парадигма, согласно которой международное общество относительно равномерно, хотя и не слишком плотно распределено по всему земному шару. В основе этой теории лежит предположение о том, что глобальные процессы возьмут верх над региональными и в результате действия глобальных экономических, культурных и политических сил (т.е. капитализма) международное общество станет более однородным. Согласно этой точке зрения, во всем мире восторжествует либеральная гегемония Запада или своего рода компромиссная структура, в основу которой лягут западные методы, дополненные небольшим числом элементов, отражающих особенности других регионов.

2. Постколониальная парадигма, подразумевающая, что международное общество представляет собой неравномерную структуру, у которой есть центр и периферия и в которой Запад по-прежнему играет особую, доминирующую роль (несмотря на определенные попытки оспорить его гегемонию), а все остальные регионы в той или иной степени подчиняются ценностям и силе западных держав. Из этого следует вывод о том, что по мере ослабления западных лидеров на фоне подъема держав в других регионах глобальная система международного общества будет терять свои преимущества. Этому будет способствовать и политика антигегемонии, ведущая к относительному укреплению региональных международных обществ в результате стремления незападных культур отстаивать собственные ценности и противостоять тем (по крайней мере, некоторым из них), которые исходят от Запада.

Эти две теории позволяют объяснить колоссальные различия в механизмах взаимодействия между региональным и глобальным уровнями международного общества. В соответствии с этими теориями Китаю следует значительно серьезнее относиться к вопросам взаимоотношений между региональным и глобальным уровнями. Вопрос заключается в том, предпочтет ли Китай пойти по пути глобализационной стратегии и реформирования международного общества на глобальном уровне, чтобы обеспечить себе более удобную платформу для реализации своей внутренней политики, или же постарается отгородиться от глобального постколониального международного общества путем развития мощного регионального общества в Восточной Азии, которое будет в большей степени соответствовать его собственным внутренним ценностям? Как уже говорилось выше, у Китая и многих его соседей по региону имеется целый ряд общих ценностей, которые уже могут лечь в основу самобытного регионального международного общества в Восточной Азии. Некоторые аспекты внешнеполитического дискурса Китая указывают на то, что он склоняется к стратегии глобализации, что особенно явно следует из призывов к обеспечению стабильности и практически либерального подхода к преобразованию системы международных отношений, в рамках которой взаимная зависимость способствует мирному подъему и позволяет в значительной степени решить дилемму обеспечения безопасности для державы на этапе подъема. Речи китайских дипломатов о «гармоничном мире», «гармоничном сосуществовании» и «взаимовыгодном сотрудничестве во имя общего процветания»68 и об ответственности Китая как крупной державы также соответствуют глобализационной концепции. Тем не менее ряд других элементов — призывы к антигегемонии, силе суверенитета, невмешательству во внутренние дела других стран, обеспечению безопасности режима и защите китайской культуры и «самобытности» — свидетельствуют о том, что Китай тяготеет к постколониальной стратегии развития^69. Однако политическая составляющая обеих концепций международного общества и их последствия для системы взаимоотношений между региональным и глобальным уровнями настолько различны, что придерживаться их обеих одновременно не представляется возможным, так как они предлагают принципиально разное видение текущей ситуации и предстоящих задач.

Анализ речей председателя КНРХ у Дзиньтао и других подобных выступлений позволяет получить общее представление о китайской концепции международного общества^70. Эта концепция практически полностью сосредоточена на глобальном уровне и во многом схожа с тем, что Джошуа Рамо назвал «Пекинским консенсусом»71. В той части, где говорится о важности создания гармоничного и мирного мирового сообщества, основанного на принципах взаимного развития, а также о том, что подъем Китая не должен восприниматься как угроза, поскольку политика силового давления уже ушла в прошлое, данная концепция соответствует глобализационной теории международного общества. Однако в то же время она носит глубоко плюралистический характер, восходя к более классическому минималистическому представлению о международном обществе, ориентированном на государство. Так, в ней подчеркивается необходимость строгого соблюдения принципов суверенного равенства и невмешательства во внутренние дела других государств, самобытность как различных культур и цивилизаций, так и социальных систем и путей развития, а также важность сохранения этой самобытности^72. Помимо этого, в концепции осуждается гегемония и содержатся призывы к мультилатерализму и расширению роли развивающихся стран в мировой политике. Тем не менее, несмотря на осуждение гегемонии, в китайской концепции ничего не говорится о том, имеют ли великие державы право на особую руководящую роль внутри многополярной системы. Если речи о необходимости создания гармоничного мира в той или иной степени отражают мировоззрение Китая, то это, безусловно, означает, что Китай взял на вооружение то, что Уотсон называет «raison de système» («логика системы») — уверенность в том, что он финансирует функционирование системы^73. Вместе с тем нерешенные противоречия внутри этой концепции могут как ослабить страхи внешних сил по поводу «китайской угрозы», так и усилить их. Китаю еще предстоит выработать способ разъяснения остальному миру того, какими он видит себя и свое место в международном обществе. Идея о создании гармоничного мира — это лишь первый шаг в этом направлении, но ей не хватает последовательности и согласованности для того, чтобы поддержать дальнейший процесс мирного подъема.

Если использовать терминологию английской школы, то эта концепция представляет собой новейшую, возможно, уникальную модель. Ее плюралистические аспекты практически полностью соответствуют традиционной Вестфальской системе, где основной упор делается на важность сосуществования стран и народов с разными культурами и политическим устройством, а также на безусловное соблюдение принципов суверенного равенства и невмешательства как способа сохранения культурного и политического многообразия. Совершенно очевидно, что эта концепция не предусматривает стремления культурной и политической конвергенции, однако при этом призывы к сохранению многообразия неожиданным образом сочетаются с отрицанием классической модели международной системы, основанной на политике силы и конфликтах. Концепция предлагает достаточно либеральный и рыночный взгляд на взаимное развитие и взаимозависимость в экономической сфере. Для западного мировоззрения подобное сочетание национально ориентированной политики и либеральной экономики будет по большей части либо нежелательно (так как оно не позволяет соединить политический и экономический аспекты либерального курса с сохранением позитивного отношения к культурной и политической конвергенции), либо невозможно (поскольку механизмы глобального рынка являются слишком мощными, чтобы функционировать на фоне разительно отличных культурных и политических условий, и потому их сосуществование невозможно). Совершенно очевидно, почему подобное сочетание представляет политический интерес для Китая: оно позволяет ему сохранять свой статус, не превращаясь в прозападное и демократическое государство, и в то же время продолжать мирный подъем, опираясь на принципы глобального рынка и взаимной зависимости. Но насколько стабильным является подобное сочетание и насколько обоснованна и приемлема для других эта внешне противоречивая логика системы (raison de système)?

Эти противоречия китайской концепции играют на руку приверженцам политического реализма за пределами Китая, которые опасаются, что, поднявшись и обретя необходимые силы, Китай будет безжалостно пользоваться политикой силы. Эти опасения одинаково сильны и на глобальном, и на региональном уровне. Иными словами, внешние сторонники реализма склонны трактовать китайскую концепцию как простое стремление воспользоваться преимуществами, которые дает участие в глобальной экономике, для наращивания своей силы и богатства и при этом не нести издержек, сопряженных с социально-политической конвергенцией. С либеральной же точки зрения лишь социально-политическая конвергенция (либеральный демократический мир) оправдывает взаимозависимость участников глобального рынка в том, что касается политики и безопасности. Таким образом, подъем недемократической державы представляет собой угрозу для стабильности международного общества, от которой зависит этот самый подъем, и сохранение мира в этой системе требует все большего культурного и политического единообразия участников в соответствии с либерально-демократическими принципами. Следовательно, тезис о сохранении политического и культурного многообразия в лучшем случае можно назвать непонятным, а в худшем — невыполнимым и заведомо ложным. Политический плюрализм и экономическая глобализация плохо сочетаются друг с другом. С этой точки зрения подъем Китая таит в себе опасность, устранить которую можно лишь путем политической либерализации Китая, а его концепция международного общества не станет, как надеялись некоторые^74, адекватным опровержением теории «китайской угрозы». Резкий тон высказываний против демократии и в пользу авторитаризма и патернализма, характерный для ряда наиболее заметных работ о «гармоничном мире», опубликованных китайскими авторами, также не помогает развеять подобные опасения^75.

Политика мирного подъема и развития неизбежно носит переходный характер. Какими бы искренними ни были заявления Китая по поводу «гармоничного общества» и «гармоничного мира», они не успокаивают сторонних наблюдателей, испытывающих опасения по поводу будущего облика и действий набравшего силу Китая. Речи Китая о гармонии лишены конкретики и потому очень легко могут быть использованы как прикрытие для безжалостного прагматизма, подразумевающего, что принципы невмешательства оправдывают сотрудничество с любым, даже самым репрессивным или незаконным правительством или руководством страны. Именно этот аспект ведет к возникновению опасных разногласий между Китаем и остальным миром: сами китайцы склонны оценивать собственный подъем в рамках международной системы исключительно как положительное явление, в то время как остальные не готовы с этим согласиться. Если исходить исключительно из экономической логики, можно признать правоту Ху Дзиньтао, который утверждает: «Развитие Китая не наносит никому вреда и не таит в себе какой-либо угрозы, а служит интересам мира, стабильности и всеобщего процветания во всем мире»76. Экономическое развитие Китая будет способствовать повышению благосостояния в глобальной экономике, росту совокупности знаний и технологическому прогрессу^77. Однако с точки зрения всего остального мира экономический аспект этих доводов неотделим от политического. Создается впечатление, что благостная оценка собственных достижений является неотъемлемой частью китайского мировоззрения, и любой, кто осмелится усомниться в этом, рискует быть обвиненным в том, что он настроен против Китая и его подъема^78.

Такая достаточно жесткая оборонительная позиция подразумевает, что Китай не намерен разъяснять ни своим гражданам, ни остальному миру смысл недомолвок и противоречий, отличающих его концепцию международного общества. С точки зрения внешних наблюдателей, независимо от того, являются ли они сторонниками реализма, либерализации или английской школы, существует ряд обоснованных причин для обеспокоенности в связи с подъемом Китая. Следовательно, любая жизнеспособная стратегия мирного подъема Китая должна предусматривать возможность диалога со скептиками и способы устранения подобных страхов. Занимая уязвленную и оборонительную позицию, Китай тем самым лишь усиливает подозрения относительно своего возможного поведения после того, как период подъема будет завершен. Сторонники политического реализма неизбежно будут испытывать беспокойство по поводу подъема не только Китая, но и любой державы, и китайские аналитики-реалисты должны прекрасно понимать причины, по которым другие страны опасаются Китая. Приверженцы либерализма и английской школы обеспокоены не самим подъемом Китая, а особенностями его политики. Если Китай намерен добиться успеха в своей стратегии мирного подъема, то ему следует отказаться от копирования политики эгоцентричного самодовольства, свойственной США, так как все остальные игроки не в состоянии разделить его позицию. Он должен постараться взглянуть на себя глазами сторонних наблюдателей. Как говорит Рамо (Ramo): «Если Китай желает осуществить… свои планы мирного подъема, то ему крайне важно убедить все остальные страны в состоятельности предлагаемых им взглядов на мироустройство»79. Успех стратегии мирного подъема напрямую зависит от того, сможет ли Китай в самое ближайшее время разъяснить свое восприятие международного общества и собственного места в нем как сегодня, так и в дальнейшем. Поиск ответа на этот вопрос, на наш взгляд, является ключевым приоритетом для тех, кто стремится создать «китайскую школу» международных отношений.

Выводы

Подход, предлагаемый английской школой, дает возможность проанализировать перспективы мирного подъема Китая не только с точки зрения исторической перспективы, но и с учетом ключевых элементов, к которым относятся фактическая власть и социальная структура. Главный вывод настоящего исследования заключается в том, что мирный подъем возможен, что бы ни утверждали по этому поводу Холлидей и Миршаймер. Однако в следующие тридцать лет осуществлять эту стратегию будет значительно сложнее, чем в предыдущие. Для продолжения успешного подъема, начатого три десятилетия назад, Китаю придется осознать, в чем заключаются его собственные особенности и особенности того международного общества, в котором он сегодня выступает в качестве ключевого игрока. Этот процесс так или иначе приведет к возникновению ряда конфликтов, но это та цена, которую Китаю неизбежно придется заплатить за подъем, поскольку воспроизводить опыт прошлых тридцати лет в дальнейшем уже не удастся. То, какую форму примут эти конфликты, зависит только от самого Китая, если он выберет разумную политику, они не отразятся на процессе мирного подъема.

Один из выводов данного анализа заключается в том, что Китаю следует уделять значительно большее внимание различиям между региональным и глобальным уровнями и системе их взаимодействия. Очевидно, что если Китай намерен и в дальнейшем придерживаться своей концепции культурного и политического национализма в сочетании с экономическим либерализмом, то эта политика встретит гораздо большее понимание на региональном уровне, среди стран Азии. На глобальном же уровне по-прежнему будет доминировать Запад и его ценности, и ни одна из идей, предлагаемых сегодня Китаем, не сможет развеять закономерные опасения относительно подъема недемократической державы. Возможно, самым простым и наиболее очевидным выходом из ситуации будет отказ от любого открытого противостояния с США или, если такое противостояние окажется неизбежным, ведение такой политики, которая позволит убедить остальной мир в том, что подъем Китая — это вызов, адресованный исключительно США. Однако, если Китай заинтересован в том, чтобы стать одним из ведущих игроков на глобальном уровне, ему придется смириться с постоянными требованиями о дальнейшем расширении и углублении своих внутренних реформ. Такие элементы китайской политики, как сочетание социального и политического национализма, обеспокоенность вопросами безопасности режима и принципы ограниченного экономического либерализма, пользуются достаточно широкой поддержкой на региональном уровне. Для закрепления своей позиции в регионе Китаю необходимо лишь избегать любых угроз в адрес своих соседей (например, воздерживаться от агрессивного отстаивания своих территориальных претензий в Южно-Китайском море). Если главным приоритетом Китая станет развитие регионального международного общества, то это позволит ему дистанцироваться от Запада и избежать требований о проведении внутренних социально-политических реформ.

Это говорит о том, что для продолжения мирного подъема Китай может сначала пойти по пути строительства самобытного международного общества, основанного на «азиатских ценностях», на региональном уровне. Подобный проект будет служить отражением постколониального взгляда на глобальное международное общество и неизбежно приведет к дальнейшей децентрализации глобального порядка. Вполне возможно, что нынешний экономический кризис создает все условия для реализации именно такого сценария. После крушения «Вашингтонского консенсуса» мир нуждается в новых экспериментах по созданию альтернативных инструментов международной экономической политики, и сегодня для этого появляется все больше возможностей. Если эти инструменты будут сосредоточены на региональном уровне, то в этом случае развитие глобального международного общества будет следовать не принципам глобализационной модели, а опираться на более мощные международные общества на региональном уровне. К числу таких инструментов можно отнести плюралистический подход к мирному сосуществованию, торговле и вопросам охраны окружающей среды^80. Международное общество на глобальном уровне будет истончаться, в то время как региональные международные общества будут отличаться все более высокой плотностью и самобытностью (возможным предвестником такого развития событий может служить Европейский союз).

Выбор Китая в пользу регионального или глобального уровня международного общества во многом определит как путь его мирного подъема, так и вероятность успеха или провала этой стратегии. Тем не менее, каким бы ни был этот выбор, главным фактором, определяющим будущее мирного подъема Китая, станут его отношения с Японией. Китай не сможет создать мирное международное общество в Азиатском регионе без участия Японии или претендовать на позицию равноправного участника мирного международного общества на глобальном уровне, если его отношения с ключевым соседом будут оставаться враждебными. Как уже говорилось выше, Япония также в значительной степени определяет характер взаимоотношений между Китаем и США. В связи с этим Китаю следует исправить важнейший недостаток своей стратегии мирного подъема, наладив отношения с Японией, а для этого ему придется действовать значительно более инициативно, чем прежде. Взаимная политика обеих стран уже много лет носит достаточно ожесточенный характер, и потому Китаю придется приложить колоссальные усилия для того, чтобы улучшить взаимоотношения с Японией на политическом и в особенности на общественном уровне. Китаю необходимо не просто взять на себя инициативу, а годами и, может быть, даже десятилетиями проводить последовательную кампанию в этом направлении. Для того чтобы добиться результатов, Китай должен будет переосмыслить оценки собственной государственности и понять, насколько его самобытность и характер национальной политики определяются тем или иным подходом к толкованию истории^81. В ходе поисков наиболее приемлемого формата взаимоотношений с Японией Китай также должен выработать более последовательный и четкий образ своего государства и определить дальнейший характер связей с остальными членами международного общества в долгосрочной перспективе. Япония сделает первый шаг в этом направлении лишь в том случае, если ее альянс с США потерпит неудачу. Здесь мы позволим себе не согласиться с Цинем, который утверждает, что инициатором сближения должна выступать именно Япония^82. Надежный союз с США, меньшая заинтересованность в улучшении взаимоотношений по сравнению с Китаем и наличие не менее серьезных, чем у Китая, внутренних проблем, связанных с непростым историческим наследием японско-китайских отношений, — все это говорит о том, что Япония вряд ли первая начнет сближение. Ждать инициативы от Японии — означает потворствовать дальнейшему ухудшению отношений. Поскольку Китай больше всех выигрывает в случае сближения и проигрывает при сохранении сложившейся ситуации, действовать необходимо китайской стороне. Это потребует от китайских деятелей как колоссальной политической смелости и дальновидности во внутренней и международной политике, так и способности глобально мыслить и последовательно идти к поставленной цели. Мастерство Китая в области дипломатических игр и долгосрочных стратегий и продемонстрированные им способности к проведению кардинальных реформ дают все основания для оптимизма.

Обеспечение мирного подъема — это задача смелая и непростая, но в то же время благородная и достойная уважения, и, добившись успеха, Китай создаст прецедент, имеющий историческое значение для всего мира. Мирный подъем возможен, но его осуществление будет неизбежно сопряжено со многими трудностями и потребует от Китая разработки новой концепции развития. В основе такой концепции должны лежать три основных тезиса: во-первых, формирование более четкого национального самосознания и представления о том, к какому обществу Китай хочет принадлежать; во-вторых (что во многом связано с первым тезисом), более четкое представление о международном обществе, в формировании которого заинтересован Китай; в-третьих, разработка стратегии примирения с Японией не только на правительственном уровне, но и на уровне народов. Эти шаги являются обязательным условием для претворения в жизнь мечты Ху Дзиньтао о «гармоничном мире, в котором все цивилизации мирно сосуществуют и идут навстречу друг другу»83. Эти меры производят впечатление серьезной дополнительной нагрузки для Китая, и это впечатление соответствует действительности. Китай достиг в своем подъеме такого этапа, когда он уже не вправе отказываться от обязанностей, которые неизбежно ложатся на плечи могущественной державы.

Примечания

1 Bonnie S. Glaser and Evan S. Medeiros, ‘The Changing Ecology of Foreign Policy-Making in China: The Ascension and Demise of the Theory of “Peaceful Rise” ’, The China Quarterly, No 190, 2007, pp. 291–310.

2 Yue Jianjong, ‘Peaceful Rise of China: Myth or Reality?’ International Politics, Vol. 45, No 4, 2008, pp. 439–456.

3 Hedley Bull, The Anarchical Society (London: Macmillan, 1977).

4 Barry Buzan, From International to World Society? (Cambridge: Cambridge University Press, 2004), pp. 161–270.

5 Ian Clark, Legitimacy in International Society (Oxford: Oxford University Press, 2005).

6 Fred Halliday, Revolution and World Politics: The Rise and Fall of the Sixth Great Power (Basingstoke: Macmillan, 1999), p. 2. See also John Mearsheimer, The Tragedy of Great Power Politics (New York: W.W. Norton, 2001).

7 Adam Watson, The Evolution of International Society (London: Routledge, 1992), pp. 85–93; Zhang Yongjin, ‘System, Empire and State in Chinese International Relations’, in Michael Cox et al., eds., Empires, Systems and States: Great Transformations in International Politics (Cambridge: Cambridge University Press, 2001), pp. 43–63; Shogo Suzuki, Civilization and Empire: China and Japan’s Encounter with European International Society (London: Routledge, 2009), pp. 34–55.

8 Adam Watson, The Evolution of International Society, p. 88.

9 Shogo Suzuki, Civilization and Empire, pp. 34–55, 148–176.

10 Song Xinning, ‘Building International Relations Theory with Chinese Characteristics’, Journal of Contemporary China, Vol. 10, No 26, 2001, p. 70; Yan Xuetong, ‘The Rise of China in Chinese Eyes’, Journal of Contemporary China, Vol. 10, No 26, 2001, pp. 37–38; Yan Xuetong, ‘Xun Zi’s Thoughts on International Politics and Their Implications’, Chinese Journal of International Politics, Vol. 2, No 1, 2008, pp. 135–165; Zhao Tingyang, ‘Rethinking Empire from a Chinese Concept ‘All-Under-Heaven’ (Tian-xia)’, Social Identities, Vol. 12, No 1, 2006, pp. 29–41; Li Mingjiang, ‘China Debates Soft Power’, Chinese Journal of International Politics, Vol. 2, No 2, 2008, p. 292. See also William A. Callahan, ‘Remembering the Future — Utopia, Empire, and Harmony in 21st Century International Theory’, European Journal of International Relations, Vol. 10, No 4, 2004, pp. 569–601 and William A. Callahan, ‘Chinese Visions of World Order: Post-hegemonic or a New Hegemony?’, International Studies Review, Vol. 10, No 4, 2008, pp. 749–761.

11 Gerritt W. Gong, The Standard of ‘Civilization’ in International Society (Oxford: Clarendon Press, 1984), pp. 136–163; Gerritt W. Gong, ‘China’s Entry into International Society’, in Hedley Bull and Adam Watson, eds., The Expansion of International Society (Oxford: Oxford University Press, 1984), pp. 171–183; Zhang Yongjin, ‘China’s Entry Into International Society: Beyond the Standard of “Civilization” ’, Review of International Studies, Vol. 17 No 1, 1991, pp. 3–16; Zhang Yongjin, China in International Society since 1949 (Basingstoke: Macmillan, 1998); Shogo Suzuki, Civilization and Empire, esp. pp. 56–113.

12 David Armstrong, Revolution and World Order: The Revolutionary State in International Society (Oxford: Clarendon Press, 1993), pp. 158–169.

13 Shogo Suzuki, Civilization and Empire.

14 Gerritt W. Gong, The Standard of ‘Civilization’ in International Society.

15 See also Adam Watson, ‘New States in the Americas’, in Hedley Bull and Adam Watson, eds., The Expansion of International Society (Oxford: Clarendon Press, 1984), pp. 127–141.

16 Gerritt W. Gong, The Standard of ‘Civilization’ in International Society, pp. 4–6.

17 Ibid., pp. 64–93.

18 James Mayall, Nationalism and International Society (Cambridge: Cambridge University Press, 1990); Barry Buzan, From International to World Society?

19 Shogo Suzuki, ‘Japan’s Socialization into Janus-Faced European International Society’, European Journal of International Relations, Vol. 11, No 1, 2005, pp. 137–164; Shogo Suzuki, Civilization and Empire.

20 Gerritt W. Gong, The Standard of ‘Civilization’ in International Society, pp. 7–21.

21 Ibid., pp. 24–53.

22 Edward Keene, Beyond the Anarchical Society: Grotius, Colonialism and Order in World Politics (Cambridge: Cambridge University Press, 2002); Kalevi J. Holsti, Taming the Sovereigns (Cambridge: Cambridge University Press, 2004).

23 См. также Adam Watson, The Evolution of International Society, p. 296.

24 Gerritt W. Gong, The Standard of ‘Civilization’ in International Society, pp. 90–93.

25 Zhang Yongjin, China in International Society since 1949.

26 Fred Halliday, Revolution and World Politics, pp. 110–116.

27 David Armstrong, Revolution and World Order, pp. 176–184.

28 Ibid., pp. 182–184; Song Xinning, ‘Building International Relations Theory with Chinese Characteristics’, p. 62; Yan Xuetong, ‘The Rise of China in Chinese Eyes’, p. 35.

29 Jeffrey W. Legro, ‘What China Will Want: The Future Intentions of a Rising Power’, Perspectives on Politics, Vol. 5, No 3, 2007, pp. 505–534.

30 Zhang Yongjin, China in International Society since 1949, pp. 102–125, 194–243.

31 Ibid., pp. 73–91.

32 Ibid., pp. 91–125.

33 Rosemary Foot, ‘Chinese Strategies in a US-hegemonic Global Order: Accommodating and Hedging’, International Affairs, Vol. 82, No 1, 2006, pp. 77–94.

34 Wu Xinbo, ‘China: Security Practice for a Modernizing and Ascending Power’, in Muthiah Alagappa, ed., Asian Security Practice: Material and Ideational Influences (Stanford: Stanford University Press, 1998), pp. 115–56; Rosemary Foot, ‘Chinese Power and the Idea of a Responsible State’, The China Journal, No 45, 2001, pp. 1–19; Qin Yaqing, ‘Nation Identity, Strategic Culture and Security Interests: Three Hypotheses on the Interaction between China and International Society’, SIIS Journal, No 2, 2003, http://irchina.org/en/xueren/china/view.asp?id=863. (accessed 4 December 2008); Qin Yaqing, ‘China’s Security Strategy with a Special Focus on East Asia’, transcript of a talk and discussion for the Sasakawa Peace Foundation, 7 July 2004 http://www.spf.org/e/report/040707.html. (accessed 4 December 2008).

35 Mark Beeson, ‘Hegemonic Transition in East Asia? The Dynamics of Chinese and American Power’, Review of International Studies, Vol. 35, No 1, 2009, pp. 95–112.

36 Ibid., p. 104.

37 John King Fairbank, The Chinese World Order (Cambridge MA.: Harvard University Press, 1968); Samuel P. Huntington, The Clash of Civilizations (New York: Simon and Schuster, 1996); David Kang, ‘Getting Asia Wrong: The Need for New Analytical Frameworks’, International Security, Vol. 27, No 4, 2003, pp. 57–85; David Kang, ‘Hierarchy, Balancing and Empirical Puzzles in Asian International Relations’, International Security, Vol. 28, No 3, 2003-4, pp. 165–80; David Kang, ‘Why China’s Rise Will Be Peaceful: Hierarchy and Stability in the East Asian Region’, Perspectives on Politics, Vol. 3, No 3, 2005, pp. 551–554. For a critique, see Amitav Acharya, ‘Will Asia’s Past be its Future?’, International Security, Vol. 28, No 3, 2003-4, pp. 149–164.

38 Bates Gill and Chin-Hao Huang, ‘China’s Expanding Peacekeeping Role: Its Significance and the Policy Implications’, SIPRI Policy Brief, 2009, http://books.sipri.org/files/misc/SIPRIPB0902.pdf (accessed 13 March 2009); Shogo Suzuki, ‘Chinese Soft Power, Insecurity Studies, Myopia and Fantasy’, Third World Quarterly, Vol. 30, No 4, 2009, pp. 779–793.

39 Wu Xinbo, ‘China’.

40 Li Mingjiang, ‘China Debates Soft Power’.

41 David Armstrong, Revolution and World Order, pp. 112–157, 163–164.

42 Pan Zhongqi, ‘China’s Changing Image of and Engagement in World Order’, in Sujian Guo and Jean-Marc F. Blanchard, eds., Harmonious World and China’s New Foreign Policy (New York/Lexington: Rowman & Littlefield, 2008), pp. 39–63. Feng Huiyun, ‘Is China a Revisionist Power?’ Chinese Journal of International Politics, Vol. 2, No 3, 2008, pp. 313–334; Alastair Iain Johnston ‘Is China a Status Quo Power?’, International Security, Vol. 27, No 4, 2003, pp. 5–56.

43 Qin Yaqing, ‘Nation Identity, Strategic Culture and Security Interests’; Qin Yaqing, ‘China’s Security Strategy’.

44 Alexander Wendt, Social Theory of International Politics (Cambridge: Cambridge University Press, 1999).

45 Barry Buzan, People, States and Fear (Hemel Hempstead: Wheatsheaf, 1991), pp. 237–246.

46 Hu Jintao, ‘Build Towards a Harmonious World of Lasting Peace and Common Prosperity’, speech to the High-level Plenary Meeting of the UN’s 60th Session, 15 September 2005, pp. 1–5. http://www.fmprc.gov.cn/eng/wjdt/zyjh/t213091.htm (accessed 19 January 2009).

47 Jeffrey W. Legro, ‘What China Will Want’, pp. 3, 5.

48 Ian Clark, International Legitimacy and World Society (Oxford: Oxford University Press, 2007).

49 Bates Gill and Michael Schiffer, ‘A Rising China’s Rising Responsibilities’, Working Paper, The Stanley Foundation, 2008, p. 19, http://www.stanleyfoundation.org/articles.cfm?ID=531 (accessed 6 August 2009).

50 Jeffrey W. Legro, ‘What China Will Want’.

51 Barry Buzan, ‘A Leader Without Followers? The United States in World Politics after Bush’, International Politics, Vol. 45, No 5, 2008, pp. 554–570.

52 Li Mingjiang, ‘China Debates Soft Power’.

53 Yan Xuetong, ‘The Rise of China in Chinese Eyes’, p. 38; Hu Jintao ‘Build Towards a Harmonious World of Lasting Peace and Common Prosperity’, p. 4.

54 Yan Xuetong, ‘The Rise of China in Chinese Eyes’, pp. 36–37; Zhu Wenli, ‘International Political Economy from a Chinese Angle’, Journal of Contemporary China, Vol. 10, No 26, 2001, pp. 45–54.

55 Yan Xuetong, ‘The Rise of China and its Power Status’, Chinese Journal of International Politics, Vol. 1, No 1, 2006, p. 7.

56 Richard Betts, ‘Wealth, Power and Instability’, East Asia and the US After the Cold War’, International Security, Vol. 18, No 3, 1993, pp. 34–77; Aaron L. Friedberg, ‘Ripe for Rivalry: Prospects for Peace in a Multipolar Asia’, International Security, Vol. 18, No 3, 1993, pp. 5–33; Paul Dibb, ‘Towards a New Balance of Power in Asia’, Adelphi 295 (London: IISS, 1995); Denny Roy, ‘Hegemon on the Horizon? China’s Threat to East Asian Security’, International Security, Vol. 19, No 1, 1994, pp. 149–168; Denny Roy, ‘Rising China and U.S. Interests: Inevitable vs. Contingent Hazards’, Orbis, Vol. 47, No 1, 2003, pp. 125–137; Richard Bernstein and Ross Munro ‘China I: The Coming Conflict with America’, Foreign Affairs, Vol. 76, No 2, 1997, pp. 18–32; Robert S. Ross, ‘The Geography of Peace: East Asia in the Twenty-first Century’, International Security, Vol. 23, No 4, 1999, pp. 81–118; Robert Ross, ‘Balance of Power Politics and the Rise of China: Accommodation and Balancing in East Asia’, Security Studies, Vol. 15, No 3, 2006, pp. 355–395; Adam Ward, ‘China and America: Trouble Ahead?’, Survival, Vol. 45, No 3, 2003, pp. 35–56; Peter Hays Gries, ‘China Eyes the Hegemon’, Orbis, Vol. 49, No 3, 2005, pp. 401–412; Thomas J. Christensen, ‘Posing Problems Without Catching Up: China’s Rise and the Challenges for US Security Policy’, International Security, Vol. 25, No 4, 2001, pp. 5–40; Thomas J. Christensen, ‘Fostering Stability or Creating a Monster? The Rise of China and U.S. Policy toward East Asia’, International Security, Vol. 31, No 1, 2006, pp. 81–126.

57 Peter Ferdinand, ‘Sunset, Sunrise: China and Russia Construct a New Relationship’, International Affairs, Vol. 83, No 5, 2007, pp. 841–867; Thomas Wilkins, ‘Russo-Chinese Strategic Partnership: A New Form of Security Cooperation?’, Contemporary Security Policy, Vol. 29, No 2, 2008, p. 358.

58 Barry Buzan, The United States and the Great Powers (Cambridge: Polity, 2004), pp. 107–31; Simon Bromley, American Power and the Prospects for International Order (Cambridge: Polity, 2008), p. 151; David Scott, ‘Sino-Indian Security Predicaments for the Twenty-First Century’, Asian Security, Vol. 4, No 3, 2008, pp. 244–270.

59 Michael Mastanduno, ‘Incomplete Hegemony: The United States and Security Order in Asia’, in Muthiah Alagappa, ed., Asian Security Order: Instrumental and Normative Features (Stanford CA.: Stanford University Press, 2003), pp. 141–170; David Shambaugh, ‘China Engages Asia: Reshaping the Regional Order’, International Security, Vol. 29, No 3, 2004, pp. 64–99; Evelyn Goh, ‘Hierarchy and the Role of the United States in the East Asian Security Order’, International Relations of the Asia-Pacific, Vol. 8, No 3, 2008, pp. 353–377.

60 Muthiah Alagappa, ‘Preface’, and ‘Managing Asian Security: Competition, Cooperation and Evolutionary Change’, in Muthiah Alagappa, ed., Asian Security Order, pp. ix–xv, 571–606; David Kang, ‘Getting Asia Wrong’; David Kang, ‘Hierarchy, Balancing and Empirical Puzzles’; David Kang, ‘Why China’s Rise Will Be Peaceful’; Mark Beeson, ‘American Hegemony and Regionalism: The Rise of East Asia and the end of the Asia Pacific’, Geopolitics, Vol. 11, No 4, 2006, pp. 541–560.

61 Amitav Acharya, ‘Will Asia’s Past Be Its Future?’

62 Rex Li, ‘Partners or Rivals? Chinese Perceptions of Japan’s Security Strategy in the Asia-Pacific Region’, Journal of Strategic Studies, Vol. 22, No 4, 1999, pp. 1–25; Reinhard Drifte, ‘US Impact on Japan-China Security Relations’, Security Dialogue, Vol. 31, No 4, 2000, pp. 449–462; Gilbert Rozman, ‘China’s Changing Images of Japan 1989–2001: the Struggle to Balance Partnership and Rivalry’, International Relations of the Asia Pacific, Vol. 2, No 1, 2002, pp. 95–129; Michael Yahuda, ‘The Limits of Economic Interdependence: Sino-Japanese Relations’, unpublished m/s, 2002, p. 13; James Reilly, ‘China’s History Activists and The War Of Resistance Against Japan: History in the Making’, Asian Survey, Vol. 44,  2, 2004, pp. 276–294; Peter Hays Gries, ‘China’s ‘New Thinking’ on Japan’, China Quarterly, No 184, 2005, pp. 831–850; Denny Roy, ‘The Sources and Limits of Sino-Japanese Tensions’, Survival, Vol. 47, No 2, 2005, pp. 191–214; Tamamoto Masaru, ‘How Japan Imagines China and Sees Itself’, World Policy Journal, Vol. 22, No 4, 2005, pp. 55–62; June Teufel Dreyer, ‘Sino-Japanese Rivalry and Its Implications for Developing Nations’, Asian Survey, Vol. 46, No 4, 2006, pp. 538–557; Foot Rosemary, ‘Chinese Strategies in a US-hegemonic Global Order‘; Mike M. Mochizuki, ‘Japan’s Shifting Strategy Toward the Rise of China‘, Journal of Strategic Studies, Vol. 30, No 3/4, 2007, pp. 739–776; He Yinan ‘Ripe for Cooperation or Rivalry? Commerce, Realpolitik, and War Memory in Contemporary Sino-Japanese Relations’, Asian Security, Vol. 4, No 2, 2008, pp. 162–197.

63 Wang Zheng, ‘National Humiliation, History Education, and the Politics of Historical Memory: Patriotic Education Campaign in China’, International Studies Quarterly, Vol. 52, No 4, 2008, pp. 783–806.

64 Barry Buzan, The United States and the Great Powers, pp. 134–140.

65 Barry Buzan and Ole Wæver, Regions and Powers (Cambridge: Cambridge University Press, 2003).

66 Shi Yihong, ‘The Rising China: Essential Disposition, Secular Grand Strategy, and Current Prime Problems’, 2001, http://www.spfusa.org/Program/av2001/feb1202.pdf (accessed October 31, 2008)

67 Shogo Suzuki, ‘Chinese Soft Power’.

68 Hu Jintao, ‘Build Towards a Harmonious World of Lasting Peace and Common Prosperity’.

69 Zhu Wenli, ‘International Political Economy’, pp. 47–9; Hu Jintao, ‘Build Towards a Harmonious World of Lasting Peace and Common Prosperity’; Li Mingjiang, ‘China Debates Soft Power’, p. 302.

70 Hu Jintao, ‘Build Towards a Harmonious World of Lasting Peace and Common Prosperity’.

71 Joshua Cooper Ramo, The Beijing Consensus (London: Foreign Policy Centre, 2004), p. 74. Термин «Пекинский консенсус» придуман не китайцами и не является частью их риторики. Как отмечает Сого Судзуки (Shogo Suzuki) в своей работе ‘Chinese Soft Power’, pp. 787–788, китайцы еще не выработали достаточно четкого взгляда на собственное развитие, чтобы тиражировать его подобным образом.

72 См. также Zhu Wenli, ‘International Political Economy’, pp. 47–49.

73 Adam Watson, The Evolution of International Society, p. 14.

74 Li Mingjiang, ‘China Debates Soft Power’, pp. 300–301.

75 Zhao Tingyang, ‘Rethinking Empire from a Chinese Concept’, pp. 31–2. См. также William A. Callahan, ‘Chinese Visions of World Order’.

76 Hu Jintao, ‘Build Towards a Harmonious World of Lasting Peace and Common Prosperity’, p. 4.

77 Yan Xuetong, ‘Xun Zi’s Thoughts on International Politics and Their Implications’, p 38.

78 Yan Xuetong, ‘The Rise of China in Chinese Eyes’, p. 28; William A. Callahan, ‘How to Understand China: the Dangers and Opportunities of Being a Rising Power’, Review of International Studies, Vol. 31, No 4, 2005, pp. 701–714.

79 Joshua Cooper Ramo, The Beijing Consensus, p. 28.

80 Charles A. Kupchan, ‘After Pax Americana: Benign Power, Regional Integration and the Sources of a Stable Multipolarity’, International Security, Vol. 23, No 2, 1998, pp. 40–79.

81 Wang Zheng, ‘National Humiliation, History Education, and the Politics of Historical Memory’.

82 Qin Yaqing, ‘China’s Security Strategy’.

83 Hu Jintao, ‘Build Towards a Harmonious World of Lasting Peace and Common Prosperity’.

Джон Айкенберри

Будущее либерального мирового порядка********
Международное взаимодействие в постамериканском мире

Теперь никто не подвергает сомнению тот факт, что богатство и власть смещаются с Севера и Запада на Восток и Юг и старый мировой порядок, в котором доминировали Соединенные Штаты и Европа, сменяется новым, где все большую роль играют набирающие силу государства, не принадлежащие к Западу. Но если великое колесо власти поворачивается, то какое новое мироустройство появится в результате этого процесса?

Некоторые наблюдатели с тревогой утверждают, что мир будет выглядеть не только менее американским, но и менее либеральным. По их мнению, свои позиции утрачивают не только Соединенные Штаты, но и открытый и основанный на праве международный порядок, который выстраивался страной с 1940-х годов. Они считают, что новые мощные государства начинают продвигать свои идеи и собственное видение глобального мироустройства и слабеющим США будет все труднее защищать старую систему. Отличительные особенности либерального интернационализма — открытость и основанная на праве система отношений, находившие воплощение в таких учреждениях, как Организация Объединенных Наций, и таких принципах, как многосторонность, — могут уступить место системе из конкурирующих и разобщенных блоков, различных сфер влияния, регионального соперничества и сетей меркантилизма.

Тот факт, что набирающие сегодня силу государства являются в основном крупными и не принадлежащими к Западу развивающимися странами, подкрепляет эти предположения. Старый либеральный международный порядок был задуман и реализован на практике Западом. Бразилия, Китай, Индия и другие быстро развивающиеся государства имеют иной культурный, политический, экономический опыт и смотрят на мир через призму своего антиимперского и антиколониального прошлого. Будучи вынужденными все еще решать проблемы развития, они не разделяют забот, которые волнуют развитые капиталистические общества. Недавний глобальный экономический кризис лишь укрепил высказываемые обозревателями опасения о закате международного либерализма. Начавшийся в Соединенных Штатах кризис подорвал веру в американскую модель либерального капитализма и породил новые сомнения относительно способности США выступать в роли глобального экономического лидера.

В силу всех этих причин многие наблюдатели сделали вывод, что мировая политика переживает не обычную смену караула, а изменение самих идей и принципов, положенных в основу мирового порядка. Так, журналист Гидеон Рахман, к примеру, утверждает, что под сомнение ставится сама совокупность либеральных интернациональных идей, таких как вера в демократизацию, свободу рынка и приемлемость военной мощи США. Сторонники этой точки зрения уверены, что будущий международный порядок будет определяться, прежде всего, Китаем, который использует свою растущую мощь и богатство для смещения вектора мировой политики в нелиберальном направлении.

Отмечая, что Китай и другие незападные государства пережили недавний финансовый кризис лучше, чем их западные коллеги, пессимисты утверждают, что авторитарная капиталистическая альтернатива западным неолиберальным идеям уже появилась. По утверждению исследователя Стефана Халпера, набирающие силу государства «учатся сочетать рыночную экономику с традиционной автократической или полуавтократической политикой, что указывает на осмысленное неприятие западной экономической модели».

Но эти пессимистические умозаключения не принимают во внимание имеющейся реальности, а она заключается в следующем: несмотря на изменение роли Соединенных Штатов в глобальной системе, либеральный международный порядок жив и здоров. Борьба в сфере международного порядка ведется вовсе не относительно фундаментальных принципов. Китай и другие набирающие мощь державы вовсе не хотят оспорить основополагающие правила и принципы либерального мироустройства — они хотят получить в нем больше власти и лидерства. И действительно, наблюдаемый переход власти представляет собой не закат либерального порядка, а достижение им своего апогея. И Бразилия, и Китай, и Индия получили толчок к развитию и повысили свой потенциал, действуя в рамках существующего международного порядка и извлекая выгоду из ее правил, практик и институтов, включая Всемирную торговую организацию (ВТО) и недавно учрежденную «Большую двадцатку» (G20). Их экономические успехи и растущее влияние обусловлены либеральной интернационалистской организацией мировой политики, и они всячески заинтересованы в сохранении этой системы.

Между тем альтернативам открытому и основанному на устоявшихся правилах миропорядку еще только предстоит сформироваться. Хотя последнее десятилетие ознаменовалось значительными потрясениями мировой системы — появлением новых держав, открытым недовольством западных союзников Соединенных Штатов их однополярными амбициями, глобальным финансовым кризисом и экономическим спадом, — либеральный мировой порядок не имеет конкурентов. Более того, усиление незападных держав, рост экономики и взаимозависимости в сфере безопасности лишь укрепляют его позиции.

Не вызывает сомнения, что снижение концентрации власти и богатства в руках Соединенных Штатов негативно скажется на способности этой страны формировать мировую политику. Однако основополагающие принципы либерального мирового порядка не только выживут, но и еще больше укрепятся. Сейчас, возможно, для США и их демократических партнеров наступил самый подходящий момент для модернизации либерального порядка и приведения его в соответствие с требованиями новой эры, что явится гарантией сохранения безопасности и процветания, которые он обеспечивал начиная с середины XX в.

Рост либерализма

Китай и другие растущие державы стоят перед лицом не просто контролируемого США порядка или западной системы. Они стоят перед лицом более широкого международного порядка, сформированного столетиями борьбы и инноваций. Он высокоорганизован, экспансивен, интегрирован, институционализирован и охватывает все стороны жизни общества и экономики как в развитых капиталистических, так и в развивающихся государствах. За последние полвека этот порядок продемонстрировал удивительную способность ассимилировать растущие державы и поддерживать мирно сосуществующее политическое и культурное разнообразие.

Сегодняшний мировой порядок является результатом двух многовековых проектов. Одним из них был процесс основания и укрепления современной государственной системы, начавшийся с заключенного в 1648 г. Вестфальского мира. За время, прошедшее с тех пор, были выработаны нормы и принципы, связанные с суверенитетом государства и правилами поведения великой державы. Другой проект заключался в продвижении либеральных ценностей, и на протяжении последних двух веков его возглавляли Великобритания и Соединенные Штаты, к которым в XX столетии примкнули окрепшие либерально-демократические государства. Эти два проекта работали вместе.

Вестфальский проект был направлен на решение «реальных» проблем, связанных с преодолением анархии в межгосударственных отношениях и утверждением в них стабильности и сотрудничества, а реализация проекта по строительству либерального порядка стала возможной только со стабилизацией отношений между великими державами. Для реализации на практике «возможностей Локка», т.е. утверждения в межгосударственных отношениях открытости и международного права, было необходимо решить сформулированные Гоббсом «проблемы порядка», а именно: преодолеть анархию и нестабильность власти.

Сердцевину Вестфальского проекта составляет понятие государственного суверенитета и отношений между великими державами. Основные принципы Вестфальской системы международных отношений — суверенитет, территориальная целостность и невмешательство — отражали зарождавшееся понимание государств, что они могли сформировать легитимную политическую систему. Зародившись в Западной Европе, Вестфальская система вышла за ее пределы и охватила весь земной шар. В ее рамках были разработаны такие новые нормы и принципы, как самоопределение и взаимное признание суверенных государств, что способствовало дальнейшему укреплению примата государства и государственной власти.

Под знаменем суверенитета и самоопределения в развивающихся странах возникли политические движения за деколонизацию и независимость, начавшие приносить плоды после Второй мировой войны. Хотя нарушения Вестфальских норм тоже имели место, но эти нормы всегда оставались самой значимой и общепризнанной частью мирового порядка.

Заключенные после войн соглашения — в Вене в 1815 г., Версале в 1919 г., Ялте и Потсдаме в 1945 г. и в результате переговоров между США, СССР и европейскими странами, которые закончились окончанием холодной войны и объединением Германии в начале 1990-х годов, — позволили великим державам обновить принципы и практику международных отношений. Через войны и соглашения великие державы научились взаимодействовать в рамках многополярной системы баланса сил. На протяжении долгого времени мировой порядок представлял собой децентрализованную систему, в которой крупные государства соперничали и уравновешивали друг друга. Но и он эволюционировал. Великие державы разработали принципы и практику сдерживания и компромиссов, которые служили их интересам. Показательными примерами этих усилий по созданию правил и механизмов сдержек и компромиссов являются Венский конгресс 1815 г., когда постнаполеоновская Франция была возвращена в клуб великих держав и выработана система управления конфликтами, и сегодняшний Совет Безопасности ООН, который предоставляет великим державам необходимую для консультаций площадку.

Либеральные ценности утверждались на основе этой развивающейся системы Вестфальских отношений. В XIX в. либеральный интернационализм проявлялся в отстаивании Великобританией принципов свободной торговли и свободы морей, но носил ограниченный характер из-за вынужденного сосуществования с империализмом и колониализмом. В XX в. Соединенные Штаты продвигали утверждение либерального порядка в несколько этапов. После Первой мировой войны президент Вудро Вильсон и другие либералы отстаивали идею международного порядка, базирующегося на глобальном органе коллективной безопасности в лице Лиги Наций, в которой государства будут сообща содействовать упрочению территориального мира. Открытая торговля, национальное самоопределение, вера в изменение мира к лучшему — вот что лежало в основе вильсоновского видения мира единым и состоящим из национальных государств, которые будут торговать и взаимодействовать в рамках многосторонней системы законов. Однако в межвоенный период закрытых экономических систем и имперских блоков этот эксперимент по установлению либерального порядка провалился.

После Второй мировой войны администрация президента Франклина Рузвельта предприняла новую попытку построить либеральный порядок, объединив видение системы открытой торговли с глобальной организацией, в которой великие державы будут сотрудничать для поддержания мира, — Организации Объединенных Наций. Извлекая уроки из неудачи Вильсона и используя идеи экономических реформ «Нового курса», американские архитекторы послевоенного порядка выдвинули еще более амбициозные идеи экономического и политического сотрудничества, которые были воплощены в Бреттон-Вудском соглашении. Первоначально речь шла о глобальном как по масштабу, так и по содержанию начинании, но из-за слабости послевоенной Европы и роста напряженности в отношениях с Советским Союзом все свелось к образованию под эгидой США ориентированной на западные страны системы.

Когда разразилась холодная война, США взяли на себя руководство системой, а также новые обязательства и функциональные роли в сферах безопасности и экономики. По сути, их собственная экономическая и политическая система стала центральным компонентом более крупного либерального гегемонистического порядка.

Следующий этап в продвижении либерального интернационализма начался после Второй мировой войны и набирал силу постепенно, нередко конфликтуя с положениями Вестфальской системы. Речь идет о разработке основных прав человека, закрепленных в Уставе ООН и во Всеобщей декларации прав человека. Целый шлейф принятых затем конвенций и договоров являл собой удивительное переплетение положений о правах, личностях, суверенитете и мировом порядке. В последовавшие за окончанием холодной войны десятилетия появилось понятие «ответственность по защите», которое наделило международное сообщество законным правом вмешиваться в дела суверенных государств.

Вот почему современный международный порядок не является на самом деле ни американским, ни западным, даже если исторически он возник именно там. Сейчас это понятие несравненно шире. В течение нескольких десятилетий после Второй мировой войны Соединенные Штаты выступали в роли лидера, взяв на себя права и возложив обязанности по организации всей системы и обеспечению ее функционирования. США осуществляли контроль над утвердившимся во всем мире иерархическим и в то же время либеральным порядком, который был организован с помощью многосторонних институтов, альянсов, особых отношений и сателлитов.

Однако теперь, когда авторитарная организация либерального мирового порядка начинает меняться, его иерархическая составляющая ослабевает, но с либеральной составляющей ничего не происходит. Поэтому даже на фоне недовольства лидерством США на стороны Китая и других набирающих силу держав — а внутри системы борьба ведущих стран из-за прав, привилегий и обязанностей ведется весьма ожесточенно — сами основы института мирового порядка никем не оспариваются. Для всех этих стран путь в современный мир лежит через существующий международный порядок, а не в обход его.

Присоединение к клубу

Либеральный мировой порядок является не простой совокупностью либерально-демократических государств, а международным сообществом взаимопомощи — своего рода глобальным политическим клубом, предоставляющим своим членам инструменты экономического и политического развития. Участникам предоставляются возможности ведения торговли, механизмы урегулирования споров, рамки для коллективных действий, нормативные договоры, гарантии безопасности союзников и ресурсы в период кризиса. Если существует множество причин, почему набирающие силу государства заинтересованы в укреплении либерального международного порядка, то на пути у тех, кто стремится опрокинуть его, имеется немало препятствий.

Во-первых, открытая и основанная на праве система соответствует коренным интересам растущих государств. Открытость дает им доступ к другим обществам — для торговли, инвестиций и обмена знаниями. К примеру, развитие Китая и других набирающих мощь держав без потока ничем не ограниченных инвестиций из США и Европы в последние несколько десятилетий было бы гораздо медленнее. Дальнейший рост этих стран неминуемо вызовет протекционистские и дискриминационные меры со стороны государств с более медленными темпами развития, поскольку те столкнутся с угрозой потери рабочих мест и рынков. В результате для растущих держав правила и институты, которые поддерживают отсутствие дискриминации и равный доступ, окажутся критически важными. Всемирная торговая организация является самым развитым институтом либерального международного порядка, который защищает эти правила и нормы. Вот почему набирающие мощь державы так стремились к вступлению в ВТО и получению прав и гарантий, которые она предоставляет своим членам. Китай уже превратился в ведущего участника глобальной торговой системы: внушительные 40% его ВНП приходятся на экспорт, причем четверть из этого объема направляется в Соединенные Штаты.

Китай можно вовлечь в либеральный порядок еще больше через его желание сделать юань международной валютой, составляющей конкуренцию доллару США. Выгоды для страны от подобного шага заключаются не только в повышении престижа, но и в стабилизации обменного курса, а также в большей независимости китайских лидеров при определении своей макроэкономической политики. Но если Китай хочет сделать юань мировой валютой, он должен ослабить валютный контроль и укрепить свою внутреннюю финансовую нормативную базу и институты. Как отмечают Барри Айхенгрин и другие экономические историки, доллар США стал международной валютой после Второй мировой войны не только потому, что экономика США была большой, но и потому, что Соединенные Штаты обладали высокоразвитыми финансовыми рынками и институтами — как экономическими, так и политическими, — которые отличались стабильностью, открытостью и базировались на верховенстве закона. Если Китай хочет пользоваться преимуществами международного статуса своей валюты, ему придется пойти на создание таких же институциональных предпосылок.

В Бразилии, Китае, Индии и других странах растет влияние международно ориентированных элит, содействуя тем самым на глобальном уровне росту сторонников открытого и основанного на праве международного порядка. Эти элиты не участвовали в великих сделках, стоявших за созданием либерального порядка в первые послевоенные десятилетия, и стремятся к пересмотру позиций своих стран в рамках системы. Но они, тем не менее, принимают правила и институты старого порядка. Они заинтересованы в безопасности и правах, которые предоставляет Вестфальская защита суверенитета, встроенная в существующий международный порядок. Им нужна власть великих держав. Им нужна защита и права в отношении торговли и инвестиций. И они хотят использовать правила и институты либерального интернационализма в качестве платформы для роста влияния и признания своей легитимности как внутри страны, так и за рубежом. Совет Безопасности ООН, G20, руководящие органы Бреттон-Вудских институтов — вот ступеньки, поднимаясь по которым набирающие мощь незападные государства могут получить власть великих держав и осуществлять глобальное лидерство.

Отсутствие альтернативы

Между тем нет никакого глобального проекта, который составил бы конкуренцию либеральному интернационализму. Нельзя исключать, что эксклюзивные блоки, сферы влияния и меркантилистские сети возьмут на вооружение альтернативный, нелиберальный порядок — «Пекинскую модель». Он будет отличаться меньшей открытостью и базироваться в основном на связях между государствами. Но в глобальном масштабе такая система не будет соответствовать интересам никаких крупных держав, включая тот же Китай. «Пекинская модель» эффективна только для сиюминутного извлечения выгоды от использования открытой системы рынков одним или несколькими государствами. Но если она будет взята на вооружение всеми, то система перестанет быть открытой и превратится во фрагментированный, меркантилистский и протекционистский комплекс, отчего в проигрыше окажутся тоже все.

Вполне возможно, что Китай все же предпримет шаги в этом направлении. Но в таком случае он не станет настоящим нелиберальным гегемоном, меняющим глобальные правила и институты. Он станет просто грабителем, пытающимся нажиться за счет активности как внутри, так и за пределами либерального международного порядка. Китаю с его авторитарной моделью развития будет несложно противостоять попыткам заставить его предпринять шаги по либерализации и демократизации. Но если остальной мир не будет тяготеть к этой модели, то на Китай будет оказано давление, чтобы вынудить его играть по правилам. Это подтвердилось на встрече в феврале 2011 г. президента Бразилии Дилмы Руссефф с министром финансов США Тимоти Гайтнером, когда оба выразили обеспокоенность валютной политикой Китая. Китай может пользоваться выгодами либерального мирового порядка, но все имеет свою цену, и ему не удастся навязать миру свое нелиберальное видение.

Между тем демократия и верховенство закона по-прежнему являются отличительными чертами современности и мировым стандартом легитимного управления. Хотя нельзя отрицать, что в последние годы распространение демократии несколько сбавило обороты, а авторитарный Китай хорошо проявил себя во время недавнего экономического кризиса, рассчитывать, что авторитарные государства могут стать по-настоящему развитыми обществами, не продвигаясь в либерально-демократическом направлении, нет никаких оснований. Легитимность однопартийной системы в Китае больше опирается на способность государства обеспечить экономический рост и полную занятость, чем на авторитарные — и тем более коммунистические — политические принципы. Сингапурский политолог Кишор Махбубани, расхваливая подъем Китая, признает, что «Китай не сможет стать современным развитым обществом, пока не позволит народу выбирать своих правителей». Никто не знает, насколько быстро и решительно будут разворачиваться в Китае демократические реформы, но растущий средний класс, бизнес-элиты и правозащитники станут оказывать давление с целью их проведения. Китайское правительство, безусловно, обеспокоено будущим однопартийной системы в долгосрочной перспективе и, наблюдая вспыхнувшие в арабских странах мятежи против авторитарных режимов, стремится ограничить студенческие собрания и ужесточить контроль над иностранными журналистами. За пределами Китая демократия считается почти универсальной ценностью. Как пишет индийский экономист Амартия Сен, «хотя демократия еще не практикуется повсеместно и признается не во всех странах, мировое общественное мнение склоняется к тому, чтобы придать демократическому управлению статус предпочтительного». Все ведущие институты глобальной системы считают демократию надлежащей и справедливой формой правления, конкурировать с которой не могут никакие иные политические идеалы.

Недавний мировой экономический кризис был первым большим экономическим потрясением послевоенного периода, пришедшим из Соединенных Штатов и породившим сомнения относительно мировой экономики, возглавляемой США, и вашингтонской модели экономического развития. Доктрины неолиберализма и рыночного фундаментализма были дискредитированы, особенно в набирающих силу державах. Однако либеральный интернационализм вовсе не то же самое, что неолиберализм или рыночный фундаментализм. Идея либерального интернационализма, сформулированная Соединенными Штатами в 1940-х годах, повлекла за собой выработку более холистического набора представлений о рынках, открытости и социальной стабильности. Целью либерального интернационализма являлось построение открытой мировой экономики без оказания негативного воздействия на социальное обеспечение и стабильность занятости. Послевоенные лидеры знали, что устойчивая внутренняя поддержка открытости возможна только при условии создания в странах механизмов социальной защиты, а также правил, обеспечивающих экономическую стабильность.

Действительно, сами понятия национальной и экономической безопасности появились в 1940-х годах, отражая после «Нового курса» и Второй мировой войны новое видение условий, обеспечивающих в либеральных демократиях безопасность и стабильность. Атлантическая хартия, объявленная Франклином Рузвельтом и Уинстоном Черчиллем в 1941 г., и Бреттон-Вудское соглашение 1944 г. были первыми попытками изложить видение экономической открытости и социальной стабильности. Соединенным Штатам было бы полезно оглянуться назад и вновь вернуться к формулировкам. Мир не отвергает открытости и рынков — ему нужно более широкое понимание стабильности и экономической безопасности.

Демонстрация миролюбия

Для набирающих силу держав имеется и другая причина поддерживать существующие глобальные правила и институты, а именно: успокоить своих соседей, встревоженных их нарастающей мощью. Усиление Китая потенциально угрожает безопасности соседних государств, особенно если он ведет себя агрессивно и имеет ревизионистские устремления. Поскольку нарушение баланса сил неминуемо вызовет решительное противодействие, Пекин заинтересован в демонстрации своей сдержанности. Такую возможность ему предоставит участие в различных региональных и глобальных институтах. Если Китай надеется убедить соседей в «миролюбивом характере своего развития», он должен стать более интегрированным в международный порядок.

Китай уже столкнулся с подобной реакцией. В прошлом году его военные предприняли ряд провокационных акций, в том числе провели военно-морские учения в Южно-Китайском море, чтобы усилить позицию правительства в территориальном споре по поводу островов. В июле многие страны, не признающие территориальных притязаний Китая, объединились с Соединенными Штатами на Региональном форуме Ассоциации государств Юго-Восточной Азии (АСЕАН), чтобы дать отпор китайской политике запугивания и подтвердить открытость доступа к водам Азии и примат международного права. В сентябре китайский рыболовный траулер, осуществлявший промысел в Восточно-Китайском море вблизи островов, находящихся под юрисдикцией Японии, столкнулся с двумя японскими катерами береговой охраны. Реакцию Китая на задержание японскими властями экипажа траулера один японский журналист назвал «использованием в дипломатии военной доктрины “шок и трепет”»: контакты на уровне министров были приостановлены, потребованы извинения, задержаны несколько японских рабочих в Китае, а также де-факто введен запрет на экспорт редкоземельных минералов в Японию. Подобные действия, воспринятые как проявление воинственной и агрессивной внешней политики, способствовали заметному сближению АСЕАН, Японии и Южной Кореи с Соединенными Штатами.

Рост экономической и военной мощи Китая только усилит беспокойство соседей, вызванное китайской агрессивностью, и Пекину придется предпринять шаги, чтобы развеять их страхи. Конечно, нельзя исключать наличия в стране определенных элит, не заинтересованных в проявлении сдержанности. Однако если возобладает позиция их противников, то Китай будет заинтересован в демонстрации своих мирных намерений, для чего значительно увеличит свое участие в существующих институтах, таких как Региональный форум АСЕАН и саммит Восточной Азии, или вместе с другими крупными державами региона примет участие в создании новых. Именно так поступали Соединенные Штаты на протяжении десятилетий после окончания Второй мировой войны. США действовали не только в самых разных региональных и глобальных институтах, занимавшихся вопросами экономики, политики и безопасности, но и создавали новые организации, чем повышали свою доступность и предсказуемость в глазах других и лишали смысла образование неких иных коалиций для восстановления баланса сил.

Говоря в целом, возникающие вызовы XXI в. лишь усилят заинтересованность всех великих держав в сохранении открытой и основанной на праве международной системы. В мире растущей взаимозависимости как в сфере экономики, так и безопасности издержки отказа от следования международным правилам и укрепления связей резко возрастут. С ростом взаимозависимости в рамках мировой экономической системы любому государству — даже крупному и мощному — станет все труднее обеспечивать процветание, полагаясь только на себя.

Растущая взаимозависимость в сфере безопасности также создает спрос на многосторонние нормы и институты. Как устоявшимся, так и нарождающимся великим державам угрожают не столько вражеские армии, перешедшие через границу, сколько транснациональные угрозы, такие как терроризм, изменение климата и пандемии. Происходящее в одной стране — будто то радикализм, выбросы углекислого газа или эпидемии — представляет опасность и для другой, причем эта опасность постоянно возрастает.

Усиление взаимозависимости в сфере экономики и безопасности заставляют США и другие влиятельные страны искать новые формы расширения и углубления многостороннего сотрудничества. Уже сейчас при переговорах Соединенных Штатов с Китаем и другими нарождающимися державами повестка дня включает в себя расширение сотрудничества в таких областях, как использование экологически чистой энергии, охрана окружающей среды, нераспространение ядерного оружия и глобальное управление экономикой. Позиции старых и нарождающихся держав относительно того, как именно это сотрудничество должно выглядеть, могут расходиться, но все эти страны заинтересованы в сохранении существующей модели многостороннего мироустройства. Вот почему они начнут поиски новых, более экстенсивных форм либерального интернационализма.

Время для обновления

Высказывания о закате Америки не учитывают реально происходящих преобразований. То, что мы наблюдаем, является не закатом Америки, а динамичным процессом, в который вовлекаются другие государства, все больше и больше наращивая взаимосвязанность. Для открытого и основанного на праве международного порядка это вполне естественно. Если бы архитекторы послевоенного либерального порядка могли взглянуть на сегодняшнюю систему, они были бы поражены, насколько реальность превзошла их самые смелые ожидания. Рынки и демократия распространилась. Страны, не относящиеся к Западу, торгуют и продолжают развиваться. У Соединенных Штатов сегодня больше союзников по альянсу, чем во времена холодной войны. Соперничающие гегемонистские государства с ревизионистскими и нелиберальными устремлениями больше не являются игроками мирового уровня. Трудно расценивать эти факты всемирно-исторического значения как свидетельство упадка Америки и заката либерализма.

В определенном смысле либеральный международный порядок сам породил переживаемые ими проблемы, поскольку эти проблемы — рост незападных государств и новых транснациональных угроз — являются артефактами его успеха. Но решение этих проблем через интеграцию набирающих мощь держав и коллективное подключение к поиску выходов заставит старых стражей порядка и новых акторов совместно искать пути обновления.

Предстоящий водораздел в мировой политике пройдет не между США (и Западом) с одной стороны и незападными нарождающимися державами с другой. Скорее всего, борьба развернется между теми, кто хочет обновить и расширить современную систему многосторонних механизмов управления, и теми, кто тяготеет к порядку, построенному на сферах влияния и менее ориентированному на сотрудничество. Эти линии разлома нельзя отобразить на карте, и они не проходят между Западом и Востоком. Немало ярых поборников ООН, ВТО и основанного на праве международного порядка можно найти в Азии, в то время как на Западе есть свои изоляционистские, протекционистские и антиинтернационалистские фракции.

За несколько десятилетий либеральный международный порядок сумел добиться внушительных успехов благодаря тому, что его правила и институты не просто продвигали идею открытой торговли и свободных рынков, но и предоставляли правительствам инструменты для управления взаимозависимостью в сферах экономики и безопасности. Повестку дня обновления либерального международного порядка должен определять тот же императив: укрепление потенциала национальных правительств в управлении и достижении поставленных целей в экономике и безопасности.

Ослабление гегемонистской организации либерального международного порядка приведет к повышению власти и статуса большего числа государств. Но это все равно будет тем миром, жизнь в котором устраивает Соединенные Штаты. Больше стран будут делить бремя глобального экономического и политического управления, но Соединенные Штаты останутся в центре мировой системы, благодаря охватывающей весь мир сети союзов. Набирающие мощь государства станут влиятельнее не только на мировой арене, но и в своих регионах, отчего превратятся в источник беспокойства и неуверенности для соседей. Последние будут продолжать видеть в США гаранта безопасности и партнера. В эту новую эпоху международного порядка Соединенные Штаты не смогут управлять, но сохранят свои лидерские позиции.

Изменение роли старых
и новых держав

Фред Бергстен

Партнерство равных
Как Вашингтону следует ответить на экономический вызов Китая********

Для того чтобы добиться статуса сверхдержавы, государство должно быть достаточно большим, динамично развивающимся, интегрированным в глобальную экономику; оно должно располагать возможностями оказывать влияние на мировую экономику. В настоящее время три политические общности подходят под это определение: Соединенные Штаты Америки, Европейский cоюз и Китай. Одной из ключевых задач грядущих десятилетий представляется попытка склонить Китай к тому, чтобы стать ответственным хранителем устоев глобальной экономической системы, таким, какими ныне являются США и ЕС. Задача эта тем более важна, что в сейчас Китай не выказывает признаков заинтересованности в такой роли.

Между тем, на наш взгляд, Китай жизненно заинтересован в том, чтобы соблюдались международные правила торговли, а международные экономические институты эффективно функционировали.

Внастоящее время США остаются самой масштабной экономикой мира, они печатают важнейшую мировую валюту и в течение многих лет являются как ведущим источником инвестиций, так и основным их реципиентом. Китай — новый член элитарного клуба, по значимости он меньше остальных двоих, но растет быстрее и глубже интегрирован в мировую экономику. Его впечатляющий экономический рост, таким образом, оказывает сильное влияние на весь остальной мир. (В ходе соответствующих дискуссий наравне с Китаем упоминается и Индия, однако ВВП Индии составляет менее 50% китайского ВВП. Стоимостный объем ежегодного прироста внешнеторгового оборота Китая превышает совокупный объем внешнеторгового оборота Индии. В предсказуемом будущем Китай будет по-прежнему доминировать над своим азиатским соседом).

Китай бросает миру совершенно уникальный вызов, потому что эта страна остается бедной, в значительной мере не соответствующей критериям рыночной экономики и авторитарной политически. Все эти три характеристики снижают вероятность того, что Китай возьмет на себя постоянную и системную ответственность, которая, в идеальном случае, неотделима от статуса сверхдержавы. Таким образом, интеграция Китая в существующий глобальный экономический порядок будет делом более трудным, чем была, например, интеграция в него Японии 25 лет назад. США и ЕС хотели бы кооптировать Китай в свой клуб, чтобы интегрировать его в тот глобальный экономический режим, который они создали и отстаивали на протяжении десятилетий. Между тем в последнее время наблюдается все больше признаков того, что у Китая другие цели. Во многих регионах мира Китай придерживается стратегии, которая входит в конфликт с существующими нормами, правилами и институтами.

Некоторые относятся к этому факту без должной серьезности, считая, что политика Китая – это поведение новой державы, которая не стремится брать на себя обязательства, а пользоваться «на дармовщинку» всеми прорехами и слабостями в существующих международных правилах, извлекая из этого все возможное в своих национальных интересах. В конце концов, говорят некоторые эксперты, даже США и ЕС порой ведут себя точно так же, не говоря уж о других быстро развивающихся рыночных экономиках.

Кроме того, трудно найти свидетельства того, что вызовы Китая существующему экономическому порядку являются последовательной стратегией, разработанной китайской политической и интеллектуальной верхушкой. Несмотря на исходящие из Пекина призывы к созданию «нового международного экономического порядка», а также рассуждения о том, что «Пекинский консенсус» мог бы прийти на смену «Вашингтонскому консенсусу», выдвигаемые Китаем альтернативные подходы пока не блещут новизной, и их пока трудно считать вызовом экономическому статус-кво.

Тем не менее сложившаяся ситуация внушает опасения. С одной стороны, принимая во внимание статус Китая как влиятельного новичка, пользующегося преимуществами прекрасно отлаженного экономического порядка, было бы логично предположить, что Китай в силу одного этого факта должен бы быть жизненно заинтересован в четком функционировании международных правил и институтов. Он должен стремиться к укреплению системы, будь то нынешний ее вариант или даже ее альтернативная версия, которая больше нравится Пекину.

Но временами кажется, что неуступчивость Китая не уменьшается, а, напротив, возрастает. Так, в конце 1970-х годов, на самом начальном этапе своих экономических реформ, Китай активно пытался стать членом МВФ и Всемирного банка, заменив Тайвань. Институциональные связи и впоследствии играли важную и в целом благую роль в достижении Китаем его первых экономических успехов. Позднее Пекин не только выдержал изнурительные переговоры о вступлении в ВТО, где ему предъявлялись новые условия и требования, но даже воспользовался рыночными правилами ВТО для преодоления сопротивления реформам со стороны «твердолобых» в самом китайском руководстве.

Однако позиции любой страны могут разительно меняться под влиянием меняющихся обстоятельств. Например, Россия буквально умоляла предоставить ей займы и иную поддержку после банкротства в августе 1998 г., когда мировые цены на нефть составляли примерно 20 долларов за баррель. Сегодня Россия агрессивно добивается восстановления своего статуса великой державы: она оправилась от последствий банкротства, а мировые цены на нефть превышают 100 долларов за баррель. Китай, по-видимому, переживает похожую эволюцию, хотя китайское руководство более осторожно и действует не столь резко. Китай переживает сейчас во внутриэкономической сфере точно такие же неблагоприятные последствия глобализации, как США и многие другие страны. В результате требуется изменение позиций, даже если это связано с условиями приспособления к особенностям международной экономической архитектуры.

Цель — Азиатский блок?

В сфере торговли Китай играл и играет в лучшем случае негативную, а в худшем случае — откровенно дезорганизующую роль. Он даже не скрывает, что ему выгоднее скороспелые, политически мотивированные, двусторонние и региональные торговые соглашения, нежели экономически значимые (и налагающие взаимные обязательства) процедуры многосторонней либерализации торговли через ВТО. Поскольку Китай является страной, располагающей самым большим внешнеторговым профицитом в мире, страной, стоящей на втором месте в мире по стоимостному объему экспорта, эти два обстоятельства фактически бросают вызов существующему глобальному экономическому режиму.

Китаю явно не хочется интегрироваться в ту систему, в создании которой он не принимал участие.

Во-первых, отказ Китая внести позитивный вклад в работу раунда Дохи на переговорах о реформировании условий международной торговли сделал абсолютно неизбежным провал этих переговоров. Пекин объявил, что не возьмет на себя каких бы то ни было обязательств в области либерализации условий торговли, а также предложил название для новой категории членства в ВТО: «недавно принятые члены»; оно относится, прежде всего, к самому Китаю. Эти шаги были предприняты с целью оправдания своей неуступчивости. Подобная позиция ведущей торговой державы мира равнозначна ее уклонению от голосования по резолюциям, китайцы практически гарантировали тупик на переговорах в рамках раунда Дохи. Но поскольку глобальная система торговли не является абсолютно неизменной и должна продвигаться или вперед, или назад, коллапс раунда Дохи следует воспринимать весьма серьезно. Речь идет о первом за весь послевоенный период громком провале многосторонних торговых переговоров, который ставит под удар всю систему ВТО. Разумеется, Китай — не единственный виновник драмы в Дохе. США и ЕС не пожелали отказаться от протекционизма в области торговли сельскохозяйственной продукцией, другие важные «восходящие экономики» не захотели каким-нибудь существенным образом открыть свои рынки для импортных товаров, а некоторые бедные страны сопротивлялись любым попыткам побудить их внести свой вклад в глобальный пакет реформ. Однако Китай, яростно отстаивавший принципы свободной торговли, по сравнению с другими важнейшими игроками на арене внешней торговли продемонстрировал самое разительное расхождение между своими объективными интересами и своей же реальной политикой.

Во-вторых, явный крен Китая в сторону заключения двусторонних и региональных торговых соглашений с соседними государствами продиктован в гораздо большей степени политическими, нежели экономическими соображениями. Например, подписанное Китаем соглашение о зоне свободной торговли с Ассоциацией государств Юго-Восточной Азии (члены АСЕАН — Таиланд, Малайзия, Сингапур, Филиппины, Индонезия, Вьетнам, Лаос, Камбоджа, Бруней, Бирма, Восточный Тимор) затрагивает лишь малую долю торговли между Китаем и соответствующими странами. Соглашение преследует цель лишь успокоить страны АСЕАН, которые опасаются, что гигантский сосед затопит их потоком своих товаров. И вновь следует отметить, что США и другие крупнейшие торговые державы, конечно же, руководствуются внешнеполитическими соображениями при выборе партнеров по региональным и двусторонним торговым соглашениям. Однако при подписании таких соглашений США настаивают на соблюдении экономических стандартов, в основном соответствующих правилам ВТО. Китай же на якобы законном основании избегает применения этих правил, продолжая объявлять себя «развивающейся страной» и пользуясь на этом основании преимуществами «особого и дифференцированного порядка» при имплементации правил ВТО. Понятно, что ведущая торговая держава мира, прибегая к подобным уловкам, неизбежно порождает некоторую напряженность в отношениях с партнерами.

Китай также наносит ущерб системе глобальной торговли, поддерживая идею создания азиатского торгового блока, слабо структурированного, но потенциально мощного. Сеть региональных торговых соглашений, первой ячейкой которой стало соглашение «Китай — АСЕАН», постепенно развиваясь, включает в свой состав все мыслимые азиатские «вариации»: параллельно действующие соглашения «Япония — АСЕАН» и «Южная Корея — АСЕАН», различные двусторонние соглашения, например китайско-индийское, а также соглашение по формуле «10+3», заключенное между десятью странами АСЕАН — с одной стороны, и Китаем, Японией и Южной Кореей — с другой. В перспективе возможно и соглашение по формуле «10+6», которое охватит также Австралию, Индию и Новую Зеландию. Подобная торгово-дипломатическая активность, вероятно, приведет уже в ближайшем десятилетии к образованию восточноазиатской зоны свободной торговли во главе с Китаем.

Создание подобной региональной группировки наверняка вызовет самую резкую реакцию со стороны США и ЕС, а также со стороны многих развивающихся стран, поскольку ее появление означает на практике введение против перечисленных государств серии дискриминационных мер. Важнее то, что создание такой группировки означало бы учреждение нового «трехполюсного» глобального экономического режима. Подобная конфигурация, несомненно, угрожала бы действующим глобальным соглашениям и всему комплексу многостороннего экономического сотрудничества.

Вызов глобальной торговой системе со стороны Китая особенно очевиден, если сравнить предпринимаемые Китаем шаги с тем предложением о создании Азиатско-Тихоокеанской зоны свободной торговли, которое США выдвинули на Форуме экономического сотрудничества в Азиатско-Тихоокеанском регионе (АТЭС) в 2006 г. Данная инициатива была немедленно поддержана тремя сравнительно малыми экономиками АТЭС, которые всеми силами стремятся предотвратить конфликт между двумя входящими в эту группировку сверхдержавами. Они также стремятся не допустить конфронтации между предполагаемым исключительно азиатским торговым блоком и США. Эта инициатива в будущем могла бы способствовать консолидации многих соглашений о торговых преференциях в Азиатско-Тихоокеанском регионе и стать экономически значимым альтернативным или резервным «Планом B», предусматривающим всеобъемлющую либерализацию условий глобальной торговли. Китай возглавил оппозицию этой инициативе, вновь демонстрируя предпочтение двусторонним сделкам минимальной экономической значимости, а равно и отсутствие интереса к любым попыткам защиты более широкого торгового порядка.

Дискредитация МВФ?

Вызов Китая мировому валютно-финансовому порядку выглядит так же серьезно, как и его противодействие либерализации глобальной торговли. Китай отверг концепцию гибкого обменного курса юаня, которая предусматривала урегулирование его проблем в области платежного баланса, а также позволила бы избежать значительных дисбалансов в данной сфере. Согласно правилам МВФ Китай имеет право регулировать курс своей валюты и сдерживать его излишне резкие колебания, однако, согласно тем же нормам, он не вправе осуществлять массированные юаневые интервенции на рынке иностранных валют, как это Китай делал в течение последних пяти лет. Целью таких интервенций было сохранение существенно заниженного обменного курса юаня с целью повышения уровня конкурентоспособности китайских экспортных товаров. Подобные действия противоречат фундаментальным нормам документа об учреждении МВФ (Articles of Agreement), согласно которым страны-члены обязаны «воздерживаться от манипуляции обменными курсами валют… с целью предотвратить установление эффективного платежного баланса или с целью получения неоправданных конкурентных преимуществ». Эти действия Китая, кроме того, нарушают принятые МВФ правила имплементации его норм, которые недвусмысленно и во всех подробностях запрещают «односторонние, длительные и массированные» интервенции с целью поддержания заниженного обменного курса национальной валюты ради получения конкурентных преимуществ.

Результаты принимаемых Китаем мер беспрецедентны для ведущей торговой державы. В настоящее время профицит внешнеторгового баланса Китая достиг 11–12% его ВВП. К началу 2009 г. сумма профицита Китая, вероятно, достигнет 500 млрд долларов, что будет примерно равнозначно нынешней сумме платежного дефицита США. Гигантские валютные резервы Китая исчисляются суммой 1,6 трлн долларов, по этому показателю Китай занимает первое место в мире, намного опережая все остальные страны. Подобные дисбалансы и беспрецедентный приток иностранной валюты и инвестиций, которые необходимы для финансирования этих дисбалансов, чреваты крахом доллара и «жесткой посадкой» всей мировой экономики, что предельно обострило бы нынешний глобальный финансовый кризис.

Как свидетельствует исторический опыт, страны, располагавшие большими резервами иностранной валюты — Германия в 1960–1970-х, Япония в 1970–1980-х годах — тоже сопротивлялись давлению извне, оказываемому на них с целью побудить эти государства произвести необходимые и неизбежные изменения обменного курса их валют. Но никогда ранее дисбалансы даже не приближались к нынешнему. Более того, эти страны в конце концов согласились урегулировать проблему дисбалансов в соответствии с международными правилами.

Китай до сих пор неизменно отвергает все просьбы изменить свое поведение. Еще в июле 2005 г. он объявил о введении «плавающего обменного курса, обусловленного балансом между спросом и предложением валюты на рынке». Однако этот шаг до сих пор не вызвал какого-нибудь значительного повышения курса юаня, несмотря на то что в последнее время ревальвация китайского юаня по отношению к доллару действительно ускорилась. Точно так же введение плавающего обменного курса не предотвратило роста внешнеторгового профицита, а также роста сумм на заграничных счетах Китая. После 2005 г. как минимум удвоилось число массированных интервенций, которые Китай предпринял на валютном рынке с целью затормозить ревальвацию юаня.

В настоящее время Китай фактически поставил под вопрос саму базовую концепцию международного сотрудничества в решении перечисленных проблем, заявляя, что определение обменного курса национальной валюты является «суверенным правом Китая» (а, в сущности, вовсе не международной проблемой, в разрешении которой равным образом заинтересованы и иностранные государства). Китай возражал даже против рассмотрения данного вопроса в рамках МВФ. Действия Пекина породили опасения, что Китай, возможно, инициирует создание Азиатского валютного фонда, тем самым еще более подрывая глобальную роль МВФ, а в долгосрочной перспективе, вероятно, добивается для юаня роли региональной или даже мировой резервной валюты. Эти шаги в валютной сфере делают еще более явным вызов со стороны Китая системе глобальной торговли, поскольку явная диспропорциональность обменных курсов валют потенциально стимулирует протекционизм в тех странах, которые обременены дефицитами внешнеторгового баланса. Об этом свидетельствуют сегодня многочисленные резолюции конгресса США, угрожающие Китаю торговыми санкциями именно в связи с обменным курсом китайской валюты.

В сфере энергетики (а Китай вскоре станет крупнейшим в мире потребителем энергоресурсов) вызов со стороны Китая не столь очевиден, но лишь потому, что не существует глобальной организации, которая руководствовалась бы согласованной глобальной доктриной и правилами, а также располагала бы соответствующими институциями. В настоящее время существует как минимум два конфликтующих режима в сфере торговли энергоресурсами. Один из них, периодически демонстрирующий свою эффективность, — это ОПЕК, картель нефтедобывающих государств. Воплощением другого режима, весьма плохо функционирующего и страдающего явной неполнотой, является Международное энергетическое агентство (International Energy Agency). Китай создает проблемы для обеих организаций, стараясь обеспечить доступ к «надежным источникам поставок» энергоресурсов в соответствии с долгосрочными контрактами, которые он подписывает с избранными нефтедобывающими странами. Китай не желает зависеть от рыночных механизмов ни в принципе, ни даже в первоочередном порядке. Он намерен застраховать себя от любых колебаний мировых цен, вызванных как временным прекращением добычи, так и действиями других крупных потребителей на мировом рынке энергоресурсов.

В данной сфере, как и во всех других, Китай не одинок в своем поведении. Однако страна, являющаяся крупнейшим в мире рынком сырьевых товаров, должна быть особенно заинтересована в изыскании системных ответов на вызовы современности (и должна бы нести ответственность за них), а не пытаться выторговывать для себя некие исключения и особые привилегии. Создается впечатление, что Китай или ничего не знает о жалких провалах подобной стратегии в прошлом, или абсолютно уверен, что его нынешних возможностей будет вполне достаточно, чтобы выполнить обязательства по контрактам даже в самых сложных условиях, и именно поэтому Китай проводит в жизнь такую стратегию в области поставок сырья, особенно нефти и газа.

В сфере помощи иностранным государствам Китай, возможно, уже стал крупнейшим ее донором (это зависит от того, как именно определять понятие «помощь»). И здесь он тоже бросает прямой вызов всем общепринятым нормам, и не только потому, что игнорирует все условия предоставления помощи, которые были разработаны донорским сообществом на протяжении четверти века. Китай отвергает не только социальные стандарты, нарушение которых влечет за собой отказ в помощи (соблюдение прав человека, нормы трудового и природоохранного законодательства в стране-реципиенте помощи) и которые стали общепринятыми в последнее время. Он также игнорирует и фундаментальные экономические стандарты, такие как усилия по сокращению масштабов бедности, а также стандарты правомерного управления, соблюдения которых в предварительном порядке требуют теперь от стран-реципиентов практически все агентства, предоставляющие помощь как в двустороннем, так и в многостороннем контексте. Точно так же, как и в случае с контрактами в области торговли и поставок товаров, Китай в сфере оказания помощи иностранным государствам ставит сугубо политические условия. Эти условия заключаются в том, что страны-реципиенты должны поддерживать позицию Китая как в ООН, так и в других инстанциях, а также быть «надежными поставщиками» своих сырьевых экспортных товаров в Китай.

Новые правила игры

Проводимый Китаем курс по ряду перечисленных выше внешнеполитических и внешнеэкономических направлений свидетельствует о том, что концепции внешней политики китайского руководства изменяются далеко не так быстро по сравнению со стремительными темпами развития китайской экономики. Китай продолжает вести себя на мировой арене как маленькая страна, которая практически не оказывает влияния на глобальную систему в целом и потому не несет ответственности за ее состояние. Подобное отставание практической политики от реальности объяснить не трудно, особенно если учесть, что консервативное руководство Китая до сих пор следует данной Дэн Сяопином (Deng Xiaoping) директиве — «в международные дела не лезть». Характерной и доминирующей чертой внешней политики современного Китая является стремление уходить от заметной роли на мировой арене, избегать вовлечения в такие запутанные международные конъюнктуры, которые могли бы помешать стране полностью сконцентрироваться на решении своих поистине гигантских внутренних проблем. Следует, впрочем, отметить, что нынешний взлет Китая был таким стремительным, что даже наиболее опытные наблюдатели затрудняются объяснить его причины. В принципе, той же модели следовала в 1970–1980-х годах Япония, и ее головокружительный взлет тоже вызвал острую реакцию во всем мире. При этом Япония тогда тоже проявляла пассивность во внешней политике и лишь вынужденно реагировала на почти все международные проблемы-раздражители. Даже самые стойкие защитники существующей глобальной системы торговли иногда вынуждены признать, что некоторые критические выпады Китая против нее вполне обоснованны. Результатом раунда Дохи, продолжавшегося почти десятилетие, в лучшем случае будет лишь самая незначительная либерализация условий мировой торговли. Что касается МВФ, то ему не удалось добиться выполнения его собственных правил, и он был вынужден снизить уровень притязаний и отступить с авансцены мировой политики. Страны G7 фактически подписали пакт о взаимном ненападении, и потому критика с их стороны по адресу других государств, в частности Китая, представляется лицемерной. Международные экономические институты утратили значительную часть своей легитимности, не сумев вовремя должным образом адаптировать свою структуру и методы управления к драматически изменившемуся соотношению экономической мощи различных государств. Тот факт, что позиции Китая по некоторым проблемам вполне оправданны и понятны, а некоторые из озабоченностей Китая вполне законны, отнюдь не уменьшает серьезного значения китайского вызова, но позволяет подобрать логичные компоненты разумного ответа на этот вызов.

Для того чтобы повлиять на сложившуюся ситуацию, Вашингтону необходимо провести тонкие, но в то же время фундаментальные изменения в своей экономической стратегии по отношению к Пекину. Вместо того чтобы по-прежнему сосредоточивать внимание на узких двусторонних проблемах, Вашингтон должен бы быть готов к подлинному партнерству с Пекином, в рамках которого следовало бы предложить Китаю совместное лидерство в глобальной экономической системе. Лишь такой подход в духе G2 был бы справедлив и воспринимался бы Пекином в качестве такового, поскольку он учитывал бы новое место Китая как глобальной экономической сверхдержавы и в силу этого легитимировал бы его роль как архитектора и управляющего международным экономическим порядком.

Нынешний подход США имеет целью «заманить» Китай в рамки существующего глобального экономического порядка. Явное увлечение Вашингтона глобальным экономическим статус-кво понятно, учитывая тот факт, что в основном этот порядок оказался успешным и он предоставляет Вашингтону выдающуюся роль. Однако Китай испытывает отвращение к самой идее безусловной интеграции в систему, в формировании которой он не принимал никакого участия. И китайские официальные лица, и китайские ученые активно дискутируют возможность создания альтернативных структур, при зарождении которых присутствовал бы Китай. Когда обсуждение проблем вступления Китая в ВТО достигло точки кипения, китайский посол на переговорах, как утверждают, громовым голосом воскликнул: «Мы знаем, что сейчас вынуждены играть в вашу игру, но через десять лет будем устанавливать свои правила!» К тому же существующая система становится более склеротичной, и, возможно, только ее капитальный ремонт может стать единственным выходом из создавшегося положения, только одним средством преодолеть упорное сопротивление самой концепции необходимых перемен (об упорстве такого сопротивления свидетельствует отказ ЕС снизить свои чрезмерные квоты (производителям сельскохозяйственной продукции), а также нежелание ЕС отказаться от части мест в правлении МВФ).

Нынешняя политика США также предусматривает применение жестких принудительных мер для наказания тех, кто отказывается от сотрудничества с ними. Вашингтон в ряде случаев призывал Китай к ответу перед соответствующими органами ВТО, а также пытался подвигнуть МВФ и G7 на то, чтобы наказать Китай за занижение обменного курса национальной валюты. Однако критика Вашингтоном Пекина не привела к принятию каких-нибудь серьезных карательных мер, потому что большинство американцев получает слишком много выгод от реального или потенциального бизнеса с Китаем. Ввиду этого лица, формулирующие государственную политику, не решаются поставить под удар отношения с Китаем. Кроме того, многие страны просто не желают вступать в конфронтацию с Китаем. Отказ от нынешней политики и разработка менее конфронтационного подхода по отношению к Китаю, возможно, предоставят единственную возможность убедить Китай в необходимости сотрудничества с США.

«Большая двойка»

Предлагаемая ниже стратегия в некоторых случаях позволила бы разрешать старые проблемы новыми средствами. Для этого следует осознать, что существующие конфликты могут открыть пути для прогресса в двусторонних отношениях и соответствующим образом их расценивать. США и Китай могли бы согласовать такие соглашения о региональной торговле, которые не затрудняли, а облегчали бы ее последующую всестороннюю либерализацию и даже делали бы возможным установление связей между региональными внешнеторговыми объединениями. Неспособность предложить в ходе раунда Дохи новые рыночно ориентированные инициативы следовало бы характеризовать не как вполне естественную и законную меркантилистскую позицию, но как угрозу для ВТО, которая ставит под удар интересы обеих держав, так много поставивших на открытость мировой экономики. Разногласия по поводу несогласованности обменных курсов конкурирующих валют следовало бы расценивать как нарушение норм МВФ, наносящее ущерб всем участникам мировой торговли, особенно бедным странам. Вашингтону следовало бы признать, что его крайне непоследовательная фискальная политика способствовала слишком высокой стоимости доллара, точно так же и Пекину следовало бы признать, что недостаточная стоимость юаня способствовала разбалансированию внутреннего спроса и обусловила чрезмерные правительственные валютные интервенции. США могли бы с почетом ввести Китай в состав Международного энергетического агентства с тем, чтобы разработать корректные меры реагирования стран-потребителей на высокий уровень мировых цен на нефть.

В дальней перспективе можно было бы предполагать разработку новых международных норм и институциональных соглашений, регулирующих сотрудничество в важных, но никак пока не регулируемых сферах. Речь могла бы идти, например, о глобальном потеплении климата или о государственных инвестиционных фондах (SWFs). В настоящее время Китай наотрез отказывается даже в предварительном порядке рассматривать возможность разработки некоторых юридически обязывающих мер, способствующих уменьшению объема выброса в атмосферу газов, создающих парниковый эффект. Точно такую же позицию занимают и США. Правда, согласование и вступление в силу режима контроля над выбросами в атмосферу могло бы привести к появлению в странах, соблюдающих такой режим, таможенных барьеров против импорта продукции, содержащей активный углерод, из стран, не участвующих в поддержании упомянутого режима. Кроме того, реагирование на проблему глобального потепления климата не может быть серьезным без участия Китая, который стал основным «загрязнителем» окружающей среды в мире. Если Вашингтон и Пекин не найдут пути к сотрудничеству в разрешении этой проблемы, между ними может вспыхнуть торговая война, а в области охраны окружающей среды будет сделано очень мало или вообще ничего не будет сделано.

Китай уже обозначил определенный скептицизм по поводу возможности разработки новых международных правил, касающихся структуры и инвестиционной активности SWF, даже если эти правила не будут юридически обязывающими, а конкретные страны станут добровольно давать согласие на их применение. Однако Вашингтон является активным сторонником разработки таких кодексов поведения, которые разрешали бы дальнейшее расширение инвестирования иностранными корпорациями и предотвращали риски принятия протекционистских мер по отношению к внутреннему инвестиционному рынку соответствующих стран. Поскольку экономика США сильно зависит от китайских инвестиций, то в случае, если не удастся разработать какие-либо новые соглашения, по данному вопросу может произойти фронтальное столкновение между обоими государствами. Поводом может стать или эвентуальный отказ Китая принять предполагаемые новые правила инвестиционной деятельности, или отказ США санкционировать новые китайские инвестиции в какой-либо области, особо чувствительной для Вашингтона.

Идет ли речь о старых или о новых спорных вопросах, основная идея излагаемой стратегии состоит в том, чтобы США и Китай создали систему G2, чтобы стимулировать процесс глобального управления (проблемами). Другие основные центры силы и влияния, такие как ЕС и по некоторым проблемам Япония, в дальнейшем также могли бы быть глубоко вовлечены в данный процесс. В таком случае разрабатываемые новые правила, кодексы и нормы зачастую можно будет применять на практике через такие существующие ныне институты, как МВФ и ВТО. Заняться же имплементацией некоторых новых правил могли бы вновь создаваемые всемирные организации, учреждаемые с целью разрешения действительно новых проблем. Речь могла бы идти, например, о всемирной организации для решения проблем, порождаемых глобальным изменением климата. Однако в сегодняшнем мире для формулирования любого эффективного ответа на возникающие в мировой экономике вызовы начать следует именно с налаживания активного сотрудничества между двумя доминирующими экономическими державами — США и Китаем.

Принимая во внимание возможные обеспокоенности других держав, разумеется, публичное использование термина G2 было бы нарушением дипломатических традиций как со стороны Вашингтона, так и Пекина. Однако, для того чтобы новая стратегия заработала, Вашингтон должен был бы на самом деле отдать приоритет Китаю как основному партнеру в деле регулирования мировой экономики, до некоторой степени оттеснив с первого места Европу. Ничто меньшее не будет привлекательным для Китая, а также не свяжет США обязательствами, достаточными для того, чтобы создать эффективное лидерство в мире, отчаянно в нем нуждающемся.

В этом направлении уже предприняты некоторые подготовительные шаги. После того как я в конце 2004 г. высказал идею насчет G2, Роберт Зеллик (Zoellick), будучи заместителем Государственного секретаря, провел по данной проблеме предварительные дискуссии с китайскими коллегами. В 2007 г. министр финансов Генри Полсон (Paulson), вовлеченный в этот процесс, инициировал «Стратегический и экономический диалог между США и Китаем» (US — China Strategic Economic Dialogue). В диалоге с каждой стороны участвуют примерно по десять министров и глав правительственных ведомств. Тем самым было положено начало созданию институциональных рамок G2. Уже создаются модели сотрудничества по таким проблемам, как охрана окружающей среды и международная финансовая система. Но для Китая все это пока чрезвычайно мало. Само по себе отношение к Китаю как к «ответственному участнику» сам Китай, разумеется, не устроит. Его следует на деле рассматривать как подлинного партнера по руководству и необходимо наделить всеми соответствующими правами.

Подобные отношения между богатым и развитым государством и бедной развивающейся страной стали бы беспрецедентным случаем в истории человечества, как беспрецедентен и сам факт существования бедной экономической сверхдержавы, а именно такой сегодня и является Китай. Впрочем, уже сейчас есть немало примеров подобного сотрудничества с другими странами по различным вопросам. Поэтому я повторяю — для Китая недостаточно того, что его будут называть «ответственным акционером», необходимо также реально наделить его всеми правами подлинного партнера по руководству. Необходимо превратить американо-китайские споры в площадки системного менеджмента спорных проблем; работа таких площадок может оказаться весьма эффективной. Например, в конце 1970-х годов США налагали компенсационные пошлины на многие виды импортных товаров из Бразилии, поскольку экспортные субсидии бразильского правительства составляли почти половину стоимости всего экспорта страны. Отмена этих субсидий под давлением извне была для Бразилии политически неприемлемой, однако США и Бразилия договорились тесно сотрудничать в ходе переговоров о разработке нового субсидиарного кодекса в рамках ГАТТ (организация — предшественник ВТО). Данное соглашение стало базисом успешного Токийского раунда переговоров о международной торговле. На основании достигнутых договоренностей в закон США о компенсационных пошлинах были внесены пункты об имущественном ущербе и о нарушении прав другого лица. Тем самым были также заложены основания для постепенного отказа Бразилии от практики ассигнования экспортных субсидий.

Готовы ли Соединенные Штаты и Китай к столь существенной и всесторонней переориентации? Вашингтону пришлось бы согласиться с тем, что Китай является их настоящим партнером в регулировании проблем глобальной экономики; США должны быть готовы в первоочередном порядке развивать тесные рабочие отношения с азиатской страной, а не со своими традиционными европейскими партнерами, они должны быть готовы к конструктивному сотрудничеству не с демократическим государством, а с авторитарным режимом. Все эти необходимые изменения станут испытанием творческих способностей тех, кто формулирует политику США. Скорее всего, подобные изменения натолкнутся на сопротивление некоторых политических групп в самих Соединенных Штатах Америки.

Китай быстро приближается к тому рубежу, на котором его стратегия интеграции в мировую экономику неизбежно принудит пекинское руководство взять на себя большую ответственность за успешное функционирование этой мировой экономики. Другими словами, собственные интересы Китая должны бы побудить его принять исходящее от США приглашение к сотрудничеству в деле продвижения всей глобальной экономической системы в приемлемом для обоих государств направлении. Китайцы сейчас ведут ожесточенные дебаты о том, должна ли их страна самостоятельно, в одностороннем порядке, решать стоящие перед ней проблемы или ей следовало бы работать в рамках международной системы. В такой ситуации предложение вступить в подлинное партнерство может решительно и самым конструктивным образом склонить чашу весов в этих дебатах в пользу одной из сторон. В таком случае будут созданы условия дальнейшего стремительного взлета Китая, который вместе с тем не вызывал тех конфликтов, в которые были вовлечены в недавнем прошлом другие быстро развивающиеся экономики.

Если в данное время Китай пока не расположен вступать в слишком тесные отношения с США, — например, из-за сохраняющихся разногласий по проблемам безопасности, — то в таком случае, разумеется, вполне возможны альтернативные институциональные конфигурации. Например, ЕС мог бы наряду с Китаем войти с самого начала в G3, которая таким образом объединила бы все нынешние глобальные экономические сверхдержавы. Другой альтернативой могла бы стать G5, созданная недавно по инициативе МВФ с целью активизации многосторонних консультационных процессов. В G5, помимо членов предполагаемой G3, входят также Япония и Саудовская Аравия, которая представляет нефтедобывающие государства. Главная цель всех этих комбинаций состоит в том, чтобы вовлечь Китай в формирующиеся эффективные лидерские группировки, поскольку он играет критически важную роль в мировой экономике, а также выражает законное желание участвовать в системном менеджменте на всех основных стадиях этого процесса.

При семи президентах США стремились скорее вовлекать Китай в диалог, нежели вступать с ним в конфронтацию. При этом руководствовались тем бесспорным соображением, что провоцирование ненужной конфронтации нанесло бы почти непоправимый ущерб интересам США. Поскольку, согласно ряду признаков, рост экономики Китая продолжится, та же самая логика подсказывает, что Вашингтону необходимо всемерно стараться и далее вовлекать Пекин в эффективное реальное партнерство в деле урегулирования процессов глобальной экономики. Учреждение G2 как минимум содействовало бы снижению риска эскалации конфликтов в американо-китайских отношениях, которые серьезно ухудшили бы эти отношения, и в широком смысле ситуацию в глобальной экономике. Как максимум учреждение G2 положило бы начало процессу, который со временем мог бы создать атмосферу взаимного доверия и взаимопонимания, достаточных для развертывания активного сотрудничества в решении ключевых проблем.

Именно в данный момент перспективы такого активного сотрудничества неопределенны. Однако у обоих государств, помимо различий во взглядах, есть и много общих интересов, а их позиции в глобальной экономике, в принципе, способствуют скорее сближению, нежели взаимному отчуждению, Построение такого партнерства, которое описано в нашей статье, — дело нелегкое, оно потребует много времени и сил. Однако ставки в данном случае столь велики, что даже частичный успех оправдал бы приложенные к его достижению усилия. О том, удастся ли реализовать на практике какую-либо идею, можно судить, лишь попытавшись это сделать. Обязывающую, на наш взгляд, возможность для того, чтобы провести соответствующий эксперимент в этом направлении, предоставили бы, например, предстоящие переговоры о разработке глобальной стратегии противодействия потеплению климата Земли.

Стюарт Патрик

Безответственные участники?
Сложность интеграции нарождающихся держав********

Основной стратегической задачей США на ближайшие десятилетия будет интеграция новых центров силы в международные организации. Резкий рост Бразилии, Китая и Индии, укрепление стран со средним уровнем развития экономики, таких как Индонезия и Турция, меняют геополитический ландшафт и испытывают на прочность институциональные основы либерального мирового порядка, установленного после Второй мировой войны. Администрация Обамы поддерживает развитие отношений сотрудничества с набирающими мощь державами, рассчитывая, что страны, имеющие интересы в мировой политике, станут ответственными глобальными акторами. Однако Соединенные Штаты не должны питать иллюзий относительно легкости социализации новых центров силы. Набирающие силу державы могут требовать увеличения своего влияния в мире, но при этом часто выступают против политических и экономических основ унаследованного западного либерального порядка, стремятся преобразовать существующие многосторонние механизмы и уклониться от принятия важных глобальных обязательств.

В предстоящее десятилетие и позже Соединенным Штатам придется заниматься встраиванием новых держав в реформированные структуры глобального управления, обеспечивая при этом сохранность западного либерального порядка, который он помогал создавать и защищать. Мир вступает в эпоху хаоса. Появятся конкурирующие концепции глобального мироустройства, будут меняться нормы, а вчерашние исполнители старых правил станут творцами новых. Соединенные Штаты должны измениться как в практическом, так и в психологическом плане. Американским официальным лицам необходимо внести коррективы в свои устоявшиеся представления о роли Соединенных Штатов в мире.

Проверка амбиций Обамы

Подход президента США Барака Обамы в отношении восходящих держав продолжает линию Джорджа Буша, призвавшего Китай стать «ответственным участником» международной системы. Администрация Буша призывала Пекин принять установленные стандарты поведения, возложить на себя новые региональные и глобальные обязательства, отказаться от проводимой им политики меркантилизма и оказать давление на Северную Корею, чтобы та свернула свою ядерную программу.

Обама распространил такой подход «ответственного участника» на все нарождающиеся державы, увязав его с более широкой повесткой дня глобальной институциональной реформы. Опубликованная в мае 2010 г. «Стратегия национальной безопасности» предусматривает интеграцию новых держав в мировой порядок в качестве столпов глобальной системы, основанной на праве. Постулаты документа впечатляют. «Власть во взаимосвязанном мире уже не является игрой с нулевой суммой», — утверждается там. Если в прошлом страна ставила себе целью управление балансом сил, то сегодня — управление глобальной взаимозависимостью. В документе подчеркивается, что Соединенные Штаты по-прежнему привержены идее «поддержания глобальной безопасности» и обновления международных институтов, но они не могут это делать в одиночку. «Новым и набирающим мощь державам, которые стремятся к усилению влияния и представительства, следует возложить на себя больше ответственности за решение глобальных проблем», — утверждается в «Стратегии».

Это можно только приветствовать. В сущности, ни одна из международных проблем сегодня не может быть решена на переговорах с участием одних только представителей Запада. Для решения целого комплекса проблем, от энергетической безопасности до финансовой нестабильности, изменения климата, терроризма и инфекционных заболеваний, требуются совместные усилия как устоявшихся, так и новых центров силы.

Необходимо принимать во внимание и существенные геополитические соображения. Исторически изменение баланса сил таило угрозы. Устоявшиеся державы сопротивляются повышению значимости новых центров власти. Администрация Обамы надеется, что повышение роли набирающих силу государств в сегодняшнем мировом порядке укрепит легитимность имеющихся договоренностей и воспрепятствует нападкам на существующие либеральные нормы. Проводимая США политика основывается на правиле Линдона Джонсона. Тот, говоря о директоре ФБР Эдгаре Гувере, однажды заметил, правда, в более сильных выражениях, что лучше пригласить сложных партнеров в палатку, чем оставлять их снаружи, где они могут натворить бед. Отвергая концепцию конкурентного, многополярного мира, Государственный секретарь США Хиллари Клинтон выдвинула идею «многопартнерского» мира, в рамках которого ведущие государства (наряду с негосударственными акторами) будут сотрудничать для достижения общих целей в сфере глобальной безопасности, стабильности и процветания. Администрация Обамы начала двусторонние диалоги с основными незападными державами мира, включая Бразилию, Китай, Индию, Индонезию, Россию, Южную Африку и Турцию.

Однако прошлой весной Бразилия и Турция показали, что интеграционные усилия Обамы могут столкнуться с немалыми трудностями. Лидеры двух стран неожиданно вступили в долгие переговоры по поводу ядерных амбиций Ирана, надеясь, что им удастся добиться заключения договора, который позволил бы Ирану перерабатывать свой низкообогащенный уран за рубежом. Представители всего политического спектра в Вашингтоне, Париже и Лондоне назвали эту инициативу непродуманной и несвоевременной. Хотя турецко-бразильский гамбит не помешал Совету Безопасности ООН принять санкции против Ирана, Бразилия и Турция бросили вызов США и другим постоянным членам СБ, проголосовав против введения дополнительных санкций. Данный пример свидетельствует о том, что интеграция новых держав в качестве ответственных участников окажется намного сложнее, чем представляется администрации Обамы.

Многополярность без многосторонности

В мире по-прежнему больше гоббсовских черт, чем Белый дом готов признать. Глобальная взаимозависимость растет, но фундаментальные интересы по-прежнему сталкиваются и стратегическое соперничество сохраняется. Администрация Обамы, судя по всему, воспринимает снижение американской гегемонии спокойно, рассчитывая, что общие национальные интересы и дилемма безопасности позволят старым и новым державам преследовать общие цели, такие как прекращение распространения ядерного оружия, смягчение последствий изменения климата, борьба с терроризмом и сохранение открытой, либеральной международной экономической системы. Однако она не рассматривает возможности осуществления на практике куда более неприятного сценария: а что, если новый мировой порядок приведет к эре многополярности без многосторонности?

По зрелом размышлении, диффузия власти, скорее всего, усугубит стратегическое соперничество как между старыми и новыми державами, так и среди последних. В конце концов, все ведущие страны мира одновременно ведут не одну игру. Они могут сотрудничать в сфере финансовых реформ или борьбы с терроризмом, но при этом соперничать за долю на рынке, стратегические ресурсы, политическое влияние и военное превосходство. Вопрос для Соединенных Штатов заключается в том, как управлять отношениями с нарождающимися державами, если эти отношения содержат элементы и сотрудничества, и соперничества.

Рассмотрим для примера американо-китайские отношения. Администрация Обамы стремится добиться от Китая «стратегических заверений» о его намерениях в Восточной Азии, т.е., что с ростом своего могущества в мире он не станет угрожать безопасности соседей или бросать вызов существующим американским альянсам. Хотя на ближайшую перспективу Китай экономически не заинтересован в «раскачивании лодки», в долгосрочном плане интересы Соединенных Штатов и Китая могут разойтись. Если Соединенные Штаты хотят сохранить стабильность баланса сил в Восточной Азии, то Китай стремится к доминированию в регионе. США хотят видеть в Китае плюралистическую демократию, а это явно расходится с интересами Коммунистической партии Китая.

Соперничество среди набирающих силу держав может также осложнить многостороннее сотрудничество. Это наглядно видно на примере отношений между Китаем и Индией, имеющих общую неурегулированную границу протяженностью примерно 2 тыс. километров. Обе страны соперничают за влияние в регионе и природные ресурсы и крайне чувствительны к любым изменениям в соотношении их военных потенциалов. Благодаря поддержке, которую США оказывают соседям Индии, Дели боится оказаться в стратегическом окружении, и соперничество между обеими державами в Индийском океане постоянно нарастает.

Наконец, даже в тех вопросах, где коренные интересы старых и новых держав совпадают, а именно: терроризм, изменение климата, распространение ядерного оружия и глобальная финансовая стабильность, приоритеты этих государств могут быть различными. Вопрос о Северной Корее является наглядным примером. И Соединенные Штаты, и Китай хотят свертывания северокорейской ядерной программы. Но в то время как Вашингтон придает этой цели приоритетное значение, Пекин стремится во что бы то ни стало сохранить с Пхеньяном теплые отношения. Он боится анархии в несостоявшемся государстве на своих границах и предпочитает сохранить статус-кво, нежели видеть Корейский полуостров объединенным под руководством демократического правительства, которое может оказаться недружественным Китаю. Именно этими соображениями руководствовался Пекин, когда добился, чтобы июльская резолюция Совета Безопасности ООН лишь осудила факт потопления южнокорейского корвета и не стала возлагать вину за данный инцидент на Северную Корею, хотя она не вызывала сомнений.

Компромисс может подождать

Набирающие силу незападные державы не разделяют взгляда Соединенных Штатов на глобальное управление. Идеальным сценарием для Вашингтона было бы принятие этими державами западных принципов, норм и правил подобно тому, как новые члены Европейского союза соглашаются со всем пакетом законов, принятых ЕС. Но новые державы полны решимости изменить существующие правила, отказываясь принимать их целиком и полностью. Эти страны не предоставляют Соединенным Штатам права единолично определять границы ответственного суверенитета. Они считают, что сами имеют право изменить международные договоренности на свой лад. Эти общие устремления были озвучены на ежегодном саммите БРИК, на котором Бразилия, Россия, Индия и Китай поставили под сомнение (среди прочего) роль доллара как мировой резервной валюты и потребовали большего влияния в международных финансовых институтах.

Другим важным источником напряженности в отношениях между традиционными и новыми центрами силы являются рамки национального суверенитета. Большинство новых держав скептически относится к распространенному в западных кругах постулату об условности суверенитета и оправданности международного вмешательства в отношении государств, которые совершают массовые злодеяния, поддерживают терроризм или разрабатывают оружие массового уничтожения. Подобный скептицизм выражают такие демократии, как Бразилия, Индия и Южная Африка, выступившие против решительных действий Совета Безопасности ООН в ответ на нарушения прав человека в Мьянме (известной также как Бирма), Шри-Ланке, Судане и Зимбабве.

Принципиальные разногласия между традиционными и новыми центрами силы наблюдаются и по другим вопросам. Прогресс в области предотвращения распространения ядерного оружия, в том числе подписание Дополнительного протокола к Договору о нераспространении ядерного оружия, был сорван спорами об ответственности государств, обладающих ядерным оружием, и неядерных держав. Бразилия, например, настаивает на существенном прогрессе в деле принятия ядерными державами обязательств по разоружению, прежде чем она согласится на дополнительные меры контроля на своих ядерных объектах.

Похожие споры возникают и в сфере экономических отношений. Все новые акторы стремятся иметь больший вес в глобальном управлении, но вовсе не обязательно заинтересованы в росте самого глобального управления. Примером тому являются их взгляды на реформы Международного валютного фонда. Многие западные страны «Большой двадцатки» хотят усилить надзорные функции МВФ, поручить ему отслеживать макроэкономическую политику стран-членов, оценивать принимаемые ими финансовые решения и возможные риски, способные породить международные финансовые кризисы. Китай, Индия и Саудовская Аравия, напротив, выступают против усиления роли МВФ; они хотят иметь больше голосующих акций в этой организации, отказываясь при этом брать на себя какие бы то ни было новые обязательства.

Администрация Обамы часто настаивает на том, что выполнение международных правил, например, касающихся торговли или нераспространения ядерного оружия, должно жестко претворяться в жизнь. Она полагает, что основные акторы естественным образом сделают глобальную безопасность, а также экономические и экологические проблемы такими же приоритетами, какими эти сферы являются для нее. Однако растущие державы не принимают все действующие международные правила целиком и полностью, и Белый дом пока не разъяснил, что он может или намерен предпринять, чтобы добиться от этих стран сотрудничества, если их устремления не будут совпадать с американскими.

Власть без ответственности

Нарождающиеся державы часто склонны пользоваться плодами власти, не возлагая на себя никаких обязательств. Они предпочитают бесплатно извлекать выгоду из того, что наработано традиционными центрами силы. Это стремление усиливается опасением, что принятие международных обязательств может поставить под угрозу их внутреннее развитие.

Растущие державы борются с конфликтом идентичностей. Они хотят иметь больший вес на международной арене, но, идентифицируя себя с развивающимися странами, все еще по-прежнему борются с нищетой внутри собственных границ. Вот почему они сопротивляются глобальным инициативам, которые могут негативно отразиться на их внутреннем развитии.

Эта двойственная идентичность иногда позволяет набирающим силу державам перекинуть мост через имеющиеся разногласия между Севером и Югом и выступить единым фронтом с традиционными державами. Но нередко она заставляет их разрываться между глобальными амбициями и солидарностью с другими развивающимися странами. Официальные лица администрации Обамы заявляют с кривой усмешкой, что в рамках G20 растущие державы рядятся в одежды развивающихся стран с единственной целью вдохнуть новую жизнь в старые обиды развивающихся стран на других форумах.

Некоторые из наиболее видных восходящих держав возглавляют блоки развивающихся стран. Бразилия, Индия, Индонезия и Южная Африка, к примеру, являются лидерами «Группы 77» (G77), а последние три страны — члены Движения неприсоединения. Обе эти организации препятствуют развитию многостороннего сотрудничества, раздувая устаревшие идеологические разногласия между Севером и Югом. Несмотря на прочные двусторонние связи с Соединенными Штатами, эти набирающие силу акторы имеют склонность к игре, «подлаживаясь под вкусы галерки», и голосуют против позиции США на Генеральной Ассамблее ООН, в Совете по правам человека и на других многосторонних форумах. Обама не раз горячо призывал к отказу от «утратившего актуальность» менталитета, но растущие державы не склонны к нему прислушиваться.

Осложняет усилия по интеграции и внутренняя политическая динамика. Лидерам обеих групп держав приходится увязывать все более сложную и многостороннюю повестку дня с политическими реалиями у себя дома. Подобное давление, скорее всего, явится еще одним фактором, который будет препятствовать развитию сотрудничества между ними.

Тип режима, к примеру, ограничивает американо-китайское сотрудничество в области кибербезопасности. Соединенные Штаты видят киберпространство открытым, глобальным и относительно анонимным, в то время как позиция Китая предусматривает государственный контроль. Обе страны заинтересованы в ограждении Интернета от преступной деятельности, но трудно представить, как они могут договориться о создании какой бы то ни было многосторонней системы, если Пекин настаивает на цензуре и преследует интернет-диссидентов.

И все же «стратегия вовлеченности» Обамы прагматично признает, что решение таких глобальных проблем, как изменение климата, распространение ядерного оружия и финансовая нестабильность, требует плодотворного сотрудничества не только с демократическими, но и с недемократическими государствами. Для глобального управления нужно сотрудничество среди инакомыслящих. На партнерство с единомышленниками возлагать все надежды нельзя. Демократия является ненадежным гарантом лояльности по отношению к американской позиции. Некоторые из недавних дипломатических столкновений Соединенных Штатов были с крупными растущими демократиями. Бразилия, руководимая харизматичным президентом Луисом Инасиу Лулой да Силвой, громко заявила о себе на мировой арене благодаря своей критике внешней политики Соединенных Штатов, начиная от военного присутствия США в Колумбии и заканчивая произраильской позицией Вашингтона на Ближнем Востоке. Турция, на протяжении десятилетий являвшаяся надежным союзником США, заняла при премьер-министре Реджепе Тайипе Эрдогане независимую позицию по ближневосточному вопросу и, отказавшись от своего исторического нейтралитета, поставила свои отношения с Израилем в зависимость от политики, проводимой последним в секторе Газа.

Изменение изнутри

Сегодня мир уже не является тем чистым листом, каким он был после Второй мировой войны, когда, как часто любят напоминать официальные лица администрации Обамы, дальновидное поколение лидеров США заложило основы западного либерального международного порядка. Они оставили много институциональных структур — международных и региональных, формальных и неформальных, широкого профиля и узкоспециальных. В отсутствие катаклизмов, подобных мировой войне, перераспределение влияния в существующих органах будет похоже на игру «Царь горы», где задача игрока — занять вершину и не пускать туда остальных. И чем важнее институт, тем ожесточеннее его влиятельные члены будут сопротивляться посягательствам на свою власть.

Так, Китай и Россия выступают против расширения количества постоянных членов Совета Безопасности ООН. Ни одна из пяти стран, являющихся постоянными членами Совета Безопасности, не соглашается на ограничение своего права накладывать вето или предоставить это право кому-то еще. А взять Международное энергетическое агентство! В членстве в этом ведущем энергетическом клубе мира отказывают крупнейшим потребителям энергии Китаю и Индии, а также таким поставщикам энергоносителей, как Россия. Формальным предлогом отказа служит положение, что для вступления в МЭА необходимо быть членом Организации экономического сотрудничества и развития. Но есть и другая, корыстная причина отказа. Голосование в МЭА осуществляется пропорционально доле каждой страны в мировом потреблении нефти в 1974 г., и его нынешние члены хотят сохранить это соотношение, хотя потребление нефти Северной Америкой и Европой изменилось мало, а вот Индией и Китаем возросло в шесть и восемь раз соответственно. Нежелание поделиться властью заводят в тупик и продолжающиеся дискуссии о руководстве Всемирным банком, МВФ и другими международными финансовыми институтами.

Следует признать, что потрясение от недавнего мирового экономического кризиса привело к определенным переменам. Ведущей структурой международной экономической координации стала «Большая двадцатка», создание которой явилось первым значительным событием в приведении многостороннего сотрудничества в соответствие с произошедшими сдвигами в мировых центрах силы. В апреле 2009 г. G20 создала Совет по финансовой стабильности для укрепления международных стандартов мировой финансовой системы. Возможности МВФ были расширены. Члены и МВФ, и Всемирного банка согласились скорректировать голосующие пакеты и квоты этих организаций, перераспределив несколько процентных пунктов в пользу набирающих силу стран с рыночной экономикой. Однако масштаб перемен никак нельзя назвать внушительным, и он не идет ни в какое сравнение с формированием мирового порядка, начатым 65 лет назад.

В любом случае даже более амбициозные усилия по встраиванию нарождающихся держав в существующие институты будут наталкиваться на необходимость нахождения компромисса между эффективностью и легитимностью. Эта перспектива уже находит отражение в дебатах по расширению состава Совета Безопасности ООН. Как заявила на Генеральной Ассамблее ООН в феврале 2009 г. представитель США при ООН Сьюзан Райс, «Соединенные Штаты считают, что долгосрочная легитимность и жизнеспособность Совета безопасности Организации Объединенных Наций зависит от того, насколько он будет отражать мир XXI в.». В то же время, продолжила она, любое расширение не должно «негативно отразиться на его действенности и эффективности». Расширение состава Совета Безопасности может осложнить США обеспечение необходимого количества голосов для принятия важных для себя решений.

Расширение состава существующих форумов может помешать и выработке консенсуса. Это хорошо видно на примере перехода от G8 — по-прежнему компактного и, несмотря на присутствие России, западного форума — к «Большой двадцатке», объединяющей весьма непохожих участников. Эта неоднородность вряд ли позволит «Большой двадцатке» стать в ближайшем будущем местом решения острых проблем безопасности и политики, таких как ядерная программа Ирана или насилие в Судане.

Большая сделка

У Соединенных Штатов нет иного пути, кроме как привлечь новые центры силы к поискам ответов на современные глобальные вызовы. Но это должно быть сделано так, чтобы не разрушить основ послевоенного мирового порядка. Как утверждает политолог Джон Айкенберри (John Ikenberry), пришло время заключения «институциональной сделки»: поделившись властью в многосторонних структурах, но сохранив при этом доминирующее положение, Соединенные Штаты могут заручиться поддержкой со стороны набирающих силу держав в сохранении западной модели международного порядка.

Но как Соединенным Штатам добиться этого? Следует ли ускорить процесс интеграции восходящих держав, рассчитывая, что увеличение влияния быстрее сделает их ответственными? Или разумнее действовать поэтапно, обусловив вступление новых держав в клуб избранных демонстрацией ими согласия играть по мировым правилам и разделить бремя ответственности? Оба этих подхода могут принести разочарование.

Нет никаких гарантий, что нарождающиеся мировые державы станут стратегическими партнерами Соединенных Штатов. Вашингтон, возможно, и хочет добиться от них большего вклада в решение мировых проблем, но он не сможет контролировать их выбор, и плоды их участия не всегда придутся ему по вкусу.

Разумеется, среди набирающих силу держав не существует единомыслия. Однако, наблюдая ослабление власти США, они захотят испытать ее на прочность и попытаются изменить или пересмотреть существующие нормы в своих интересах. Соединенным Штатам предстоит решить, когда занять жесткую позицию, когда попытаться найти компромисс, а когда просто ограничиться несогласием. Это, вероятно, породит нескончаемые дебаты о разумных рамках национального суверенитета, желательном балансе между государством и рынком, а также надлежащей основе политической легитимности.

Во время холодной войны Соединенные Штаты могли рассчитывать на поддержку капиталистических демократий. В XXI в. нормативные основы многостороннего сотрудничества будут менее прочными. Определенную историческую параллель, хотя и чисто условно, можно провести с «Европейским концертом» начала 1800-х годов. Эта договоренность явилась прообразом сочетания традиционного баланса сил с балансом прав, которое помогло преодолеть разногласия в Священном союзе между западными державами (Франция и Великобритания) и авторитарными монархиями (Австрия, Пруссия и Россия). Глобальное сотрудничество сегодня может взять на вооружение ту же логику. Соединенным Штатам, возможно, потребуется обращать меньше внимания на тип режима и проявить терпимость в отношении тех стран, где демократии мало или она отсутствует вовсе. Им следует быть готовыми к вспышкам национализма в набирающих силу державах, в том числе и обвинениям США в агрессивности, односторонности или милитаризме, и не удивляться тому, что любое правительство может поддаться соблазну использовать подобные нападки для достижения собственных политических целей. Интеграция новых держав при максимальном сохранении старого порядка потребует постоянного балансирования, совсем как при «Европейском концерте» два века назад.

При всем при этом, как отмечает Томас Райт (Thomas Wright) из Чикагского совета по глобальным вопросам (Chicago Council on Global Affairs), администрация Обамы не задумывалась всерьез, как налаживать сотрудничество в случае расхождения интересов Соединенных Штатов с интересами других стран. Краткое упоминание потенциального столкновения интересов с набирающими силу державами в «Стратегии национальной безопасности» (май 2010 г.) носит слишком ограниченный характер: «В случае столкновения национальных интересов или различий в выстраивании странами своих приоритетов государства, бросающие вызов международным нормам или не выполняющие свои суверенные обязательства, будут лишены преимуществ, предоставляемых большей интеграцией и сотрудничеством с международным сообществом». Предупреждение однозначно адресовано Ирану, Северной Корее и Венесуэле, но может, при желании, относиться и к новым центрам силы, которые не считаются «странами-изгоями». Как быть, если позиция по важнейшим вопросам Бразилии, Китая, Турции будет отличаться от той, что соответствует интересам Соединенных Штатов?

В этих сложных условиях международной реальности формальные альянсы и организации будут значить меньше, чем гибкие коалиции по интересам. По счастью, Соединенные Штаты вполне могут использовать имеющуюся динамику, так как в обозримом будущем они сохранят решающее слово при принятии большинства соглашений, которые будут обсуждаться «Большой двадцаткой» и на крупных форумах. Однако для реализации этого преимущества на практике власти США должны быть менее разборчивыми при формировании выгодных им партнерств. Им следует образовывать различные клубы для решения различных задач, вырабатывая консенсус между структурами широкого представительства типа G20 с меньшими по составу группами единомышленников, такими как G8, что позволит Соединенным Штатам сотрудничать с давними партнерами, во многом разделяющими их основные политические и экономические ценности.

Между тем США не должны допустить уклонения набирающих силу держав от внесения вклада в глобальные общественные блага. Порой этот вклад может укладываться в рамки «общей, но дифференцированной ответственности». Этот принцип, принятый на Всемирном экологическом саммите в Рио-де-Жанейро в 1992 г. и включенный в Киотский протокол 1997 г., предусматривает различные обязательства для развитых и развивающихся стран с учетом их внутреннего потенциала. При этом Соединенным Штатам надлежит не поддаваться на досужие разговоры быстро растущих экономик о недопустимости ограничения внутреннего развития и настаивать на четких ориентирах соблюдения баланса обязательств между традиционными и нарождающимися державами. Говоря в целом, Соединенные Штаты должны увязывать любое повышение международного статуса и влияния новых держав с их конкретным вкладом в мировую стабильность.

Назревшая реформа Совета Безопасности ООН является сферой, в которой Соединенные Штаты должны настоять на критериях получения статуса новых постоянных членов. Такой статус должен предоставляться только тем государствам, которые прилагают реальные усилия для укрепления международного мира и безопасности. Разумными основаниями оценки этих усилий могли бы быть следующие: обладание военным (а также гражданским) потенциалом, который может использоваться на региональном или глобальном уровне от имени ООН; перечисление значительных взносов в регулярный и миротворческий бюджеты ООН; готовность использовать инструменты принуждения в соответствии с Главой 7 Устава ООН, разрешающей санкции и применение военной силы; способность выступить посредником при выработке политических решений; соблюдение принципов, норм и правил режимов безопасности и их укрепление. Предложив конкретные критерии отбора, Соединенные Штаты могут облегчить государствам, желающим получить статус постоянных членов, демонстрацию соответствия выдвигаемым западными странами требованиям.

Любое изменение Совета Безопасности ООН займет определенное время. Соединенные Штаты могли бы использовать его для вовлечения новых центров силы, таких как Бразилия, Китай, Индия, Индонезия и Южная Африка, в нынешний мировой порядок с помощью G20, а также для выработки взаимопонимания по вопросам валютных дисбалансов, изменения климата, поддержания мира, развития сотрудничества и нераспространения ядерного оружия. Наделяя «Большую двадцатку» реальной властью и постепенно расширяя ее повестку дня, традиционные державы могут способствовать отказу нарождающихся держав от устаревших позиций, занимаемых G77 в отношении суверенитета, невмешательства и экономического развития, в пользу более прагматичной политики. Динамичная «Большая двадцатка» позволит набирающим силу державам подтвердить обоснованность своих притязаний на постоянное членство в Совете Безопасности.

Официальные лица США должны усвоить стратегию градуализма. Им надлежит проявлять гибкость в вопросах, связанных с институциональными чаяниями растущих держав. Сотрудничество будет развиваться путем постепенного обновления существующей многосторонней архитектуры, специальных договоренностей и переговоров. Там, где это возможно, Соединенные Штаты должны использовать гибкие подходы не просто для того, чтобы добиться своего в обход международных организаций, но и для проведения реформ внутри них самих. Многостороннее сотрудничество в рамках больших групп будет все больше опираться на «министоронние» соглашения, заключенные загодя подмножествами ключевых государств. Именно такой урок следует извлечь из Копенгагенского соглашения, принятого в декабре 2009 г. в последние дни XV Конференции сторон Рамочной конвенции ООН об изменении климата (РКИК ООН). Тогда Соединенным Штатам удалось в последний момент добиться от стран группы BASIC (Бразилия, Южная Африка, Индия и Китай) заключения соглашения, которое хоть и носит рекомендательный характер, но закладывает основу для значимых глобальных действий по смягчению последствий изменения климата и адаптации к ним. Новый прогресс по проблеме изменения климата будет во многом зависеть от Форума ведущих экономик мира — неофициального органа из 17 стран, являющихся основными источниками выбросов парниковых газов. Этот форум не заменит РКИК ООН, но может содействовать прогрессу в рамках последнего.

Сохранение через сотрудничество

Вместе с тем самое большое препятствие на пути интеграции набирающих силу держав в мировой порядок может находиться в самих Соединенных Штатах. Необходимость потесниться, чтобы дать место новым центрам силы, потребует психологической перестройки со стороны американских официальных лиц. Им придется пересмотреть критерии, формировавшие внешнюю политику США с 1945 г. В течение полувека с лишним Соединенные Штаты являлись главным архитектором и гарантом открытого, либерального международного политического и экономического порядка. Эта роль стала неотъемлемой частью американской политической культуры и национальной идентичности. Но в условиях диффузии глобальной власти эти укоренившиеся представления могут нанести Соединенным Штатам больше вреда, чем пользы.

К 1960-м годам, как нелицеприятно заметил бывший Государственный секретарь США Дин Ачесон, Великобритания потеряла империю, но так и не сумела определиться со своей новой ролью. Эрозия американской гегемонии ставит свои проблемы, пусть и в менее резкой форме. С потерей Соединенными Штатами статуса гегемона им придется смириться с более представительной формой руководства. Веянием времени станет компромисс.

Общественность США может быть готова к подобным переменам: согласно данным масштабного опроса общественного мнения, проведенного Советом по международным отношениям, американцы хотят, чтобы мировое бремя несли не только они. И все же многополярность явится, как минимум, проверочным тестом для утверждений о праве американцев на исключительность. Подход Соединенных Штатов к своим международным обязательствам уже давно носит избирательный характер: для обеспечения суверенитета и свободы действий они выбирают нужные из имеющихся многосторонних договоров, институтов и инициатив, уклоняются от следования другим, а иногда и просто действуют в одиночку. Однако, как отмечается в докладе «Глобальные тенденции 2025» Национального разведывательного совета США, «такой избирательный подход... чреват опасностью, поскольку тех, кто достаточно силен, чтобы позволить себе выбирать, становится все больше». Применение подобной избирательности набирающими мощь державами может подорвать саму основу международной системы. Если США хотят сохранить послевоенный порядок, им придется стать образцом последовательного и ответственного многостороннего сотрудничества.

Анатоль Ливен

Мир без гегемона.
Холодная война и ее влияние на последующий период********

Лучший комментарий по поводу окончания холодной войны и ее последствий дал неизвестный немецкий острослов, которого процитировал британский писатель Джон Ле Карре: «Правильная сторона проиграла холодную войну, а неправильная — выиграла». Здесь не подразумевается моральная равнозначность советского коммунизма и американской демократии. Скорее подчеркивается ужасающая неспособность Соединенных Штатов позитивно использовать «момент однополярности» американского глобального доминирования после исчезновения СССР. Спустя 20 лет после распада Советского Союза момент однополярности, а вместе с ним и период после холодной войны совершенно очевидно закончились. Следующий период выглядит неопределенным и пугающим, но в любом случае он будет характеризоваться значительно меньшей степенью силы и влияния США.

Упадок США начался давно

Разумеется, мощь Соединенных Штатов в период однополярности существенно преувеличивалась, и не в последнюю очередь самими американцами. Я отлично помню, как во время моего пребывания в Вашингтоне не только неоконсерваторы, но и интеллектуалы-демократы выступали с горячими заявлениями о том, что «Америка может делать в мире все что угодно, если действительно этого захочет». Статья журнала Foreign Policy о команде по внешней политике и безопасности в администрации Буша была озаглавлена «Комитет, который управляет миром».

Все это чепуха. Американское экономическое доминирование в мире постепенно слабело после окончания Второй мировой войны. Тот период, когда Европа и Япония лежали в руинах, был в экономическом плане поистине «однополярным моментом». После их восстановления, а также появления на мировой арене других крупных игроков доминирование экономики США, а вместе с ним в некоторой степени и американское влияние в мире стали снижаться. Относительный упадок не только Соединенных Штатов, но и Европы (а если не учитывать энергетику и сырьевые материалы, то и России) был абсолютно неизбежен, особенно после того как крупные азиатские страны начали успешно развивать капиталистический способ производства, платя при этом квалифицированным рабочим лишь малую долю от западных зарплат.

Кроме того, экономическое лидерство США не обязательно вело к военному превосходству, отчасти из-за нежелания обычных американцев идти на необходимые для этого жертвы. Теоретики международной силы иногда забывают, что в конечном итоге любая власть локальна и относительна. Ее можно использовать в определенном месте или по определенному вопросу в соответствии с той властью, которую готовы и способны осуществить другие государства или субъекты. Когда дело дошло до крупных военных операций во время холодной войны, Соединенные Штаты оказались истощены кровопролитными боями в Корее, в итоге потерпели поражение во Вьетнаме и (в меньшем масштабе) получили нокаутирующий удар от Хезболлы в Бейруте.

Вьетнамский пример особенно примечателен с точки зрения нынешней ситуации в Афганистане. В обоих случаях американский народ не одобрял непонятные, затяжные и изнурительные конфликты за рубежом. Кроме того, американского богатства и силы идеологического примера оказалось недостаточно, чтобы создать в Сайгоне или Кабуле государства-сателлиты, способные заручиться поддержкой своего народа и победить американских и своих собственных врагов без помощи сухопутных войск США. Поэтому то, что происходит в Афганистане, — не свидетельство упадка американской мощи в последние годы, а скорее продолжение давно существующей схемы, в рамках которой и Советский Союз многократно и неудачно пытался создать эффективные государства-сателлиты в Афганистане и других частях мира.

На самом деле провалы в политике СССР еще задолго до его распада помогли отвлечь внимание от начинавшегося упадка Соединенных Штатов. Крупнейшими из этих советских неудач были несостоятельность коммунизма как системы правления, а в международном плане — неспособность сохранить коммунистические режимы и советскую гегемонию в Восточной Европе без военного вмешательства. Внутри Советского Союза режим базировался на репрессиях и лживой пропаганде по поводу настоящего и (что, возможно, еще более важно) прошлого. Когда при Михаиле Горбачеве эти факторы исчезли, открывшаяся правда привела к краху всей системы.

В международных отношениях конкретные поражения Советов помогли замаскировать долгосрочные американские проблемы. Так, в середине 1970-х годов президент Анвар Садат разрушил надежды СССР сохранить доминирование на Ближнем Востоке, решив перевести Египет из советского лагеря в американский. После этого американское влияние в регионе стало доминирующим, а с 1991 г. — господствующим. Однако власть США всегда оспаривалась некоторыми странами и региональными группировками. Америке так и не удалось сформировать здесь стабильную систему безопасности в соответствии со своими желаниями — а также, разумеется, с желаниями своего злополучного союзника Израиля, действия которого (и отсутствие у Вашингтона воли их контролировать) постоянно создавали враждебность по отношению к Америке.

В других регионах мира промахи Кремля также камуфлировали долгосрочные проблемы Соединенных Штатов. Так, экономический провал поддерживаемых Москвой повстанцев-коммунистов в большей части Центральной Америки камуфлировал неспособность США обеспечить успешное экономическое развитие, государственное строительство и реальную демократию на своем «заднем дворе». Поражение коммунизма убедило американцев в том, что они могут и дальше игнорировать этот регион, ограничившись давлением по линии программ, касающихся «войны с наркотиками». Результатом стала постепенная дезинтеграция государств региона — в особенности Мексики, которая только недавно была замечена политиками в Вашингтоне, но уже представляет угрозу для жизненно важных интересов Соединенных Штатов.

В Африке и на других континентах американские модели развития и государственного управления стали давать сбой задолго до начала «великого кризиса» мирового экономического порядка, возглавляемого Америкой, который разразился в 2008 г. И произошло это отчасти из-за неспособности США поддержать свои рекомендации серьезной помощью. Кроме того, за несколько лет до окончания холодной войны китайское «коммунистическое» государство принялось создавать предпосылки экономической революции, в результате которой в ближайшие 10 лет порядка Китай может стать крупнейшей экономикой мира, опередив Соединенные Штаты.

Однако основным фактором, маскирующим глобальное ослабление США после окончания холодной войны, были американские успехи в регионе, на который традиционно направлено особое внимание Вашингтона, а именно в Европе. Преклонение перед Соединенными Штатами жителей стран Центральной Европы, освобожденных от коммунизма, а также поддержка расширения НАТО со стороны правительств региона в значительной степени способствовали американскому триумфализму, который разделяли и элиты обеих политических партий Америки. Опыт демократизации и экономических реформ в сочетании с распространением власти и влияния США воспринимался в ту пору как парадигма, которую можно экспортировать в другие регионы. И эту точку зрения разделяли как либералы вроде Джорджа Сороса, так и неоконсерваторы, включая Пола Вулфовица.

Представители американской элиты забыли две важнейшие особенности, присущие посткоммунистической Центральной Европе. Во-первых, распространение демократии и расширение НАТО тесным образом были связаны с обещанным присоединением к Евросоюзу и огромными экономическими преимуществами, которые оно дает (или давало в прошлом). В действительности только в Центральной Европе можно было совершенно серьезно использовать западное идеологическое клише «путь к демократии и свободному рынку» как понятное движение к конкретной цели, поскольку направление определялось процессом вступления в ЕС, а целью служила европейская правовая система. В других регионах мира всегда применялись совершенно разные способы для достижения различных целей. Во-вторых, народы Центральной Европы (и консервативные популистские партии) можно было часто убедить пойти на очень болезненные экономические перемены благодаря не только вере в западные модели, но и националистической убежденности в необходимости присоединиться к Западу любой ценой, чтобы избавиться от влияния России и защититься от нее.

Вряд ли стоит напоминать (хотя это приходилось делать в беседах со многими представителями обеих американских партий в те годы), что такие факторы, как угроза Москвы или обещание членства в ЕС, нельзя использовать, пытаясь продвигать проамериканскую демократию в Египте или Пакистане. Всеобщая враждебность, которая в Центральной Европе была направлена против бывшего советского гегемона, в мусульманском мире проявлялась по отношению к США. Но эту точку зрения не следовало отстаивать в Вашингтоне, если вам дороги собственные интересы.

Даже если признать тот факт, что основные американские слабости нарастали в течение длительного времени, масштабы провала Соединенных Штатов в период холодной войны и темпы заката в последние годы все равно кажутся поразительными. Упадок США только усугублялся из-за деградации их европейских союзников. В 1990-х годах в Югославии европейцы доказали свою несостоятельность в военных действиях (хотя британцы и французы отчасти реабилитировались благодаря успешным авиаударам по силам Каддафи в Ливии). А совсем недавно Евросоюз продемонстрировал неспособность противостоять экономическому кризису, и главный проект блока — евро — сейчас находится в серьезной опасности. Таким образом, следует говорить об упадке не только Соединенных Штатов, но и Запада в целом.

Это можно было бы объяснить внешними факторами. Но вспомним слова Авраама Линкольна: «Америка никогда не будет разрушена извне. Если мы дрогнем и потеряем наши свободы, то только потому, что уничтожили себя сами». Ему вторит президент Дуайт Эйзенхауэр, утверждавший, что в конечном итоге «только американцы могут навредить Америке». В гораздо меньшей, чем в случае с СССР, но достаточно существенной степени зачатки упадка американской власти можно обнаружить во внутренней системе и культуре США.

Параноидальный стиль

Советский коммунизм питал внутренние пороки Соединенных Штатов, хотя и совсем не так, как представляли советские руководители: не из-за коммунистической угрозы самой по себе, а из-за американской реакции на эту угрозу. Это справедливо в отношении военного вторжения во Вьетнам, которое раскололо американское общество, и рана не зажила до сих пор (и объясняет ненависть к Бараку Обаме со стороны правых).

Однако еще более важным является воздействие двух других факторов на американскую систему и менталитет. Коммунистическая угроза и чудовищная природа коммунистических преступлений стали мощным стимулом для появления того, что великий американский историк и мыслитель Ричард Хофстедтер назвал «параноидальным стилем» американской жизни. Корни этого феномена лежат в американской религиозной мысли и философии нативизма (концепция, утверждающая, что человеку присущи независимые от опыта врожденные идеи, с помощью которых он познает мир. — Прим. ред.), но невероятных масштабов он достиг в период холодной войны. Правые СМИ, принадлежащие магнатам, использовали эти идеи в своих целях, сделав их основой правой культуры и направив ненависть правых на всех американцев, придерживающихся иных воззрений.

Подобные идеи усилены расизмом и апокалиптическими, фундаменталистскими религиозными течениями, что в результате привело к ситуации, когда очень большая доля республиканских избирателей верит, что президент Обама — мусульманин-социалист, расист или и то и другое. А небольшое, но все же значительное меньшинство считает — и я не выдумываю, — что он на самом деле может быть Антихристом. Не в метафорическом или символическом смысле — нет, а Антихристом во плоти. Крайние христианские взгляды способствовали укреплению произраильского лобби, что оказало поистине катастрофическое воздействие на стратегию и интересы США в мусульманском мире.

Культурное наследие холодной войны в сочетании с экономическим и социальным упадком белого среднего класса, который проявился в 1970-х годах и значительно ускорился с 2008 г., привело к образованию «чайной партии» и связанной с этим радикализации Республиканской партии. В результате многие важные вопросы не могут серьезно обсуждаться лидерами одной из двух основных политических партий, а межпартийные дебаты перестали быть рациональным обменом мнениями, превратившись в обмен лозунгами, наполненными ненавистью. В этой ситуации Конституция США, которая разрабатывалась при просвещенной олигархии конца XVIII в. с целью ограничения государственной власти, играет поистине пагубную роль. Если система сдержек и противовесов сочетается со слепой партийной ненавистью и желанием республиканцев любой ценой блокировать даже умеренные предложения демократов, результатом становится не только паралич власти дома, но и серьезный подрыв имиджа американской демократии за границей.

Страсти отчасти обусловлены устойчивой позицией консервативных религиозных сил, которые испытывают глубокую культурную и идеологическую ненависть ко многим аспектам современности и считают, что их либеральные политические оппоненты — без преувеличений — будут гореть в аду. Возможно, еще более серьезным является то, что ныне американская консервативная религия культивирует неприязнь к образованной элите вообще и к ученым в особенности. Корни уходят во враждебность к секуляризации и, в частности, в противопоставление теории Божественного сотворения мира и теории эволюции. В последние годы появилась тенденция высказывать скептицизм в адрес ученых и научных доказательств, что особенно заметно в вопросах изменения климата. Это может лишить Соединенные Штаты права претендовать на первенство в современном научном познании, что всегда было основой их глобального лидерства.

Хорошо известно, что безумные глобальные амбиции Советского Союза и паранойя в отношении США потребовали столь высокого уровня военных расходов, который советская экономика просто не могла выдержать. Но это привело и к колоссальному росту американских военных расходов. Военный бюджет Соединенных Штатов был гораздо меньше советского, если рассматривать в сравнении с общим объемом национальной экономики, тем не менее он стал оказывать все более разрушительное воздействие. Это происходило отчасти из-за производства «технологических чудес» (истребителей «стелс», беспилотников), которое должно было скрыть общий технологический упадок США в других сферах и возрастающую потребность масштабного государственного участия в исследованиях и разработках. Милитаризированный характер американского государства и особенно его элиты в сфере безопасности помог сформулировать военный ответ администрации Буша на теракты 11 сентября и толкнул на вторжения в Афганистан и Ирак.

Китай не придет на смену

Последним катастрофическим следствием коммунизма времен холодной войны стало его воздействие на демократические левые силы в других регионах мира, проявившееся после окончания идеологического противостояния. В первые его десятилетия это воздействие было ограниченным, так как капиталистические элиты, находясь под сильным впечатлением Великой депрессии и катастроф, к которым она привела, признавали необходимость политики социального обеспечения и социальной солидарности. Президенты-республиканцы Эйзенхауэр и Никсон были в этом отношении более левыми, чем президент Обама. Но воспоминания стираются, и, по крайней мере в США, коммунистический подтекст все чаще использовался, чтобы дискредитировать или вообще не допустить серьезного обсуждения даже умеренных социальных реформ. Результатом стал порочный круг, когда белый средний класс все больше страдает от нерегулируемой экономики свободного рынка — и отвечает не смещением к умеренному левому спектру, а истерически требует дальнейшего дерегулирования и налоговых льгот для богатых. Это усугубляет социальное неравенство и лишает американское государство возможности осуществлять жизненно важные инвестиции, чтобы стимулировать экономику и укреплять глобальную мощь страны.

Такое положение привело не только к трансформации Республиканской партии, но и к боязни большинства демократов проводить серьезные социальные или экономические реформы. В то же время остаточное восхищение советским коммунизмом, которое испытывало большинство европейских левых интеллектуалов, обусловило (особенно во Франции) крах левых в 1990-х годах, хотя основной причиной, разумеется, были глубокие изменения в западной и мировой экономике. Сегодня западный капитализм стоит перед крупнейшим с 1930-х годов кризисом, который он спровоцировал своими руками. И какой-либо серьезной социал-демократической альтернативы не видно, если не брать дискуссии интеллектуалов.

Возможно, будущие историки станут рассматривать холодную войну не как довольно простой случай длительной борьбы, завершившейся крахом СССР и победой Америки, а как схватку, в которой одна сторона действительно была уничтожена, но другая получила тяжелое ранение, которое необратимо подорвало ее здоровье. Больше всех от последних двух десятилетий холодной войны и американских ошибок в последующий период выиграл Китай. На протяжении длительного времени он получал огромные преимущества от наследия некоего подобия альянса с США, созданного в 1970-х годах в противовес Советскому Союзу. По меньшей мере 10 лет после окончания холодной войны американцы не обращали внимания на рост Китая, поскольку политическая и военная элита Соединенных Штатов по-прежнему была сконцентрирована на предполагаемой угрозе со стороны Москвы. Что касается американской стратегии в исламском мире, то она настолько противоречила интересам Вашингтона, как будто ее разрабатывала Народно-освободительная армия Китая.

Но крах СССР и упадок США отнюдь не означают, что следующий исторический период ознаменуется глобальным триумфом Китая. Во-первых, даже если Китай опередит Соединенные Штаты экономически, его экономика по-прежнему будет существенно меньше по масштабу и глобальному охвату, чем американская экономика в период, когда после 1945 г. закладывались основы ее глобальной гегемонии.

Во-вторых, отнюдь не очевидно, что китайское руководство стремится подражать США, оспаривать их глобальную роль или желает занять их место. В последнее время много говорилось о возрастающей агрессивности Пекина, когда дело касается территориальных претензий на острова в соседних морях. Эти вопросы возбуждают национальные чувства китайцев. И это не только напрямую влияет на китайскую военную элиту (которая часто выглядят немного смешно в этом контексте), но и, поскольку коммунистическая идеология мертва, предлагает замену ей в виде комбинации экономических успехов и националистических настроений. Как свидетельствует беглый взгляд на китайскую блогосферу, образованные люди все больше поддерживают националистические идеи.

Однако, когда речь заходит об экспансии Китая на другие регионы мира, китайская элита становится очень осторожной. Казалось бы, ошибки и неудачи США на Ближнем Востоке давали антиамериканским силам в китайском руководстве отличный шанс расширить свое влияние. Но они им не воспользовались. Даже когда дело касалось помощи старому союзнику — Пакистану, Пекин оказался гораздо осторожнее, чем можно было предположить, исходя из китайской риторики и американских опасений. Еще более удивительно, что, когда в октябре 2011 г. европейские лидеры попросили Китай помочь пошатнувшемуся евро, что дало бы Пекину огромное влияние в Европе и символически и фактически означало бы переворот мировой системы, существовавшей последние 200 лет, китайцы тщательно изучили финансовые риски и твердо сказали «нет». Соединенные Штаты, в свою очередь, уже не имеют финансовых возможностей, чтобы помочь евро, даже если конгресс и население согласятся пойти на необходимые жертвы.

Поэтому вместо будущего, в котором Китай сменит США в качестве мирового гегемона, мы быстрыми темпами входим в мир, где ни одна страна не будет по-настоящему обладать глобальным лидерством. Эта ситуация напоминает 1920-е годы, когда Соединенные Штаты сменили Великобританию в качестве ведущей экономической державы мира, но абсолютно не хотели брать на себя бремя, связанное с глобальным лидерством. Тогда американский капитализм был вовлечен в ажиотажные спекуляции, которые сначала подорвали экономику страны, а затем и всего мира. Даже в самом худшем случае результат для человечества вряд ли будет на этот раз таким плачевным, потому что великие державы не прикрывают силы безумного тоталитарного фашизма или коммунизма с претензиями на завоевание и трансформацию мира. Во всяком случае, на это нужно надеяться.

Родерик МакФаркуар********

Россия и Америка в новой Азии
Как развитие Китая меняет политический контекст********

«Привет всем! Это российское посольство в Китае! Мы только что открыли микроблог. Фолловьте нас!»

Такое сообщение об открытии аккаунта посольства появилось на китайском сайте Sina Weibo 1 декабря 2011 г. Конечно, российские дипломаты не ожидали волны нападок, подобной той, что периодически захлестывает сайты японского и американского посольств. Однако, по данным Би-би-си, за несколько дней были приняты тысячи недоброжелательных посланий. Судя по характеру атак, вполне предсказуемая масса пользователей-националистов была слегка разбавлена либералами-реформаторами. Завсегдатаи блогосферы упрекали Россию в имперских грехах царского и советского режимов и в экспорте коммунизма в Китай.

Вот несколько типичных посланий.

«Вспомните, Россия занимает 1,5 млн кв. км нашей территории. Они отделили от Китая Внешнюю Монголию, трижды пытались аннексировать Синьцзян, убили жителей 64 деревень на восточном берегу Амура, истребили более миллиона китайцев за 100 лет и разграбили Северо-Восточный Китай. Они так и не извинились за это».

«Именно вы распространили коммунистическую заразу по всему миру! Именно вы установили везде диктатуру! Вы агрессивны по природе! Вы источник зла в человеческом обществе!»

Кто-то из блогеров подошел к теме шире: «Расстрел в Катынском лесу, Пражская весна, страны Балтии, катастрофа на Чернобыльской АЭС… Что это?»

Одна женщина попыталась противопоставить единство с Россией козням Японии и США, которые стремятся взять Китай в кольцо, но с ней быстро расправились: «Когда это Китай дружил с Россией? Из всех стран Россия навредила Китаю больше других в новейшей истории, и последствия этого мы ощущаем до сих пор». Британцам с их опытом взаимодействия с Китаем в прошлом остается только надеяться, что это широко распространенная точка зрения.

Другой блогер отмечал пагубное влияние «желтых русских внутри Китая», имея в виду КПК. Еще одно послание требовало, чтобы Россия вернула Китаю Владивосток, или — как автор его называл — Хайшеньвай. Большинство антироссийских постов было быстро удалено, но на это сообщение посольство ответило: «Такого географического названия, как Хайшеньвай, не существует. Мы не можем вернуть вам то, чего нет».

Мне это напомнило о разговоре летом 1959 г. с советским партийным работником в Ленинградском госуниверситете. Мой тогдашний собеседник возмущался статьей в The New York Times об огромных восточных территориях России, где указывалось, какие из них раньше принадлежали Китаю. В те времена между Москвой и Пекином еще не было открытой вражды. После того как между Китаем и СССР возникли разногласия, Хрущев язвил по поводу неспособности КПК вернуть себе Гонконг, несмотря на яростную антиимпериалистическую риторику, а китайцы предостерегающе отвечали, что не забыли о разграблении китайских земель царской Россией. Так что единственная неожиданность в этих записях — то, что пока никто не упомянул о декларации Льва Карахана (заместитель народного комиссара РСФСР по иностранным делам. — Прим. ред.), содержавшей обещание вернуть все, что было конфисковано Российской империей (принята в 1919 г.).

Виражи российско-китайских отношений

Приведенные твиты свидетельствуют о том, что национальный имидж меняется медленно. В одной докторской диссертации, вынесенной на защиту в Гарварде в 1980-х годах, упоминалось о том, с каким трудом в 1950-х годах руководству КПК удавалось заменить в сознании китайцев Соединенные Штаты на СССР как друга Китая. Спустя 10 лет картинка снова изменилась, Мао Цзэдун обвинил КПСС в «социальном империализме» и предостерег о возможном Пёрл-Харборе по-китайски. После смерти Мао и начала реформ в КНР и потом в Советском Союзе Дэн Сяопин был готов сгладить ссору. Но хотя он и пригласил Михаила Горбачева посетить Китай, его все больше беспокоила внутренняя политика последнего и проводимые им преобразования. Когда Горбачев приехал в Пекин, лишь эфемерное и вскоре подавленное студенческое движение за демократию приветствовало перестройку и гласность.

Нет нужды упоминать о том, что распад СССР стал тяжелым ударом для Дэн Сяопина и старшего поколения китайских лидеров. В молодости именно пример большевиков вдохновил их на создание КПК. Теперь социалистического «старшего брата» не существовало, и они тщательно изучали причины его краха и пришедший на смену режим, чтобы извлечь полезные уроки. При Борисе Ельцине Россия заменила Индию как главный негативный пример того, что происходит со страной, не управляемой компетентным однопартийным режимом, подобным тому, что действует в КНР. Тем не менее «третье поколение» китайских руководителей (в том числе Цзян Цзэминь), по-видимому, сохранило приятные воспоминания о годах учебы в Советском Союзе и Восточной Европе. Цзян Цзэминь очень гордился тем, что ему когда-то говорили: как обладатель хороших вокальных данных, он, если бы родился в России, мог бы петь в хоре Советской армии. Хотя его главной целью было улучшение отношений с США, Цзян Цзэминь способствовал созданию в 1996 г. «Шанхайской пятерки», где КНР и Россия играли ключевую роль, а также ее последующей трансформации в Шанхайскую организацию сотрудничества (создана в 2001 г.). С приходом на пост российского руководителя Владимира Путина постепенно созрели условия для того, чтобы российско-китайские отношения могли стать противовесом Соединенным Штатам.

Неспециалист может выделить три главные составляющие этих отношений. Противовес власти США искали преимущественно в стенах ООН, посредством голосования или угрозы применения вето, часто по вопросам вмешательства Вашингтона во внутренние дела других стран. Такая практика, вероятно, останется важной составляющей в отношениях Москвы и Пекина. Два других компонента — энергетика и продажи вооружения — выглядят менее устойчивыми.

Хотя Китай как промышленный гигант по-прежнему будет нуждаться в надежных поставках энергии, руководство стремится диверсифицировать источники. Обращает на себя внимание статья, опубликованная в полуофициальной газете China Daily после визита в Пекин премьер-министра Путина осенью прошлого года, когда двум странам не удалось подписать соглашение о сотрудничестве в газовой сфере. Заголовок говорит сам за себя — «Китай прав, отказываясь от газовой сделки», но статью стоит прочитать целиком. Первое объяснение — российская цена, которая оказалась слишком высокой. Признавая, что Россия берет с Германии 400 долларов за тысячу кубометров, автор заявляет, что даже при цене 250 долларов покупать газ у России «не имеет смысла». Потребуются огромные затраты на транспортировку в промышленные центры, Шанхай и Гуандун; кроме того, покупку газа по такой высокой цене не поймут Туркмения и другие центральноазиатские поставщики, которые берут гораздо меньше. Но основной аргумент заключался в том, что цены на энергоресурсы останутся низкими, потому что сейчас все сосредоточены на извлечении сланцевого газа, запасы которого в Китае, как утверждается в статье, составляют 100 трл кубометров, и это помимо альтернативных российских источников природного газа. Эти цифры можно считать официальными, поскольку автор возглавляет информационное управление, занимающееся энергетикой, хотя China Daily осторожно указывает, что высказанное мнение может не совпадать с точкой зрения издания.

Одной из причин, по которой упомянутая газета держит автора, которым является Хань Сяопин, на некотором расстоянии, может быть несколько антироссийский тон его статьи. Он пишет: меньше всего Россия хотела бы услышать, что цены на нефть и газ останутся относительно низкими вследствие финансового кризиса. И добавляет: «Еще одна вещь, которая вряд ли порадует Россию, — это перспектива энергетически независимого Китая».

Анализ Хань Сяопина звучит в унисон с недавним докладом СИПРИ «Отношения Китая с Россией в сфере энергетики и безопасности», подготовленным Линдой Якобсон и Полом Холтомом. Они пишут, что «энергетическое сотрудничество между Китаем и Россией является довольно скромным… Китайские эксперты отмечают ряд проблем для будущего нефтяного сотрудничества, в том числе снижение производства в Сибири, барьеры для притока иностранных инвестиций в Россию и ценовые конфликты… В то же время Китай диверсифицирует импорт энергоресурсов, а правительство разработало амбициозный план разведки запасов сланцевого газа». Сотрудничество в атомной энергетике продолжается, «однако намерение Китая разрабатывать собственные технологии, а также конкуренция со стороны Франции и США делает российские технологии менее привлекательными».

В сфере вооружений, по оценкам авторов СИПРИ, с 1991 по 2010 г. 90% обычных вооружений, импортируемых КНР, закупалось в России, но следует отметить, что Китай не размещал крупных заказов с 2005 г. Кроме того, нужно учитывать шесть факторов, влияющих на способность России удовлетворить потребности Китая: уровень российских технологий, конкуренция с другими поставщиками, качество экспортируемого вооружения, поставки российского вооружения в Индию, опасения по поводу копирования вооружений китайцами, конкуренция между КНР и Россией на мировом оружейном рынке. Авторы считают, что совместные военные учения, которые с 2005 г. четыре раза проводились под эгидой ШОС, были успешными и «могут стать более важным аспектом отношений». Мир сколь угодно может впечатляться усилиями Китая по обновлению российского авианосца, но авторы приходят к выводу, что «два краеугольных камня партнерства последних 20 лет — военное и энергетическое сотрудничество — дали трещину. В результате значение России для Китая продолжит снижаться».

Также интересен и содержащийся в докладе анализ общественного мнения как фактора развития отношений. Якобсон долгое время прожила в Пекине, вероятно, много беседовала с китайскими политическими деятелями как в академических, так и в официальных кругах, аналогичные дискуссии проводились и с их российскими коллегами. Доклад выходит за рамки чисто коммерческих вопросов, подчеркивая «давнее взаимное недоверие между двумя странами». Кроме того, как отмечают авторы, «необычайный рост Китая изменил его статус в отношениях с соседями — с уровня младшего партнера в советский период до экономического доминирования сегодня… В обеих странах эксперты по стратегическому планированию предупреждают, что нынешняя конкуренция может перерасти в ярко выраженное соперничество, полностью разрушив идею стратегического партнерства».

Вряд ли что-то из сказанного выше стало новостью для России, однако все это позволяет предположить, что Москве стоит укреплять отношения с другим давним азиатским партнером — Индией. Соединенные Штаты начали сближение с Индией еще в период президентства Джорджа Буша-младшего, а настоящий прорыв произошел после заключения соглашения по ядерным вопросам. Администрация Барака Обамы отдавала должное необходимости поддерживать прочные отношения с крупнейшей демократией мира, однако те, кто формирует общественное мнение в Индии, полагают, что в целом Вашингтон пренебрегает Дели в пользу стабилизации своих контактов с Пекином. Разумеется, как отмечалось выше, укрепление связей России с Индией может повлиять на отношения с Китаем, но, вероятно, такая попытка не лишена смысла.

Противоречия с Америкой

По своей природе китайско-американские взаимоотношения более конфликтны, чем китайско-российские. Системные политические разногласия, свойственные периоду холодной войны, были практически забыты к середине 1980-х годов на волне одобрения курса реформ Дэн Сяопина и открытия возможностей для американских компаний, наводнивших Китай своими товарами и инвестициями. Правда, идейные различия вновь дали знать о себе после 4 июня 1989 г. Но, несмотря на события на площади Тяньаньмэнь и регулярно возникающие вопросы по правам человека, в дальнейшем американские администрации считали необходимым сотрудничать с Китаем. Тем не менее политики, особенно в палате представителей, не перестают напоминать об этой теме, в частности в годовщины событий 1989 г.

Курс юаня остается болезненной проблемой в отношениях двух стран, равно как и промышленный шпионаж и неспособность Китая обеспечить соблюдение прав американских торговых и инвестиционных компаний. С другой стороны, США получили значительную выгоду от приобретения КНР американских гособлигаций, а у китайцев появился доступ на самый открытый рынок в мире, хотя это и спорно. Две страны вовлечены во взаимовыгодные экономические отношения.

Еще более важны стратегические вопросы, и сейчас стороны регулярно встречаются на самом высоком уровне, чтобы обсудить экономические и военные проблемы. Многие вашингтонские политики и стратеги из Пентагона рассматривают увеличивающийся военный потенциал Китая как растущую угрозу и, возможно, часть долгосрочного плана по вытеснению Америки из Восточной и Юго-Восточной Азии (Азиатско-Тихоокеанского региона). В прошлом году Соединенные Штаты заверили своих друзей и союзников в приверженности долгосрочным обязательствам и готовности остаться в этой части мира, а также поддержать своих партнеров в переговорах с Пекином по таким острым вопросам, как принадлежность островов в Южно-Китайском море (проблема усугубляется наличием месторождений нефти на шельфе).

В ответ Китай напоминает (многие американцы об этом забыли или никогда не знали), что Джон Фостер Даллес когда-то предвидел «мирную эволюцию» («хэпин яньбянь») китайской коммунистической системы. Особенно после событий в Восточной Европе в 1989 г. и в Советском Союзе в 1991 г. эта угроза постоянно витает над китайскими лидерами — «хэпин яньбянь» постоянно упоминается в китайской прессе. В подобных статьях заверения Соединенных Штатов о наращивании присутствия в Азиатско-Тихоокеанском регионе и поддержке стран Юго-Восточной Азии в спорах с Китаем рассматриваются как возобновление попыток сдерживания или окружения КНР. Даже если бы правительство игнорировало такие заявления, об этом вскоре напомнили бы националисты и ксенофобы китайской блогосферы, которые недавно атаковали российское посольство, не говоря уже о бравых отставных генералах, охотно появляющихся на китайском телевидении, чтобы поделиться своими воинственными взглядами. Общественное мнение сегодня превратилось в силу, которую китайские власти должны принимать во внимание, а возможно, даже реагировать на нее.

Убывающая легитимность КПК

Разумеется, китайские руководители не беспокоились бы по поводу высказанного полвека назад мнения давно покойного госсекретаря США, если бы у них не было внутриполитических оснований полагать, что его прогноз может оправдаться. Несмотря на впечатляющее развитие страны за 30 лет, политическая система Китая остается уязвимой. И вот почему.

В 1950-х годах КПК, возможно, была наиболее эффективно управляемой, организованной, а также самой дисциплинированной партией в коммунистическом блоке. Даже страшный голод начала 1960-х годов и расправа с героями революции, которые выступили с критикой политики «Большого скачка» Мао Цзэдуна, не потрясли основ солидарности партии, хотя отношения с крестьянством были подорваны. Все изменила «культурная революция» 1966–1976 гг. Высшее руководство партии в центре и в провинциях подверглось репрессиям, Мао поощрял хунвейбинов, которые набрасывались на когда-то неприкосновенных лидеров КПК и учиняли над ними расправу. При Дэн Сяопине большинство репрессированных лидеров реабилитировали, в некоторых случаях посмертно, но «культурная революция» показала, что даже самые могущественные люди могут стать жертвой произвола. Престиж и легитимность партии так и не восстановились. Кроме того, массовая коррупция, поразившая все уровни власти в куда больших масштабах, чем при Чан Кайши (как говорят старые партийные работники, у которых сохранилась хорошая память), лишила партию уважения. Остался только страх перед наказанием, которое может обрушиться на обычных граждан по решению члена партии.

Второй опорой КПК в 1950-х годах была идеология. В период «культурной революции» идеи Мао ставились гораздо выше марксизма-ленинизма и считались решением любых проблем, больших или маленьких. Это как-то не вязалось с программой реформ, и, хотя Дэн Сяопин успокаивал консерваторов, заявляя, что идеи марксизма-ленинизма-маоизма остаются одним из четырех столпов партии и не подлежат сомнению, на практике доктрина с тех пор потеряла актуальность. Большинство из 80 млн членов КПК рассматривают вступление в партию как здравый карьерный ход, а не акт идеологической веры. Тем не менее при создании Китайской Народной Республики в 1949 г. марксизм-ленинизм послужил КПК в качестве средства объединения граждан и государства, ту же роль в прошлом играло конфуцианство. Как и конфуцианство, это была тотальная доктрина, сочетавшая основные принципы управления с нормами поведения граждан, своего рода амальгама государства и общества. Сегодня в Китае царит идеологический вакуум, отчасти объясняемый необычайным распространением официальных и неофициальных христианских церквей, готовых принять десятки миллионов верующих, а также появлением сект-культов, таких как Фалуньгун.

Наконец, Китай уже давно перерос период харизматичных революционных лидеров. Трудно ожидать, чтобы Цзян Цзэминь или Ху Цзиньтао обладали такой же властью, как Мао или Дэн Сяопин, хотя Ху кажется несколько большей фигурой, чем просто первый среди равных. Но и он наверняка не может или не хочет держать население в страхе или добиваться популярности (в отличие от «дедушки» Вэнь Цзябао, главы Госсовета, который регулярно появляется со слезами на глазах в зоне катастроф или стихийных бедствий). Вероятный преемник Си Цзиньпин, возможно, изменит имидж генерального секретаря. Однако проблема Си заключается в том, что у него нет легитимного мандата. Дэн Сяопин принял ряд мер, чтобы реформировать верхушку руководства, включая введение ограничений по срокам полномочий и возрасту, но он, как и Мао, считал, что лучшая система преемственности власти — это его личный выбор. Ху Цзиньтао был последним, чью кандидатуру он поддержал, а это означает, что фигура Си Цзиньпина появилась в результате кулуарных договоренностей и этого может оказаться недостаточно, чтобы преодолеть кризисы, с которыми неизбежно сталкиваются все политические лидеры.

Другой возможный преемник, Бо Силай, ввел совершенно иной стиль руководства в своем мегаполисе Чунцин — популистскую комбинацию крайне вольной трактовки законов для борьбы с преступностью и возрождения «красных» песнопений вкупе с революционными идеалами эпохи Мао. Если бы сенсационные события последних нескольких месяцев не разрушили его репутацию, Бо вполне мог бы стать соперником Си Цзиньпина в следующем составе Постоянного комитета Политбюро.

Что бывает, если руководство расколото, было продемонстрировано во время событий на площади Тяньаньмэнь. Политбюро, состоящее из пяти членов, разделилось: двое за введение военного положения, двое против, один воздержался. Попытка созвать постоянный комитет Всекитайского собрания народных представителей (ВСНП), чтобы передать ему руководство, была обречена на провал. В результате восемь предположительно отошедших от дел 80-летних ветеранов во главе с Дэн Сяопином взяли власть в свои руки, ввели военное положение и подавили выступления студентов на площади Тяньаньмэнь. То, что по сути являлось политической проблемой, пришлось разрешить военными средствами.

Хватило бы при аналогичных обстоятельствах Цзян Цзэминю, Ху Цзиньтао или Си Цзиньпину авторитета, чтобы отдать приказ военным убивать китайских граждан и ожидать подчинения? Это важный вопрос, поскольку, как известно из официальных источников, ежегодно по всему Китаю насчитываются десятки тысяч антиправительственных выступлений, более 100 тысяч в прошлом году и, по оценкам одного китайского эксперта, по крайней мере одно действительно серьезное волнение каждые пять дней. Безусловно, задача руководства — не допустить эскалации локальных беспорядков до национального уровня, именно поэтому китайские лидеры были потрясены кризисом с атипичной пневмонией и скандалом с меламином в молоке, и им повезло, что землетрясение в Сычуани затронуло только одну провинцию.

Проблемы лидерства усугубляются неспособностью властей контролировать Интернет, где есть не только блогеры-националисты, но и обычные граждане, которые пытаются привлечь внимание к злоупотреблениям чиновников. Опросы показывают, что центральное руководство уважают, в то время как местных лидеров, процветающих за счет поборов, ненавидят, но центр, по-видимому, утратил способность контролировать членов КПК на местах. Если местный партийный чиновник не заинтересован в продвижении по карьерной лестнице в Центральный комитет, а желает лишь использовать коррупционные схемы, чтобы повысить свой уровень жизни, непонятно, как его приструнить. Поскольку коррупция на местах широко распространена, единственное решение — это чистить авгиевы конюшни с помощью новой «культурной революции». Но ни один китайский лидер не пойдет по такому катастрофическому пути.

Индия, как и Китай, пронизана коррупцией и «галопирующим нарушением норм», как выразился один эксперт. Многие члены региональных парламентов обвиняются в совершении различных преступлений, часто тяжких. Бизнесмены вынуждены давать взятки, чтобы выправить себе необходимые разрешения. Центральное правительство осуществляет реформы крайне медленно, поскольку его одолевают противоборствующие групповые интересы. Однако в отличие от Китая у Индии имеется предохранительный клапан: власти терпимо относятся к массовым демонстрациям даже в столице, а политическая система позволяет гражданам избавляться от «мошенников и негодяев», что они часто и делают. До сих пор эти особенности обеспечивали жизнеспособность системы.

Появление Китая и Индии как развивающихся глобальных супердержав, вероятно, станет доминирующим геополитическим событием XXI столетия. Это две гордые нации, в которых патриотизм легко уступает место национализму и даже ксенофобии, и ни то ни другое государство не хочет играть роль второй скрипки при России или Америке. Поэтому и России, и США придется менять свои привычки. Но оба государства, и в особенности Китай, имеют серьезные внутренние проблемы, которые могут остановить то, что сейчас кажется неудержимым восхождением к вершине.

Роджер Олтман

Падение и новый подъем Запада
Почему Америка и Европа должны стать
сильнее после финансового кризиса********

Финансовый кризис и последовавшая за ним «Великая рецессия» оказали разрушительное воздействие на экономику Соединенных Штатов и жизнь миллионов американцев. Но благодаря реструктуризации экономика поднимется после этого удара и станет только сильнее. Европа в конечном итоге тоже окрепнет, хотя ее будущее не столь определенно, а процесс займет значительно больше времени. США прошли дальше по пути восстановления, поскольку там кризис разразился на три года раньше, чем в Европе, вызвав бесконечную череду проблем. Потребуется еще два-три года, чтобы все улеглось, но после этого экономический рост в Соединенных Штатах должен превзойти ожидания многих. Европа, напротив, все еще находится в разгаре финансового кризиса. Если историческая логика победит, потребуется от четырех до шести лет, чтобы рост сильной Европы стал реальностью.

Подобное укрепление по обе стороны Атлантики произойдет по одной основной причине: кризисные годы всегда ведут к масштабной экономической реструктуризации. Радикальные изменения осуществляются в государственных финансах, банковской системе и производственном секторе, структурно реформируется рынок труда. Все это еще раз доказывает, что глобальные рынки капитала, самая мощная сила на планете, способны на изменения, выходящие за пределы возможностей обычного политического процесса. И в этом случае они могут опровергнуть все прогнозы об экономическом упадке Запада. В ближайшие годы США и Европа действительно в состоянии стать вновь локомотивами глобального экономического роста.

Это не означает, что кризисы стоили той боли, которую они причинили, совсем нет. И в Европе, и в Америке люди страдают из-за безработицы и государственных мер жесткой экономии. Потеряв работу, многие никогда не вернутся на прежний уровень жизни — и это трагедия. Кризисы усугубляют существующие тенденции к росту неравенства доходов — а это разъедает общество. Но такие события происходят, и в данной статье рассматриваются их долгосрочные последствия.

После того как в июне 2009 г. было достигнуто дно рецессии, экономика США росла, хотя и нестабильно. В Европе ситуация совсем иная. В 2008 г. европейские финансовые системы не взорвались, в отличие от американской. Серьезные проблемы возникли в Ирландии и Великобритании, но рынки капитала не восстали против Европы в целом, поэтому не произошло существенных фискальных или денежно-кредитных изменений. И только в 2012 г., когда долговые и банковские кризисы ударили по континенту в полную силу, еврозона столкнулась с проблемами, сопоставимыми с теми, что поразили в 2008–2009 гг. американскую экономику. Поэтому сегодня ВВП еврозоны продолжает сокращаться, а рецессия, возможно, еще не достигла нижней точки. Поскольку Соединенные Штаты первыми пережили кризис, их путь к восстановлению будет короче. Однако, если европейцы проведут столь же масштабную реструктуризацию экономик, как США, прогноз станет оптимистичным.

Экономисты Кармен Рейнхарт и Кеннет Рогофф утверждают, что после финансовых кризисов экономика восстанавливается медленнее, чем после рецессий, обусловленных бизнес-циклом, процесс оказывается длительным и бурным. Болезненно медленное восстановление в Соединенных Штатах и резкое ухудшение в Европе подкрепляют этот тезис. Но в истории немало примеров, когда финансовые потрясения делали экономику сильнее. После азиатского кризиса 1997–1998 гг. Южная Корея приняла жесткий пакет мер помощи, предложенный МВФ, укрепила финансовую систему, сделала рынок труда более гибким — результатом стал экономический бум. Мексика демонстрирует уверенные показатели после краха песо и помощи, оказанной Вашингтоном в 1994 г. Подобный феномен наблюдался в ряде стран Латинской Америки — хотя долговые кризисы конца 1980-х годов были не столь масштабны, как крах финансовой системы в США в 2008 г., выход из них происходил по схожей схеме — рынки капитала отказывались от старого порядка и начинали серьезную реструктуризацию экономики.

Реструктуризация Америки

Почему недавние кризисы укрепят экономики Америки и Европы? В Соединенных Штатах бум обеспечат возрождающийся сектор недвижимости, революция в производстве энергии, реформированная банковская система и более эффективное промышленное производство. В то же время переизбрание президента Барака Обамы и угроза «фискального обрыва» увеличили шансы на результативные переговоры по сокращению дефицита бюджета и решению проблемы долга.

Во-первых, пережив катастрофический крах, рынок недвижимости сейчас готовится к серьезному многолетнему росту. Исторически, когда сектор недвижимости в США откатывался достаточно далеко и надолго, затем, восстанавливаясь, он достигал очень высокого уровня. Перед последним кризисом пузырь на рынке жилья раздулся так, что, когда он наконец лопнул, сектор просто рухнул. С 2000 по 2004 г. в среднем ежегодно строилось 1,4 млн домов, рассчитанных на одну семью, после кризиса цифра упала до 500 тыс. и оставалась на этом уровне до недавнего времени. Продажи новых домов, достигавшие в среднем 900 тыс. в год в период раздувания пузыря, сократились на две трети, когда он лопнул. А общий объем инвестиций в жилищное строительство, составлявший 4% от ВВП в 1980–2005 гг., в среднем достигал лишь 2,5% после 2008 г.

Хотя падение рынка жилья стало катастрофой для миллионов домовладельцев, которые не смогли выплачивать ипотеку, он выявил нарушения, существовавшие в секторе на протяжении многих лет. В результате американские банки потратили несколько лет на улучшение стандартов предоставления ипотечных кредитов и обеспечение стабильности рынков, а отношение семей к ипотеке и стоимости недвижимости стало более трезвым. Сейчас основные трудности остались позади. С мая 2012 г. основной индекс цен на недвижимость в 20 крупнейших городах (S&P/Case-Shiller 20-city composite) вырос на 8%. Уровень относительного предложения резко снизился (т.е. на продажу выставлено меньше домов), ипотечные кредиты предоставляются более охотно, а рост населения в сочетании с восстановлением показателей по количеству семей, вероятно, приведет к повышению спроса. Все это означает, что цены на жилье будут расти и дальше. Эти факторы, по всей вероятности, в ближайшие пять лет стимулируют инвестиции в недвижимость, включая строительство новых домов и перестройку существующих, на 15–20%. Уже одно это изменение может добавить один процентный пункт к годовому росту ВВП и создаст около 4 млн новых рабочих мест в экономике.

Во-вторых, благодаря новым технологиям происходит настоящий переворот в производстве нефти и газа. Усовершенствованные методы сейсморазведки и инновационные подходы к гидроразрыву пластов и горизонтальному бурению открыли для использования запасы энергоресурсов, ранее неизвестные или недоступные. Результатом стало резкое восстановление нефтяной и газовой индустрии. В 2012 г. производство природного газа в США достигло 65 млрд кубических футов в день — это на 25% больше, чем пять лет назад, и абсолютный рекорд. Такой рост в основном обеспечил сланцевый газ. Одновременно выросла и добыча нефти. По оценкам, только в 2012 г. производство нефти и других жидких углеводородов, включая биотопливо, увеличилось на 7% — до 10,9 млн баррелей в день, крупнейший годовой рост с 1951 г.

Министерство энергетики прогнозирует, что в 2013 г. этот объем увеличится еще на 500 тыс. баррелей, а по оценкам Международного энергетического агентства, приблизительно к 2017 г. Соединенные Штаты опередят Саудовскую Аравию и станут крупнейшим мировым производителем нефти. В ближайшие 10 лет энергетический бум может суммарно добавить 3% к ВВП, кроме того, он создаст 3 млн хорошо оплачиваемых рабочих мест — прямых и сопутствующих. США смогут сократить импорт нефти на треть и улучшить показатели платежного баланса. Более того, высокий уровень добычи природного газа позволит уменьшить средние расходы потребителей на коммунальные услуги почти на тысячу долларов в год, что станет для экономики дополнительным стимулом. А потребность американского общества в восстановлении экономики и появлении новых рабочих мест смягчит неприязненное отношение к этой энергетической революции.

В-третьих, если отвлечься от сложившегося негативного впечатления, после 2008 г. произошла рекапитализация и тщательная реструктуризация американской банковской системы. Никто не мог представить себе таких темпов улучшения показателей капитала и ликвидности банков. Крупнейшие банки последовательно проходили жесткие стресс-тесты под контролем Федеральной резервной системы, и им удалось значительно раньше графика выйти на показатели обеспеченности капитала, прописанные в международном Базельском соглашении III. Ситуация с банками среднего уровня обстоит даже лучше. Хотя работа еще не завершена, эти финансовые учреждения быстро избавились от проблемных активов, особенно от ценных бумаг с ипотечным покрытием. И крупные, и средние банки отказались от большого количества активов и привлекли новые из государственных и частных источников. Кроме того, во многих случаях обновились менеджмент и состав советов директоров. Учитывая эти изменения, можно сказать, что наиболее острые опасения по поводу финансовой стабильности банков уже сняты.

Действительно, банки Соединенных Штатов вновь активно кредитуют бизнес и потребителей. По данным ФРС, объем кредитов, предоставленных предпринимателям, сейчас составляет 1,45 трлн долларов, при этом в последние четыре квартала демонстрируется двузначный уровень роста. Это все еще ниже пика 2008 г., но разрыв быстро сокращается. Что касается потребительских кредитов, то предыдущий рекордный максимум превышен в 2011 г., а общий объем вырос еще на 3–4% в 2012 г. Все эти кредиты способствуют росту ВВП, и банковский сектор, по-видимому, будет последовательно увеличивать показатели по кредитованию в ближайшие несколько лет.

В-четвертых, «Великая рецессия» незаметно способствовала повышению эффективности производственного сектора. Издержки производства в расчете на единицу продукции сейчас на 11% ниже, чем 10 лет назад, в то время как во многих других индустриально развитых странах они продолжали расти. При этом разница в стоимости рабочей силы в США и Китае сокращается. Производственный сектор американской экономики с 2010 г. приобрел полмиллиона новых рабочих мест, и в ближайшие годы тенденция должна сохраниться. Наиболее наглядно это проявилось в автомобильной отрасли. В 2005 г. затраты автопроизводителей на почасовую оплату труда были на 40% выше, чем у иностранных компаний, владеющих заводами в Соединенных Штатах. Но сегодня эти цифры практически равны, а «Большая тройка» — Chrysler, Ford и General Motors — вернула себе долю североамериканского рынка.

Возрождение жилищного и энергетического секторов позитивно сказывается и на промышленности. Учитывая перспективы бума жилищного строительства, а для новых домов требуется много промышленной продукции, можно с уверенностью говорить о дальнейшем создании новых рабочих мест. Кроме того, снижение цен на газ поможет химическому сектору и всем видам производства, где используется это топливо.

Наконец, хотя твердой гарантии нет, выше шансы, что Вашингтон решит проблему национального долга. Поскольку Обама называет сокращение дефицита первоочередной задачей второго срока — а результаты выборов оказались не в пользу республиканцев, позицию которых по налогам не поддерживает общество, — перспективы соглашения по решительному сокращению дефицита стали существенно более светлыми. Если это произойдет в 2013 г., возрастет доверие бизнеса и инвесторов, что создаст дополнительный стимул для привлечения частных инвестиций в целом.

Надежда для Европы

В Европе пока меньше признаков того, что экономика окрепнет после кризисных лет. Во-первых, потому, что после резкого спада в 2008 г. Европа восстанавливалась, пока в 2011 г. в еврозоне не разразился двойной кризис — долговой и банковский. Кроме того, по сравнению с США ей требуется более глубокая экономическая реструктуризация, которую трудно осуществить. Отчасти это связано со сложностью устройства Евросоюза, объединяющего 27 очень разных государств, отчасти — с закостенелой природой многих экономик Старого Света. Поэтому последствия кризиса там пока неопределенны, а вопрос о том, приведет ли он к широкомасштабной реструктуризации, остается открытым. Тем не менее позитивные перемены возможны, и уже есть признаки, внушающие оптимизм. Еврозона лихорадочно движется к фискальному союзу и банковской реформе. Экономики стран ЕС повышают производительность и конкурентоспособность экспорта, а правительства активно занимаются регулированием бюджетного сектора.

В Европе также можно найти прецеденты реструктуризации и укрепления после крупных финансовых катаклизмов, например опыт Швеции в 1990-х годах. Бум в сфере кредитования и недвижимости совпал там с длительным периодом расширения госсектора, а соотношение долга к ВВП составляло около 80%. Швеция считалась тогда моделью европейского государства благосостояния. Однако в 1992 г. банковская система рухнула, уровень безработицы подскочил до 12%, пришлось осуществлять глубокие экономические, фискальные и банковские реформы. Стокгольм повысил налоги, отказался от госрегулирования электроэнергетического и телекоммуникационного секторов и урезал бюджетные расходы, в том числе на пенсии и пособия по безработице. Все эти меры повысили конкурентоспособность Швеции и стимулировали рост ВВП, который спустя два года вернулся на уровень 4%.

Правительства еврозоны добились первичных результатов. Для начала возьмем фискальную сторону, где наблюдается движение к созданию центрального органа с реальными полномочиями по контролю бюджетов и долгов стран-членов. Государства еврозоны вряд ли согласятся на полноценный фискальный союз с юридически закрепленными обязательствами, целиком отвергающими национальные бюджеты. Однако если он заручится доверием финансовых рынков, то получит реальную власть, поскольку его неодобрение будет провоцировать соответствующую реакцию рынков.

Во-вторых, решение предоставить Европейскому центробанку полномочия по мониторингу крупнейших частных банков — это большой шаг вперед. В перспективе банки будут регулироваться современным, прозрачным и независимым образом — что станет существенным отличием от нынешней ситуации, когда слабые местные регуляторы нянчились с финансовыми учреждениями. Это существенное изменение, поскольку приблизит ЕЦБ к более мощной и гибкой модели ФРС США.

Чтобы полностью восстановить банковскую систему, еврозоне требуется план, аналогичный американской Программе выкупа проблемных активов (TARP), и рекапитализация испанских банков — первый шаг в таком направлении. Европейский стабилизационный механизм, фонд оказания помощи в ЕС, предоставляет средства испанским банкам на условиях приведения в порядок балансовой документации. Если подобный подход использовать и в других странах, финансовую систему ждет оздоровление.

В-третьих, некоторые европейские государства занимаются решением проблемы структурной производительности, которая во многом способствовала кризису, хотя это не очень широко признается. Вполне возможно, что менее конкурентоспособные европейские экономики, в основном расположенные на юге континента, смогут добиться успехов в повышении производительности. Не обесценивая местные валюты, они сокращают расходы посредством внутренней девальвации, включающей снижение трудозатрат. В Греции, Португалии и Испании, входящих в еврозону и оказавшихся под наибольшим финансовым давлением, с 2010 г. затраты на рабочую силу в расчете на единицу продукции значительно снизились. Эти государства инициировали ключевые реформы рынка труда, касающиеся установления пределов минимальной оплаты, а также отмены ограничений по найму и увольнению сотрудников. Пример Ирландии может оказаться полезным. После краха банковской системы в 2008 г. Дублин резко сократил производственные издержки и стимулировал повышение производительности. Сегодня, спустя всего несколько лет, Ирландия вновь занимает одно из ведущих мест в Европе по производительности.

В-четвертых, экспорт периферийных стран континента, которые уже давно страдают от торгового дефицита в отношениях с Германией и другими государствами севера Европы, восстанавливает конкурентоспособность. Италии, Португалии и Испании удалось сократить дефицит торгового и платежного баланса благодаря низкой стоимости экспорта и ослаблению евро. В Греции, несмотря на серьезный экономический спад, абсолютные показатели экспорта вернулись к докризисному уровню.

Наконец, начав сокращать госсектор, правительства еврозоны выполняют важную задачу обновления экономики континента, так как урезание расходов создаст больше пространства для роста частного сектора. По данным Еврокомиссии, в 2011 г. суммарный дефицит 17 стран еврозоны упал до 4,1% от ВВП — это существенное снижение по сравнению с 6,2% в 2010 г. В целом в Евросоюзе суммарный дефицит сократился в 2011 г. на одну треть. Конечно, во многих странах соотношение дефицита бюджета к ВВП по-прежнему значительно превышает официально установленный предел в 3%, а долг фактически рос быстрее, чем ВВП еврозоны в целом в прошлом году. Тем не менее давление финансовых рынков должно способствовать дальнейшему сокращению госсектора.

В современной истории тяжелые финансовые кризисы были очень болезненными для наименее защищенных слоев общества, но одновременно они часто способствовали укреплению экономики. Два этих противоборствующих феномена проявляются сегодня в США. Европа по своей сути более уязвима, но появились первые признаки аналогичной динамики. Если эта историческая модель окажется верной, Соединенные Штаты и Европа смогут бросить вызов распространенной точке зрения и вновь возглавят рост мировой экономики.

Новые региональные
и глобальные альянсы

Стивен Уолт

Союзы в однополярном мире********

Союз (или объединение) — это отношения между двумя или более государствами, основанные на официально (или неофициально) данном взаимном обязательстве по сотрудничеству в сфере обеспечения безопасности, которое имеет своей целью укрепление мощи, безопасности и/или влиятельности каждого из состоящих в союзе. Несмотря на то что конкретные договоренности, достигнутые в рамках различных союзов, серьезно различаются между собой, основополагающим элементом любого полноценного объединения является обязательство по взаимному сотрудничеству в противостоянии какому-либо внешнему актору. С одной стороны формируя возможности, на которые могут рассчитывать лидеры государств, упомянутые договоренности, с другой стороны, определяют также и круг тех, кому нужно быть готовыми противостоять. По этой причине союзы — это ключевой элемент международных отношений, который должен играть важную роль при принятии любого рода внешнеполитических решений^1.

Образование однополярного мира оказало огромное влияние на природу сегодняшних союзов. Никогда ранее в современной истории власть не сосредотачивалась в руках одного государства — в данном случае Соединенных Штатов Америки. Расклад сил на мировой арене позволяет определить не только возможные источники угрозы, но и потенциальных союзников, которые могут помочь с этими угрозами справиться. В такой ситуации существующая однополярность будет непременно формировать возможности создания альянса для разных государств. В однополярном мире расклад сил также влияет на ход ведения переговоров внутри современных союзов — все зависит от относительной влиятельности различных акторов и от того, какие возможности по заключению союзов им предоставлены^2.

Такие предположения, базирующиеся на традиции политического реализма в теории международных отношений, подразумевают, что возникшая по окончании холодной войны ситуация однополярности должна была непременно повлиять на союзы государств и существующие в рамках таких союзов отношения. В теории политического реализма большое внимание уделяется способам обеспечения безопасности, к которым прибегают политические акторы в отсутствие главенствующей центральной власти, однако данная теория также помогает понять причины возникновения однополярного мира и какими будут его характерные черты^3. Ситуация однополярности, которую мы имеем на данный момент, является результатом непреклонного противостояния Советского Союза и США, длившегося 40 лет; тем не менее воцарившаяся однополярность не положила конец борьбе за безопасность между странами. Главенствующая роль США вовсе не возвела государство в статус мирового гегемона, т.е. крупные державы все так же должны уделять внимание собственной безопасности и принимать меры по ее обеспечению — в одиночку или совместно с другими государствами. Определенные структурные ограничения в однополярном мире могут ослабевать (особенно для гегемона), однако политический реализм все так же остается частью объяснения возникновения однополярности, равно как и является инструментом для понимания динамики ее развития^4.

Однако не существует единого мнения о том, какое воздействие в общем окажет ситуация однополярности на имеющиеся союзы, в частности потому, что никогда ранее в мировой политике ничего подобного не встречалось. Плоды установившейся в мире однополярности должны также получить устойчивое теоретическое обоснование, ведь на данный момент оценивать наши гипотезы относительного этого мы можем лишь на основании коротенького периода истории длиной около 15 лет^5. Некоторые авторы считают ситуацию однополярности вестником распада НАТО и иных союзов периода холодной войны; другие же, напротив, говорят, что крупные державы попытаются сдержать подавляющую мощь США, для чего установят друг с другом более тесное сотрудничество^6. Есть также мнение, что у оставшихся средних по величине держав не будет иметься достаточной силы, чтобы противостоять США, поэтому любая попытка создать антиамериканскую коалицию будет упираться в проблему коллективных действий, которые вряд ли удастся разрешить^7. Авторы, придерживающиеся такого мнения, также говорят о том, что государства в таком случае скорее примкнут к США, нежели чем будут пытаться справиться с их мощью. Еще одна существующая точка зрения такова, что малые и средние по величине государства захотят объединиться с США не из-за страха, а из-за желания использовать мощь этой страны в целях борьбы с локальными угрозами, которые имеют для малых и средних государств первостепенную важность^8.

Данная статья призвана внести свою лепту в ход дискуссии путем предоставления теоретического анализа образования союзов в условиях однополярности. Если в мире главенствует одна супердержава, каким образом будут другие страны выбирать себе союзников и каких стратегий будут придерживаться, для того чтобы заручиться как можно большей поддержкой международного сообщества, при этом сталкиваясь с как можно меньшим сопротивлением? Каких стратегий будет в свою очередь придерживаться гегемон? Каковы будут эффекты от таких стратегий? Будут ли отношения внутри самих союзов в условиях однополярности отличаться от отношений внутри союзов в би- и многополярном мире? В чем будет различие? В какой степени были подтверждены или опровергнуты данные гипотезы за период с 1991 г.?

Информация, следующая далее в статье, организована следующим образом. В части I приводятся консолидированные данные по существующей литературе на тему союзов, а также обсуждаются некоторые методические трудности, связанные с анализом результатов установления ситуации однополярности. В части II описываются структурные особенности однополярного мира и некоторые наиболее явные последствия образования однополярности для государственного управления. В части III рассказывается о том, как происходит выбор союзников государствами в рамках однополярного мира, с пояснением основных стратегий на примере современности. В части IV приводятся гипотезы относительно того, какое влияние может оказывать однополярность на отношения внутри существующих союзов, при этом рассматривается, в частности, способность гегемона использовать союзы в качестве инструмента регулирования отношений с более слабыми государствами, а также стратегии, которые такие государства могут применять для повышения собственного влияния на более сильного партнера. В части V я рассказываю о своих наблюдениях относительно долговечности текущего международного положения, а также затрагиваю вопрос о правильных стратегиях проверки построенных гипотез.

I. Литература на тему союзов^9

Главной целью большинства союзов является объединение сил состоящих в них членов с целью продвижения собственных интересов, в особенности в области обеспечения безопасности. Следовательно, в литературе преобладающей является концепция, при которой союзы в большинстве своем рассматриваются как ответ на какие-либо внешние угрозы. Угрозы же, в свою очередь, являются демонстрацией силы и близости конфликта; угрозы — это особые действия по устрашению, это агрессивные намерения. Ожидаемой реакцией на возникающие угрозы является попытка противостоять им^10.

Однако желание избавиться от возникших угроз не всегда является единственным поводом для создания союза. При определенных обстоятельствах для того, чтобы справиться с существующей угрозой, государство может воспользоваться политикой «примыкания к сильному» (bandwagoning), особенно это касается ситуаций, где оно считает сопротивление невозможным или убеждено, что избавиться от угрозы или «умиротворить» (appease) агрессора можно путем приспособления к нему^11. Государства, столкнувшиеся с внутриполитическими сложностями, для их урегулирования могут просить помощи извне, а живущие в нужде государства можно заманить в союз обещаниями оказать экономическую и военную помощь^12. Более склонными к созданию союза считаются схожие по идеологии и внутриполитической системе государства, однако определенные идеологии (например, марксизм-ленинизм и панарабизм) ведут скорее к разногласиям, нежели к объединению. В конечном счете государство может вступить в союз для усиления собственного влияния над другими членами союза. П. Шрёдер в своей значимой работе подчеркивал, что союз — это не только «орудие силы», но и «инструмент воздействия в рамках отношений крупных держав»13.

С течением времени в литературе, рассматривающей отношения внутри союзов, образовалось четыре основных вопроса, первый из которых касается распределения сил внутри такого рода альянса. В своем основополагающем труде Ольсон и Цекхаузер напоминают о том, что безопасность является коллективным благом, поэтому большую часть расходов внутри союзов принимают на себя крупные государства, в то время как государства поменьше обычно обходятся «малой кровью». Данная гипотеза породила огромное количество трудов, которые брали за основу сделанные Ольсоном и Цекхаузером выводы, дополняя их теоретическими тонкостями и большим количеством эмпирических исследований^14. Второй вопрос касается лидеров союза и сплоченности внутри него; говоря в общем, чем более неравномерно распределены силы внутри какого-либо объединения, тем более прочным оно является и тем большие возможности диктовать свою политику возникают у его лидера. Третий вопрос — это вопрос двух схожих опасностей: опасности «покидания» (abandonment), т.е. оставления какого-либо государства на произвол судьбы в условиях кризиса или войны, и опасности «провокации» (entrapment), т.е. втягивания в необоснованные войны одним из членов союза. Государство, которое боится быть «покинутым», имеет меньше шансов сдержать рискованного союзника, чем «провоцирует» собственное вовлечение в какой-либо конфликт; при этом государству, которое не поддается «провокациям», приходится беспокоиться о том, что союзники потеряют в нем уверенность и будут искать более надежных партнеров^15.

Наконец, значительное количество ученых обращало внимание на проблему влияния норм и институтов в рамках союза на динамику его развития. В большинстве своем изучавшие этот вопрос приходили к тому, что союз будет более эффективен и долговечен, если (1) в таком союзе организовано большое количество институтов, если (2) в государствах — членах союза господствует либеральный режим и если (3) внутри союза существуют четкие нормы, регламентирующие принятие им решений^16. В свою очередь, критики заявляют, что вышеописанные нормы и институты в большинстве случаев представляют собой вторичные явления и что расклад сил (и угрозы) будут иметь более важное значение в процессе формирования альянса и создания сплоченности внутри него^17.

Несмотря на расхождения в теории, у всего массива литературы о союзах есть одна общая черта: такая литература является продуктом пройденных эпох би- и многополярности, который содержит как проблемы политики в прошлом, так и доступные исторические данные. Проверка гипотез, связанных с существующими ныне союзами, дополнительно осложняется необходимостью различать эффекты от (1) структурных особенностей однополярного мира, (2) возведения Америки в статус единственной супердержавы, (3) конкретных политик, принятых различными администрациями в США. Другими словами, до какой степени наблюдаемое поведение государств объясняется исключительно структурой униполярного мира, до какой степени — отдельными качествами текущего гегемона (т.е. его идеологией, географическим расположением, историей и т.п.) и до какой степени — конкретными политиками, принятыми администрацией Клинтона, Буша и их преемников?

Данная проблема подчеркивает важность четкого формулирования каузальной логики различных гипотез. В каких из них отражены непосредственные структурные особенности (т.е. расклад сил в ситуации однополярности), которые будут действительны вне зависимости от того, какое государство является гегемоном? Какое поведение было спровоцировано становлением США в роли гегемона, если учесть, что такое поведение скорее всего не изменилось бы, кто бы ни являлся президентом страны? Наконец, какие последствия имели конкретные политики лидеров США, если представить, что вышеупомянутые последствия могли бы быть иными, находись у власти другая администрация или сделай текущая администрация иной выбор на основании доступных вариантов?

Из сказанного выше следует, что попытки проверить различные гипотезы должны по большей части базироваться на методе качественного анализа (например, метод «исследование процесса»), уделяя особое внимание мнению, предпочтениям и мотивации ключевых акторов. Для того чтобы правильно определить, какой политики придерживается государство — политики сопротивления, перестраховки или примыкания к сильному, — мы должны не только знать, какова расстановка сил и кто с кем заключил союз, но и иметь дополнительные сведения по предмету. Мы также должны учитывать, какую проблему безопасности данный союз был призван решить и почему конкретные страны-лидеры избрали именно эту политику. Нам стоит до определенной степени быть осторожными в наших выводах, так как 15 лет — это сравнительно небольшой период, и нам просто-напросто не под силу учесть все требующие учета факторы (т.е. мы не можем сравнивать нынешний однополярный мир во главе с Америкой с другой эпохой, в которой гегемоном являлось какое-либо иное государство)18. Далее, не забывая об осторожности в выводах, давайте перейдем к тому, какое воздействие окажет ситуация однополярности на формирование и функционирование союзов.

II. Влияние структуры

Однополярная политическая система — это система, в которой бóльшая часть политически важных ресурсов принадлежит одному государству. Однополярность означает, что в идеологическом плане единственная существующая супердержава не имеет равных себе по статусу или влиятельности государств. Даже если наличествуют иные идеологии, то они не представляют собой сколько-нибудь значимой угрозы для гегемона, который является эталоном для остальных.

У. Уолфорт считает, что «торжество однополярности» наступает тогда, когда какое-либо государство становится настолько мощным, что возможность создания коалиции против него просто исчезает. Данная концепция является целесообразной, но содержит некоторую долю неясности. Непонятно, предполагает ли данная концепция сосредоточение у гегемона более 50% всех ресурсов системы или же означает лишь, что мощь такого государства на практике делает затруднительным или даже невозможным объединение достаточного количества стран для противостояния ему^19. Далее, если все же такая коалиция была сформирована, насколько велика должна быть ее мощь, чтобы однополярность сменилась на би- или многополярность? Считается ли ситуация однополярной, если ни одно государство (или коалиция) не будет способно одержать победу над гегемоном в полномасштабной войне? Или возникает ли многополярность в том случае, если какое-либо государство (или коалиция) способно увеличить расходы гегемона настолько, насколько это потребуется для того, чтобы помешать достижению его целей (не обязательно имея возможность навязать гегемону свою волю)? Также неясным представляется отношение между потенциальной и используемой мощью: является ли ситуация однополярной, если у других государств не хватит чистого потенциала, чтобы справиться с гегемоном, вне зависимости от их стараний? Или же ситуация однополярна, если потенциальные противники гегемона сознательно решили не тратить имеющиеся у них в наличии ресурсы на борьбу с ним?20

Однако, несмотря на вышеупомянутую неясность, Уолфорт практически полностью прав, когда говорит, что на данный момент мировая политика является однополярной. Экономика США — самая развитая в мире (обгоняя ближайшее государство приблизительно на 60%), а вооруженные силы этой страны безоговорочно являются наиболее мощными. Если же говорить о дополнительных расходах на армию, то сумма таких расходов в США превышает сумму расходов всех остальных стран вместе взятых^21. Несмотря на сложную ситуацию в Ираке и спад в экономике, США сохраняет комфортное преимущество по сравнению с другими крупными государствами. Отрыв США от других стран не позволяет осуществлять управление мировым населением с использованием силы, как не позволяет и формально возвести себя в статус империи, коей некогда являлась Великобритания. Однако это дает США возможность «главенствовать на общей земле» (т.е. безнаказанно действовать как в воздушном и водном пространстве, так и в космосе) и одерживать победы над любыми государствами (или существующими коалициями) в рамках непосредственной проверки военной мощи на полях сражений^22. Иными словами, США — это единственное государство, которое вне зависимости от оказываемого сопротивления может использовать значительную часть своей военной мощи практически везде, причем на протяжении неопределенного времени. При этом США имеет возможность тратить на оборону гораздо меньший процент национального дохода, чем предыдущие супердержавы и сами США в ходе холодной войны^23. Америка также обладает серьезным влиянием внутри основных международных институтов (в большей степени ввиду наличия развитой экономики и мощных вооруженных сил), при этом в культурном плане оставляя в тени весь остальной мир^24.

Говоря вкратце, если не принимать во внимание фиаско в Ираке и различные финансовые трудности в стране, то на сегодняшний день огромная мощь США является определяющим фактором на мировой арене. Превосходство Америки соответствующим образом формирует мнения, позиции и возможности остальных государств и прочих международных акторов. Несмотря на обеспокоенность внутренней политикой и локальными вопросами, государства не могут не считаться с США, в руках которых сосредоточена огромная сила.

Важно еще раз подчеркнуть разницу между условиями, возникающими в общем и целом в ситуации однополярности, и специфическими особенностями нынешнего однополярного мира под покровительством конкретного гегемона. Поведение, которого придерживается государство, на сегодняшний день определяется не только расстановкой сил, но и, в частности, географическим положением США, либеральными идеями, с которыми эта страна ассоциируется, а также историческими особенностями и унаследованными после холодной войны особенностями сотрудничества между различными институтами. Каждый пункт вышеописанного формирует динамику современных союзов, поэтому попытки определить влияние ситуации однополярности на поведение, которого придерживаются союзы, должны, в частности, принимать во внимание данные причинные факторы.

Говоря в общем, более слабым государствам в условиях однополярного мира предоставляется три варианта действий. Они могут (1) объединиться друг с другом для уменьшения влияния гегемона, (2) объединиться с гегемоном и поддерживать его, для того чтобы пользоваться его силой в собственных целях, или (3) занять нейтральную позицию. Следовательно, в ситуации однополярности образование большинства союзов будет в некоторой степени рассматриваться как ответная реакция доминирующему государству, будь то сделано с целью сдерживания такого государства или с целью использования его ресурсов. Независимые союзы могут быть по необходимости образованы для решения локальных проблем, однако таких объединений не так много и значимость их, скорее всего, будет не так высока.

Нынешняя ситуация, не имеющая аналогов в истории, заключает в себе несколько очевидных вещей, которые повлияют на поведение нынешних союзов, при этом последствия могут быть в некотором роде противоречивыми.

Бо2льшая свобода действий гегемона

По определению, однополярность означает, что гегемон обладает бóльшей свободой действий, нежели крупные государства в условиях би- и многополярности. Происходит это потому, что гегемону нет нужды беспокоиться о возникновении прямого сопротивления от любого другого государства с примерно схожими возможностями. Таким образом, США сейчас может позволить себе рассмотреть возможность осуществления каких-либо действий, которые во времена существования СССР были бы немедленно отвергнуты. Боязнь враждебной реакции со стороны Советского Союза вынудила США ограничить свое вмешательство в войну в Корее и Вьетнаме, а также вести себя осторожно на Ближнем Востоке и в других местах. Если бы СССР не развалился и находился в союзнических отношениях, например, с Ираком, то, думается, США дважды подумали бы, прежде чем в 2003 г. вводить туда войска. То же относится и к ситуации, когда, будучи на протяжении всего периода холодной войны явным лидером в европейских союзах, США ввиду необходимости исключить сотрудничество СССР и Европы (а также нужды в какой-никакой ощутимой поддержке союзников) были вынуждены потратить значительное количество усилий на достижение консенсуса и обеспечение координации со своими более слабыми партнерами. Напротив, сегодня у США нет противников в лице супердержав, нужда в поддержке союзников уменьшилась, что предоставило стране большие возможности развиваться самостоятельно^25. Теперь у гегемона появились более широкие свободы по выбору союзников, например, для поддержания выбранного курса действия или предоставления объектов за собственной границей.

Как пишет Г. Снайдер, союзнические связи в условиях биполярности во многом были продиктованы структурой^26. В ситуации однополярности же налагаемых существующей структурой требований либо не существует, либо они в значительной степени ослаблены. Отсутствие потребности в крупных и сплоченных союзах предоставило гегемону (в данном случае — США) большую свободу следовать собственным приоритетам. Таким образом, гегемон будет более склонен объединяться со схожими по идеологии государствами (например, с теми, где установлен режим демократии) или государствами, которые выражают готовность находиться под предводительством США. Именно поэтому вполне закономерно, что администрация Буша открыто одобряла создание для каких-либо целей так называемых «коалиций доброй воли» (coalitions of willing). Сюда же можно добавить и высказывание бывшего министра обороны Дональда Рамсфелда в 2005 г.: «Миссия определяет коалицию»27.

Растущее беспокойство касательно мощи гегемона

Из первого положения напрямую вытекает второе. В однополярном мире непременно будут возникать беспокойства относительно неравенства сил, в котором наиболее мощным оказывается гегемон. Опять же, это является прямым результатом существующих в ситуации однополярности особенностей структуры: так как гегемон имеет возможность действовать самостоятельно, а его действия при этом будут иметь масштабные последствия, прочие государства будут обеспокоены поведением доминанта и тем, какое влияние оно окажет на данные государства. Даже несмотря на то, что сам гегемон не враждебен какой-либо стране и не несет для нее экзистенциальной угрозы, он, тем не менее, может действовать таким образом, что ненамеренно причинит ущерб интересам этой страны. Таким образом, даже давние союзники будут озабочены сосредоточением мощи в руках гегемона^28.

Такая структурная особенность однополярного мира объясняет обеспокоенность доминирующим положением США, нараставшую в 2000 г. перед избранием Дж. Буша-младшего. Лидеры Франции и Германии начали выказывать озабоченность «обособленностью» США и их становлением в роли «гипердержавы» еще в период президентства Билла Клинтона, при этом попытки НАТО урегулировать Югославский кризис середины 1990-х и разобраться с войной в Косово прерывались возникавшими внутри альянса противоречиями, произволом США и повышающимся вниманием европейских стран к проблеме их чрезмерной зависимости от США. В 2000 г. в официальной версии «Стратегии национальной безопасности Российской Федерации» было помещено предупреждение о том, что «предпринимаются попытки создания структуры международных отношений с заложенной в основе доминирующей ролью европейских стран… под предводительством США, направленной на разрешение ключевых вопросов мировой политики в одностороннем порядке (включая использование военной силы)». В том же году один высокопоставленный китайский дипломат в интервью американскому репортеру сказал: «Как мы можем в обеспечении национальной безопасности основываться на ваших уверениях в собственной доброжелательности?» На тему выраженной китайским дипломатом обеспокоенности в своем комментарии очень точно высказался историк Оксфордского университета Тимоти Гартон Эш, который сказал: «…Проблема сосредоточения власти в руках Америки не в том, что она сосредоточена в руках Америки, а в том, что это — власть. Иметь столько власти было бы опасным даже для архангела»29.

Последующие события лишь доказали обоснованность беспокойства других государств. Решение США о вводе войск в Ирак привело эту страну к недееспособности, что, в свою очередь, заставило Турцию забеспокоиться по поводу курдского национализма, а суннитов — по поводу растущего влияния Ирана. Сюда же можно отнести и опасения Израиля, связанные с Ираном и исламским джихадом. Ввод войск мог также послужить косвенной причиной терактов в Мадриде и, возможно, Лондоне, при всем при том, что еще и вызвал повышение цен на нефть. Конечно, в намерения США не входило все вышеописанное, однако каждый из перечисленных пунктов подчеркивает то, почему даже союзные государства опасаются дисбаланса сил в пользу гегемона.

Более серьезные препятствия в противостоянии гегемону

Предположим, что обеспокоенность сосредоточением мощи в руках гегемона среди государств возросла, однако в ситуации однополярности на пути создания коалиции, которая бы могла противостоять гегемону, возникают серьезные препятствия. Когда одно государство обладает куда большей мощью, чем все остальные, для противостояния ему требуется создать более серьезную коалицию, что предполагает увеличение расходов на различные операции, а также образование серьезных проблем в коллективных действиях. В частности, участники противоборствующей коалиции будут более склонны беречь собственные ресурсы и перекладывать ответственность на других, до тех пор пока не появится понимание того, что сила гегемона представляет в большей или меньшей степени равную опасность для всех, и пока государства не смогут достичь высокого уровня доверия, а также разделить расходы и риски поровну. Вдобавок государство-гегемон при зарождении коалиции противников может воспользоваться стратегией «разделяй и властвуй», т.е. будет вводить санкции против тех стран, которые присоединились к противоборствующей стороне, при этом поощряя тех, кто остался в стороне или сохранил верность гегемону.

Вышеописанные структурно обусловленные препятствия будут существовать вне зависимости от того, кто является главенствующей державой, однако объединение, направленное на противодействие силе США, столкнется с еще одним барьером, на этот раз неструктурного характера. США — это единственная супердержава, расположенная в Западном полушарии; остальные крупные государства находятся в Евразии. В результате последние зачастую больше обеспокоены проблемами друг друга, а США рассматривают как идеального союзника в борьбе против соседей. Именно по этой причине вступление таких стран в антиамериканскую коалицию маловероятно, даже несмотря на дисбаланс сил в пользу Америки. Создание масштабной коалиции против США потребует значительной дипломатической виртуозности, да и в общем возможно разве что в случае, если США будет представлять реальную угрозу существованию. Такое вряд ли возможно частично, опять же, в силу географической «изоляции», которая снижает уровень беспокойства США относительно потенциальных соперников в Европе^30. Обособленность Америки в географическом плане на протяжении всей истории этой страны являлась ее весомым преимуществом, коим остается и по сей день^31.

Доверие и рычаги воздействия

Успех при заключении союза в определенной мере зависит от степени доверия между союзниками, их уверенности в том, что партнеры будут исполнять свои обязательства. И вполне очевидно, что однополярность международной структуры оказывает довольно противоречивое воздействие на роль доверия в создании современных союзов. Так, потребность государства-полюса в союзниках не так велика, как прежде, и его партнеры будут подвергать большему сомнению вероятность исполнения обязательств, взятых на себя полюсом. Так, во время холодной войны союзники США в Европе и Азии могли всецело полагаться на то, что Вашингтон окажет им помощь в случае, если безопасность этих стран окажется под угрозой, в силу того, что в интересах США было помешать Советскому Союзу в достижении своих целей. Однако сегодня эти государства не могут быть так же уверены в том, что США протянут им руку помощи только потому, что это соответствует их собственным интересам, что, в свою очередь, заставляет эти государства прикладывать больше усилий в соблюдении своих обязательств в отношении США. Подобная тенденция может создать определенные трудности для США в убеждении своих союзников и также означает, что США смогут требовать более высокую плату за реально оказываемую поддержку.

На основании вышеизложенного можно заключить, что средние и малые державы будут обладать еще меньшим влиянием, чем при биполярном распределении сил на мировой арене. Во время холодной войны средние и малые державы были в состоянии оказывать определенное воздействие на Вашингтон (или Москву), играя на напряженных отношениях между двумя сверхдержавами. Таким образом, такие государства, как Индия или Египет, иногда могли извлекать выгоду из отношений сразу с обеими сверхдержавами или «выбивать» уступки из своего покровителя, угрожая вступить в союз с его противником^32.

В однополярном мире, напротив, более слабые государства в меньшей степени способны влиять на политический курс ведущей державы, угрожая перейти на сторону противника или сдать режим, если государство-покровитель не окажет им достаточную поддержку. Причем в такой ситуации налицо не только отсутствие привлекательного для более слабых держав альтернативного союзника, но и также очевидно, что государство-полюс нуждается в союзниках в значительно меньшей степени и, следовательно, будет меньше беспокоиться о возможном поражении этих стран или смене их режима.

Однако это не означает, что слабые партнеры не имеют совершенно никаких рычагов воздействия. Превосходящая позиция государства-гегемона все же не дает ему полного контроля, который может быть достигнут только путем завоевания и оккупации страны. (И, как показывает опыт США в Ираке, существуют вполне объективные пределы способности государства-гегемона к подчинению себе государства даже в подобных условиях.) Даже если структурное распределение сил увеличивает политический вес государства-гегемона, более слабые государства, тем не менее, могут обладать уникальными активами и, таким образом, определенными возможностями для ведения переговоров с доминирующим государством. Если малая держава имеет выгодное геополитическое положение, занимающее важное место в стратегии гегемона, она может добиться существенных уступок с его стороны (как, например, Узбекистан и Пакистан после 11 сентября)33.

Однако в целом переход к однополярному устройству мира уменьшит возможности средних и малых держав применять рычаги воздействия и, как мы рассмотрим ниже, будет стимулировать их к использованию альтернативных стратегий заключения и поддержания союзов.

Таким образом, однополярность по существу усиливает напряжение между возможными опасностями «покидания» и «провокации». Более слабым государствам больше беспокойства доставляет проблема «покидания», поскольку государство-гегемон нуждается в них меньше, чем они в нем, и вероятность того, что он окажется втянут в конфликт из-за опрометчивой политики союзников, значительно меньше. Государство-гегемон скорее будет вступать в необдуманные военные конфликты (отчасти из-за того, что ему не нужно бояться противостояния других сильных государств), однако делать это оно будет не из-за того, что опасается, что стратегически важный союзник может перейти в лагерь противника или потерпеть поражение, если останется без поддержки гегемона. То есть сверхдержавы окажутся затронуты дилеммой «покидания»/«провокации» в большей степени в условиях многополярности, в меньшей — при биполярности и менее всего — при однополярном распределении сил.

И, напротив, недавняя кампания в Ираке показывает, что более слабые государства в условиях однополярности больше подвержены «провокации», поскольку государство-гегемон может оказывать на них большое давление, требуя вступить в коалицию, которую оно на свое усмотрение считает нужным поддержать. Однако, если суждение государства-гегемона оказывается ошибочным (как случилось в Ираке), партнеры, вынужденно выступившие на стороне государства-полюса, понесут непредвиденные потери и расходы.

Отвлечение внимания или отказ от политического влияния

Последней отличительной чертой однополярного мира является тенденция государства-гегемона рассеивать свое влияние на решение широкого спектра проблем международной политики. Если гегемон решает перекраивать систему по своему усмотрению или играть активную роль в качестве гаранта коллективных благ, он неизбежно будет вовлечен в решение разнообразных вопросов, причем достаточно трудно будет постоянно фокусировать свое внимание только на одном из них. Например, вмешательство США в Ираке дало возможность Северной Корее существенно продвинуться в своей ядерной политике. Благодаря тому, что США все силы бросили на борьбу с терроризмом, Китай получил возможность расширять сферу своего влияния в Азии^34. Более слабые государства, наоборот, фокусируют свое внимание на небольшом наборе самых острых проблем, включая попытки манипулировать государством-гегемоном. И, несмотря на все преимущества первой скрипки на мировой арене, здесь также имеется ряд подводных камней^35.

Однако нельзя сказать, что эта возможность обусловлена структурно. Как было отмечено выше, однополярность подразумевает меньшее количество структурных ограничений для полюса и таким образом дает ему большую свободу действий. В теории, государство-полюс может воздержаться от прямых попыток перекроить систему, так как он, как ведущее государство, может быть уверен в том, что обладает значительным запасом безопасности, и убежден в том, что следует позволять другим государствам самим урегулировать возникающие угрозы безопасности, поскольку таким образом можно сохранить свою мощь и статус гегемона на больший срок. Другими словами, можно представить, что гегемон может предпочесть отказаться от вожжей руководства в пользу региональных властей, вместо того чтобы самому принимать эту ответственность от них. И некоторые ученые полагают, что США движется именно в этом направлении^36.

США двигались по другому курсу с самого наступления условий однополярности. Однако они вовсе не пытались отказаться от союзов, заключенных во время холодной войны. На самом деле Вашингтон стал проявлять больше активности в изменении структуры: расширение НАТО, оказание давления на государства-изгои, активные попытки «насаждения» демократии. Однако агрессивная политика США не является единственно результатом статуса страны в качестве государства-полюса. В дополнение к либеральной внешней идеологии (со встроенным универсализмом) США также пытаются утвердить активное мировое лидерство, что также является проявлением определенных исторических обстоятельств, которые позволили сформироваться однополярной системе. Установив глобальную военную позицию в контексте холодной войны, США не стали ликвидировать ее по окончании войны. Если бы США достигли статуса гегемона напрямую после развала многополярной систем (например, если бы США получили этот статус в 1920 г.), то, возможно, тогда и не требовалось бы глобальной военной позиции, построенной в ходе холодной войны и поддерживаемой до настоящего времени.

III. Коалиционные стратегии в однополярном мире

Какие формы будут принимать коалиции в условиях однополярного устройства мира и каким стратегиям будут следовать страны, состоящие в этих коалициях? Как было сказано выше, большая часть союзов в однополярном мире по своей сути будет представлять или попытку объединиться против государства-гегемона, или попытку приспособиться к его политике с целью использовать его могущество. Возможные реакции, показанные на рис. 1, варьируются от крайней оппозиции к гегемону до формального сотрудничества с ним же.

Жесткое балансирование

Как было упомянуто выше, очевидной реакцией на условия однополярности является формирование противодействующей коалиции, с включением в нее самого сильного государства. Этот вид реакции предусмотрен классической теорией баланса сил, и многие ученые предполагали, что именно этим окончится предыдущее десятилетие^37.

Согласно классической концепции Уолтца, государства могут осуществлять как внутреннее, так и внешнее балансирование. В обоих случаях цель балансирования — увеличить способность защищать собственные интересы в условиях мировой анархии. В обоих случаях балансирование может быть направлено как против определенных угроз (как, например, в оборонительных коалициях, которые обязывают членов союза вступать в войну, если один из членов союза атакован определенным противником), но также включает и коалиции более общего плана, условия которых не так точно определяют потенциальную угрозу^38.

Рис. 1

Хотя основной предмет данной статьи — стратегии союзничества, есть примеры определенных ситуаций, в которых государства пытаются уравновесить гегемон (США) с помощью внутренних изменений. Так, вероятно, усилия Ирана и Северной Кореи, направленные на обретение ядерного оружия, частично обусловлены желанием удержать США от нападения или уменьшить политическое давление, оказываемое США^39. Кроме того, последние отчеты подтверждают, что отчасти мотивом для усилий А. К. Хана в распространении ядерных технологий послужило желание ограничить влияние Америки и что эта цель Хана разделалась многими официальными лицами Пакистана^40. Аналогично, одной из причин наращивания военной мощи Китая практически наверняка стало желание противопоставить США военную силу на Дальнем Востоке, несмотря на то что пока это не выглядит как явная попытка повлиять на мировое равновесие сил^41.

Обращаясь к примерам внешнего регулирования, можно найти несколько случаев «жесткого балансирования» (hard balancing) против гегемона США, хотя эти примеры и не вполне соответствуют классическому идеалу политического равновесия. Сотрудничество в области безопасности между Сирией и Ираном углубилось в результате вторжения США в Ирак, и американские официальные лица обвиняли обе страны в помощи иракским повстанцам. Едва ли подобная мера со стороны этих стран вызывает удивление, поскольку она явно противоречит интересам США, особенно если принимать во внимание озвученное желание США «изменить режим» в обеих странах. И хотя этот союз носил очевидно неофициальный характер, он, тем не менее, удовлетворяет стандартному определению балансирования. Через усиление повстанческого движения в Ираке Сирия и Иран пытались помешать США оказать на них прямое военное воздействие^42. Другие часто цитируемые примеры включают продолжительное сотрудничество в области безопасности между Россией и Китаем, многостороннюю Шанхайскую организацию сотрудничества (объединившую Россию, Китай, Казахстан, Кыргызстан и Таджикистан в 2001 г. в целях «усиления взаимного доверия и добрососедских отношений среди стран-участниц… [и] совместного поддержания мира, стабильности и безопасности в регионе») или более раннее сотрудничество в области безопасности между государствами-изгоями, такими как Ирак Саддама Хусейна и Сербия Слободана Милошевича^43. Во всех приведенных примерах поведение государств имело своей целью или усиление участвующих сторон в отношении США, или ограничение влияния США в определенных регионах (например, в Центральной Азии). Такие действия следует рассматривать как форму балансирования (т.е. государства хотят усилить свою безопасность с помощью кооперации), несмотря на то эти государства могут не обладать достаточной силой для создания полноценного противовеса по отношению к единственному государству-полюсу.

Тем не менее, как было ранее замечено некоторыми учеными, больше всего поражает в этих действиях то, насколько они нерешительны и неуверенны, особенно когда в расчет идут другие сильные державы. Не было ни одной попытки создать официальный альянс, явной целью которого стало бы противодействие США (несмотря на то что такие лидеры, как президент Венесуэлы Уго Чавес, и призывали к организации таких союзов), и даже наиболее далекоидущие попытки создания неофициальных союзов были более чем скромными^44. Также важно отметить, что эти попытки, по-видимому, не были в большой степени спровоцированы беспокойством, связанным с дистрибуцией сил на мировой арене, и не было предпринято практически никаких попыток составить противодействующую коалицию, которая могла бы сравниться с гегемоном по возможностям.

Непроведение политики жесткого балансирования связано с тем, что коалиции формируются не в ответ на силу как таковую, но в ответ на уровень угрозы. Государства не хотят нести различные издержки, связанные с балансированием (увеличение расходов на ВПК, потеря автономности, возможность наказания гегемоном и т.д.), если только не считают, что другого выхода нет. В особенности, государства не станут втягиваться в жесткое балансирование против гегемона, если его сила не воспринимается как представляющая непосредственную угрозу. Если ситуация такова, что гегемон географически удален от государств, которые могут вступить в балансирование (и, следовательно, представляет для них меньшую угрозу), и если они считают, что гегемон не проявляет агрессивных намерений (т.е. не собирается их завоевывать), тогда государства, которые потенциально могли бы вступить в балансирование, вероятнее всего, откажутся от идеи формирования альянса для проведения жесткого балансирования.

Это довод объясняет, почему даже настолько непопулярная администрация, как администрация Джорджа Буша, не спровоцировала политику жесткого балансирования со стороны международного сообщества. Хотя все государства выказывают опасения относительно США и государства в некоторых регионах (на Ближнем Востоке) имеют причины опасаться нападения США, большинство мировых держав все же не беспокоятся насчет американского вторжения. Европейцам, возможно, не нравится политика США, Азия опасается критики США, лидеры Китая могут относиться к ним как к долгосрочному противнику, однако никто не воспринимает США как экспансиониста, как в прошлом наполеоновскую Францию, имперскую, а затем нацистскую Германию или Советский Союз. Если бы США обладали подобными амбициями и начали действовать, руководствуясь ими, почти наверняка сформировалась бы коалиция жесткого балансирования. Однако, учитывая, что подобных целей у США нет, случаи проведения политики жесткого балансирования довольно редки.

Мягкое балансирование

Вместо жесткого балансирования, попытки объединения сил для противостояния США или ограничения их влияния принимают форму мягкого балансирования. Эти действия скорее направлены против отдельных направлений политики США, чем против распределения сил как такового^45. Жесткое балансирование обычно направлено против общего баланса сил и имеет целью организовать противодействующую коалицию, которая оказалась бы достаточно сильной, чтобы сдерживать доминантное государство, независимо от того, каким политическим курсом оно решит следовать. И напротив, мягкое балансирование принимает текущее политическое равновесие, однако пытается добиться более выгодного исхода в заданной ситуации путем создания противодействующей коалиции, чтобы воспрепятствовать или затруднить осуществление нежелательных направлений политики. В настоящий период доминирования США мягкое балансирование сводится к осознанному координированию дипломатических решений с целью добиться исхода, противоречащего предпочтениям США, исхода, которого нельзя добиться, если государства, участвующие в балансировании, не оказывают друг другу определенной взаимной поддержки. Вместо объединения военных сил или осуществления совместных операций страны, занимающиеся мягким балансированием, объединяют свои дипломатические силы для защиты собственных интересов. По определению, целью мягкого балансирования является ограничение возможностей США навязывать другим государствам свои предпочтения.

Критики мягкого балансирования полагают, что оно неотделимо от обычного ведения переговоров, которое является неотъемлемой частью международной политики. Они также указывают, что то, что может выглядеть как балансирующая мера, — например, увеличение расходов на ВПК, — может оказаться полной противоположностью, если эти действия государства были одобрены и поддержаны государством-гегемоном, что, таким образом, позволяет утверждать, что исследования, утверждающие важность мягкого балансирования, по сути своей нельзя опровергнуть^46. Эта критика не доказывает несостоятельность всей концепции, однако она выявляет необходимость тщательного рассмотрения мотивации при попытке объяснить различные реакции и ответные меры различных блоков. Если государства договариваются об объединении усилий, наращивании мощи и принятии на себя новых обязательств из-за того, что они обеспокоены доминированием государства-гегемона и/или курсом его действий, такое поведение допустимо рассматривать как форму балансирования^47.

Если они координируют усилия или заключают новые соглашения из-за того, что гегемон поощряет их к этому, тогда, очевидно, нельзя рассматривать такие действия как форму политики балансирования против государства-гегемона. Вопрос «Можно ли рассматривать конкретную реакцию как проявление балансирования?» требует тщательного анализа, однако оговорка едва ли означает, что концепция в целом неверна.

Администрации Буша не удалось получить одобрение Совета Безопасности ООН на превентивную войну в Ираке в 2003 г., что является хорошей иллюстрацией мягкого балансирования. Хотя мировое сообщество соглашалось с тем, что Саддам Хусейн был жестоким тираном, и было недовольно действиями, предпринимаемыми Ираком для получения оружия массового поражения, США смогли добиться поддержки лишь трех членов Совбеза при вынесении второй резолюции на разрешение применения силы. Эта неудача произошла отчасти из-за беспокойства относительно растущей силы США и деспотического характера дипломатии администрации Буша, однако также благодаря тому, что Франции, России и Германии удалось сформировать и удерживать общую позицию^48.

Антивоенная коалиция не привела к уравновешиванию сил в классическом понимании (т.е. не пыталась прямо противостоять военным силам США или отправить военную помощь в Ирак), но эта коллективная оппозиция дала возможность Камеруну и Мексике сопротивляться давлению США во время трудных дебатов в Совете Безопасности. Результатом стало достижение классического мягкого балансирования: заняв единую позицию, эти государства не дали США разрешение на ведение войны, которое они хотели получить, что привело к тому, что решение Буша вести войну вызвало значительно большие политические и экономические издержки.

Тем не менее дипломатия в ходе Иракской войны также иллюстрирует и пределы возможностей мягкого балансирования. Коалиция в Совете Безопасности не была официальным союзом, и неудача, которую США потерпели в Совете Безопасности, не помешала им начать войну. Более того, администрация Буша смогла добиться политической поддержки (так же как и символической военной помощи) от Великобритании, Испании, Италии, Польши, Венгрии, Болгарии, Румынии и других стран^49.

Эти успехи напоминают нам, что расширение НАТО существенно облегчило для США возможность использовать стратегию «разделяй и властвуй» внутри альянса, так как в расширенный состав вошли новые государства, которые были особенно заинтересованы в создании прочных связей с США. Пренебрежительное замечание Рамсфелда о «старой Европе» и восхваление «новой Европы», возможно, было недипломатично, однако содержало не одну крупицу истины.

Последняя точка зрения дает несколько дополнительных ключей к формам, которые может принимать политика балансирования в условиях однополярного мира. Во-первых, государства, обеспокоенные силой единственной сверхдержавы, более склонны к тайному и неофициальному сотрудничеству в области безопасности, чтобы снизить вероятность обнаружения их деятельности сверхдержавой, или в надежде на то, что гегемон не будет реагировать на сведения о неофициальном сотрудничестве. Вашингтон почти наверняка попытался бы разрушить официальную антиамериканскую коалицию, вероятность того, что он стал бы открыто вмешиваться в деятельность неформального или тайного союза, значительно меньше. Хотя деятельность этого союза по-прежнему была бы антиамериканская. Таким образом, технологическая поддержка в области ядерных и ракетных технологий между Северной Кореей, Пакистаном и Ираном является примером именно такого поведения: несмотря на то что официально альянса между ними нет, их сотрудничество представляет собой значительно большее, чем обычная коммерческая операция^50. Сотрудничество между группами, сочувствующими террористам, представляет еще один пример того же явления. Хотя в этом случае речь идет о деятельности негосударственных акторов. Итак, как показывает иракская ситуация, мягкое балансирование также может быть предпринято для удерживания единственной сверхдержавы от действий, которым противостоят стороны, участвующие в балансировании, с тем, чтобы вынудить гегемон изменить политику в соответствии с предпочтительным для балансирующих направлением.

Недавние ответные меры на действия США согласуются с этими заключениями. И шестисторонние переговоры по северокорейской ядерной программе, и переговоры европейской тройки с Ираном послужили двойной цели: с одной стороны, участники хотели оказать давление на страны, подозревающиеся в разработке и хранении ядерного оружия, с другой стороны, они также затруднили для США предприятие действий в одностороннем порядке (по крайней мере, на короткий период)51. В каждом случае эффективность сдерживающих усилий выросла благодаря координации деятельности среди стран, которые находятся не в лагере США: если бы европейская тройка не заняла твердую единую позицию, США могли бы принять политический курс, который еще больше бы шел вразрез с их интересами, чем тот, который был принят. На самом деле неспособность США заручиться достаточной поддержкой европейской тройки, Китая и России в итоге вынудила администрацию Буша занять более открытую позицию по прямым переговорам с Тегераном, позицию, которую до этого она активно отвергала^52.

«Ослабление поводка»: союзы, создаваемые с целью увеличить автономность

В условиях однополярности государства могут сформировать союз не с целью балансирования или сдерживания государства-гегемона, а с тем, чтобы уменьшить свою зависимость от него путем объединения усилий. Здесь цель — не сбалансировать гегемон на ближайший срок, но завоевать определенную степень автономности и застраховаться от возможной неопределенности в будущем. Лэйн определил этот вид реакции как «ослабление привязи» — выход из-под контроля гегемона. Эту форму реакции он описывает как «форму страхования против гегемона, который мог бы однажды применить свою силу в захватнических целях»53. Наряду с Джонсом, Поузеном и Артом Лэйн видит последние действия Евросоюза по развитию общей международной политики и политики безопасности, и в особенности европейской политики по обороне и безопасности, принятой в 1999 г., как инициативу, призванную защитить интересы европейских государств, которым не нужно будет зависеть от военной поддержки США (и, таким образом, от их одобрения). Отчасти это желание отражает растущее несогласие с некоторыми элементами международной политики США, однако также отражает и осознание того, что США не может всегда представлять интересы Европы. Чтобы увеличить собственное влияние и автономность, Евросоюз увеличивает собственные оборонные возможности, а также способность налагать эффективные многосторонние экономические санкции^54.

Эта мотивация к более глубокому сотрудничеству, однако, носит не исключительно структурный характер. Как иллюстрирует случай с Евросоюзом, желание получить автономность скорее возникнет в случае, если группа государств становится слишком зависимой от гегемона. Поскольку в ходе холодной войны их собственные военные возможности атрофировались (поскольку можно было быть уверенными в защите США и не тратить деньги на усиление ВПК), государства Европы теперь обнаружили себя в таком положении, что им необходимо развивать собственные автономные военные возможности или избегать навязывания им самим важных ролей на мировой арене и оставаться зависимыми от лидерства США.

Как подчеркивал Поузен, будущий курс европейской политики еще не предопределен^55. Улучшение оборонительных способностей будет требовать значительных материальных вливаний, и европейцы, без сомнения, будут испытывать огромное желание позволить Пентагону делать самую грязную работу. Замена канцлера Германии Герхарда Шрёдера и президента Франции Жака Ширака Ангелой Меркель и Николя Саркози уже привела к ощутимому потеплению в трансатлантических отношениях. И эта тенденция только укрепилась после неудачи Америки в Ираке, появления на арене России как наиболее логичного преемника СССР, а также непредвиденных трудностей, с которыми НАТО и США столкнулись в Афганистане. В этих условиях европейская элита меньше обеспокоена американской силой и ее возможным злоупотреблением и менее заинтересована в сотрудничестве, которое бы уменьшило их зависимость от Вашингтона. И тем не менее еще неизвестно, будет ли Европа прилагать весомые усилия, чтобы добиться настоящей автономии^56. Учитывая продолжительную амбивалентность США по отношению ко всему проекту объединенной Европы, следует ожидать, что США будут препятствовать Европе в попытках стать достойным конкурентом и настаивать, чтобы Европа наращивала свою военную мощь в рамках НАТО, где она будет под контролем США.

Примыкание к сильному в условиях однополярности

«Примыкание к сильному» (bandwagoning) — стратегия, при которой государство вступает в союз с тем из государств, которое обладает наибольшей силой или представляет наибольшую опасность. По сути, такое поведение является формой политики умиротворения: примкнув к доминирующей силе, находящиеся под угрозой государства стремятся убедить ее воздержаться от агрессии в их адрес^57. В истории подобные случаи редки; как правило, такое поведение было уделом крайне слабых, находящихся в изоляции государств. Это легко объяснимо: примкнуть к сильному означает вверить свою судьбу в руки более могущественного государства, в отношении которого есть подозрения (как правило, вполне обоснованные) о наличии враждебных намерений. Вступая в союз с главным источником опасности, государство соглашается на более уязвимое положение — в надежде на то, что амбиции господствующей державы будут этим удовлетворены либо направлены в другое русло.

Уолфорт предполагает, что в однополюсном мире примыкание к сильному будет более распространено — как по причине того, что балансировать против гегемона сложнее, так и в силу того, что положение гегемона в большей степени позволяет ему карать своих противников и поощрять клиентов^58. Данной позиции вторят неоконсерваторы и другие сторонники жесткой политики в США, предсказывавшие, что после завоевания Ирака к Америке, продемонстрировавшей силу и готовность к действию, примкнут различные страны^59. Тем не менее полноценные примеры такого поведения — формирования союзов с США преимущественно под влиянием страха — к настоящему моменту назвать сложно. За период 1990—2003 гг. США успели несколько раз убедительно продемонстрировать свое военное превосходство, однако реакция государств, которым Америка затем угрожала, — Ирак, Северная Корея, Сербия, в меньшей степени Сирия — не показала, что они были этими действиями как-либо устрашены. К примеру, внушительная победа США над Ираком в 1991 г. вовсе не побудила Саддама Хусейна склониться перед американской волей; такие лидеры, как Слободан Милошевич или Хафез аль-Асад, не стали больше учитывать в своей политике пожелания США. Свержение Саддама в 2003 г. также не повлекло за собой волну проамериканских сдвигов, которую пророчили сторонники Иракской войны. Ряд соседних стран действительно на время отказались от антиамериканской риторики, однако случаев, когда то или иное государство недвусмысленно отказывалось от ранее последовательно занимаемых позиций под страхом давления со стороны США, мало^60. Операция «Буря в пустыне», Косовская война, свержение режима «Талибана», операция «Иракская свобода» показали, что военная мощь Соединенных Штатов не имеет равных — хотя едва ли кто-то питал серьезные сомнения на этот счет, — однако это не вызвало массовой переориентации в сторону США.

Примыкание к сильному в чистом виде встречается редко — даже в условиях однополярности, поскольку подразумевает, что слабое государство доверяется превосходящей его силе, с которой имеет значительный конфликт интересов и со стороны которой к тому же может исходить скрытая либо открытая угроза. В целом избрание такой стратегии наиболее вероятно в ситуации, когда слабое государство считает, что союз с превосходящей силой позволит ему устранить или отвести нависшую угрозу и таким образом послужит его основным интересам. Однако такие ситуации складываются нечасто: серьезная военная угроза, как правило, возникает лишь при наличии явно выраженного конфликта интересов, а в таких условиях компромисс труднодостижим. Иными словами, если конфликт интересов не столь серьезен и для более слабой стороны оказывается проще скорректировать свою политику, сильная сторона не станет прибегать к открытым угрозам с целью обеспечить исполнение своих требований. Открытые угрозы применяются при более существенном столкновении интересов — в диалоге с режимами, чьи интересы остро противоречат интересам США и которые едва ли поступятся своими главными целями, даже если время от времени идут на уступки по второстепенным вопросам.

Хорошей иллюстрацией такой логики является решение Ливии оставить свою антизападную позицию и отказаться от программ разработки оружия массового поражения. Несмотря на то что одним из факторов, определявших решение Ливии, был страх перед американской мощью, основная мотивация была связана с ухудшающимся экономическим положением страны и связанной с этим потребностью в отмене строгих многосторонних санкций, введенных в 1988 г. после взрыва пассажирского самолета над Локерби^61. Как пояснил Саиф аль-Ислам Каддафи, сын ливийского лидера Муаммара Каддафи: «Первой причиной (решения об отказе от оружия массового поражения) стали политические, экономические, культурные и военные преимущества, обещанные западной стороной… Соблазн был поистине велик». Ливия сменила свою позицию в угоду Западу главным образом для того, чтобы выйти из-под режима санкций и получить экономическую выгоду, и лишь отчасти — из опасений прямого использования военной мощи со стороны США^62. Столь же важно отметить, что убедить Каддафи отказаться от разработки оружия массового поражения, терроризма и прочих типичных элементов образа «государства-изгоя» США смогли, лишь официально отказавшись от своей цели — смены режима, приняв тот факт, что Каддафи останется у власти^63. Потенциал Соединенных Штатов, несомненно, повлиял на решение Каддафи — в этом смысле ливийский лидер решил не противостоять доминирующей мировой державе, а значит, можно говорить о примыкании к сильному. Однако данный случай не столь однозначен, как его иногда преподносят, а другие примеры найти трудно.

Несомненно, многие государства относятся к мощи США с осторожностью и стремятся не навлечь на себя гнев Вашингтона. Однако благоразумие перед лицом американского превосходства — далеко не то же самое, что примыкание к сильному: такие государства не поддерживают позиций США и не оказывают прямую поддержку их внешнеполитическим инициативам.

Региональное балансирование

Одной из причин, побуждающей государства строить тесные отношения с доминирующей силой в условиях однополярности, может стать стремление к безопасности — как правило, по отношению к некой региональной угрозе. Таким образом, в некоторых случаях поведение государств, которое на первый взгляд представляется примыканием к сильному (присоединение к гегемону все большего числа государств), в действительности является частным случаем балансирования, при котором требующая нейтрализации угроза — одна из соседствующих держав либо иная проблема, существующая в данном регионе.

Разумеется, такая мотивация вступления в союз не является чем-то новым. На протяжении всей холодной войны игроки регионального масштаба прибегали к помощи той или другой сверхдержавы (а иногда и обеих) в борьбе с местными соперниками. Северная и Южная Корея, Северный и Южный Вьетнам, Израиль, Ангола, Куба, Пакистан, Эфиопия, Сомали и многие другие обращались к США или СССР за поддержкой при угрозе со стороны другого игрока в регионе (либо, в ряде случаев, при необходимости решения тех или иных внутренних проблем). Для средних держав Европы и Азии в этом отношении особенно привлекательным союзником стали Соединенные Штаты, обладающие достаточной силой, чтобы ограничить сферу влияния СССР, но при этом находящиеся достаточно далеко, чтобы не представлять равнозначной опасности. Так, в силу распределения потенциалов и географического расположения основных сил союзнические отношения с США стали особенно привлекательны для государств, расположенных на периферии Советской империи. В результате США смогли объединить в рамках антисоветской коалиции промышленные страны Западной Европы и Японию (а в какой-то степени и Китай), в то время как СССР был вынужден полагаться на слабые и непопулярные режимы Анголы, Эфиопии, Южного Йемена и Северной Кореи^64.

Подобные мотивации, очевидно, имеют место и сегодня; благодаря географическим условиям сила США вновь представляется менее опасной и одновременно более ценной. Союзники США в Европе по-прежнему соглашаются на американское военное присутствие как вид страховочных мер против возможной ренационализации внешней политики — подобное развитие событий могло бы вернуть Европу в русло конфликта и вражды. Такой вариант может показаться маловероятным, однако страх перед ним вполне реален, и многие европейцы убеждены, что присутствие американского «ночного сторожа» себя по-прежнему оправдывает^65. Подобным образом, именно потребность в безопасности по отношению к региональным угрозам (в том числе восстанавливающей силу России) объясняет стремление присоединиться к НАТО, которое демонстрируют такие восточноевропейские страны, как Польша, Венгрия и страны Прибалтики. Этим же объясняется их готовность добиваться расположения Вашингтона, поддерживая войну в Ираке. Так высказался о внешней политике своей страны Петр Огродзиньский, руководитель американского департамента министерства иностранных дел Польши: «Эта страна серьезно относится к своей безопасности. Несомненно, для такой страны выгодно быть близким союзником Соединенных Штатов». А так писала в 2001 г. ведущая польская газета: «Имея трагический исторический опыт, Польша нуждается в союзнике, на которого она могла бы положиться»66. Таким образом, не вызывает удивления тот факт, что новая Европа более проамерикански настроена, чем старая: у новой Европы есть более очевидный повод для беспокойства в лице возрождающейся на востоке великой державы.

В Азии спрос на протекцию США не исчез с окончанием холодной войны. Помимо общей неуверенности в стабильности правительств Северной Кореи, Индонезии и других стран региона, ряд азиатских стран разделяют беспокойство США по поводу долгосрочных перспектив экономического роста Китая. В случае если рост и развитие будет продолжаться и далее, вполне вероятно, что Китай преобразует экономический потенциал в военный и повысит свое влияние в регионе. Не только Тайвань (который давно рассматривает поддержку США как средство защиты от давления со стороны КНР), но и такие азиатские страны, как Япония, Сингапур, Вьетнам, Малайзия, Индонезия, Филиппины и Индия, по-прежнему открыты к тесному стратегическому партнерству с Соединенными Штатами. Так, когда в конце 1980-х США потеряли доступ к своим военным базам на Филиппинах, Сингапур подписал меморандум о взаимопонимании, дающий Америке доступ к объектам, находящимся на сингапурской территории, и за свой счет построил причал размера, достаточного для размещения американских авианосцев. Премьер-министр Ли Куан Ю обосновал такую политику так: «Природа не любит пустоты. Если же возникнет пустота, кто-нибудь ее обязательно заполнит»67. Малайзия поддержала решение Сингапура и через некоторое время также предложила США доступ к ряду своих военных объектов. Приведем комментарий высокопоставленного малайзийского чиновника: «Несомненно, присутствие Америки необходимо, хотя бы для создания баланса по отношению к другой силе в регионе, которая представляет резко отличную идеологию… баланс сил необходим… чтобы другие силы в Юго-Восточной Азии, имеющие далекоидущие амбиции, не могли с легкостью выступать против других стран региона»68. Даже Вьетнам все больше рассматривает США в качестве ценного противовеса давящему присутствию Китая; вице-председатель парламентского комитета по иностранным делам заявила, что «всем известно, что нам необходимо поддерживать тонкий баланс», и подчеркнула, что Вьетнам не «склонится» перед Вашингтоном и не «пойдет на поклон» к Пекину^69. Наконец, Индия недавно подписала с США важное, но вызвавшее неоднозначную реакцию соглашение о стратегическом сотрудничестве (включая сотрудничество в сфере атомной энергетики), что также свидетельствует о наличии общего беспокойства в отношении роста Китая и баланса сил в Азиатском регионе в целом^70.

Стремление к получению защиты со стороны Соединенных Штатов очевидно также среди стран Ближнего Востока. В особенности явно такая мотивация присутствует в случае Израиля, который с середины 1960-х опирается на существующий де-факто союз с США. Однако та же мотивация играет центральную роль в отношениях Америки с Иорданом, Саудовской Аравией и Египтом, а также рядом более мелких государств Персидского залива. Несмотря на внутренние проблемы политического характера, которые имеются у данных режимов в связи с сотрудничеством с Соединенными Штатами в сфере безопасности, они видят в таком союзе ценную защиту от множества внутренних и внешних угроз. В самом деле, роль американских вооруженных сил в Персидском заливе и на Ближнем Востоке существенно выросла со времен Войны в заливе 1991 г.: малые государства Персидского залива (Кувейт, Катар, Оман, Бахрейн) используют силу США для расширения свободы действия по отношению к своим более крупным соседям и подавления потенциальных внутренних источников мятежа. По словам Эдварда Уокера из Института Ближнего Востока, «взяв под контроль программу реформ, США дали этим странам силу и смелость противостоять более крупным странам региона»71.

Наконец, не последним аргументом в пользу тесного сотрудничества с сильнейшим государством мира для небольших стран является страх перед международным терроризмом, возросший после событий 11 сентября. Какими бы ни были их разногласия в прочих вопросах, большинство мировых правительств испытывают естественную враждебность по отношению к негосударственным движениям, открытой целью которых является свержение существующей власти и разжигание международных конфликтов, а основной тактикой — массовое насилие против мирных граждан. Сотрудничество в борьбе с «Аль-Каидой» или связанными с ней группировками может не составлять союза в полном смысле этого слова, однако наличие общего страха перед терроризмом становится одним из факторов, побуждающих государства отодвинуть на второй план опасения в отношении мощи США и несогласие с проводимой ими политикой и вместо этого объединяться с Вашингтоном против общей террористической угрозы^72.

Притом что региональное балансирование является распространенной мотивацией для вступления в союз с единственным полюсом, готовность к такому шагу в значительной степени зависит от географической близости полюса и его способности обеспечить общее благо безопасности по низкой цене и с низким риском. Как было отмечено выше, государства зачастую стремятся к союзным отношениям с США ввиду их мощи и вместе с тем отдаленности. Гораздо менее желательно такое средство балансирования, как заключение союза с полюсом, находящимся более близко. К примеру, если бы СССР выиграл холодную войну и стал лидером однополярного мира, средние державы Европы и Азии вряд ли стали бы стремиться к совместному балансированию. Они либо попытались бы создать контрбаланс против советского колосса (что являлось бы непростой задачей), либо избрали бы стратегию примыкания к сильному, фактически предоставив Москве гегемонию над всей Евразией. Тот факт, что региональное балансирование являлось распространенной стратегией еще до установления однополярности, подчеркивает важность специфических способов распределения сил в тех или иных регионах мира; возможно, данная характеристика политической ситуации в мире является столь же значимой, как и количество полюсов.

Резюме

Итак, что же определяет выбор той или иной из описанных реакций? Как было показано выше, избрание государством политики жесткого балансирования против Соединенных Штатов по-прежнему маловероятно, частично в силу геополитических факторов, а частично ввиду того, что США, несмотря на тревожные тенденции к принятию превентивных мер и совершению односторонних действий, не стремятся к обширной территориальной экспансии и для большинства стран не представляют угрозы существованию. В случае, если бы США действительно начали имперскую завоевательную кампанию, что маловероятно (либо если бы остальные крупные державы сочли такой вариант развития событий возможным), наиболее вероятной реакцией со стороны мирового сообщества стало бы жесткое балансирование. Однако, поскольку данная опасность не существует либо представляется в настоящий момент маловероятной, другие государства предпочтут не идти на связанные с жестким балансированием риски и издержки.

Вместо этого средние державы, стремящиеся к сдерживанию определенных инициатив США посредством совместных действий, будут полагаться на ту или иную форму мягкого балансирования. Так, мягкое балансирование является вероятным ответом на любые планы США по ведению превентивной войны, если только объект подобных планов не будет в равной степени воспринят остальными крупными державами как угроза. Стратегия «ослабления привязи» и другие меры по укреплению автономии с большей вероятностью будут применены в ситуации, когда более слабые государства сомневаются в способности полюса эффективно реагировать на проблемы безопасности и стремятся дистанцироваться от его инициатив. Так, решение ОАЭ позволить Франции разместить на своей территории небольшую военную базу можно расценивать как меру по сокращению явной зависимости от защиты со стороны Соединенных Штатов, потерпевших поражение в Ираке и ведущих контрпродуктивную политику конфронтации с Ираном. Эксперт по проблемам Персидского залива Шахрам Чубин охарактеризовал ситуацию так: «Большинство государств Персидского залива не слишком удовлетворены своей зависимостью от США, однако альтернатив нет, и это вносит определенное разнообразие или по крайней мере видимость разнообразия»73.

Нейтральную позицию государства занимают (1) перед лицом множественных угроз, сравнительная опасность которых оценивается как равная; (2) при полном видимом отсутствии непосредственных угроз; либо (3) при стремлении сохранить нейтралитет (или воздержаться от враждебности) в рамках соперничества великих держав. Впрочем, за исключением ряда особых случаев (из примеров, лежащих на поверхности, можно назвать Швейцарию) полная нейтральность в условиях однополярности должна встречаться реже, нежели в других конфигурациях баланса сил, — хотя бы потому, что со стороны лидера вероятно принуждение остальных к выявлению своей позиции. Заявление президента Буша после событий 11 сентября: «Либо вы с нами, либо вы с террористами» — служит наглядным примером неприятия гегемоном нейтралитета и его стремления принудить остальные стороны к выбору между союзничеством и оппозицией, где последний выбор подразумевает готовность понести все последствия такого решения.

Примыкание к сильному, возможно, будет несколько более распространено в однополярных системах, нежели в иных (в силу большей способности гегемона оказывать давление), однако и здесь выбор стратегии будет зависеть от готовности государства-полюса предоставить убедительные гарантии ограничения своих амбиций. Страны примыкают к угрожающей державе в том случае, если полагают, что цена сопротивления будет крайне высокой, а смена позиции позволит избежать гнева доминирующей стороны. Как было показано выше, отличной иллюстрацией может служить решение Ливии отказаться от ОМП и возобновить продуктивное взаимодействие с Западом. Силовая дипломатия сработала в случае Ливии (но не Ирана, Ирака или Северной Кореи) по причине того, что США в какой-то момент ясно дали понять, что готовы оставить Каддафи у власти, если он сменит свою политику.

Наконец, предпочтительной стратегией для большинства государств станет региональное балансирование, в особенности при наличии непосредственных угроз и уверенности, что единственная супердержава разделяет их представление об опасности. Как уже было отмечено, участники регионального балансирования также склонны прикладывать определенные усилия к формированию этих представлений, стремясь навязать сильнейшему государству свою картину мира. Однако лидер однополярного мира, обладающий проницательностью и трезвостью суждений, распознает потенциал, который кроется в стремлении других стран к защите. Главным следствием однополярности является усиление страха более слабых стран перед возможностью расторжения союза с лидером и, как следствие, большая вероятность для них оказаться загнанными в ловушку. В то же время для лидера первое не является предметом беспокойства, а в отношении второго он преимущественно неуязвим. В однополярной системе доминирующая сторона может проводить политику неприступности, требуя со стороны союзников, жаждущих защиты, полного подчинения.

Таким образом, мы рассмотрели практически весь спектр наиболее распространенных мотиваций формирования союзов в однополярном мире. Разумеется, рассмотренные типы реакций носят отвлеченный характер; большинство ситуаций, наблюдаемых в реальном мире, значительно сложнее. Государство может вступить в союз с Соединенными Штатами в целях регионального балансирования (как, очевидно, поступила Япония), а затем участвовать в различных формах мягкого балансирования (таких, как шестисторонние переговоры по ядерной программе КНДР), стремясь путем давления добиться от США требуемых действий. Подобным образом такие крупные державы, как Китай, сотрудничают с США по различным вопросам (например, борьба с терроризмом), в то же время пытаясь выстраивать отношения, которые бы позволили им со временем увеличить свое влияние (в свою очередь, сократив влияние Соединенных Штатов).

IV. Управление союзами в условиях однополярности

Как правило, члены любого союза испытывают желание сместить бремя обеспечения безопасности на других участников и в то же время стремятся достичь максимального влияния в рамках самого союза. В условиях однополярности малые и средние державы будут стремиться к любой возможности получить преимущества за счет силы государства-полюса, в то же время требуя соблюдения союзных норм, позволяющих им сохранить свой вес в принятии совместных решений. Таким образом, с их стороны можно ожидать положительного отношения к высокоинституционализированным механизмам, которые не позволяют полюсу (либо сильным государствам из числа союзников) навязать свою волю более слабым игрокам.

Гегемон, напротив, будет стремиться использовать свою широкую свободу действий для того, чтобы сталкивать потенциальных союзников друг с другом. Вместо того чтобы поощрять развитие высокоинституционализированных, многосторонних механизмов, которые могут заключить его мощь в рамки формальных процедур, норм и правил, он предпочтет работать с «коалициями доброй воли», даже если формирование каждого нового объединения влечет более значительные трансакционные издержки. Выбирая государства для создания подобных коалиций — не столько ради их потенциала, сколько ради создаваемой ими внешней легитимности, — гегемон естественным образом предпочтет те страны, со стороны которых он в большей степени ожидает лояльности и подчинения. Чем больше перевес силы на стороне полюса, тем более тщательный отбор кандидатов и тем большую награду за лояльность он может себе позволить.

Внешняя политика США в период после окончания холодной войны в основном оправдывает данные прогнозы и тем более примечательна, что ранее Америка исповедовала принцип многосторонних отношений^74. Как главный инициатор и лидер коалиции в Войне в Персидском заливе 2003 г., США стояли во главе коалиционных вооруженных сил, практически полностью контролировали оккупированную территорию и почти не принимали в расчет мнения других участников^75. Разумеется, такая степень контроля имеет свою цену: США вынуждены не только всецело брать на себя издержки подобных войн, но и нести исключительную ответственность за любые негативные последствия.

При этом страны, вступающие в союз на стороне США, не ограничиваются пассивной ролью. Осознавая тот факт, что Соединенные Штаты более не испытывают необходимости в поддержании солидарности против равного конкурента на мировой арене, более слабые игроки стремятся укрепить отношения с Вашингтоном несколькими взаимосвязанными способами. Некоторые лидеры предпринимают попытки выстроить связи с элитой США, фактически налаживая личные отношения с влиятельными американцами и тем самым обретая большее влияние на действия страны^76. Другой вариант подразумевает получение благосклонности Вашингтона путем принятия американского стратегического курса (или, по крайней мере, создания такой видимости). В течение холодной войны ряд союзников США смогли вызвать к себе положительное отношение, убедив американцев в том, что ведут борьбу с коммунизмом (даже когда это не соответствовало действительности); сегодня дружественные США режимы стремятся получить поддержку, подчеркивая, что участвуют в борьбе с «терроризмом». После террористических актов, поразивших в 2001 г. Всемирный торговый центр и Пентагон, премьер-министр Израиля Ариэль Шарон отметил: «Вы, американцы, ведете войну с террором. Мы, израильтяне, ведем войну с террором. Это одна и та же война»77. Необычным примером особой жестокости в подобном стремлении обрести благосклонность США служит совершенное, по некоторым данным, представителями власти в Македонии убийство группы беженцев с целью последующего представления информации о раскрытии в рамках своей страны террористической ячейки^78.

Третьим вариантом является намеренное манипулирование внутренней политикой Америки — либо с использованием официальных механизмов лоббирования, либо за счет привлечения поддержки со стороны сочувствующих групп (таких, как национальные диаспоры) в рамках самих Соединенных Штатов. Сила ряда национальных лобби, таких как израильское, греческое или армянское, общеизвестна; однако за последнее время потенциал влияния, которым обладает сочувственно настроенная диаспора в Вашингтоне, смогли оценить и другие правительства. Так, в 2002 г. правительственная комиссия Индии отметила, что «американцы индийского происхождения проявили активность по целому ряду вопросов, начиная от ядерных испытаний в 1998 г. и заканчивая Каргильской войной, что способствовало формированию благоприятного мнения в конгрессе США… Впервые можно говорить о том, что Индия не только представлена в США, но и наделена определенным влиянием и статусом. Индийское сообщество в Соединенных Штатах делает неоценимый вклад в процесс укрепления отношений Индии с единственной сверхдержавой в мире»79. Неудивительно, что проиндийские политические группы проявили особую активность при лоббировании в конгрессе индийско-американского соглашения в сфере безопасности в 2006 г., включая спорные пункты относительно ядерного сотрудничества^80. Существует множество других примеров подобного влияния, имевших место до наступления однополярности, однако в настоящий момент внутренние влияния могут иметь сравнительно больший вес в свете отсутствия для Соединенных Штатов значимых структурных ограничений.

Таким образом, однополярность дает США подлинные преимущества в отношениях с другими странами, однако другие страны располагают инструментами противодействия данным структурным преимуществам. Это противодействие упрощается проницаемостью американской политической системы, благодаря которой заинтересованные группы могут сравнительно легко влиять на политику. Иная «единственная сверхдержава» с менее открытой политической системой вполне могла бы быть неуязвима ко многим формам манипуляции. Так или иначе, основной вывод заключается в том, что даже государства, стремящиеся к подлинному союзу с Соединенными Штатами, преследуют собственные интересы, а следовательно, стараются обеспечить себе наилучшие возможные условия. Если американские лидеры не проявят осторожность, мощь США может оказаться направлена в большей степени на благо их союзников, нежели на благо государства.

V. Заключение

Однополярность является новым феноменом в мировой политике, и неудивительно, что ученые и государственные деятели лишь начинают постигать ее сущностные характеристики. Столь же неудивительно отсутствие на данный момент четкого консенсуса в отношении влияния данной конфигурации на систему политических отношений в мире. Однако применительно к союзным отношениям основные характеристики однополярности постепенно проясняются. Структуры союзных отношений, ставшие наследием периода холодной войны, в настоящий момент претерпевают изменения, и сохранение их в нынешнем виде маловероятно. Отказавшись от опоры на фиксированные, многосторонние, высокоинституционализированные структуры, требующие поддержания постоянного присутствия за рубежом, Соединенные Штаты, как единственный полюс, скорее всего, будут в большей степени использовать коалиции, создаваемые в зависимости от ситуации, гибкие формы присутствия и двусторонние соглашения, которые дают им наибольшее влияние и наибольшую свободу. Попытки ограничить мощь США будут иметь место, однако не в форме официальных противостоящих коалиций — если США не начнут проводить крайне агрессивную политику сразу в нескольких регионах мира. Учитывая поражение в Ираке, в кратко- и среднесрочной перспективе такой курс представляется маловероятным. В случае же создания контрбаланса силе США государства с наибольшей вероятностью будут использовать внутренние меры (получение ОМП) либо различные формы мягкого балансирования или «ослабления привязи». Средние и малые державы будут бороться между собой за влияние в Вашингтоне — с целью либо обезопасить себя от мощи США, либо способствовать ее использованию в своих интересах.

История последних 15 лет также указывает на ограниченность чисто структурных объяснений. Несмотря на возрастание опасений в отношении политических предпочтений и действий гегемона, распределение потенциалов в условиях однополярности не предопределяет тех или иных реакций со стороны других государств. Важными параметрами являются собственный характер государства-полюса, его местонахождение и способ использования им своей силы. Если полюс географически отдален, разумно сдержан в своих амбициях и действиях и, что наиболее важно, не предпринимает попыток завоевания других государств, то наиболее вероятно, что единственной формой противодействия ему станет периодически проводимое мягкое балансирование. В то же время полюс сможет привлечь многих союзников, которые ценят предоставляемую им стабильность и желают использовать его силу для решения своих собственных проблем. Благодаря их потребности в защите полюс получит значительное влияние, включая возможность сдерживать инициативы других стран, — в особенности если продемонстрирует должное уважение к интересам и чувству достоинства своих более слабых партнеров.

В случае если гегемон находится в географической близости от ряда более слабых, но все же влиятельных держав, открыто проводит курс подчинения других государств своей воле, а также, что наиболее важно, с готовностью использует силу, то возможность жесткого балансирования исключать нельзя, примыкание к сильному будет происходить значительно реже, а сохранение широкой поддержки гегемона со стороны союзников гораздо менее вероятно.

Соединенным Штатам положение гегемона дает многие преимущества; именно поэтому лидеры государства в течение длительного времени к нему стремились и не намерены добровольно с ним расставаться. Одним из важнейших таких преимуществ является возросшая свобода выбора во внешней политике. Примечательно, что однополярность системы приводит к резкому сокращению чисто структурных ограничений полюса. Следовательно, с учетом имеющихся вариантов выбора основной вопрос можно сформулировать так: посчитают ли лидеры США наилучшим курсом сокращение текущего уровня глобального взаимодействия с целью экономии ресурсов, перераспределения бремени в пользу других государств и снижения обеспокоенности мощью Соединенных Штатов в мировом сообществе? Или же правительство США попытается сохранить (если не расширить) текущие международные обязательства страны, продолжая тем самым усилия по преобразованию мира согласно американским предпочтениям? Выбор, который будет сделан в итоге, в значительной степени предопределит реакцию других государств, однако решение это будет зависеть в большей степени не от структурных факторов, а от внутренних процессов в самих Соединенных Штатах.

Примечания

1 Джордж Модельски рассматривает союз как «один из около десятка ключевых понятий международной политики», а Ганс Моргентау говорит, что союзы являются «функцией обеспечения баланса сил в условиях многогосударственности». См.: Модельски Д. Изучение союзов: обзор. Журнал о разрешении конфликтов № 7, апрель 1963 г. (Modelski, “The Study of Alliances: A Review,” Journal of Conflict Resolution 7 (April 1963)); Моргентау Г. Союзы в теории и на практике; под ред. Арнольда Уолферса. Политика союзов и холодная война. Балтимор: Джонс Хопкинс Юниверсити Пресс, 1959 (Morgenthau, “Alliances in Theory and Practice,” in Arnold Wolfers, ed., Alliance Policy and the Cold War (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1959)).

2 Наиболее полный анализ влияния структуры системы на политику формирования союзов был представлен в работе: Гленн Снайдер. Политика формирования союзов. Итака, Нью-Йорк: Корнелл Юниверсити Пресс, 1997 (Glenn W. Snyder, Alliance Politics (Ithaca, N.Y.: Cornell University Press, 1997)). Снайдер анализирует биполярный и многополярный миры, однако не говорит о ситуации однополярности. Журнал «Уэрлд политикс» 61, № 1 (январь 2009 г.), с. 86–120.

3 Для ознакомления с ключевыми аспектами традиции политического реализма, см.: Стивен М. Уолт. Традиция политического реализма: актуальна и по сей день; под ред. Иры Катцнельсон и Хелен Миллер. Политология: уровень дисциплины. Нью-Йорк: В. В. Нортон, 2005 (Stephen M. Walt, “The Enduring Relevance of the Realist Tradition,” in Ira Katznelson and Helen Milner, eds., Political Science: State of the Discipline III (New York: W. W. Norton, 2005)).

4 Подробнее о том, может ли политический реализм объяснить окончание холодной войны, см.: Уильям Уолфорт. Политический реализм и окончание холодной войны. Интернэшнл Секьюрити 19 (зима 1994–95) (William C. Wohlforth, “Realism and the End of the Cold War,” International Security 19 (Winter 1994–95)).

5 Наиболее тщательный теоретический труд — см.: Уолфорт У. Стабильность однополярного мира. Интернэшнл Секьюрити 24 (лето 1999) (William C. Wohlforth, “The Stability of a Unipolar World,” International Security 24 (Summer 1999)). Полезно ознакомиться также с другими версиями анализа. См.: Америка на вершине: расстановка сил в будущем; под ред. Джона Айкенберри. Итака, Нью-Йорк: Корнелл Юниверсити Пресс, 2001 (G. John Ikenberry, ed., American Unrivaled: The Future of the Balance of Power (Ithaca, N.Y.: Cornell University Press, 2001)); Этан Капстейн, Майкл Мастандуно. Политика в однополярном мире: политический реализм и государственная политика после холодной войны. Нью-Йорк: Коламбия Юниверсити Пресс, 1999 (Ethan B. Kapstein and Michael Mastanduno, Unipolar Politics: Realism and State Strategies after the Cold War (New York: Columbia University Press, 1999)); Обособленность и внешняя политика США: международный взгляд; под ред. Дэвида Мэлоуна, Ен Фун Хона. Боулдер, Колорадо: Линн Ринер, 2003 (David Malone and Yuen Foong Khong, eds., Unilateralism and U.S. Foreign Policy: International Perspectives (Boulder, Colo.: Lynne Rienner, 2003)); Т. В. Пол, Джеймс Вирц и Мишель Фортманн. Расстановка сил: теория и практика в XXI веке. Стэнфорд, Калифорния: Стэнфорд Юниверсити Пресс, 2004 (T. V. Paul, James J. Wirtz, and Michel Fortmann, Balance of Power: Theory and Practice in the 21st Century (Stanford, Calif.: Stanford University Press, 2004)).

6 К работам, в которых предсказывается постепенный распад НАТО, относятся: Стивен Уолт. Происхождение союзов. Итака, Нью-Йорк: Корнелл Юниверсити Пресс, мягкий переплет, 1990. Предисловие; Хрупкие связи: почему не сошлись пути Америки и Европы. Нэшнл Интерест № 54 (зима 1998–99) (Stephen M. Walt, The Origins of Alliance (Ithaca, N.Y.: Cornell University Press, paperback edition, 1990), preface; Idem, “The Ties That Fray: Why Europe and America Are Drifting Apart,” National Interest, no. 54 (Winter 1998–99)). К работам, в которых предсказывается неизбежность сопротивления Соединенным Штатам, относятся: Кеннет Уолтц. Развивающаяся структура международной политики. Интернэшнл Секьюрити 18 (осень 1993) (Kenneth N. Waltz, “The Emerging Structure of International Politics,” International Security 18 (Fall 1993)); Кристофер Лейн. Иллюзия однополярности. Почему возникнут новые сверхдержавы. Интернэшнл Секьюрити 17 (весна 1993) (Christopher Layne, “The Unipolar Illusion: Why New Great Powers Will Rise,” International Security 17 (Spring 1993)).

7 См.: Чарльз Краутхаммер. И вновь однополярность. Нэшнл Интерест № 70 (зима 2002–03 гг.). С. 8–9 (Charles Krauthammer, “The Unipolar Moment Revisited,” National Interest, no. 70 (Winter 2002–2003), esp. 8–9). Такой же взгляд на вопрос косвенно присутствует и у Уолфорта (см.: сноску № 5), а также в его работе см.: Еще раз о теории баланса сил в центральной части Евразии. См. также: Пол, Уирц, Фортманн (сноска № 5).

8 См.: Уолт С. Приструнить Америку: ответ остального мира на мощь США. Нью-Йорк: В. В. Нортон, 2005. С. 187–191 (Stephen M. Walt, Taming American Power: The Global Response to U.S. Primacy (New York: W. W. Norton, 2005), 187–191).

9 Полезные, но немного устаревшие исследования литературы о союзах включают см.: Майкл Дон Уорд. Что не учтено при анализе динамики развития союзов? Монографии на тему международных отношений 19 (1982) (Michael Don Ward, “Research Gapsin Alliance Dynamics,” Monograph Seriesin World Affairs19 (1982); Уолт С. Обеспечение коллективной безопасности с участием нескольких сторон; под ред. Ричарда Шульца, Роя Годсона, Теда Гринвуда. Секьюрити Стадиз фор зе найнтин найнтиз (Вашингтон, округ Колумбия: Брэссиз, 1993); Становление и разрушение союзов: почему? Сурвайвал 39 (весна 1997 г.) (Stephen M. Walt, “Multilateral Collective Security Arrangements,” in Richard Shultz, Roy Godson, and Ted Greenwood, eds., Security Studies for the 1990s (Washington, D.C.: Brassey’s, 1993); Idem, “Why Alliances Endure or Collapse,” Survival 39 (Spring 1997)).

1^0 См.: Уолт С. Происхождение союзов. Итака, Нью-Йорк: Корнелл Юниверсити Пресс, 1987 (Stephen M. Walt, The Origins of Alliances (Ithaca, N.Y.: Cornell University Press, 1987)).

1^1 О политике «примыкания к сильному» упоминается в работах: Уолт С. (см. сноска № 10); Дебра Ларсон. Примыкание в рамках внешней политики Америки: миф или реальность? // Сложить домино: стратегические надежды и соперничество сверхдержав в Евразии / Под ред. Джека Снайдера, Роберта Джервиса. Нью-Йорк: Оксфорд Юниверсити Пресс, 1991 (Deborah Larson, “Bandwagon Images in American Foreign Policy: Myth or Reality?” in Jack L. Snyder and Robert Jervis, eds., Dominoes and Bandwagons: Strategic Beliefs and Superpower Competition in the Eurasian Rimland (New York: Oxford University Press, 1991)); Джон Миршаймер. Трагедия политики крупных государств. Нью-Йорк: В. В. Нортон, 2001 (John J. Mearsheimer, The Tragedy of Great Power Politics (New York: W. W. Norton, 2001)); Роберт Кауфман. Сопротивляться или примкнуть? Решение по объединению в Европе 1930-х годов. Секьюрити Стадиз 1, № 3 (1992) (Robert Kaufman, “To Balance or Bandwagon?Alignment Decisions in 1930s Europe,” Security Studies 1, no. 3 (1992)); Рэндалл Швеллер. Выгодное примыкание: государство-ревизионист снова с нами. Интернэшнл Секьюрити 19 (лето 1994) (Randall K. Schweller, “Bandwagoning for Profit: Bringing the Revisionist State Back In,” International Security 19 (Summer 1994)).

1^2 См.: Стивен Дэвид. Какую сторону выбрать: объединение и перегруппировка в рамках третьего мира. Балтимор: Джон Хопкинс Юниверсити Пресс, 1991 (Steven David, Choosing Sides: Alignment and Realignment in the Third World (Baltimore: John Hopkins University Press, 1991)).

1^3 См.: Пол Шрёдер. Союзы в 1815–1945 гг.: орудия силы или инструменты управления // Проблемы национальной безопасности в масштабах истории / Под ред. Клауса Кнорра. Лоуренс: Юниверсити оф Канзас Пресс, 1976. С. 230–231 (Paul W. Schroeder, “Alliances, 1815–1945: Weapons of Power and Tools of Management,” in Klaus Knorr, ed., Historical Dimensions of National Security Problems (Lawrence: University of Kansas Press, 1976), 230–231). Роберт Осгуд пишет, что «наиболее значимой функцией внутри союзов после наращивания мощи является возможность ограничения и контроля союзников». См.: Осгуд Р. Союзы в рамках внешней политики Америки. Балтимор: Джонс Хопкинс Юниверсити Пресс, 1968. С. 22 (Osgood, Alliances in American Foreign Policy (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1968, 22)). Также см.: Патриция Вейтсман. Опасные союзы: инструменты мира, оружия войны. Стэнфорд, Калифорния: Стэнфорд Юниверсити Пресс, 2004 (Patricia Weitsman, Dangerous Alliances: Proponents of Peace, Weapons of War (Stanford, Calif.: Stanford University Press, 2004)); Крис Джелпи. Союз как инструмент ограничения и контроля его членов; под ред. Хельги Хафтендорн, Роберта Кеоана, Селесты Уолландер. Несовершенные союзы: институты безопасности во времени и пространстве. Нью-Йорк: Оксфорд Юниверсити Пресс, 1999 (Chris Gelpi, “Alliances as Instruments of Intra-Allied Control or Restraint,” in Helga Haftendorn, Robert Keohane, and Celeste Wallander, eds., Imperfect Unions: Security Institutions over Time and Space (New York: Oxford University Press, 1999)); Джереми Прессман. Заклятые друзья: ограничения союзов в международной политике. Итака, Нью-Йорк: Корнелл Юниверсити Пресс, 2008 (Jeremy Pressman, Warring Friends: Alliance Restraint in International Politics (Ithaca, N.Y.: Cornell University Press, 2008)).

1^4 Манкур Ольсон, Ричард Цекхаузер. Союзы: экономический аспект. Обзор экономики и статистики 48 (август 1966). (Mancur Olson and Richard Zeckhauser, “An Economic Theory of Alliances,” Review of Economics and Statistics 48 (August 1966)). Также полезно ознакомиться с исследованием на ту же тему см.: Тодд Сэндлер, Кит Хартли. Экономика союзов: уроки взаимодействия. Журнал экономической литературы 39 (сентябрь 2001) (Todd Sandler and Keith Hartley, “Economics of Alliances: The Lessons for Collective Action,” Journal of Economic Literature 39 (September 2001)).

1^5 Гленн Снайдер и Кеннет Уолтц говорят, что большее беспокойство данные опасности вызывают у государств не системы биполярности, а системы многополярности; Томас Кристенсен и Джек Снайдер предполагают, что вышеописанные проблемы более выражены в том случае, если гегемон обладает настолько большой мощью, что потребность в скором формировании надежных союзов становится особо высокой. См.: Снайдер Д. Проблема безопасности в политики формирования союзов. Уэрлд Политикс 36 (июль 1984); Он же (см. сноску № 2) (Snyder, “The Security Dilemmain Alliance Politic’s, World Politics 36 (July 1984); Idem (fn. 2)); Уолтц К. Теория международной политики. Ридинг, Массачусетс: Эддисон-Уэсли, 1979) С. 170–173 (Waltz, Theory of International Politics (Reading, Mass.: Addison-Wesley, 1979), 170–173); Кристенсен Т., Снайдер Д. Цепи сотрудничества и перекладывание отвественности: прогноз модели союзов в условия многополярности. Интернэшнл Организэйшн 44 (весна 1990) (Christensen and Snyder, “Chain Gangs and Passed Bucks: Predicting Alliance Patterns in Multipolarity”, International Organization 44 (Spring 1990)).

1^6 См.: Хафтендорн, Кеоан, Уолландер (см. сноску № 13); Томас Риссе-Каппен. Сотрудничество демократических государств: влияние Европы на внешнюю политику США. Принстон: Принстон Юниверсити Пресс, 1997 (Thomas Risse-Kappen, Cooperation among Democracies: The European Influence on U. S. Foreign Policy (Princeton: Princeton University Press, 1997)); Роберт Маккалла. Развитие НАТО после холодной войны. Интернэшнл Организэйшн 50 (лето 1996) (Robert B. McCalla, “NATO’s Persistence after the Cold War,” International Organization 50 (Summer 1996)); Айкенберри Д. Победа: институты, стратегические ограничения и перестроение порядка в результате ключевых войн. Принстон: Пристон Юниверсити Пресс, 2000 (G. John Ikenberry, After Victory: Institutions, Strategic Restraint, and the Rebuilding of Order after Major Wars (Princeton: Princeton University Press, 2000)).

1^7 См.: Миршаймер Д. Международные институты: пустые обещания. Интернэшнл Секьюрити 19 (зима 1994–95) (John J. Mearsheimer, “The False Promise of International Institutions,” International Security 19 (Winter 1994–95)); Прессман (см. сноску № 13).

1^8 О ходе процесса см.: Александер Джордж, Эндрю Беннет. Анализ примеров и развитие теории социологии. Кэмбридж: Эм-Ай-Ти Пресс / Исследования BCSIA в области международной безопасности, 2005 (Alexander L. George and Andrew Bennett, Case Studies and Theory Development in the Social Science (Cambridge: MIT Press/BCSIA Studies in International Security, 2005)); Стивен ван Эвера. Руководство по методике для студентов-политологов. Итака, Нью-Йорк: Корнелл Юниверсити Пресс, 1997 (Stephen Van Evera, Guide to Methods for Students of Political Science (Ithaca, N.Y.: Cornell University Press, 1997)). Новые мысли о социальном опросе: разные методы, те же стандарты / Под ред. Генри Брэди, Дэвида Коллиера. Нью-Йорк: Роумэнэнд Литтлфелд, 2004 (Henry E. Brady and David Collier, eds., Rethinking Social Inquiry: Diverse Methods, Shared Standards (New York: Rowman and Littlefeld, 2004)).

1^9 См.: Уолфорт У. Стратегия США в ситуации однополярности. См.: Айкенберри (сноска № 5). С. 103–104 (William Wohlforth, “U. S. Strategy in a Unipolar World,” in Ikenberry (fn. 5), 103–104).

2^0 Либер и Александер обращают внимание на то, что населения Европы и ее экономического потенциала будет достаточно, чтобы составить конкуренцию Америке, но только в том случае, если европейские страны захотели бы инвестировать достаточное количество ресурсов для выполнения этой общей цели. См.: Либер К., Александер Д. В ожидании баланса: почему мир не сопротивляется. Интернэшнл Секьюрити 30 (лето 2005). С. 116–119 (Keir Lieber and Gerard Alexander, “Waiting for Balancing: Why the World Is Not Pushing Back,” International Security 30 (Summer 2005), 116–119).

2^1 См.: Военные расходы в мире. globalsecurity.org, http://www.globalsecurity.org/ military/world/spending.htm (по оценке на 3 января 2008 г.).

2^2 См.: Барри Поузен. Главные на общей земле. Военные причины становления США в роли гегемона. Интернэшнл Секьюрити 28 (лето 2003) (Barry R. Posen, “Command of the Commons: The Military Foundations of U. S. Hegemony,” International Security 28 (Summer 2003)).

2^3 В 1960 г. США потратили 9,3% ВВП на оборону, в 1970 — 8,1%, в 1990 —5,2%, а в 2005 — всего 3,7%. Источник — см.: Приоритет расходов: 1940–2009. Служба управления и бюджета. Исторические таблицы. Бюджет правительства США, 2005 финансовый год (Вашингтон, 2004), таблица 3.1. URL: www.whitehouse.gov/omb/budget/fy2005/pdf/hist.pdf. (Получено: 27 июня 2006 г.) (“Outlays by Superfunction and Function: 1940–2009,” Office of Management and Budget, Historical Tables, Budget of the United States Government, Fiscal Year 2005 (Washington, 2004), table 3.1, at www.whitehouse.gov/omb/budget/fy2005/pdf/hist.pdf (accessed June 27, 2006)).

2^4 Работы по положению США, которые включают в себя вводную информацию по данному вопросу, — см.: Стивен Брукс, Уильям Уолфорт. Мир без баланса: международные отношения и вопрос главенствующей роли США. Принстон: Принстон Юниверсити Пресс, 2008 (Stephen G. Brooks and William Wohlforth, World Out of Balance: International Relations and the Challenge of American Primacy (Princeton: Princeton University Press, 2008)); Уолфорт (см. сноску № 5). Уолт (см. сноску № 8); Джозеф Най. Парадокс мощи США: зачем единственной сверхдержаве союзники. Нью-Йорк: Оксфорд Юниверсити Пресс, 2001 (Joseph S. Nye, The Paradoxof American Power: Whythe World’s Only Superpower Cannot GoIt Alone (New York: Oxford University Press, 2001)). Превосходство Америки также признается квазимарксистами, например Перри Андерсоном, который пишет: «В дополнение к наиболее развитой экономике, финансовому рынку, ключевой валюте, мощным вооруженным силам, базам по всему миру, культуре и международный язык США имеет такие возможности, которые недоступны ни одному другому государству». См.: Андерсон П. О положении дел коротко. Нью Лайф Ревью 48 (ноябрь—декабрь 2007) (Anderson, “Jottingsonthe Conjuncture,” New Left Review48 (November–December 2007)).

2^5 Акцент на «самостоятельность» и изучение такого варианта действия делает Ллойд Грабер: Грабер Л. Мировое господство: политика силы и развитие надгосударственных институтов. Принстон: Принстон Юниверсити Пресс, 2000 (Lloyd Gruber, Ruling the World: Power Politics and the Rise of Supranational Institutions (Princeton: Princeton University Press, 2000)).

2^6 См.: Снайдер (сноска № 2).

2^7 Интервью с министром обороны Дональдом Рамсфелдом. Шпигель, 31 октября 2005 г.; предисловие к работе см.: Стратегия обеспечения национальной безопасности Соединенных Штатов Америки. Вашингтон, округ Колумбия: Уайт Хаус, сентябрь 2002 (The National Security Strategy of the United Statesof America (Washington, D.C.: The White House, September 2002)).

2^8 Подробный анализ проблемы — см.: Уолт (сноска № 8), глава 2.

2^9 В 1990-х годах министр иностранных дел Франции Юбер Ведрин неоднократно говорил об Америке как о «гипердержаве», а однажды заявил, что «вся внешняя политика Франции… направлена на то, чтобы завтра в мире было не одно государство, а много». Канцлер Германии Герхард Шрёдер говорил, что «обособленность» Америки в качестве единственной сверхдержавы «неизбежна». См.: Крейч Уитни. Полвека НАТО: разрозненность наций, мезальянс ли? Нью-Йорк Таймс, 1999. 15 февраля; Концепция государственной безопасности Российской Федерации // Армс Контрол Тудей 30. 2000. № 1. С. 15 (Craig R. Whitney, “NATO at 50: With Nationsat Odds, IsIta Misalliance,” New York Times, February 15, 1999; “Russia’s National Security Concept,” Arms Control Today 30, no. 1 (2000), 15); Эрик Экхольм. Китай: противоракетный щит США может спровоцировать наращивание ядерного вооружения. Нью-Йорк Таймс. 2000. 11 мая. С. А1, А16 (Eric Eckholm, “China Says U.S. Missile Shield Could Force a Nuclear Buildup,” New York Times, May 11, 2000, A1, A16); Гартон Эш Т. Огромная мощь: риски // Нью-Йорк Таймс. 2002. 9 апреля. (Timothy Garton Ash, “The Peril of Too Much Power,” New York Times, April 9, 2002). Также к материалам, где высказывается неодобрение и обеспокоенность сосредоточением силы у США, относятся: Стратегия национальной обороны Соединенных Штатов Америки. Вашингтон, округ Колумбия, Министерство обороны США, март 2005. С. 5 (The National Defense Strategy of the United States of America (Washington, D.C., Department of Defense, March 2005), 5); Макс Бут. Неодобрение: все дело в территории. Вашингтон Пост. 2003. 3 марта (Max Boot, “Resentment: It Comes with the Territory,” Washington Post, March 3, 2003); Уильям Кристол, Роберт Каган. Опасность в наши дни. Нэшнл Интерест. 2000. № 59 (William Kristol and Robert Kagan, “The Present Danger,” National Interest, no. 59 (Spring 2000)).

30 Такой вывод нельзя было бы сделать, если бы у США были потенциальные противники среди государств Западного полушария. «Гонка» в обеспечении безопасности между США и любым иным серьезным государством Западного полушария была бы напряженной и непременно бы включала в себя попытки обеих сторон заполучить побольше союзников ради достижения своей цели. Такая ситуация была бы сходна с той, когда Конфедерация в ходе Гражданской войны пыталась заполучить поддержку Великобритании.

3^1 Уолфорт говорит, что в современном мире мощь и географическое положение дополняют друг друга, делая государство более могущественным. Если какое-либо государство Евразии попытается противостоять США путем мобилизации своих внутренних возможностей, то страны-соседи такого государства начнут испытывать опасения и пойдут искать помощи у США. Даже объединение нескольких европейских государств с целью укрепления сотрудничества и собственной мощи может нести в себе саморазрушение, если такое действие заставит другие страны обратиться за защитой к США. См.: Уолфорт (сноска 19). С. 107–108.

3^2 Подробнее об этом принципе см.: Элвин З. Рубинштейн. Красная звезда на Ниле: советско-египетские отношения после Шестидневной войны. Принстон: Принстон Юниверсити Пресс, 2003 (Alvin Z. Rubinstein, Red Staronthe Nile: The Soviet-Egyptian Influence Relationshipsincethe June War (Princeton: Princeton University Press, 1977)); Уоррен Басс. Поддержим любого союзника: политика Кеннеди на Ближнем Востоке и успех американско-израильского альянса. Нью-Йорк: Оксфорд Юниверсити Пресс, 2003, гл. 3 (Warren Bass, Support Any Friend: Kennedy’s Middle East Policyandthe Makingofthe U. S.–Israeli Alliance (New York: Oxford University Press, 2003) chap. 3); Уолт (сноска 10, глава 8)).

3^3 Президент Афганистана Хамид Карзай также смог добиться существенных уступок со стороны США, в основном угрожая сдать режим и тем самым создать безопасное убежище для движения Талибан и, возможно, возрождающейся «Аль-Каиды».

3^4 См.: Дана Диллон, Джон Дж. Ткачик-мл. Роль Китая // Полиси Ревью № 134 (декабрь—январь 2005–2006) (Dana Dillonand John J. Tkacik, Jr., “China’s Questfor Asia,” Policy Review134 (December—January 2005–2006); а также: Брюс Вони Уэйн Моррисон. Отношения между Китаем и Юго-Восточной Азией: направления, проблемы и последствия для США / Вашингтон: Исследовательская служба конгресса, апрель 2006 (Bruce Vaughn and Wayne Morrison, China-Southeast Asia Relations: Trends, Issues, and Implications for the United States (Washington, D.C.: Congressional Research Service, April 2006)).

3^5 См.: Стивен М. Уолт. Верховенство Америки: перспективы и подводные камни / Нэйвал Уор Колледж Ревью, 55, № 2 (весна 2002) (Stephen M. Walt, “American Primacy: Its Prospectsand Pitfalls”, Naval War College Review 55, no. 2 (Spring 2002)).

3^6 См.: Барри Р. Поузен. Стратегия сдерживания // Американ Интерест 3. 2007. № 2 (Barry R. Posen, “A Strategy of Restraint,” American Interest 3, no. 2 (November-December 2007)). Похожие доводы можно найти в работах Уолта (сноска 8, глава 5), Миршаймера (сноска 11, глава 10).

3^7 См.: Уолтц. Структурный реализм после Холодной войны // Интернэшнл Секьюрити. 2000. № 25 (Waltz “Structural Realism after the Cold War”, International Security 25 (Summer 2000)); Лэйн (сноска 6) и Чарльз А. Купчан. Жизнь после Pax Americana // Уорлд Полиси Джорнал. 1999. № 16 (Charles A. Kupchan, “Life after Pax Americana,” World Policy Journal 16 (Fall 1999)).

3^8 В своей критике концепции мягкого балансирования Уолфорт и Брукс полагают, что под балансированием следует понимать «действие, предпринятое для сдерживания потенциального гегемона» и что «теория баланса сил не может применяться к политике государств, не связанной с системной концентрацией власти». См.: Стивен Д. Брукс и Уильям Уолфорт. Тяжелые времена мягкого балансирования // Интернэшнл Секьюрити № 30 (лето 2005), с. 78 (Stephen G. Brooks and William Wohlforth, “Hard Timesfor Soft Balancing,” International Security 30 (Summer 2005), 78). Тем не менее такая формулировка пренебрегала бы коалициями, которые не направлены против государства-гегемона, но объединяли бы два и более государства в целях соединения сил для укрепления собственной безопасности, в том числе и по отношению к гегемону. Эта концепция также не включала бы коалиции, сформированные в ситуации отсутствия гегемона, но наличия проблем безопасности, с которыми государства пытаются справиться, объединив силы.

3^9 Как заметил иранский политик-реформист Мостафа Таджазаде перед началом войны в Ираке: «По сути, это вопрос равновесия. Если у нас нет атомной бомбы, безопасности у нас тоже нет». Процитировано по статье: Рэй Такейх. Ядерная политика Ирана // Уорлд Полиси Джорнал. 2003. № 20. С. 24 (Ray Takeyh, “Iran’s Nuclear Calculations,” World Policy Journal 20 (Summer 2003), 24).

4^0 Так, Гордон Корера заявляет, что основной мотивацией для скрытого экспорта ядерного оружия Пакистаном была «заинтересованность Пакистана в том, чтобы как можно больше стран располагало этим оружием, и таким образом… можно было уменьшить влияние США». По имеющимся сведениям, генерал Мирза Аслам Бек, бывший глава пакистанской армии, считал, что глобальное распространение ядерного оружия ускорит формирование многополярного мира и облегчит образование союза «стратегической обороны», которые объединил бы Иран, Пакистан и Китай. Аналогично, и сам Хан полагал, что его действия «расстроили все стратегические планы [США], нарушили баланс сил и потенциал для манипулирования в этой части мира. См.: Корера. В магазин за бомбой: распространение ядерного оружия, состояние мировой безопасности и становление организации Хана. Оксфорд: Оксфорд юниверсити пресс, 2006, с. 74–76 (Corera, Shopping for Bombs: Nuclear Proliferation, Global Insecurity, and the Rise and Fall of the A. Q. Khan Network (Oxford: Oxford University Press, 2006), 74–76); Мэтью Крениг. Враг моего врага — мой клиент: почему государства оказывают ядерную поддержку. (Дис. на соискание Ph. D. Калифорнийский университет, Беркли, 2007) (Matthew Kroenig, “The Enemy of My Enemy Is My Customer: Why States Provide Sensitive Nuclear Assistance” (Ph.D. diss., University of California, Berkeley, 2007)).

4^1 О конкурентных перспективах развития Китая см.: Томас Дж. Кристенсен. Нерешенные проблемы: возвышение Китая и потенциальные угрозы безопасности США // Интернэшнл Секьюрити. 2001. № 24 (Thomas J. Christensen, “Posing Problems without Catching Up: China’s Rise and Challenges for U.S. Security”, International Security 24 (Spring 2001)). Брукс и Уолфорт, сноска 38 (87), Либер и Александр (сноска 20), Роберт Дж. Арт, Стивен Брукс, Уильям Уолфорт, Кир Либер и Джерард Александр. Подводя итоги // Интернэшнл Секьюрити. 2005—2006. № 30 (Robert J. Art, Stephen Brooks, William Wohlforth, Keir Lieber, and Gerard Alexander, “Correspondence: Striking the Balance,” International Security 30 (Winter 2005–6)).

4^2 См.: Майкл Слэкмэн. Опасаясь США, Сирия и Иран укрепляют отношения // Нью-Йорк Таймс. 2006. 25 июня (Michael Slackman, “Wary of U. S. Syria and Iran Strengthen Ties,” New York Times, June, 25, 2006).

4^3 Как выразился представитель Пентагона: «Обе эти страны могут быть атакованы силами блока НАТО. Обе они имеют системы противовоздушной обороны, построенные СССР или приобретенные там же. На обе эти страны наложено международное эмбарго. Очевидно, что, возможно, они захотят сотрудничать». См.: Филип Шенон. Кризис на Балканах: связи с Ираком // Нью-Йорк Таймс. 1999. 1 апреля. А16 (Philip Shenon, “Crisis in the Balkans: the Iraqi Connection,” New York Times, April 1, 1999, A16). См. также: Шанхайская организация сотрудничества. URL: http://www.globalsecurity.org/military/world/int/sco.htm; Декларация о создании ШОС. 2001. URL: www.sectsco.org/html/00088.html.

4^4 См.: Стивен М. Уолт. Вывести из равновесия: сдерживание и международная политика США (Stephen M. Walt, “Keepingthe World ‘Off-Balance’: Self-Restraintand U. S. Foreign Policy”), см.: также Айкенбери (сноска 5), Брукс и Уолфорт (сноска 38), Либер и Александр (сноска 20).

4^5 Аналитика политики мягкого балансирования: см. Роберт А. Пэйп. Политика мягкого балансирования против США // Интернэшнл Секьюрити 30 (лето 2005) (Robert A. Pape, “Soft Balancing against the United States,” International Security 30 (Summer 2005)); Т. В. Пол. Мягкое балансирование в эру доминирования США // Интернэшнл Секьюрити. 2005. № 30. (T. V. Paul, “Soft Balancing in an Age of U.S. Primacy,” International Security 30 (Summer 2005)); Уолт (сноска 8); Джереми Прессмэн. Что, кроме балансирования? // Материалы для обсуждения. Белферский центр исследований и международных отношений, Гарвардский университет, 2004 (Jeremy Pressman, “If Not Balancing, What?”, Discussion Paper 2004–02 (Belfer Center for Science and International Affairs, Harvard University, 2004)), а также: Кай Хеи Гуюнь Фен. Что, кроме балансирования? Пересмотр мягкого балансирования и политики США в отношении Китая, Секьюрити Стадиз. 2008. № 17 (Kai He and Huiyun Feng, “If Not Soft Balancing, Then What? Reconsidering Soft Balancing and U. S. Policy toward China,” Security Studies 17 (April—June 2008)). Противоположную точку зрения можно встретить у Брукса и Уолфорта (сноска 38), у Либера и Александра (сноска 20).

4^6 См.: Брукс и Уолфорт (сноска 38), Арт и пр. (сноска 41), 190.

4^7 Работа Хе и Фен (сноска 45) содержит полезные контраргументы на приведенную выше критику концепции «мягкого балансирования», предложенные Уолфортом, Бруксом, Либером и Александром (с. 365–370).

4^8 Как позже заявлял в прошлом высокопоставленный чиновник США Стивен Сестанович: «Французы частенько занимают антиамериканскую позицию. Сначала они стоят на своем, а потом — соглашаются с нами. Мы думали, они понимают, где заканчивается игра и начинается реальность. Но, как оказалось, этот предел был не там, где думали мы. И выяснилось, что и русские готовы побыть французами, если сами французы тоже не сдают позиций». Цит. по: Николас Леманн. Почему дело дошло до войны // Нью-Йоркер. 2003. 31 марта (Nicholas Lemann, “How It Came to War,” New Yorker, March 31, 2003).

4^9 См.: Ричард Бернштейн. Польские кулуары и власть в Европе // Нью-Йорк Таймс. 2003. 13 мая (Richard Bernstein, “Poland Upstages, and Irks, European Powerhouses,” New York Times, May 13, 2003); а также: Иэн Фишер. Румыния, которую обхаживает США, хочет играть большую роль в НАТО // Нью-Йорк Таймс. 2002. 23 октября (Ian Fisher, “Romania, Wooed by U. S., Looks to a Big NATO Role,” New York Times, October 23, 2002).

5^0 Центральная тема у Кренига (сноска 40).

5^1 Конечно, если США не согласится на уговоры европейской тройки вступить в открытые переговоры, она, возможно, окажется не в состоянии противостоять США в последующем решении о применении силы.

5^2 Краткое изложение вопроса см. в источниках: Пол Керр. США предлагает Ирану открытые переговоры // Армз Контрол Тудэй. 2006. № 36 (июнь) (Paul Kerr, “U. S. Offers Iran Direct Talks,” Arms Control Today 36 (June 2006)), а также: Мэтт Дюпьи. США готовы говорить с Ираном // Армз Контрол Тудэй. 2006. № 36 (Matt Dupuis, “U. S. Shifts Policy on Iran,” Arms Control Today 36 (April 2006)).

5^3 См.: Лэйн (сноска 36), с. 29–30.

5^4 Хотя некоторые из этих ученых и в этом случае применяют термин «балансирование», «ослабление привязи» следует рассматривать в качестве отдельного подвида балансирования, альтернативы жесткому и твердому балансированию. См.: Д. Джонс. Подъем Европы: направления политики великих держав и сотрудничество в сфере безопасности / Кембридж: Кембридж Юниверсити Пресс. 2006 (G. Jones, The Rise of Europe: Great Power Politics and Security Cooperation (Cambridge: Cambridge University Press, 2006)); Лэйн (сноска 36), с. 34–36; Барри Р. Поузен. Европейская политика по обороне и безопасности и глобальная дистрибуция силы // Интернэшнл Спектэйтор. 2004. № 39. С. 5–17 (Barry R. Posen, “ESPP and the Structure of World Power,” International Spectator 39 (January 2004), 5–17).

5^5 Поузен (сноска 54), с. 8–9.

5^6 Точку зрения, согласно которой европейская политика по обороне и безопасности не является примером мягкого балансирования, а только лишь попыткой развития дополнительных возможностей в комплексном институциональном контексте, см.: Джолиан Хауарт, Алан Менон. Комплексные и международные институты: почему Евросоюз не уравновешивает США? // Выпуск газеты к годовому съезду Американской ассоциации политологов Чикаго. 2007. 1–4 сентября (Jolyon Howorth and Anand Menon, “Complexity and International Institutions: Whythe European Union Isn’t Balancing the United States” (Paper presented at the annual meeting of the American Political Science Association, Chicago, September 1–4, 2007)).

5^7 Подробное обсуждение примыкания к сильному см.: Уолт (сноска 10), гл. 2 и 5; а также: Мирсхаймер (сноска 11), с. 162–164. Несколько иную концепцию можно найти в работе: Рэндалл К. Швеллер. Примыкание к сильному ради выгоды: возвращение ревизионистского государства // Интернэшнл Секьюрити. 1994. № 19 (Randall K. Schweller, “Bandwagoning for Profit: Bringing the Revisionist State Back In,” International Security 19 (Summer 1994)).

5^8 См.: Уолфорт (сноска 5), где высказывается предположение о том, что «государства второго эшелона» (все крупные государства за исключением США) «испытывают структурные стимулы, подобные тем, что испытывают более мелкие государства в регионе, где доминирует одна держава, например, в Северной Америке» (с. 25). Иными словами, в условиях однополярности данные государства могут пойти по пути примыкания к сильному, как поступили Канада и Мексика в контексте Западного полушария.

5^9 За два года до вторжения в Ирак неоконсерватор Ричард Перл предсказывал, что после успешного участия в войне на Ближнем Востоке американским требованиям уступят другие страны региона. Так, в 2001 г. он писал: «Уничтожив остатки Талибана в Афганистане… а затем свергнув режим Саддама Хусейна… я думаю, мы получили бы убедительный аргумент для сирийцев, сомалийцев и всех прочих. Мы послали бы им короткое сообщение, сообщение из двух слов: “Вы следующие. Вы следующие, если не прекратите поддерживать терроризм”… мне кажется, есть реальная перспектива того, что… они решат покончить с терроризмом». См.: Ричард Перл. Должен ли Ирак быть следующим? // Сан-Диего Юнион-Трибьюн. 2001. 16 декабря (Richard Perle, “Should Iraq Be Next?”, San Diego Union-Tribune, December 16, 2001). «Уолл-стрит Джорнал» рассуждал подобным образом после падения Багдада; см.: Домино диктатур // Уолл-стрит Джорнал. 2003. 15 апреля (“Those Dictator Dominos,” Wall Street Journal, April 15, 2003).

6^0 Сирия не отказалась от своих требований в отношении Голанских высот, Северная Корея не стала проявлять гибкость в многосторонних переговорах о своей ядерной программе, Иран также не отступился от ядерных планов. Впрочем, непосредственно после операции «Иракская свобода» Иран выступил с косвенным предложением о начале переговоров с США, однако данное предложение не вызвало интереса со стороны администрации Буша и не привело к каким-либо результатам. См.: Сеймур Херш. Сирийская ставка // Нью-Йоркер. 2003. 28 июля (Seymour Hersh, “The Syrian Bet,” New Yorker, July 28, 2003); Гэри Самор. Корейский ядерный кризис // Сурвайвал. 2003. № 45 (Gary Samore, “The Korean Nuclear Crisis,” Survival 45 (Spring 2003)); Гэрет Портер. Всесожжение // Американ Проспект. 2006. 21 мая (Gareth Porter, “Burnt Offering,” American Prospect, May 21, 2006); Флинт Леверетт. Что делать с Тегераном. Оценка вариантов дипломатической тактики США по отношению к Ирану. Вашингтон: Нью Америка Фаундейшн, 2006. С. 12–13 (Flynt Leverett, Dealingwith Tehran: Assessing U. S. Diplomatic Options with Iran (Washington, D.C.: New America Foundation, 2006), 12–13); а также: Камаль Насер Ясин. Жесткие политические линии США поспособствовали концу реформизма в Иране. Юрейжа Инсайт. 8 марта 2004 г. URL: www.eurasianet.org (Kamal Nazer Yasin, “U. S. Hard-line Policies Helped Bring about Reformists’Demise in Iran,” Eurasia Insight).

6^1 См.: Рональд Брюс Сент-Джон. Ливия — не Ирак: упреждающие удары, оружие массового поражения и дипломатия // Миддл-Ист Джорнал. 2004. № 58 (Ronald Bruce St. John, “Libya Is Not Iraq: Preemptive Strikes, WMD, and Diplomacy,” Middle East Journal 58 (Summer 2004)); Флинт Леверетт. Почему Ливия отказалась от бомбы // Нью-Йорк Таймс. 2004. 23 июня (Flynt Leverett, “Why Libya Gave Up on the Bomb,” New York Times, January 23, 2004); а также: Мартин Индик. Каддафи не запугала Иракская война. Файненшнл Таймс. 9 марта 2004 г. (Martin Indyk, “The Iraq War Did Not Force Gadaffi’s Hand,” Financial Times, March 9, 2004).

6^2 Ливийцы ясно видели долгосрочные преимущества союза с Западом. По словам сына Каддафи: «С поддержкой Запада и Соединенных Штатов можно за несколько лет достичь того, что иначе было бы невозможно и за 50». См.: Сын Каддафи: Ливии обещали экономические и военные преимущества за ликвидацию оружия массового поражения // Глобал Секьюрити Ньюсуайр. Инициатива по сокращению ядерной угрозы. 10 марта 2004 г. URL: (дата обращения: 12 сентября 2008 г.) (“Qadhafi’s Son Says Libya Was Promised Economic, Military Gains for WMD Disarmament,” Global Security Newswire, Nuclear Threat Initiative, March 10, 2004). В обширном исследовании Уина К. Боуэна об этом говорится так: «Решение о разоружении стало итогом десяти лет эмбарго, наложенного на Ливию США и ООН в связи с прошлым участием в террористической деятельности… Иракская война в 2003 г. и перехват ядерных технологий, предназначавшихся Ливии, в конце того же года были не главными аргументами в принятии решения об отказе от ОМП. Однако оба этих фактора, по всей видимости, способствовали повышению давления на режим Каддафи, в результате чего решение по ОМП, уже принятое ранее, могло стать окончательным, и процесс пошел быстрее». См.: Боуэн. Ливия и ядерное распространение: шаг назад от края пропасти // Адельфи Пейпер. Лондон: Международный институт стратегических исследований, 2006. № 380 (Bowen, “Libya and Nuclear Proliferation: Stepping Back from the Brink,” Adelphi Paper 380 (London: International Institute of Strategic Studies, 2006)).

6^3 См.: превосходный анализ в работе: Брюс У. Джентлсон, Кристофер А. Уиток. Кто покорил Ливию? Спор о силе и дипломатии и его значение для теории и политической практики // Интернэшнл Секьюрити. 2005–2006. № 30, — в особенности с. 72–75 (Bruce W. Jentleson and Christopher A. Whytock, “Who ‘Won’ Libya?: The Force-Diplomacy Debate and Its Implications for Theory and Policy,” International Security 30 (Winter 2005–6), esp. 72–75).

6^4 См.: Уолт (сноска 10), гл. 8.

6^5 См.: Роберт Дж. Арт. Зачем Европе США и НАТО // Политикал Сайенс Куотерли. 1996. № 111 (Robert J. Art, “Why Europe Needs the United States and NATO,” Political Science Quarterly 111 (Spring 1996)); а также: Кристоф Бертрам. Европа в балансе: как сохранить мир, добытый в холодной войне. Вашингтон: Фонд Карнеги за международный мир, 1996 (Christoph Bertram, Europe in the Balance: Securing the Peace Won in the Cold War (Washington, D.C.: Carnegie Endowment for International Peace, 1996)).

6^6 Цит. по: Ричард Бернштейн. Польша обходит сильных Европы // Нью-Йорк Таймс. 2003. 13 мая (Richard Bernstein, “Poland Upstages, and Irks, European Powerhouses,” New York Times, May 13, 2003); а также: Америка и ее президент пользуются успехом у поляков // Нью-Йорк Таймс. 2001. 16 июня. С. А6 (“The U. S. and Its Leader Are Popular with Poles,” New York Times, June 16, 2001, A6).

6^7 Ли также сказал: «Без присутствия американцев [японцы] не смогут быть уверены, что кто-то защитит их танкеры с нефтью. Поэтому они будут вынуждены задействовать собственные силы. Это станет сигналом для корейцев, которые боятся японцев, а затем для китайцев. Что же будет дальше — не придет ли в наши воды Индия со своими двумя авианосцами?» Стремясь избежать региональной конкуренции, Ли предлагал «оставить то, что пока работает» — военное присутствие США, которое он рассматривал как «необходимое условие поддержания международного права и порядка в Восточной Азии». Цит. по: Юэн Фун Хонг. Разрешение стратегической неопределенности: роль институтов и политики мягкого балансирования в стратегии Юго-Восточной Азии после холодной войны // Новый взгляд на безопасность в Восточной Азии: идентичность, сила и эффективность / Под ред. Аллена Карлсона, Питера Катценстайна и Ч. Ч. Со. Стэнфорд: Стэнфорд Юниверсити Пресс, 2004 (Yuen Foon Khong, “Coping with Strategic Uncertainty: The Role of Institutions and Soft Balancing in Southeast Asia’s Post-Cold War Strategy,” in Allen Carlson, Peter Katzenstein, and J. J. Suh, eds., Rethinking Security in East Asia: Identity, Power, and Efficiency (Stanford: Stanford University Press, 2004)).

6^8 Цит. по: Амитав Ачарья. Сдерживание, продуктивное взаимодействие или создание противовеса доминирующей силе? Реакция Малайзии на рост Китая // Продуктивное взаимодействие с Китаем: как действовать по отношению к растущей державе / Под ред. Алистера Иэна Джонстона и Роберта Росса. Лондон: Рутледж, 1999. С. 140 (Amitav Acharya, “Containment, Engagement, or Counter-dominance? Malaysia’s Response to the Rise of China,” in Alastair Iain Johnston and Robert Ross, eds., Engaging China: The Management of an Emerging Power (London: Routledge, 1999), 140).

6^9 См.: Джейн Перлес. США и Китай в борьбе за лояльность Вьетнама // Нью-Йорк Таймс. 2006. 19 июня. С. А3 (Jane Perlez, “U.S. Competes with China for Vietnam’s Allegiance,” New York Times, June 19, 2006, A3).

7^0 См.: Р. Николас Бернс. Стратегические возможности Америки в отношении Индии // Форен Аффэрз. 2007. № 86 (R. Nicholas Burns, “America’s Strategic Opportunity with India,” Foreign Affairs 86 (November—December 2007)); а также: С. Раджа Мохан. Индия и баланс сил. Форен Аффэрз. 2006. № 85 (C. Raja Mohan, “India and the Balance of Power,” Foreign Affairs 85 (May–June 2006)).

7^1 Уокер добавляет: «[Эта тенденция] началась какое-то время назад, и в авангарде ее был Катар… Он воспользовался этим процессом, создав вместе с другими мелкими странами противовес, поскольку все они страдали в тени больших ребят». Политолог Джамал Хашогги добавляет: «Они все пытаются заработать очки в глазах Соединенных Штатов за счет Саудовской Аравии». Цит. по: Рула Халаф. Мелкие рыбешки арабского мира поднимают волны, не повинуясь крупным соседям // Файненшнл Таймс. 2004. № 5 (5 апреля). С. 5 (Roula Khalaf, “Arab Minnows Make Waves by Defying Big Neighbours,” Financial Times, April 5, 2004, 5). См. также: Крейг Смит. Крошечное королевство в Персидском заливе рискует стабильностью, поддерживая США. Нью-Йорк Таймс. 2002. 24 октября. С. А14 (Craig G. Smith, “A Tiny Gulf Kingdom Bets Its Stability on Support for U. S.,” New York Times, October 24, 2002, A14).

7^2 Одной из программ такого рода является Инициатива по безопасности в борьбе с распространением оружия массового уничтожения — ее целью является контроль над оборотом технологий, используемых в производстве ОМП. В рамках данной крупномасштабной инициативы ведется отслеживание незаконных потоков денежных средств, используемых для финансирования террористических операций, а также реализуются иные формы обеспечения правопорядка и обмена разведывательной информацией.

7^3 Цит. по: Франция подписывает базовое соглашение с ОАЭ. URL: http://news.yahoo.com/s/ap/20080115/ap_on_re_mi_ea/france_mideast_base.

7^4 См.: Джон Рагги. Выиграть мир: Америка и мировой порядок в новую эпоху. Нью-Йорк: Коламбия Юниверсити Пресс, 1996 (John Ruggie, Winning the Peace: America and World Order in the New Era (New York: Columbia University Press, 1996)); а также: Айкенберри (сноска 16).

7^5 О контроле США над ходом войны и оккупации см.: Майкл Гордон, Бернард Трейнор. Кобра II: История вторжения в Ирак и оккупации, рассказанная изнутри. Нью-Йорк: Пантеон, 2006 (Michael R. Gordon and Bernard E. Trainor, Cobra II: The Inside Story of the Invasion and Occupation of Iraq (New York: Pantheon, 2006)); Джордж Пэкер. Врата зеленой зоны: Америка в Ираке. Нью-Йорк: Фэррар, Строс энд Жиру, 2005 (George Packer, The Assassin’s Gate: America in Iraq (New York: Farrar, Straus, and Giroux, 2005)); а также: Томас Рикс. Фиаско: Военные похождения Америки в Ираке. Нью-Йорк: Пенгуин Букс, 2006 (Thomas E. Ricks, Fiasco: The American Military Adventure in Iraq (New York: Penguin Books, 2006)).

7^6 О налаживании личных связей см.: Джон Айкенберри. Стратегические реакции на американское превосходство: великодержавная политика в эпоху однополярности. Отчет Национальному совету ЦРУ по вопросам разведки. 28 июля 2003 г. URL: www.cia.gov/nicconfreports.stratereact.html (G. John Ikenberry, “Strategic Responses to American Preeminence: Great Power Politics in the Age of Unipolarity,” Report to the National Intelligence Council, July 28, 2003); а также: Уолт (сноска 8), с. 191–194.

7^7 Цит. по: Уильям Сэфайр. Израиль или Арафат // Нью-Йорк Таймс. 2001. 3 декабря (William Safire, “Israel or Arafat,” New York Times, December 3, 2001).

7^8 См.: Николас Вуд. Сфабрикованное сообщение о терроре в Македонии закончилось смертью людей // Нью-Йорк Таймс. 2004. 17 мая (Nicholas Wood, “A Fake Macedonian Terror Tale That Led to Deaths,” New York Times, May 17, 2004); а также: Джулиет Терзиф. Война с террором с печальным концом: ложная информация о терроризме ради одобрения США // Сан-Франциско Кроникл. 2004. 20 июня (Juliette Terzief, “A War against Terror That Went Very Wrong: Fabricating Terrorism to Win U. S. Approval,” San Francisco Chronicle, June 20, 2004).

7^9 См.: Отчет Комитета высокого уровня по вопросам индийской диаспоры. Нью-Дели: Правительство Индии. Январь 2002 г. С. xx–xxi. Выделение наше (Report of the High Level Committee on the Indian Diaspora (New Delhi: Government of India, January 2002), xx–xxi). Бывший премьер-министр Атал Ваджпаи на конференции представителей индийской диаспоры в феврале 2000 г. заявил: «Мы хотели бы, чтобы вы сыграли роль наших неофициальных послов, распространяя видение новой, возрождающейся Индии в политических, культурных, деловых и интеллектуальных кругах стран, в которых вы живете. Мы бы хотели, чтобы вы при каждой возможности уверенно заявляли о позиции Индии в различных сообществах тех стран, которые стали вам домом». См.: Премьер-министр Атал Ваджпаи. Выступление на конференции по вопросам полезного вклада лиц индийского происхождения. Нью-Дели. Февраль 2000 г. URL: www.indianembassy.org/special/cabinet/Primeminister/pm_feb_12_2000.htm (Prime Minister Atal Vajpayee, “Address to the Conference on the Contributions of Persons of Indian Origin,” New Delhi, February 2000).

8^0 См.: Майк Макинтайр. Американцы индийского происхождения воспользовались своим влиянием в отношении ядерного договора // Нью-Йорк Таймс. 2006. 5 июня. С. 1 (Mike McIntire, “Indian-Americans Test Their Clout on Atom Pact,” New York Times, June 5, 2006, 1).

Парадигма цивилизационного
конфликта и прогнозы будущих войн

Брюс М. Руссетт, Джон Р. Онил, Микэлин Кокс

Столкновение цивилизаций или dejavu
реализма и либерализма?
Некоторые подтверждения********

Мы анализируем, каким образом предположения, сделанные Самуэлем Хантингтоном в его книге «Столкновение цивилизаций и преобразование мирового порядка», подходят для объяснения межгосударственных военных конфликтов в период с 1950 по 1992 г. Мы приходим к выводу, что традиционные реалистские концепции, такие как сходство, союзничество и соотношение сил, а также либеральные концепции, например общность демократий и взаимозависимость, гораздо лучше объясняют межгосударственные конфликты. Конфликт между парой государств, разделенных цивилизационными границами, произойдет с не большей вероятностью, чем между любыми другими государствами ceteris paribus (при прочих равных условиях). Даже конфликты Запада с остальным миром, или с исламским миром, не более распространены, чем конфликты между любыми другими группами или же внутри них самих. Среди восьми описанных Хантингтоном цивилизаций межгосударственные конфликты внутри одной группы маловероятны только в случае западной цивилизации; в случае, если учитывались факторы из реалистской и либералистской теорий, оказывалось, что пары государств из разных цивилизаций конфликтуют друг с другом не чаще, чем пары государств из одной цивилизации. Наличие в рамках какой-либо цивилизации доминирующего государства, демократического или недемократического, не оказывает сильного влияния на сдерживание конфликтов. После окончания холодной войны военные конфликты, происходящие на цивилизационных границах, стали происходить реже, что противоречит представлениям о том, что столкновения между цивилизациями заменят политическое противостояние времен холодной войны. Как представляется, при учете либералистских и реалистских факторов, цивилизационный фактор не оказывает даже и косвенного влияния на межгосударственные конфликты. С его помощью можно прогнозировать выбор союзников, но нельзя объяснить политическое или коммерческое взаимодействие. Можно признать заслугу Хантингтона в том, что он заставил нас размышлять о роли цивилизаций в международных отношениях, но доказательства того, что они определяют границы, по которым проходят международные конфликты, почти отсутствуют.

В его книге — вызов, как будто он взывает к спору,

Дерзайте опровергнуть его страшащие слова,

Совсем неплохо для научного задора,

Но плохо для поверившего ему государя.

Типсон, 1997; 168–169

Введение

Книга Самуэля Хантингтона (1996) «Столкновение цивилизаций» стала одной из самых известных книг по международным отношениям последнего времени. Она вызвала различную реакцию: от панегириков до язвительной критики. Вышеприведенная цитата принадлежит одному из самых вдумчивых и любопытных оппонентов Хантингтона^1. Такая палитра различных реакций не удивительна. Как и другие работы Хантингтона, «Столкновение цивилизаций» — умная книга, захватывающая и дискуссионная. Она писалась для того, чтобы предложить «более осмысленный и полезный, чем другие, инструментарий для осмысления международных отношений». Ее нужно читать внимательно. Кажется, что она объясняет некоторые важнейшие конфликты последнего времени, например, между США и Ираком. Она частично подходит для объяснения войны между Сербией и НАТО, однако союзнические отношения между НАТО и мусульманским меньшинством в Сербии не укладываются в ее рамки. Но даже для тех конфликтов, которые, казалось бы, она объясняет, есть лучшие объяснения. Правота в некоторых конкретных ситуациях не означает правоту в общем.

Основной тезис Хантингтона (с. 321) состоит в том, что «столкновения цивилизаций являются крупнейшей угрозой для мира во всем мире», а также в том, что «после окончания холодной войны основные отличия между людьми объясняются не идеологическими, политическими или экономическими, а культурными причинами» (с. 21). Это сильный тезис, который, в случае его подтверждения, мог бы ознаменовать серьезные изменения в мировой политике. До середины XX в. многие межгосударственные конфликты происходили внутри многополярного западного мира, два наиболее ярких примера — две мировых войны. Число конфликтов между западными государствами сократилось, когда большая часть мира оказалась втянута в биполярное противостояние холодной войны; бывшая некогда популярной классификация стран на первый, второй и третий миры говорит о том, что после окончания Второй мировой войны враждебные отношения возникали между различными группами: как между Севером и Югом, так и между Западом и Востоком. Но эта классификация основана на разнице в идеологии и экономическом развитии. Хантингтон предложил заменить их парадигмой, важнейшей частью которой являлись цивилизационные различия (с. 21).

Центральной темой его работы является то, что «культура и культурная идентичность, которые в значительной степени формируют цивилизационные индентичности, после окончания холодной войны оказывают решающее влияние на формирование союзнических отношений, дезинтеграционные процессы и конфликты» (с. 20). Таким образом, его тезис в меньшей степени касается далекого прошлого и только частично применим к первым десятилетиям холодной войны. Однако после Иранской революции 1979 г. «началась межцивилизационная квазивойна между исламским и западным миром» (с. 216; см. также с. 185), а в 1980-х годах конфликты между цивилизациями все больше и больше вытесняли конфликты между коммунистами и капиталистами. В будущем многие из числа наиболее ожесточенных конфликтов будут проходить по межцивилизационным границам (с. 253). Хантингтон отмечает, что в ближайшее время «взаимодействие власти и культуры в значительной степени будет влиять на дружеские и враждебные отношения между государствами» (Huntington, 1999: 46).

Если анализ недавнего прошлого, данный Хантингтоном, был бы справедлив, то его представления о настоящем и прогнозы о будущем заслуживали бы серьезного внимания со стороны исследователей и политиков. Тем не менее, по нашему мнению, концепция «столкновения цивилизаций» ошибочно интерпретирует прошлое, выборочно относится к настоящему и не предлагает ясного видения будущего. Представление о цивилизационных различиях практически не дополняет уже существующие реалистские и либералистские подходы к изучению интенсивных межгосударственных конфликтов.

Цивилизации и идентичность

Тезис Хантингтона о том, что культурные различия провоцируют конфликты, глубоко укоренен в социальной психологии (с. 67). В его основе лежит разделение между членами группы и чужаками, причем единство в группе скрепляется поддерживаемым конфликтом с чужаками. Хантингтон замечает, что «идентичность на всех уровнях — личном, племенном, расовом, цивилизационном — может быть сформулирована только в связи с отношениями с “другим”, отличающимся человеком, племенем, расой или цивилизацией» (с. 129). Социологический вариант подобных взглядов обычно ассоциируется с воззрениями Симмела (Simmel, 1898). Он был расширен и дополнен Козером (Coser, 1956). Он широко применялся — с разным результатом — в теории международных отношений и исследованиях^2. Значительная часть данной работы посвящена исследованию тех условий, при которых внутригрупповое единство может быть усилено или ослаблено конфронтацией с другими. Одна из теорий гласит, что люди изначально предрасположены к социальным конфликтам, основанным на внутригрупповых/внегрупповых различиях. К примеру, Шоу и Ван (Shaw & Wang, 1988: 207) заявляют, что «склонность человечества к ведению войны является результатом тысяч лет эволюции, в течение которых отторжение чужаков было основано на генно-культурном сходстве».

Теория социальной идентичности — это попытка дать социопсихологическую интерпретацию тому же феномену Тайфель и Тернер, 1986; Сиданиус, 1993 (Tajfel & Turner, 1986; Sidanius, 1993). Она была применена в исследовании государств и национальных обществ конструктивистской школой международных отношений. Этот конструктивистский подход достаточно интересен, поскольку, как замечает Мерсер (Mercer, 1995), эта теория предполагает расширение групп идентичностей, включающих разнообразных других, с которыми можно идентифицировать себя и жить в мире. Однако теория социальной идентичности гласит, что расширение идентичности возможно только посредством заново определенного «другого»3. Тогда, с этой точки зрения, представления Дойча (Deutsch) и его коллег о плюралистическом сообществе «взаимной симпатии и лояльности; “чувства-мы”, доверия и взаимоуважения, общности идентификаций образов и интересов; взаимовыгодного предвидения поведения» (Adler & Barnett, 1998) подразумевает наличие отличного от нас другого.

Для Мерсера это критический недостаток конструктивистского проекта. Риссе-Каппен (Risse-Kappen, 1995) также отмечает, что чувство общей идентичности среди демократов, основанное на политической культуре мирного разрешения конфликтов, может способствовать взращиванию настороженности по отношению к другим и чувства опасности со стороны тех (не-демократов), кто демонстративно не разделяет эту культуру. Таким же образом, недемократические государства могут воспринимать демократические как угрозу^4. Таким образом, проблема концепции столкновения цивилизаций — часть более широкой проблемы, которая связана с вопросами идентичности в рамках теорий демократического мира и международных отношений в целом.

Дилемма идентичности связана только с культурными теориями, она не имеет отношения к институциональным теориям о мире между демократиями. До тех пор пока культурологическая (или нормативная) интерпретация демократического мира — берущая начало от работ Дойча — верна, существует опасность, что демократии будут считать, что другие государства находятся за пределами их культурных и нормативных границ, а следовательно, являются потенциальными, если не настоящими, врагами. В нормативной теории демократического мира демократии считают себя связанными этикой ненасильственного разрешения конфликтов, но они также всегда должны остерегаться того, что авторитарные страны могут использовать присущую им миролюбивость (Russett, 1993). По отношению к «другим» это может углубить деструктивные черты гоббсовской системы, основанной на идее опоры на собственные силы.

Тем не менее в свете как фактов, так и теории, описывающей влияние демократических институтов на внешнюю политику, опасения, что демократии могут демонизировать недемократические страны, ослабли. В проведенном нами недавно анализе (Руссетт и Онил, 2001) мы доказываем, что на протяжении всего XX в. демократии были не только гораздо более миролюбивыми в отношениях друг с другом, чем другие типы государств, но и не более конфликтно настроены по отношению к авторитарным странам, чем авторитарные страны по отношению друг к другу. Институциональные (или структурные) оценки демократического мира, которые не связаны с вопросами идентичности, также подтверждают эти, основанные на эмпирических доказательствах, выводы. Прежде всего, они базируются на доводах рационального поведения политических лидеров, исходящих из собственных интересов, которые хотят удержаться у власти, а также на электоральном консенсусе в демократических государствах, заключающемся в том, что цена войны может быть очень высокой, в особенности если война проиграна (Bueno de Mesquita, 1992, 1999; Stam, 1997).

Важность идентичности также по-другому оценивается и в теории о влиянии взаимозависимости экономик на межгосударственные отношения. В рамках концепции Дойча экономические связи описываются как средство взаимодействия восприятий и интересов, которое в целом укрепляет взаимную идентификацию. Теория рационального выбора, напротив, акцентирует собственные экономические интересы сторон в рамках поддержания и активизации коммерческих обменов (O’Neal и Russett, 1997). Таким образом, темы, затронутые в «Столкновении цивилизаций», имеют отношение к дебатам о ценности и содержании конструктивистского анализа в международной политике.

Хантингтон открывает дискуссию о влиянии культуры на материалистическую и идеологическую деятельность цивилизаций. Возможно, цивилизация не напрямую определяет вероятность межгосударственных конфликтов, а формирует системы безопасности, политические институты и экономические практики, на которых основана большая часть международных отношений и условий конфликтов. В значительной ли степени цивилизационные различия определяют международное поведение государств? Если это так, то культура может оказывать косвенное, но сильное влияние на возникновение конфликтов.

Безусловно, эта вероятность ясно обозначена в работе Хантингтона. В наибольшей степени он обеспокоен цивилизационным разрывом между Западом и остальными цивилизациями, — как он это называет, «Западом и всеми остальными», — который происходит, прежде всего, из укорененных на Западе принципов демократии и прав человека, в остальном мире не так сильно распространенных. Особую опасность для Запада он видит в исламских государствах. Как он считает, непреодолимое различие между этими цивилизациями заключается в представлении о том, происходит ли легитимность государства от воли народа или от религиозных текстов и религиозного авторитета. Тем не менее в случае, если исламское общество способно стать более демократичным, то различия между Западом и исламским миром могут сгладиться^5. Волшебный шар Хантингтона показывает почти такую же картинку и в отношении другого важнейшего соперника Запада — Китая и китайской цивилизации.

Подобное отношение к цивилизациям достаточно проблематично. Как признает сам Хантингтон, политическая культура Германии и Японии претерпела радикальные преобразования после 1945 г., когда обе страны из фашистских превратились в демократические и, по большому счету, антимилитаристские державы. При этом и Германия, и Япония сохранили свои ярко выраженные цивилизационные особенности (Berger, 1996). Государства, как и их граждане, на своем собственном и чужом опыте могут понять, что негативные последствия международного конфликта перевешивают приносимые им дивиденды (см.: Tetlock, 1991; Levy, 1994; Reiter, 1996). При этом важно понять, что приводит к конфликту: сами цивилизации или политические и экономические институты, нормы и практики, которые могут видоизменяться. Также следует рассмотреть вопрос о том, оказывают ли в этой области влияние цивилизационные различия.

Фоновой темой в работе Хантингтона проходит понятие «ядра» или доминирующих государств в границах одной цивилизации, которые способны притягивать страны той же культуры и отталкивать культурно отличные государства, организуя тем самым систему коллективной безопасности (с. 155). Страны, объединяясь вокруг такого ядра, вырабатывают более цельную идентичность, что минимизирует проявление среди них антагонистических настроений. Те, кто не испытывают подобного стабилизирующего влияния, становятся потенциальными участниками межцивилизационных конфликтов. Это представление о мире, поделенном на сферы влияния, внутри которых важнейшие государства способствуют гармоничному развитию и противодействуют распространению насилия^6. Посредством переговоров и проецирования силы в отношения с другими цивилизационными ядрами эти мощные государства могут способствовать установлению порядка даже на межцивилизационном уровне (с. 208). Хантингтон отмечает, что «элементы системы порядка в современном усложнившемся и гетерогенном мире находятся внутри и между цивилизаций. Мир может управляться только на основе цивилизаций, и никак по-другому» (с. 156).

Тезис о том, что большие страны могут управлять отношениями меньших стран, которые находятся под их гегемонией, умиротворять отношения между ними и подчинять их собственной воле, часто возникает во время реалистских дискуссий. Так, это центральное понятие в теориях Купчана (Kupchan, 1998) о порядке в рамках многополярной международной системы^7. Он считает подобную систему потенциально мирной, утверждая, что каждый ее полюс сам по себе представляет смягченную гегемонию, основанную на консенсусе внутри полюса. По его мнению, региональный мир не может быть основан на империи, неоспоримой силе или эксплуатации. Лучше организованные регионы могут распространять свой опыт и на другие полюсы. «Установление регионального мира — важный шаг на пути к установлению мира глобального» (Kupchan, 1998: 42). В соответствии с теорией Купчана, современный гегемон, чтобы быть более эффективным, должен усмирять свой прагматизм и ограничить себя институциональными и нормативными принципами демократии.

Исследование влияния цивилизационных различий

Если мы хотим оценить концепцию Хантингтона, крайне важно определить крупнейшие цивилизации и их границы. Хотя он сам иногда и использует слова «культура» и «цивилизация» как синонимы, он также подчеркивает их различие. У культуры и цивилизации много общего, например религия, язык, традиции, история и институты. При этом для понимания межгосударственных конфликтов важна именно «цивилизация», поскольку это «высшая степень человеческой общности и наиболее глубокая культурная идентичность между людьми» (с. 43). Отмечая, что цивилизация — это динамическое понятие без четко фиксированных границ, Хантингтон считает, что в краткосрочной перспективе большая часть государств и групп государств может быть разделена на восемь цивилизаций: Западную, Китайскую, Исламскую, Индийскую, Славянско-православную, Латиноамериканскую, Буддистскую и Африканскую.

По поводу концепции столкновения цивилизаций можно сделать множество критических замечаний. Список цивилизаций, составленный Хантингтоном, в определенной степени произволен, и, поскольку он признает разницу между ними, представление о цивилизациях как основе международного порядка теряет свою убедительность. Как мы уже отмечали, критерий принадлежности какой-либо страны к одной из цивилизаций не совсем ясен. Хантингтон также уделяет большее внимание лояльности в рамках цивилизаций, чем в рамках более специфических культурных или этнических идентичностей, включая те, которые существуют только на уровне национального государства. Он утверждает, что при развязывании конфликтов цивилизационная идентичность, как правило, играет большую роль, чем национализм. (Особенно это вызывает сомнения применительно к Исламской цивилизации, в рамках которой лояльность государству зачастую брала верх над исламской или панарабской солидарностью.) Его рассуждения о податливости цивилизаций переменам под напором вестернизации и модернизации (с. 72) выглядят слишком упрощенно.

Для концептуальной критики нужно провести специальный эмпирический анализ, с помощью которого можно было бы оценить его аргументацию. Но, несмотря на известность, которую получила работа Хантингтона, ее систематический анализ проводился редко. Наиболее основательная работа написана Хендерсоном (Henderson, 1998; а также 1997), который признал лишь незначительное влияние культурных различий на интенсификацию конфликтов. Хендерсон не рассматривает конкретно цивилизации, однако он подробно оценивает влияние фактора религиозного, этнического и языкового единства на снижение интенсивности возникновения межгосударственных конфликтов в период 1950–1989 гг. Он подтверждает, что религиозное единство способствует развитию мирных отношений и, напротив, различия увеличивают вероятность войны. Но он также отмечает, что этническое и языковое единство увеличивает вероятность возникновения конфликта, что прямо противоречит представлениям цивилизационного подхода. Действительно, негативное воздействие этнического и языкового единства уравновешивает позитивное влияние религиозной общности. При этом умиротворяющий эффект религии намного меньше, чем аналогичный эффект, оказываемый общностью демократической формы правления.

Хендерсон также замечает, что географическая близость более, чем любые культурные факторы, увеличивает вероятность возникновения конфликта. Действительно, выявление тенденции стран, как и отдельных людей, вступать в конфликты со своими соседями является одним из наиболее ярких и неопровержимых результатов исследования международных отношений^8. И это неудивительно: у соседствующих стран есть множество причин для противостояния (реваншизм, пограничные споры, доступ к природным ресурсам), а также возможность нанести по друг другу военный удар (даже малые и бедные страны атакуют своих соседей). В связи с этим стоит оценить роль фактора географической близости в работах Хантингтона. Многие из тех конфликтов, которые он оценивает как произошедшие на цивилизационных границах, происходят между соседствующими странами, где они могли бы произойти и независимо от цивилизационного или культурного фактора. Прежде всего, мы обращаем внимание на межгосударственные конфликты, тогда как Гурр (Gurr, 1994) с помощью систематического анализа оценил достоверность доводов Хантингтона для объяснения конфликтов внутри государств. Действительно ли конфликты между людьми различных цивилизаций так распространены или становятся распространеннее? Ответ Гурра: «нет». Только 18 из 50 наиболее крупных этнополитических столкновений, произошедших в 1993–1994 гг., подпадают под критерии цивилизационного конфликта, предложенные Хантингтоном^9. К примеру, на Ближнем Востоке только один местный конфликт произошел с участием людей разных цивилизаций (Палестинский), тогда как пять (два в Ираке, по одному в Иране, Марокко и Турции) — в рамках одной цивилизации. Пропорции межцивилизационных конфликтов, происходивших до и после окончания холодной войны, не изменились. Более того, конфликты на основе цивилизационных различий во время холодной войны были более ожесточенными, чем конфликты других типов, однако начиная с 1988 г. это различие стерлось (Gurr, 1993).

Последние данные, собранные Гурром (2000), свидетельствуют, что то, что многими воспринимается как резкий подъем этнических конфликтов в последнее время, началось еще в 1960-х годах, достигло своего пика в начале 1990-х и резко опустилось в середине 1990-х. Культурологические конфликты также стали менее интенсивны, большинство из них не носило межцивилизационного характера. Ожесточенные межгосударственные конфликты на национальной почве в период с 1989 по 1996 г. не усугубились, количество их жертв не возросло. Притом что за этот период разгорелись 17 новых конфликтов, 21 конфликт завершился. Большая часть этнического, лингвистического и религиозного разнообразия не оказывает дестабилизирующего влияния. Лишь небольшая часть потенциальных этнических конфликтов перерастают в насилие, даже в Африке или бывшем СССР. У них столько же шансов завершится мирным договором, как и у других конфликтов. В целом, хотя исследования по данной теме все еще продолжаются, выводы Гурра заставляют серьезно усомниться в адекватности культурологических и цивилизационных объяснений внутригосударственных конфликтов^10.

Парадигма столкновения цивилизаций — это масштабная идея, которая неизбежно оказывает влияние на политические решения. Как и другие масштабные идеи, она может использоваться не только для аналитической работы, но и сама может влиять на события, если получит широкое распространение. Но если она ошибочна, она может повести нас по ложному пути. Сейчас, в эру оружия массового уничтожения, после окончания века, наполненного яркими примерами этнической и расовой ненависти, «ничто не может быть более опасным для государств Запада и Востока, чем подготовка к предполагаемой конфронтации христианства и Ислама» (Herzog, 1999: 12; см. также: Холмс, 1997; Волт, 1997). Худшим вариантом «столкновения» было бы его превращение в пророчество, которое само вызывает предреченные события, создавая конфликты, которые бы не произошли, не будь его самого. В лучшем случае оно может помочь политикам принять нужные меры для предотвращения спрогнозированных им событий. Возможно, именно эту роль отводил для него сам Хантингтон. В любом случае важно оценить эмпирические доказательства идеи «столкновения». Она должна быть тщательно проверена лучшими научными методами, существующими на данный момент^11.

Мы проводим оценку влияния цивилизаций на межгосударственные конфликты с помощью ряда тестов. Во-первых, мы рассматриваем тезис Хантингтона только с точки зрения географического местоположения, таким образом устраняя влияние других факторов. Мы задаемся вопросом, увеличивает ли разница между цивилизациями вероятность того, что между двумя странами вспыхнет конфликт. Во-вторых, мы также используем другие ключевые факторы влияния реалистской школы: двусторонний баланс сил и отношения союзничества. Это поможет нам понять, улучшает ли теория о конфликте цивилизаций возможности по прогнозированию конфликтов, которыми уже располагает реалистская теория. В-третьих, мы используем переменные либералистской школы: демократический строй и экономическую взаимозависимость. Ранее сделанные исследования продемонстрировали, что данные факторы играют не меньшую роль, чем факторы школы реализма. Таким образом, мы противопоставляем теории Хантингтона известные теоретические подходы и задаемся вопросом, может ли его теория дать что-то новое, чего нет в уже существующих подходах. Отличается ли понятие столкновения цивилизаций от других подходов?12

Мы проверяем тезисы Хантингтона и другими способами. Мы оцениваем миролюбивость пар государств в рамках каждой из восьми цивилизаций и сравниваем их с парами государств, разделенных цивилизационными границами, сравнивая результаты измерений с результатами, полученными с применением реалистского и либералистского подходов. Если Хантингтон прав, то пары в рамках одной цивилизации должны быть более миролюбивыми, чем пары из разных цивилизаций. Затем мы рассматриваем гипотезу «Запад против остального мира». Мы выбираем пару стран, где одна из стран — западная, а другая — нет, и сравниваем вероятность столкновения между ними в сравнении с другими парами. Таким же образом мы проверяем, существует ли особая враждебность между Западной и Исламской, а также между Западной и Китайской цивилизациями. После чего мы определяем, положительно ли влияет наличие крупного доминирующего государства на мирные отношения внутри одной цивилизации и является ли демократическая гегемония в высокой степени миролюбивой системой.

Мы проверяем эти гипотезы на основе данных за 1950–1992 гг. Это подходящие временные рамки, поскольку сам Хантингтон использовал их, когда впервые высказал свою идею в 1993 г.13 Хантингтон четко заявляет, что цивилизационная теория не ограничивается временными рамками периода после завершения холодной войны, однако отмечает, что в последнее время влияние цивилизационных факторов возросло. Конечно же, если воспринимать теорию столкновения цивилизаций просто как пророчество о том, что должно произойти в XXI в., она станет неуязвима для любых эмпирических проверок. Однако мы можем определить, участились ли межцивилизационные конфликты после завершения холодной войны и после того, как в некоторых странах к власти пришли радикальные исламисты. Во-первых, мы определяем, участились ли конфликты между цивилизациями в обозначенный нами период, а также после Иранской революции и завершения холодной войны в 1989 г. Во-вторых, прослеживаем интенсивность конфронтации по оси Восток—Запад, измеряя долю военных расходов в ВВП США.

В конце концов, мы рассматриваем возможность того, что цивилизационные различия могут не иметь прямого влияния на конфликт, однако оказывают мощное косвенное воздействие, которое можно измерить посредством реалистских и либералистских переменных. В случае, если союзнические отношения, развитые торговые отношения и сходство государственного устройства объясняются, прежде всего, цивилизационными особенностями, можно прийти к заключению, что цивилизационные факторы играют решающую роль и в международных конфликтах. Верно также и обратное, если на союзнические отношения, торговлю и политическую систему идентичность влияния не оказывает.

Наш аналитический метод

Для проверки наших предположений о вовлечении государств в конфликты мы рассматриваем все пары стран в системе международных отношений в период с 1950 по 1992 г., о которых есть доступные данные; к сожалению, систематическая информация о межгосударственных конфликтах за более поздний период отсутствует. Использование пар государств подходит для теорий наподобие теории Хантингтона, которые предполагают, что вероятность межгосударственного конфликта зависит от «военных, политических и культурных характеристик»14. Мы используем данные из «Коррелятов войн» (Correlates of War — COW). Мы определяем, когда одно или оба государства в паре угрожали применением силы, демонстрировали силу или на практике использовали ее друг против друга. В этих случаях переменная КОНФЛИКТ равняется 1, в противных^15 — 0.

Наш анализ подходит для определения факторов влияния на интенсивность конфликта. При этом Хантингтон обращает внимание не только на интенсивные, но и на «самые ожесточенные, важные и опасные конфликты», имеющие тенденцию к территориальному расширению: «Насилие между странами или группами стран, представляющими различные цивилизации… потенциально может привести к эскалации конфликта, поскольку другие страны и группы стран могут вступиться за близкие им государства» (с. 28). Конфликты, проходящие вдоль цивилизационных границ (с. 253), являются «расширяющимися конфликтами». Неясно, каким образом оцениваются ожесточенность, важность и опасность конфликта. Так как Хантингтон не связывает себя систематическим эмпирическим анализом, он не всегда точен. Но, используя в качестве единицы анализа пары государств, мы даем более основательную трактовку большим, расширяющимся конфликтам. Конфликт, происходящий только в рамках одной пары стран, учитывается один раз; конфликт, участие в котором с каждой стороны принимают по три государства, учитывается девять раз. Принимая в учет каждый год длительного конфликта или серии конфликтов, мы повышаем удельный вес продолжительных конфликтов, которые, как правило, выделяются из ряда других. В дополнение стоит отметить, что результаты анализа приводятся только для конфликтов, в которых действительно применялась сила или были жертвы.

Первый тест теории Хантингтона включает в себя только две независимые переменные. Одна из них, которую мы назвали РАЗЛИЧИЕ, определяет, являются ли пары конфликта культурно гетерогенными или же нет. В случае, если страны относятся к разным цивилизациям, мы присваиваем значение 1, если к одной — 0. Мы разделили страны на уже упоминавшиеся цивилизации: Западную, Китайскую, Исламскую, Индийскую, Славянско-православную, Латиноамериканскую, Буддистскую и Африканскую. В соответствии с теорией Хагнтингтона каждая страна принадлежит к какой-либо цивилизации. Мы основывались, прежде всего, на карте, приведенную в «Столкновении цивилизаций» на с. 26–27. Три «одиноких государства» не определены как члены какой-либо цивилизации. Тем не менее не всегда легко понять, к какой цивилизации относится та или иная страна. Критерии, по которым разделялись страны, не понятны. По-видимому, в большинстве случаев основную роль играла религия, но в ряде случаев определяющее влияние имеет географическое положение, особенно в Африке и Латинской Америке. Многие страны полностью не соответствуют той или иной цивилизации, их называют «мятущимися» или «разорванными»16.

Как отмечалось ранее, при изучении межгосударственных конфликтов необходимо учитывать фактор географической близости. В определенном смысле это основная переменная из реалистской методологии, поскольку конфликт возможен лишь в том случае, если вооруженные силы одной из стран способны нанести удар по другой. Для измерения близости мы ввели переменную БЛИЗОСТЬ, которая равняется 1, если страны более или менее близки (в том числе и их колонии и протектораты), т.е. имеют либо общую сухопутную границу либо разделены менее чем 150 милями морского пространства. В случае, если страны географически далеки друг от друга, то переменная равняется 0.

Еще один фактор, который учитывается в реалистской теории, — это соотношение сил сторон, т.е. баланс сил в рамках пары государств. Идея о том, что равенство сил сдерживает военный конфликт, хорошо известна, как и идея о том, что доминирование одной из сторон также сводит на нет возможность конфликта, делая очевидным его исход. В последних работах на эту тему говорится, что именно преобладание сил одной из сторон сдерживает конфликт в большей степени (Kugler & Lemke, 1996)17. Чтобы определить влияние вооруженных сил государства на вероятность возникновения конфликта, мы используем логарифм отношения более сильного государства в паре к более слабому. Это соотношение (СИЛЫ) рассчитывается с помощью Коррелятов войн с использованием данных о населении, промышленности и боеготовности (Singer & Small, 1955).

Последняя реалистская переменная, которую мы используем в нашем анализе, отражает представления о том, что союзники не будут сражаться друг с другом, так как, заключая союз, они уже заявляют об общности их интересов в сфере безопасности. Страны-союзники, кроме того, имеют и другие политические и экономические общие интересы. Мы обозначаем эту переменную (СОЮЗ) 1, в случае если страны объединены договором об общей безопасности или пактом о нейтралитете. В противном случае переменной присваивается ноль^18.

Используемые нами переменные из либералистской теории также хорошо известны. Первая — это демократия. Мы используем данные из справочника Политика 3 (Jaggers & Gurr, 1995) для определения политического режима в странах, определяя ту или иную страну как более близкую к демократии или к авторитаризму. Переменная варьируется от –10 для крайне авторитарных стран до +10 для наиболее демократических стран. Поскольку конфликт может произойти благодаря действиям лишь одной из сторон, вероятность конфликта можно выразить через степень вынужденности действий наименее скованной в своих действиях страны в паре государств. Данное государство является слабым звеном в цепи мирных отношений между странами (Диксон, 1994). Таким образом, мы считаем, что наименее демократическое государство (ДЕМ-М) в паре является в большей степени вероятным источником начала конфликта. В демократических государствах гораздо больше факторов, предотвращающих развязывание войны. В наших предыдущих исследованиях периода после Второй мировой войны мы также делаем вывод, что политический строй в наибольшей степени влияет на вероятность конфликта^19. Для отражения этого эффекта мы добавили еще один измеритель (ДЕМ-Б) для стран с преобладанием демократии. Если в паре ДЕМ-М — константа, а у ДЕМ-Б высокий показатель, разница между политическими системами стран огромна; в этом случае вероятность конфликта возрастает.

Другой показатель из теории либерализма — это взаимозависимость, который работает достаточно просто. Мы использовали статистику МВФ по двусторонней торговле. Поскольку торговля оказывает влияние на взаимоотношения в паре только в том случае, если она экономически важна для государства, мы делили товарооборот страны с ее партнером по паре на ее ВВП^20. Как и в случае с наличием демократических институтов, мы считаем, что вероятность возникновения конфликта, прежде всего, зависит от свободы действий страны, в меньшей степени скованной необходимостью сохранять мир. В данном случае такой страной будет государство с наименьшим соотношением двусторонней торговли к ВВП (ЗАВИСИМ-М), так как она в меньшей степени зависит от торговли со своим партнером по паре.

Разбираясь в факторах, влияющих на возникновение конфликта, важно отделить причину от следствия. Так, мирные отношения могут способствовать развитию торговли, в то же время торговля может сдерживать конфликт. Некоторые переменные, например географическая близость, являются объективными, но для сохранения целостности исследования все независимые переменные мы приводим с отставанием в один год. Таким образом, мы объясняем произошедший конфликт исходя из тех предпосылок, которые сформировались в предыдущем году. Мы делаем соответствующие статистические поправки при анализе массивов данных^21.

Это позволяет нам оценивать каждый фактор в отдельности. В сущности, мы определяем влияние каждого фактора на риск возникновения конфликта. Таким же образом, как в исследованиях в области медицины, ученые используют крупные базы данных, содержащие историю болезни многих пациентов для определения влияния наследственности, окружения или образа жизни на вероятность возникновения болезни.

Таблица 1

Тестирование цивилизационной, реалистской и либералистской теорий
относительно военных конфликтов, 1950–1992 гг.

Переменная

1

2

3

4

РАЗЛИЧИЯ

0,20 (0,16)

0,05 (0,17)

–0,04 (0,17)

–0,26 (0,19)

БЛИЗОСТЬ

3,52 (0,16)***

3,62 (0,17)***

3,55 (0,18)***

3,71 (0,20)***

СОЮЗ

–0,57(0,17)***

–0,72 (0,21)***

БАЛАНС СИЛ

–0,10 (0,04)**

–0,06 (0,05)

ДЕМ-М

–0,07 (0,01)***

–0,07 (0,01)***

ДЕМ-Б

0,02 (0,01)**

0,02 (0,01)*

ЗАВИСИМ-М

–20,55 (13,70)

–25,89 (15,95)*

Константа

–6,01 (0,16)***

–5,63 (0,17)***

–6,22 (0,18)***

–5,84 (0,20)***

N

363,258

362,558

269,674

269,181

Примечания. *p < 0,05; **p < 0,01; ***p < 0,001; тесты с односторонним критерием

Базовые тесты цивилизационной, реалистской и либералистской теорий

Первый из наших тестов наиболее прост: вероятность возникновения конфликта определяется как функция цивилизационных различий (РАЗЛИЧИЯ) и географической близости (БЛИЗОСТЬ). Результаты, полученные исходя из этого регрессивного уравнения, показаны в табл. 1. Для каждой из переменных первое число в странице является ожидаемым коэффициентом; поправка на стандартную ошибку этого коэффициента показана в скобках. Коэффициенты переменных, а следовательно, и их значимость в большинстве случаев на первоначальном этапе измеряются разными способами, а значит, их нельзя сравнивать друг с другом. Статистическая значимость переменной определяется соотношением ее коэффициента и поправки на стандартную ошибку: чем больше соотношение, тем более значим эффект переменной. Все проверки на значимость, представленные в таблице, исходят из одностороннего критерия, так как коэффициент каждой гипотезы имеет или положительное, или отрицательное значение.

Как видно из первой колонки табл. 1, географическая близость имеет очень большое влияние на вероятность возникновения конфликта в паре государств. РАЗЛИЧИЯ статистически значимы на уровне 0,10, но географическое положение имеет гораздо большее значение. Можно сравнить РАЗЛИЧИЯ и БЛИЗОСТЬ напрямую, географическая близость оказывает в 17 раз большее влияние, чем цивилизационные различия.

В столбце 2 мы добавили две переменные из реалистской тории. И союзнические отношения (р < 0,001), и баланс сил (р < 0,01) оказывают большое воздействие на вероятность возникновения конфликта. Союзники вряд ли будут воевать друг с другом, а доминирование одной из держав также предотвращает конфликт. При этом государства, представляющие различные цивилизации, не более склонны воевать друг с другом в подобных ситуациях, чем другие страны: коэффициент РАЗЛИЧИЯ лишь немногим более 1/4 своего значения в столбце 1. Его можно считать статистически незначительным (р < 0,38).

На следующем этапе мы добавили переменные из либералистской теории, чтобы сравнить с ними цивилизационную гипотезу. Результаты отражены в столбце 3. Для нас стало неожиданным то, что коэффициент РАЗЛИЧИЯ приобрел отрицательное значение, хотя он и остался статистически незначительным. В то же время демократическая форма правления и большой объем товарооборота оказывают большое влияние. ДЕМ-М имеет значение на уровне 0,001, ДЕМ-Б — на уровне 0,01, ЗАВИСИМОСТЬ М — на уровне 0,07. Полученные результаты подтверждают, что пара двух демократий представляет собой пример наиболее мирных отношений, в то время как две авторитарных страны с высокой вероятностью могут развязать конфликт. В особенности это характерно для периода после Второй мировой войны^22. Экономическая взаимозависимость также оказывает сдерживающее воздействие на возникновение конфликтов, хотя и небольшое. Мы убедились в том, что РАЗЛИЧИЯ статистически незначительны в случае, если вместе с географической близостью измеряются экономическая взаимозависимость или политический строй; эти результаты не представлены в таблице^23. Так как основную роль играет политический режим или экономическая взаимозависимость, данные о том, что цивилизационные различия оказывают влияние на возникновение конфликта, отсутствуют.

В столбце 4 отдельно показан эффект цивилизационных различий, с учетом одновременного измерения влияния реалистских и либералистских факторов. Крайне важными оказываются географическая близость, союзнические отношения и низкий уровень демократии; в меньшей степени важны высокий уровень демократии (р < 0,04) и экономическая взаимозависимость (р < 0,05). Гораздо меньше значимость баланса сил. То, что страны представляют различные цивилизации, оказывается статистически незначимым. Этот коэффициент опять оказывается отрицательным, хотя и больше, чем уровень погрешности. Чтобы проверить гипотезу о том, что цивилизационный фактор более значим для географически близких пар, мы добавили специальную категорию РАЗЛИЧИЯ * БЛИЗОСТЬ, что представлено в столбце 4. Мы не нашли никаких доказательств того, что государства, разделенные цивилизационными границами, вне зависимости от того, близки ли они географически или нет, более склонны к конфликту, чем другие.

В целом результаты, отраженные в табл. 1, демонстрируют, что цивилизационные различия не оказывают серьезного воздействия на вероятность возникновения конфликта в сравнении с факторами, взятыми из реалистской или либералистской теории. Дополнительные тесты, не показанные в этой таблице, также подтвердили этот тезис^24. Реалистская и либералистская теории, даже в своих наиболее упрощенных вариантах, в гораздо большей, хотя и не полной, степени объясняют появление международных конфликтов.

Какова природа конфликтов в рамках одной цивилизации и между цивилизациями?

Как утверждает Хантингтон, конфликт между государствами, представляющими разные цивилизации, более вероятен, чем конфликт между государствами из одной культурной группы. Проверить его теорию можно было бы путем сравнения частоты случаев возникновения конфликта в парах государств из разных цивилизаций с парой государств из одной цивилизации. Для этого каждой из восьми цивилизаций мы присвоили свою переменную и добавили эти восемь переменных к контрольным переменным, применявшихся нами в табл. 1. Коэффициент каждой из этих специальных переменных отображает миролюбие пар государств внутри одной из цивилизаций относительно пар стран, разделенных цивилизационными границами. Если Хантингтон прав, то эти переменные должны приобрести отрицательные значения. Разница между этими коэффициентами позволит нам сравнить цивилизации по степени их миролюбия: наиболее миролюбивые цивилизации получат отрицательный коэффициент.

В табл. 2 представлены полученные нами результаты. Доказательств того, что цивилизации сталкиваются друг с другом, получено немного. Во-первых, заметьте, что различные контрольные переменные ведут себя так же, как и в столбце 4 табл. 1. Факторы географической близости и демократического строя в обеих странах оказываются крайне значимыми и дают ожидаемый эффект. Фактор союзничества (р < 0,03) также отображается в соответствии с нашими ожиданиями. Факторы экономической взаимозависимости и баланса сил незначительны. Но лишь один из коэффициентов специальных переменных имеет негативное значение и при этом статистически важен: в рамках Западной цивилизации происходит меньше конфликтов (р < 0,001), чем среди пар государств, разделенных цивилизационными границами. Западная цивилизация является внутренне наиболее миролюбивой, что отражает институционализацию мирных процессов между индустриально развитыми демократиями, которая произошла после кровопролитной Второй мировой войны и объединения, порожденного окончанием холодной войны. Тем не менее это не означает, что она миролюбива по отношению к другим цивилизациям, что будет показано ниже. Индийская, Православная и Латиноамериканская цивилизации также конфликтуют меньше внутри своих границ, однако их показатели статистически незначительны (р < 0,16; 0,26; 0,23). Четыре другие цивилизации продемонстрировали более высокую частотность конфликтов внутри самих себя в течение 1950–1990 гг., чем пары государств, разделенных цивилизационными границами. Для Китайской и Буддистской цивилизаций этот эффект статистически значим. Хантингтон описывает Исламскую цивилизацию как «конфликтующую со своими православными, индуистскими, африканскими и западнохристианскими соседями» (с. 183) — регион с «кровавыми границами» (с. 244). Если это так, то данная цивилизация должна быть и внутренне конфликтной. Хотя пары исламских государств были и более конфликтны, чем пары государств, разделенных государственными границами, это различие можно считать статистически незначимым (р < 0,12).

Таблица 2

Тест гипотез об интенсивности военных конфликтов в рамках
одной цивилизации, 1950–1992 гг.

Переменная

БЛИЗОСТЬ

3,62 (0,19)***

СОЮЗНИЧЕСТВО

–0,39 (0,21)*

БАЛАНС СИЛ

–0,06 (0,05)

ДЕМ-М

–0,05 (0,01)***

ДЕМ-Б

0,03 (0,01)***

ЗАВИСИМ-М

–3,33 (6,71)

ЗАПАД

–1,08 (0,31)***

КИТАЙСКАЯ

2,83 (0,34)***

ИСЛАМСКАЯ

0,26 (0,22)

ИНДУИСТСКАЯ

–0,56 (0,54)

ПРАВОСЛАВНАЯ

–0,38 (0,58)

ЛАТИНОАМЕРИКАНСКАЯ

–0,28 (0,38)

АФРИКАНСКАЯ

0,12 (0,26)

БУДДИСТСКАЯ

1,64 (0,43)***

Константа

–6,06 (0,15)***

N

269,181

Примечания. * p < 0,05; ** p < 0,01; *** p < 0,001; тесты с односторонним критерием

В итоге результаты тестов, отображенные в табл. 2, не только не подтверждают гипотезу Хантингтона, но и доказывают обратное^25. Разброс результатов велик: одна цивилизация, в рамках которой происходит значительно меньше конфликтов, чем между парами государств, разделенных цивилизационными границами, три цивилизации лишь немногим более миролюбивы внутренне, две цивилизации незначительно менее миролюбивы внутренне и две значительно менее миролюбивы — все это скорее говорит о том, что между цивилизационным фактором и межгосударственными конфликтами нет связи. Проявившаяся здесь значительная разница между восемью группами объясняет, почему фактор РАЗЛИЧИЯ оказался незначительным в табл. 1.

Как же подтверждается предположение о том, что наиболее острое противостояние происходит между «Западом и всеми остальными»? Результаты нашей проверки этого предположения показаны в столбце 1 табл. 3. Есть незначительные подтверждения гипотезы Хантингтона. Коэффициент переменной, которая определяет пары, содержащие одно западное государство и одно государство из другой цивилизации, имеет положительное значение и недалек от статистической значимости (р < 0,07), но было бы правильным показать, из каких частей складывается ситуация «Запад против всех остальных».

Таблица 3

Запад против остальных

Переменная

1

2

3

4

5

ЗАПАД против ОСТАЛЬНЫХ

0,25 (0,16)

ЗАПАД против ИСЛАМА

0,15 (0,25)

–0,39 (0,27)

ИЗРАИЛЬ против ИСЛАМА

2,27 (0,46)***

ЗАПАД против ПРАВОСЛАВ.

1,12 (0,38)**

ЗАПАД против КИТ.

2,12 (0,36)***

БЛИЗОСТЬ

3,78 (0,19)***

3,77 (0,19)***

3,68 (0,19)***

3,76 (0,19)***

3,88 (0,20)***

СОЮЗНИЧЕСТВО

–0,57 (0,20)**

–0,60 (0,19)***

–0,56 (0,19)**

–0,62 (0,19)***

–0,57(0.20)**

БАЛАНС СИЛ

–0,07 (0,05)

–0,06 (0,05)

–0,03 (0,05)

–0,07 (0,05)

–0,05 (0,05)

ДЕМ-М

–0,07 (0,01)***

–0,06 (0,01)**

–0,07 (0,01)***

–0,07 (0,01)***

–0,06 (0,01)***

ДЕМ-В

0,01 (0,01)

0,01 (0,01)

0,01 (0,01)

0,01 (0,01)

0,01 (0,01)

ЗАВИСИМ-М

–21,5 (14,79)

–22,81 (14,62)

–16,85 (12,01)

–27,84 (17,56)

–24,19 (15,61)

КОНСТАНТА

–6,12 (0,16)***

–6,05 (0,14)***

–6,07 (0,15)***

–6,07 (0,15)***

–6,21 (0,16)***

N

269,120

269,120

269,120

269,181

269,120

Примечания. * p < 0,05; ** p < 0,01; *** p < 0,001; тесты с односторонним критерием

Так, в столбце 2 мы оцениваем частотность конфликтов между Западной и Исламской цивилизациями. Полученные результаты демонстрируют, что пары западных и исламских государств с немного большей вероятностью вступают в конфликт друг с другом, чем другие пары государств; но этот коэффициент статистически незначителен (р < 0,28). Однако при ближайшем рассмотрении даже этот вывод становится малообоснованным. Хотя мы и определили Израиль как часть Западной цивилизации, Хантингтон этого не делает. Соответственно, в столбце 3 табл. 3 мы отображаем результаты второго теста частотности столкновений Западной и Исламской цивилизаций, в которых отражены конфликты между Израилем и исламскими, главным образом арабскими странами. Теперь коэффициент столкновений между остальными западными странами и исламскими государствами стал отрицательным и почти статистически значимым (р < 0,08), тогда как коэффициент конфликта Израиля с исламскими государствами явным образом положительный. Таким образом, гипотеза о столкновении Западной и Исламской цивилизаций попросту основывается на хорошо известном арабо-израильском конфликте.

Существуют две группы стран, с которыми Западная цивилизация конфликтовала больше всего, в столбце 4 показано, что в 1950–1992 гг. Запад больше всего конфликтовал с Восточнохристианской цивилизацией; в столбце 5 продемонстрирован высокий уровень конфликтности между Западной и Китайской цивилизациями. Это есть сущность гипотезы «Запад против всех остальных». Но было бы более логичным связать эти конфликты не с цивилизационными различиями, а с холодной войной, проходившей на фоне железного занавеса в Европе и бамбукового — в Азии.

Уменьшает ли вероятность конфликта наличие доминирующего государства?

Может ли сильное доминирующее государство, гегемон, поддерживать мир внутри своей собственной цивилизации? Некоторые цивилизации действительно включают в себя сильные доминирующие страны, которые обладают широкими экономическими и военными возможностями. Так, Индия аккумулирует 99% военных ресурсов небольшой Индийской цивилизации. На Советский Союз приходилось 86–90% потенциала Православной цивилизации во время холодной войны, Китай также обладал 70% возможностей Китайской цивилизации на период нашего анализа. Аналогичное явление можно наблюдать и в Западной цивилизации, хотя оно и не так явно выражено: США обладают приблизительно 43% всех возможностей Западной цивилизации.

Остальные четыре цивилизации не имеют сильно доминирующих стран. Таиланд является наиболее сильным членом маленькой Буддийской группы, на него приходится 40–65% ее потенциала. Но Таиланд не является сильным государством, географически он расположен между двумя гораздо более могущественными цивилизационными гегемонами, а именно между Китаем и Индией. Практически говоря, Таиланд не занимает позицию гегемона. Бразилия является сильнейшей страной Латинской Америки, но ее относительно ограниченные возможности (порядка 30% от потенциала группы) подтверждают правоту Хантингтона о том, что в регионе отсутствует сильное доминирующее государство. Конечно же, Латинская Америка также подвергается влиянию США. Хантингтон также утверждает, что доминирующего государства нет в Африканской и Исламской цивилизациях. Наши простейшие измерения уровня гегемонии подтверждают эту точку зрения.

Южная Африка располагала более чем 85% возможностей независимых африканских государств в 1950-х годах, но после деколонизации Африки этот показатель быстро опустился до 40%. В период апартеида все было хорошо, Южная Африка старалась достаточно неудачно играть роль гегемона и навязывать мир своей части континента. В любой период, при любом культурном раскладе Южная Африка вряд ли могла считаться лидером Африканской цивилизации. Большую часть времени Турция была сильнейшей страной Исламской цивилизации, обладавшей приблизительно 20% возможностей группы, хотя Иран и Египет иногда вырывались вперед. Тем не менее другие факторы подрывали положение Турции: Турция — это «мятущаяся страна, разделенная между Западной и Исламской цивилизациями». Следовательно, простое изменение военных возможностей Турции или Южной Африки приводит к преувеличению их ролей, хотя их показатели и так находятся на нижнем пределе для доминирующих стран. Судя по всему, наиболее адекватным способом измерить влияние государства является измерение доли его возможностей относительно остальных стран данной цивилизации.

Мы оценивали возможность доминирующего государства оказывать умиротворяющее воздействие внутри своей цивилизации, добавляя измеренную долю потенциала, которую это государство занимает в своей цивилизации, к простой версии уравнения из табл. 2, содержащего восемь специальных переменных для каждой цивилизации и переменную географической близости. Если относительная мощь доминирующего государства в каждой цивилизации действительно имеет значение, это должно увеличить объясняющую способность нашей упрощенной модели. Но только в одном экстремальном случае, а именно в случае Индийской группы, это произошло. В остальных случаях учет наличия гегемона ни на что не влияет.

Аналогичная гипотеза гласит, что демократическое доминирующее государство, действующее как мягкий гегемон, оказывает умиротворяющее воздействие внутри своей цивилизации. Возвращаясь к табл. 2, мы можем отметить, что из четырех цивилизаций, в которых присутствует доминирующее государство, только Западная цивилизация США подходит на эту роль. Лидерство США в НАТО во время холодной войны, когда Америка опиралась на разумное соотношение убеждения и достижения консенсуса, могло сыграть роль в исключительно мирных отношениях в рамках Западной цивилизации. Ни одна из других западных цивилизаций не была достаточно мирной внутренне, поэтому трудно найти какие-либо доказательства умиротворяющего воздействия гегемонии, демократической и недемократической, при этом две цивилизации были значительно менее миролюбивыми, чем другие. Одна из них, Буддистская, не имеет доминирующего государства. Другая, Китайская, имеет, но Китай — это не демократия. Случай двух из восьми цивилизаций — Западной и Китайской — в определенной степени подтверждает тезис Купчана о демократических и авторитарных гегемониях, но этого недостаточно для того, чтобы делать какие-либо выводы.

Усиливаются ли столкновения цивилизаций с течением времени?

Как отмечалось ранее, тезис Хантингтона имеет большее отношение к недавнему прошлому, чем к более далекому периоду^26. По сути, он говорит о том, что холодная война сдерживала конфликт цивилизаций, противостояние между Западом и Востоком было настолько важным и всеохватывающим, что все другие конфликты померкли. Таким образом, возможно, что наш анализ периода 1950–1992 гг. находится под влиянием эффектов холодной войны и не отражает тенденций, которые, возможно, проявились бы, если бы она не сошла на нет. Для того чтобы оценить эту вероятность, мы провели четыре теста, каждый из которых по-разному должен был выявить вероятность увеличения влияния цивилизационных различий при угасании холодной войны. Мы не описываем этот анализ здесь, но приводим его результаты.

Во-первых, мы заложили переменную, которая маркировала ход времени начиная с 1950 г. Переменная ВРЕМЯ равняется году наблюдаемого события — 1949. Мы предположили, что интенсивность холодной войны постепенно снижалась с 1950 по 1992 г., и сформировали специальную переменную с помощью этой переменной и переменной РАЗЛИЧИЯ, добавив ее к уравнению столбца 4 табл. 1. Таким образом, регрессивное уравнение включило в себя РАЗЛИЧИЯ, ВРЕМЯ * РАЗЛИЧИЯ и ВРЕМЯ, а также реалистские и либералистские контрольные переменные. Значение коэффициента этой специальной переменной было отрицательным и статистически значимым (р < 0,004). К нашему удивлению, это продемонстрировало, что влияние фактора РАЗЛИЧИЯ не росло, а, наоборот, снижалось с течением времени. Во-вторых, мы применили ту же самую базовую технику, но с более точным измерением интенсивности течения холодной войны. Мы знаем, что холодная война не угасала равномерно год от года. Например, окончание Корейской войны и смерть Сталина в 1953 г. оказали на нее большое влияние, в то время как в другие годы положение практически не изменялось. В другие годы, в особенности в период вовлечения США в Индокитай в конце 1960-х годов и во время борьбы администрации Рейгана с «империей зла», конфронтация по оси Восток—Запад усиливалась. В этом смысле хорошим показателем для определения интенсивности холодной войны является военный бюджет США, а именно военные расходы, разделенные на ВВП за каждый год (Онил и Ватли, 1996; Онил и Руссетт, 1999b). Увеличение Соединенными Штатами расходов на оборону демонстрирует возрастание уровня международных трений и увеличение риска развязывания войны. Во время холодной войны основным источником беспокойства США был Советский блок. В соответствии с нашими ожиданиями, доля военных расходов снижалась с течением времени, но периодически происходили значительные увеличения, например, во время Корейской и Вьетнамской войн, а также в 1980-х годах. После окончания Вьетнамской войны тяжесть военных расходов США уменьшилась в силу того, что военно-политические трения ослабли.

Таким образом, для нашего второго теста мы предполагаем, что доля военных расходов США в ВВП отражает интенсивность холодной войны. Мы также задаемся вопросом, увеличилось ли влияние цивилизационных различий после угасания холодной войны. Мы заменили переменную ВРЕМЯ долей военного бюджета в ВВП США, снова создали специальную переменную и добавили обе переменные к уравнению в столбце 4 табл. 1. И снова результаты вступили в противоречие с нашими ожиданиями: конфликты в парах государств уменьшались, когда ослабевала интенсивность холодной войны. Получается, что холодная война не сдерживала культурные различия, а усиливала их.

В-третьих, мы разделили период 1950–1992 гг. на два больших этапа, чтобы отделить время, когда превалировало противостояние между Западом и Востоком, от времени, когда повышенное значение приобрели столкновения цивилизаций. Одним из возможных поворотных моментов может быть Иранская революция 1979 г. Хантингтон считает, что начиная с этого драматического события большое значение приобрели цивилизационные конфликты. Хотя холодная война продолжалась еще десятилетие, активизация исламского фундаментализма, от Афганистана до Алжира, снизила значимость конфликта между Востоком и Западом. Мы применили специальную переменную, включающую в себя обозначение периода после 1978 г. и переменную РАЗЛИЧИЯ, чтобы понять, интенсифицировались ли конфликты между парами государств, разделенных цивилизационными границами, после Иранской революции. Вместо того чтобы увеличиваться, их интенсивность в последующие годы сократилась.

В-четвертых, мы проверили, увеличивалось ли влияние фактора РАЗЛИЧИЯ на интенсификацию конфликтов после окончания холодной войны. Мы взяли за окончание холодной войны 1988 г. и снова создали специальную переменную, использующую РАЗЛИЧИЯ^27. Как и предыдущие три теста, этот тест подтвердил, что межгосударственные конфликты между различными цивилизациями после окончания холодной войны сократились. Многие конфликты, проходящие по цивилизационным границам, ослабли или прекратились. Например, в Афганистане, Никарагуа, Камбодже, на Ближнем Востоке и в Намибии. После окончания холодной войны сверхдержавы больше не стремились вмешиваться в региональные конфликты.

Как бы мы ни формулировали вопрос, ответ остается одним и тем же: цивилизационные столкновения не возросли после окончания холодной войны. Верно как раз обратное: они ослабли. Холодная война не подавляла региональные конфликты; она стимулировала их.

Играют ли цивилизации главную роль?

В завершение мы задаемся вопросом, могут ли цивилизации, не являясь прямыми причинами возникновения конфликтов, оказывать на них важное, косвенное влияние. Возможно, цивилизационная идентичность играет главную роль в формировании реалистских и либералистских факторов, которые продемонстрировали свою важность в ходе нашего анализа, согласно которому цивилизационная идентичность объясняет заключение союзов между государствами, их торговые отношения и сходство политических систем (в частности, сходство демократических институтов).

Чтобы оценить данную возможность, мы написали три уравнения для каждой пары стран. Первое уравнение в каждой паре создано для определения влияния цивилизационных различий (РАЗЛИЧИЕ), географической близости и остальных факторов на формирование союзов, торговых отношений и сходства политических систем (ДЕМ-Б, ДЕМ-М). Таким образом, мы можем понять, как эти различия в переменных влияют на вариации союзнических и торговых отношений, а также политическое сходство в рассматриваемых парах государств. Во втором уравнении мы использовали только переменную РАЗЛИЧИЕ, чтобы изучить ее влияние в отдельности. Сравнивая результаты двух уравнений, мы стремились выявить влияние цивилизационного фактора в сравнении с другими. Если союзнические отношения, торговля и политические институты в значительной мере зависят от цивилизационного влияния, то цивилизационный фактор может иметь большое косвенное влияние на вероятность конфликта. Этот тест должен играть на руку цивилизационной гипотезе, поскольку РАЗЛИЧИЕ — это единственная переменная, которая проверяется отдельно; следовательно, влияние всех остальных факторов может быть приписано ей.

Союзнические отношения проверяются наиболее простым способом. Полное уравнение (с дихотомной зависимой переменной) показало псевдо-R в квадрате равное 0,245, что означает, что все переменные вместе взятые влияют только на четверть всех возможных вариаций союзнических отношений в рассматриваемых парах государств. Союзнические отношения между государствами, разделенными цивилизационными границами, возникали редко. Переменная РАЗЛИЧИЕ статистически была очень значительна (p < 0,001), ее влияние на союзнические отношения между государствами было гораздо более сильным, чем влияние остальных переменных в уравнении. Государства с различными политическими системами также редко вступали в союзнические отношения. Географическая близость тоже играла роль: страны чаще выбирали в союзники более близкие, чем более далекие государства. Влияние торговли оказалось незначительным. В уравнении, учитывающем только РАЗЛИЧИЕ, псевдо-R в квадрате торговли составил лишь 0,182. Сравнивая данный результат с результатом уравнения, учитывающим все факторы, можно увидеть, что цивилизационные идентичности играют важную роль в выборе союзников, но оказывают незначительное влияние на остальные параметры.

Похожие результаты были получены и при использовании уравнения, определяющего либералистские факторы. Наиболее важными переменными оказались географическая близость и политические системы. Демократические государства торгуют друг с другом больше, чем авторитарные страны или страны с разными политическими устройствами^28. Переменная РАЗЛИЧИЕ в большой степени находилась в пропорции с уровнями торговли, однако ее непосредственный вклад был низким. При учете ее одной R в квадрате равнялось лишь 0,020. Еще меньшее влияние она оказывала в уравнении, определяющем схожесть политических систем. В этом случае R в квадрате составляло 0,046 (p < 0,001) (после окончания Второй мировой войны союзы создавали как минимум демократические государства). С учетом только РАЗЛИЧИЯ R в квадрате составляло 0,032. Таким образом, с помощью цивилизационных различий трудно объяснить тенденции в развитии экономически значимых торговых отношений, а также характер политических систем в государствах^29. Все цивилизации по Хантингтону представлены как демократическими, так и авторитарными странами.

В целом цивилизационные различия играют существенную роль в формировании союзов, однако они не влияют на большинство вариаций формальных соглашений в области безопасности. Но оказываемое ими воздействие на торговлю или развитие демократии недостаточно, чтобы утверждать, что цивилизационные различия и сходства являются важнейшими косвенными факторами, определяющими возникновение межгосударственных конфликтов. Цивилизационные факторы не играют главной роли; эта роль принадлежит либералистским и реалистским факторам.

Заключение

Хантингтон представил теорию о столкновении цивилизаций, утверждая, что идентичность и культура играют важную роль в формировании межгосударственных отношений. Он украсил свою теорию различными историческими примерами. Мы, напротив, подвергли его тезис проверке с помощью широкого спектра эмпирических тестов. Проведенный нами анализ случаев возникновения конфликтов между различными государствами в период с 1950 по 1992 г. демонстрирует, что цивилизационные различия оказывают незначительное влияние на вероятность появления конфликтов между странами: вооруженные конфликты, применение силы и конфликты, повлекшие жертвы, не более распространены между парами стран, разделенными цивилизационными границами, чем между остальными парами стан. В действительности государства четырех из восьми цивилизаций больше сражаются друг с другом, чем со странами из других цивилизаций. Факторы, взятые из либералистской и реалистской теорий, гораздо лучше объясняют военные, политические и экономические интересы стран, чем теория Хантингтона.

Конфликты между Западом и остальным миром не более распространены, чем конфликты внутри остальных групп. Нет никаких доказательств столкновения Западной и Исламской цивилизаций, если только не учитывать Израиль. Наличие в цивилизации крупного доминирующего государства не оказывает сдерживающего влияния на интенсивность конфликтов в рамках своей цивилизации. Конфликты между странами из различных цивилизаций стали относительно более редки после окончания холодной войны, а не наоборот. Учет цивилизационного фактора может способствовать пониманию тенденций образований союзов, но таким образом невозможно анализировать политические и экономические отношения. Следовательно, вряд ли можно полагать, что цивилизационные различия оказывают серьезное косвенное влияние на вероятность возникновения конфликта.

Важно выделить темы, которые мы не исследовали в данной работе. Проведенный нами анализ ограничивается 1992 г. Мы не учитывали действия негосударственных акторов, например терроризм, хотя Хантингтон уделяет этому большое внимание. Мы также не рассматривали роль цивилизационных различий в ходе межгосударственных конфликтов, хотя и ссылались на другие работы по этому вопросу. Также могут существовать сложные, непрямые связи между цивилизационным фактором и межгосударственными конфликтами в пограничных странах и т.д. Эти темы ждут своего исследования.

Мы благодарны Хантингтону за то, что он дал нам повод задуматься о роли цивилизаций в международных отношениях, но также должны быть рады, что эта роль не настолько велика, поскольку цивилизации представляют собой высокий уровень синтеза человеческой культуры, который с трудом подвергается изменениям. Политические шаги, предпринятые в течение ряда лет, вряд ли могут изменить культурные особенности, формировавшиеся веками. К счастью, собранные нами доказательства подтверждают, что перед лидерами государств такая титаническая задача не стоит. Цивилизации не определяют границы, по которым проходят конфликты. Большую роль играют обычные связи между демократиями и экономическая взаимозависимость, которые объединяют многие страны, отделяя их от других. Реалистские факторы важны для государств, которые не объединены либералистскими связями. Для них realpolitik все еще определяет вероятность конфликта. Соответственно, политики должны сосредоточиться на том, что они могут сделать: на расширении мирными методами демократии и экономической взаимозависимости в тех частях мира, где они еще отсутствуют. Это более важные и более пластичные детерминанты международных отношений, чем культурные характеристики, о которых говорил Хантингтон. Необходимо усилить либеральные устремления к миру, чтобы не дать развиться тому, что может превратиться в столкновение цивилизаций.

Есть еще одна причина, почему отсутствие значительных культурных конфликтов воодушевляет. Чувство общей идентичности, присущее людям в государствах с демократической формой правления, приводит к появлению чувства принадлежности к отдельной группе, что может породить антипатию к людям из государств с другим политическим устройством. Аналогичный эффект могут оказывать международная торговля и свободный рынок. Это и есть потенциально опасные аспекты либеральной концепции мира. Но если даже такой мощный фактор, как цивилизация, играет столь малую роль в возникновении межгосударственных конфликтов, вероятно, что политическая солидарность также не будет иметь угрожающих последствий. Разделяемые нами убеждения не должны угрожать мирным отношениям с теми, кто находится за пределами нашего сообщества.

Но и либеральные ценности, заключающиеся в толерантном отношении и мирном разрешении конфликтов, не могут в одиночку создать «вечный мир» в понимании Канта. Либеральные культурологические интерпретации нужны для укрепления уверенности в том, что демократия и экономическая взаимозависимость могут сделать мир более мирным. Имеющийся оптимизм покоится на том основании, что и граждане, и политики действуют в своих интересах. Политические руководители в демократических государствах будут воздерживаться от ненужных войн, чтобы сохранить свои посты, а экономические связи будут поддерживаться для взаимного обогащения вне зависимости от того, соответствует ли это цивилизационным границам или нет. Мир не зависит от моральных убеждений или культурных идентичностей, если есть место личной заинтересованности (Кант, 1795/1970: 105). Цивилизации не играют здесь большой роли.

Мы завершаем нашу работу еще одной цитатой из поэтической рецензии, уже появлявшейся в начале статьи:

Сети и компьютеры играют главную роль,

Изменяя и переделывая общество и страны,

У идентичности же роли — почти что ноль,

Так что цивилизации сталкиваются не так уж рьяно.

Типсон, 1997: 166

Приложение

Классификация стран по принадлежности к цивилизациям

Western

USA

Canada

Jamaica

Trinidad

Barbados

Dominica

Grenada

Belize

United Kingdom

Ireland

Netherlands

Belgium

Luxembourg

France

Liechtenstein

Switzerland

Spain

Portugal

West Germany/Germany

East Germany

Poland

Austria

Hungary

Czechoslovakia

Italy

Malta

Finland

Sweden

Norway

Denmark

Iceland

Israel

Philippines

Australia

Papua–New Guinea

New Zealand

Vanuatu

Solomon Islands

Western Samoa

Latin American

Cuba

Bahamas

Dominican Republic

Saint Lucia

Saint Vincent and the Grenadines

Antigua and Barbuda

Saint Kitts and Nevis

Mexico

Guatemala

Honduras

El Salvador

Nicaragua

Costa Rica

Panama

Colombia

Venezuela

Ecuador

Peru

Brazil

Bolivia

Paraguay

Chile

Argentina

Uruguay

Hindu

India

Guyana

Bhutan

Nepal

Maldive Islands

Slavic-Orthodox

Yugoslavia

Greece

Cyprus

Bulgaria

Romania

Soviet Union/Russia

Islamic

Albania

Gambia

Mali

Senegal

Mauritania

Niger

Chad

Guinea

Somalia

Djibouti

Seychelles

Morocco

Algeria

Tunisia

Libya

Sudan

Iran

Turkey

Iraq

Egypt

Jordan

Syria

Lebanon

Saudi Arabia

Yemen Arab Republic

Yemen People’s Democratic Republic

Kuwait

Bahrain

Qatar

United Arab Emirates

Oman

Afghanistan

Pakistan

Bangladesh

Malaysia

Brunei

Indonesia

African

Suriname Cape Verde

Sao Tome and Principe

Guinea-Bissau

Equatorial Guinea

Benin

Ivory Coast

Burkina Faso

Liberia

Sierra Leone

Ghana

Togo

Cameroon

Nigeria

Gabon

Central African Republic

Congo

Zaire

Uganda

Kenya

Tanzania

Burundi

Rwanda

Angola

Mozambique

Zambia

Zimbabwe

Malawi

South Africa

Namibia

Lesotho

Botswana

Swaziland

Mauritius

Malagasy Republic

Sinic

China

Taiwan

North Korea

South Korea

South Vietnam

North Vietnam/Vietnam

Singapore

Buddhist

Mongolia

Myanmar

Thailand

Cambodia

Laos

Sri Lanka

Примечания

1 Цит. по изданию Хантингтона 1996 г., которое является расширенным и немного переработанным изданием 1993 г. Все ссылки относятся ко второму изданию, если не специально обозначается иное. К 1999 г. Индекс цитирования общественных наук зафиксировал 500 цитат из этой книги и ее статей. Курт (Kurth, 1998) восхваляет книгу; критиками выступили Холмс (Holmes, 1997), а также Аджами, Бартли, Биньянь, Кикпатрик и Мухбубани (Ajami, Bartley, Binyan, Kirkpatrick, & Mahbubanii), чья реакция зафиксирована в журнале Foreign Affairs 1993, 72 (4): 2–21. К другим широко известным современным книгам, описывающим влияние культурных различий на развитие конфликтов, можно отнести сочинения Каплана (Kaplan, 1993) и Мойнихана (Moynihan, 1993). Цитаты из Типсона (Tipson) в начале и в конце печатаются с разрешения журнала Foreign Affairs.

2 Более тонкую интерпретацию предлагает Стейн (Stein, 1976). Теоретическое применение в теории международных отношений описано Леви (Levy, 1989) и Хельдтом (Heldt, 1997).

3 У Мерсера также можно найти хороший обзор литературы по этому вопросу. См. описание основных конструктивистских подходов у Онуфа (Onuf, 1989) и Вендта (Wendt, 1999).

4 К примеру, Дойл (Doyle, 1986: 116) замечает: «Друзья либералы находятся в выигрышном положении, поскольку их заранее считают дружелюбными; не-либералы — в проигрышном, так как их сразу считают агрессивными». Это соответствует гипотезе Германна и Кегли (Hermann & Kegley, 1995) о том, что демократии рассматривают себя как часть одной группы, которая должна защищаться от чужаков.

5 Мидлярски (Midlarsky, 1999) утверждает, что культурный барьер для либеральной демократии в исламском обществе слишком высок, но появление исламской версии демократии, которая гарантирует соблюдение политических прав, возможно. См. по этой теме Виде (Weede, 1998), Эспозито и Волл (Esposito & Voll, 1996), а также несколько глав из Гархнама и Тесслера (Garnham & Tessler, 1995).

6 См. у Хантингтона (1999: 49): «По причинам, которые я опишу в этой книге, государства, составляющие ядро цивилизации, могут с большей эффективностью поддерживать порядок среди своей большой семьи, чем кто-то извне».

7 Теория стабилизирующего влияния гегемонии ассоциируется с Гилпином (Gilpin, 1981) и Краснером (Krasner, 1985); Курт (1998) упоминает с одобрением.

8 Работы, доказывающие этот тезис, восходят, как минимум, к Ричардсону (Richardson, 1960). Более поздние работы включают Сиверсона и Старра (Siverson & Starr, 1991), Герца и Дила (Goertz & Diehl, 1992), а также Коса (Kocs, 1995).

9 Хантингтон (с. 256–257) цитирует Гурра, когда говорит о том, что столкновения между мусульманами и немусульманами происходят часто и интенсивно, однако он неправильно приводит таблицу из приложения в исследовании Гурра. Хантингтон пишет о 30 межцивилизационных конфликтах, тогда как их зафиксировано только 18 (или 19 с учетом одного, указанного самим Хантингтоном). Он не обсуждает другие выводы, сделанные Гурром.

1^0 К другим исследованиям, использованным в этом разделе, относятся Садовски (1998), Айрис (2000), Валленстин и Солленберг (1999), Лин и Онил (1997), Феарон и Лайтин (1996), а также Ликлидер (1998) (Sadowski (1998), Ayres (2000), Wallensteen & Sollenberg (1999), Lian & Oneal (1997), Fearon & Laitin (1996), and Licklider). Есть подтверждение тому, что этнические различия усиливают межгосударственные конфликты (Auvinen, 1997; Ellingsen, 2000), но нет доказательств того, что эта тенденция усилилась после окончания холодной войны, или того, что «цивилизации» необходимы для объяснения данного явления.

1^1 Хантингтон отделяет (с. 13) свой «метод интерпретации» от «способов общественных наук». Хотя его цели, например, «сделать обобщения» и «установить причинно-следственные связи между явлениями», безусловно, говорят о том, что методы общественных наук к ним применимы.

1^2 Хантингтон также сравнивает свою парадигму с альтернативными (см. с. 31–35).

1^3 В этой работе, а также в исследовании 2001 г. мы проверяем теорию Хантингтона применительно к более длительному отрезку времени (1885–1992). Мы пришли к отрицательным результатам касательно его тезисов. К такому же выводу пришли Хендерсон и Такер (Tucker, 1999). Похожий анализ, с несколько измененным набором данных, проводился в нашей работе 2001 г. Результаты различаются не сильно.

1^4 Более полно ознакомиться с нашим методом и используемыми данными можно в наших работах (1999b и 2001).

1^5 Альтернативный метод предполагает учет только того года, когда началось противостояние. Но, как объясняется ниже, мы считаем, что для проверки теории Хантингтона необходимо учитывать все периоды конфликта. Эмпирически анализ только начала конфликта или всего конфликта дает одинаковый результат, как в данном исследовании, так и в других. См. нашу работу (1999a) и Bennett & Stam, 2000.

1^6 Разбивка государств приводится в Приложении. Прежде всего, мы основывались на карте в книге Хантингтона, но также и на его описаниях. Маркировка стран с неясной принадлежностью влияет только на небольшую часть нашего анализа, поэтому это оказывает небольшое влияние на полученные результаты. Хендерсон и Такер (1999) сами маркировали государства, но пришли к схожим с нашими результатам.

В изначальной статье (1993а) Хантингтон писал, что «буддизм не является основой какой-либо крупной цивилизации», однако на карте приводится и буддистская цивилизация. Три «одиноких» государства — это Япония, Эфиопия («в настоящее время изолировання», с. 136) и Гаити («страна без родственников», с. 137). На карте Япония отделена явным образом, Эфиопия и Гаити — нет. Но мы, прежде всего, ориентировались на текст. На карте также показано, что все страны Карибского бассейна, ранее входившие в Британскую империю, принадлежат Латиноамериканской цивилизации, что противоречит тексту (с. 131): «В рамках цивилизации Карибского сообщества… появилось значительное количество разнообразных групп и подгрупп. Тем не менее, попытки создания широкомасштабной Карибской организации на границе с англо-испанским миром провалились». Это единственный случай, когда Хантингтон упоминает в тексте цивилизацию, которая отсутствует на его карте. С учетом того, что большинство из этих стран являются протестантскими и имеют парламентскую форму правления, мы относим их к Западной цивилизации.

Четыре страны отнесены к «мятущимся», в которых сосуществуют сразу несколько цивилизаций и лидеры которых стремятся склонить государство с одной стороны на другую (с. 139–154): Россия (с Православной на Западную цивилизацию), Мексика (с Латиноамериканской на Западную), Турция (с Исламской на Западную) и Австралия (с Западной на Азиатскую). Но на карте все эти страны обозначены как принадлежащие к первой из перечисленных цивилизаций; мы делаем так же. Принадлежность ряда африканских государств не может быть установлена ни на основе карты, ни на основе текста. В случае, если мы были не уверен, мы использовали справочник ЦРУ (1994) для определения религиозного состава населения. Страны с более чем 50% мусульманского населения мы относили к Исламской цивилизации, остальные — к Африканской. Так, мы отнесли Нигерию к Африканской цивилизации, хотя в тексте она определена как «расколотая» и на карте также разделена. Индия принадлежит к числу расколотых стран; но, совершенно очевидно, она должна определяться как Индуистская. Принадлежность Шри-Ланки не совсем ясна ни из текста, ни из карты; хотя Хантингтон на с. 48 относит ее к Буддистской цивилизации, что отвечает данным ЦРУ, в соответствии с которыми 69% ее населения — буддисты. Исходя и того, что 41% населения Югославии православные, мы отнесли ее к Православной цивилизации. Филиппины в тексте и на карте отнесены к расколотым странам, но, поскольку 92% населения страны христиане, мы отнесли их к Западной. Случай Южной Африки сложен, замечания Хантингтона по ее поводу противоречивы; но на основе карты мы отнесли ее к Африканской цивилизации.

Наиболее сложный случай — Израиль. В тексте Хантингтон порой делает противоположные замечания по его поводу, часто он относит его к незападным цивилизациям (с. 90, 156, 186), на с. 188 он называет Израиль «сионистским и политически-иудаистским государством». На карте он обозначен как часть исламской цивилизации. Учитывая его историю, стабильную парламентскую форму правления и то, что большинство иммигрантов переехали из Европы и Америки, мы определили его как государство Западной цивилизации. Учитывая, что большая часть конфликтов Израиля происходила с исламскими государствами, это лишь играет на руку теории Хантингтона.

1^7 Уолтц (Waltz, 1979) сделал обзор литературы по данному опросу, а также изложил свое собственное мнение на этот счет.

1^8 Мы внесли обновления в данные Сингера (Singer, 1995) из работы Ренггера и Кэмпбелла (Rengger & Campbell, 1995).

1^9 Но это не так до Второй мировой войны. См. наши работы (1997, 1999b).

2^0 Торговые данные взяты из справочника МВФ по торговле (1993), по ВВП из работы Саммерса (Summers, 1995). В случае, если данные по двусторонней торговле отсутствовали, мы расценивали это как отсутствие товарооборота между странами. При этом мы не включали в анализ страны, по которым отсутствовали данные, так как они не были членами МВФ, например, страны Советского блока.

2^1 Для расчета коэффициентов наших регрессивных уравнений мы использовали Общее оценочное уравнение (General Estimating Equitation, GEE) по методу Диггла (Diggle, 1994), а также алгоритмы Stata 5.0 (Stata Corp, 1997). Мы корректировали авторегрессию первого порядка (АР1) и оценивали статистическую важность при помощи методики огрубления стандартных ошибок с учетом разбивки наших данных на пары. Таким образом мы учли замечания, сделанные Беком (Beck, 1998). Мы используем GEE, а не предложенное им решение для временных данных, так как сомневаемся в его адекватности (Онил и Руссетт, 1999а). Тем не менее мы провели переоценку ключевых выводов, сделанных ниже, и пришли к выводу, что результаты остались неизменными. Грин (Green, 2001) недавно поднял вопрос об анализе данных, разбитых по временным массивам, в котором он выступил за использование фиксированных уравнений. Коэффициенты, рассчитанные подобным образом, верны лишь для определенных случаев. При анализе периода, охватывающего всего лишь несколько десятилетий, с переменными, используемыми для оценки относительно редкого явления — военного конфликта, применение подобных уравнений не подходит (Бек и Кац, 2001; Онил и Руссетт, 2001). В любом случае для оценки такого постоянного явления, как цивилизация, данная методика использоваться не может.

2^2 Эти результаты соответствуют результатам других проведенных нами исследований (Онил и Руссетт, 1997); однако в нашей последней работе, посвященной периоду 1885–1992 гг., мы не обнаружили существенной разницы между частотой конфликтов авторитарных стран друг с другом и смешанных пар стран.

2^3 Когда в уравнение включаются переменные ДЕМ-М и ДЕМ-Б, их значения оказываются крайне значимыми (p < 0,01), однако значение РАЗЛИЧИЯ — нет (p < 0,47). Если в уравнение вставляются либералистские переменные, в особенности ЗАВИСИМ-М, значительная часть данных теряется, так как не хватает статистической информации. Чтобы убедиться, что полученные результаты не предвзяты, мы переделали массив данных так, чтобы он включал только случаи, о которых есть информация в области торговых отношений и демократии. Результаты не изменились.

2^4 При применении альтернативных зависимых переменных теория Хантингтона проявила себя несколько хуже. Фактор РАЗЛИЧИЕ делал конфликты, повлекшие жертвы, менее вероятными, значение составляло 0,06.

2^5 Следует помнить, что данные о торговле между странами, не являющимися членами МВФ, отсутствуют, что могло повлиять на результаты. Мы пересчитали результаты, исключив из уравнения ЗАВИСИМ-М. Это увеличило выборку на 20 тыс. пар, но изменения были минимальны. Негативные коэффициенты для Православной и Индуистской цивилизаций стали почти статистически значимыми (p < 0,05 и 0,10 соответственно), также более положительным стал коэффициент Исламской цивилизации (p < 0,05).

2^6 Хантингтон отмечает, что, хотя цивилизационный подход может объяснить глобальную политику позднего XX в., это не означает, что он будет столь же эффективным в середине XX столетия (с. 14). Однако он называет дату, с которой цивилизационный подход становится действительно актуальным.

2^7 В ноябре 1988 г. премьер-министр Великобритании М. Тэтчер заявила, что «холодная война окончена». По мнению Диксона и Гаардера (Dixon & Gaarder, 1992) в этот год произошли явные перемены.

2^8 Более точное предсказание развития торговых отношений, а не простая оценка влияния на них цивилизаций потребовало бы включения еще нескольких переменных, в частности, удаленности и размера экономик, которые являются ключевыми факторами. В работе Блисса и Руссетта показывается, что подобное уравнение, куда дополнительно включены политические переменные, предопределят три четверти всех имеющихся вариаций; см. также исследование Онила и Руссетта (2001).

2^9 В работе Руссетта (1967) прослеживается подтверждение того, что культура оказывает слабое влияние на сходство политических систем.

Литература

Adler, Emanuel & Michael Barnett, eds, 1998. Security Communities. New York: Cambridge University Press.

Auvinen, Juha, 1997. ‘Political Conflict in Less Developed Countries’, Journal of Peace Research 34(2): 177–195.

Ayres, R. William, 2000. ‘A World Flying Apart? Violent Nationalist Conflict and the End of the Cold War’, Journal of Peace Research 37(1): 105–117.

Beck, Nathaniel; Jonathan Katz & Richard Tucker, 1998. ‘Taking Time Seriously in Binary Time-Series-Cross-Section Analysis’, American Journal of Political Science 42(4): 1260–1288.

Beck, Nathaniel & Jonathan Katz, 2001. ‘Throwing out the Baby with the Bath Water: A Comment on Green, Kim, and Yoon’, International Organization 55(2): in press.

Bennett, D. Scott & Allan C. Stam, 2000. ‘Research Design and Estimator Choices for Analyzing Interstate Dyads: When Decisions Matter’, Journal of Conflict Resolution 44(5): in press.

Berger, Thomas U., 1996. ‘Norms, Identity, and National Security in Germany and Japan’, in Peter J. Katzenstein, ed., The Culture of National Security: Norms and Identity in World Politics. New York: Columbia University Press.

Bliss, Harry & Bruce Russett, 1998. ‘Democratic Trading Partners: The Liberal Connection’, Journal of Politics 60(4): 1126–1147.

Bueno de Mesquita, Bruce; Randolph Siverson & Gary Woller, 1992. ‘War and the Fate of Regimes’, American Political Science Review 86(3): 639–646.

Bueno de Mesquita, Bruce; James Morrow, Randolph Siverson & Alastair Smith, 1999. ‘An Institutional Explanation of the Democratic Peace’, American Political Science Review 93(4): 791–808.

CIA, 1994. World Factbook 1994–1995. McLean, VA: Brasseys.

Coser, Lewis, 1956. The Functions of Social Conflict. New York: Free Press.

Diggle, Peter J.; Kung-Yee Liang & Scott L. Zeger, 1994. Analysis of Longitudinal Data. Oxford: Clarendon. References.

Dixon, William J., 1994. ‘Democracy and the Peaceful Settlement of International Conflict’, American Political Science Review 88(1): 14–32.

Dixon, William J. & Stephen M. Gaarder, 1992. ‘Presidential Succession and the Cold War: An Analysis of Soviet-American Relations, 1948–1988’, Journal of Politics 54(1): 156–175.

Doyle, Michael, 1986. ‘Liberalism and World Politics’, American Political Science Review 80(4): 1151–1164.

Eisenstadt, Stuart N., 1985. The Transformation of Israeli Society. London: Weidenfeld & Nicol-son.

Ellingsen, Tanja, 2000. ‘Colorful Community or Ethnic Witches’ Brew? Multiethnicity and Domestic Conflict During and After the Cold War’, Journal of Conflict Resolution 44(2): 228–249.

Esposito, John L. & John O. Voll, 1996. Islam and Democracy. New York: Oxford University Press.

Fearon, James D. & David D. Laitin, 1996. ‘Explaining Interethnic Cooperation’, American Political Science Review 90(4): 715–735.

Garnham, David & Mark Tessler, eds, 1995. Democracy, War, and Peace in the Middle East. Bloomington, IN: Indiana University Press.

Gilpin, Robert, 1981. War and Change in World Politics. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Goertz, Gary & Paul Diehl, 1992. Territorial Changes and International Conflict. London: Routledge.

Green, Donald P.; Soo Yeon Kim & David Yoon, 2001. ‘Dirty Рооl’, International Organization 55(2): in press.

Gurr, Ted Robert, 1993. Minorities at Risk: A Global View of Ethnopolitical Conflicts. Washington, DC: US Institute of Peace.

Gurr, Ted Robert, 1994. ‘Peoples against States: Ethnopolitical Conflict and the Changing World System’, International Studies Quarterly 38(3): 347–377.

Gurr, Ted Robert, 2000. Peoples vs. States: Ethnopolitical Conflict and Accommodation at the End of the 20th Century. Washington, DC: US Institute of Peace.

Heldt, Birger, 1997. ‘The Dependent Variable of the Domestic–External Conflict Relationship’, Journal of Peace Research 34(1): 101–106.

Henderson, Errol, 1997. ‘Culture or Contiguity? Ethnic Conflict, the Similarity of States, and the Onset of Interstate War, 1820–1989’, Journal of Conflict Resolution 41(5): 649–668.

Henderson, Errol, 1998. ‘The Democratic Peace through the Lens of Culture, 1820–1989’, International Studies Quarterly 42(3): 461–484.

Henderson, Errol & Richard Tucker, 1999. ‘Clear and Present Strangers: The Clash of Civilizations and International Conflict’. Paper presented at the annual meeting of the American Political Science Association, Boston, MA.

Hermann, Margaret & Charles Kegley, 1995. ‘Rethinking Democracy and International Peace: Perspectives from Political Psychology’, International Studies Quarterly 39(4): 511–534.

Herzog, Roman, 1999. Preventing the Clash of Civilizations: A Peace Strategy for the Twentieth Century. New York: St Martin’s.

Holmes, Stephen, 1997. ‘In Search of New Enemies’, London Review of Books, 24 April: 3–10.

Huntington, Samuel P., 1993a. ‘The Clash of Civilizations?’, Foreign Affairs 72(3): 22–49.

Huntington, Samuel P., 1993b. ‘If Not Civilizations, What?’, Foreign Affairs 72(4): 186–194.

Huntington, Samuel P., 1996. The Clash of Civilizations and the Remaking of World Order. New York: Simon & Schuster.

Huntington, Samuel P., 1999. ‘The Lonely Superpower: The New Dimension of Power’, Foreign Affairs 78(2): 35–50.

IMF, 1993. Direction of Trade (ICPSR 7623). Washington, DC: IMF; Ann Arbor, MI: Inter-University Consortium for Political and Social Research.

Jaggers, Keith & Ted Robert Gurr, 1995. ‘Tracking Democracy’s Third Wave with the Polity III Data’, Journal of Peace Research 32(4): 469–482; data available at ftp:isere. colorado.edu/pub/datasets/polity3/polity-may96.data.

Kant, Immanuel, [1795] 1970. ‘Perpetual Peace: A Philosophical Sketch’, in Hans Reiss, ed., Kant’s Political Writings, 2nd edn. Cambridge: Cambridge University Press.

Kaplan, Robert D, 1993. Balkan Ghosts: A Journey through History. New York: Vintage.

Kocs, Stephen, 1995. ‘Territorial Disputes and Interstate War, 1945–1987’, Journal of Politics 57(1): 15–75.

Krasner, Stephen, 1985. Structural Conflict: The Third World Against Global Liberalism. Berkeley, CA: University of California Press.

Kugler, Jacek & Douglas Lemke, eds, 1996. Parity and War; Evaluations and Extensions of the War Ledger. Ann Arbor, MI: University of Michigan Press.

Kupchan, Charles, 1998. ‘After Pax Americana: Benign Power, Regional Integration, and the Sources of a Stable Multipolarity’, International Security 23(2): 40–79.

Kurth, James, 1998. ‘Inside the Cave: The Banality of I. R. Studies’, National Interest 53: 29–40.

Levy, Jack, 1989. ‘The Diversionary Theory of War: A Critique’, in Manus Midlarsky, ed., The Handbook of War Studies. Boston, MA: Unwin Hyman (259–288).

Levy, Jack, 1994. ‘Learning and Foreign Policy: Sweeping a Conceptual Minefield’, International Organization 48(2): 279–312.

Lian, Brad & John R. Oneal, 1997. ‘Cultural Diversity and Economic Development: A Cross-National Study of 98 Countries, 1960–1985’, Economic Development and Cultural Change 46(1): 61–78.

Licklider, Roy E., 1998. ‘Early Returns: Results of the First Wave of Statistical Studies of Civil War Termination’, Civil Wars 1(3): 121–132.

Mercer, Jonathan, 1995. ‘Anarchy and Identity’, International Organization 49(2): 229–252.

Midlarsky, Manus, 1998. ‘Democracy and Islam: Implications for Civilizational Conflict and the Democratic Peace’, International Studies Quarterly 42(3): 485–511.

Moynihan, Daniel Patrick, 1993. Pandaemonium: Ethnicity in International Politics. New York: Oxford University Press.

Oneal, John R. & Bruce Russett, 1997. ‘The Classical Liberals Were Right: Democracy, Interdependence, and Conflict, 1950–1985’, International Studies Quarterly 41 (2): 267–294.

Oneal, John R. & Bruce Russett, 1999a. ‘Assessing the Liberal Peace with Alternative Specifications: Trade Still Reduces Conflict’, Journal of Peace Research 36(4): 423–442.

Oneal, John R. & Bruce Russett, 1999b. ‘The Kantian Peace: The Pacific Effects of Democracy, Interdependence, and International Organizations’, World Politics 52(2): in press.

Oneal, John R. & Bruce Russett, 2001. ‘Clear and Clean: The Fixed Effects of the Liberal Peace’, International Organization 55(1): 000–000.

Oneal, John R. & Hugh Carter Whatley, 1996. ‘The Effect of Alliance Membership on National Defense Burdens, 1953–1988: ATest of the Theory of Collective Action’, International Interactions 22(2): 105–122.

Onuf, Nicholas, 1989. World of Our Making: Rules and Rule in Social Theory and International Relations. Columbia, SC: University of South Carolina Press.

Reiter, Dan, 1996. Crucible of Beliefs: Learning, Alliances, and World Wars. Ithaca, NY: Cornell University Press.

Rengger, N. J. & John Campbell, 1995. Treaties and Alliances of the World, 6th edn. New York: Stockton.

Richardson, Lewis Frye, 1960. Statistics of Deadly Quarrels. Chicago, IL & Pittsburgh, PA: Quadrangle & Boxwood.

Risse-Kappen, Thomas, 1995. ‘Democratic Peace — Warlike Democracies? A Social-Construc-tivist Interpretation of the Liberal Argument’, European Journal of International Relations 1(4): 491–518.

Russett, Bruce, 1967. International Regions and the International System. Chicago, IL: Rand McNally.

Russett, Bruce, 1993. Grasping the Democratic Peace: Principles for a Post-Cold War World. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Russett, Bruce & John R. Oneal, 2001. Triangulating Peace: Democracy, Interdependence, and International Organizations. New York: Norton.

Sadowski, Yahya, 1998. The Myth of Global Chaos. Washington, DC: Brookings.

Shaw, R. Paul & Yuwa Wong, 1988. Genetic Seeds of Warfare: Evolution, Nationalism, and Patriotism. Boston, MA: Unwin Hyman.

Sidanius, James, 1993. ‘The Psychology of Group Conflict and the Dynamics of Aggression’, in Shanto Iyengar & William McGuire, eds, Explorations in Political Psychology. Durham, NC: Duke University Press.

Simmel, Georg, 1898. ‘The Persistence of Social Groups’, American Journal of Sociology 4: 662–698, 829–836.

Simon, Michael W & Erik Gartzke, 1996. ‘Political System Similarity and the Choice of Allies’, Journal of Conflict Resolution 40(4): 617–635.

Singer, J. David, 1995. Alliances, 1816–1984. Correlates of War Project, University of Michigan.

Singer, J. David & Melvin Small, 1995. National Military Capabilities Data. Correlates of War Project, University of Michigan. Modified 28 December 1994.

Siverson, Randolph & Juliann Emmons, 1991. ‘Birds of a Feather: Democratic Political Systems and Alliance Choices’, Journal of Conflict Resolution 35(2): 285–306.

Siverson, Randolph & Harvey Starr, 1991. Diffusion and War: A Study of Opportunity and Willingness. Ann Arbor, MI: University of Michigan Press.

Stam, Allan C, 1996. Win Lose or Draw. Ann Arbor, MI: University of Michigan Press.

StataCorp, 1997. Stata Statistical Software, Release 5.0. College Station, TX: Stata Corporation.

Stein, Arthur A., 1976. ‘Conflict and Cohesion’, Journal of Conflict Resolution 20(1): 143–172.

Summers, Robert; Alan Heston, Daniel Nuxoll & Bettina Aten, 1995. The Penn World Table (Mark 5.6a). Cambridge, MA: National Bureau of Economic Research.

Tajfel, Henry & John C. Turner, 1986. ‘The Social Identity Theory of Intergroup Behavior’, in Stephen Worchel & William G. Austin, eds, Psychology of Intergroup Relations, 2nd edn. Chicago, IL: Nelson Hall.

Tetlock, Philip, 1991. ‘Learning in U. S. and Soviet Foreign Policy: In Search of an Elusive Concept’, in George Breslauer & Philip Tetlock, eds, Learning in US and Soviet Foreign Policy. Boulder, CO: Westview.

Tipson, Frederick S, 1997. ‘Culture Clash-ifica-tion: A Verse to Huntington’s Curse’, Foreign Affairs 76(2): 166–169.

Wallensteen, Peter & Margareta Sollenberg, 1999. ‘Armed Conflict 1989–1998’, Journal of Peace Research 36(5): 593–606.

Walt, Stephen, 1997. ‘Building up New Bogeymen’, Foreign Policy 106: 177–189.

Waltz, Kenneth, 1979. Theory of International Politics. Reading, MA: Addison-Wesley.

Weede, Erich, 1998. ‘Islam and the West: How Likely is a Clash of These Civilizations?’ International Review of Sociology 8 (2): 183–195.

Wendt, Alexander, 1999. Social Theory of International Relations. New York: Cambridge University Press.

Питер Дж. Каценштейн********

«Стены» между «этими людьми»?
Сравнение взглядов на международную политику********

В этой лекции описываются две жизненные позиции, отраженные в стихотворении Роберта Фроста «Ремонт стены». Вот взгляд Фроста:

Ведь нужно знать пред тем, как ограждаться,
Что ограждается и почему,
Кому мы причиняем неприятность.
Есть что-то, что не любит ограждений
И рушит их.

А вот взгляд его соседа:

Пословицы отцов он не нарушит,
И так привязан к ней, что повторил:
«Сосед хорош, когда забор хороший»

(Перевод с англ. М. Зенкевича)

В своей лекции я хотел бы рассказать о том, что эти позиции дают для нашего понимания мировой политики.

Вступление

В начале этого века американские избиратели голосовали за две очень разные политические программы. Как и сосед Фроста, президент Буш говорил и действовал как человек, возводящий стены. Президент Обама, как и Роберт Фрост, говорит и действует как человек, разрушающий их.

В этом докладе я хочу проследить, как политический анализ отражает эти политические программы, а также противоречия, к которым они приводят. Мое понимание международной политики находится вне традиционного разделения на международные отношения, сравнительную политологию, американскую внутреннюю политику и политическую теорию. Несмотря на ту пользу, которую это деление приносит нашей профессии, мой преподавательский и исследовательский опыт убедил меня в одном: академические дифференциации могут создавать серьезные трудности для понимания политики. Цель данной речи не в том, чтобы возводить, а в том, чтобы преодолевать академические стены. В первых двух частях своей речи я постараюсь доказать, что цивилизационные концепции, сфокусированные на цивилизационном единстве и единых стандартах поведения, а также американские политические теории, сконцентрированные лишь на одном проявлении какой-либо традиции, сводятся, по словам Амартии Сен, к «иллюзии сингулярности»1. Унитарные концепции и теории преобладания лишь одной традиции не дают нам увидеть сложность международной политики, обратить внимание на детали и задаться вопросами о себе и других, уводят наше внимание от происходящих перемен и предлагают неподходящие политические стратегии. Моя позиция содержит предложения по анализу международных отношений и американской внешней политики, которые я озвучу в третьей части лекции перед тем, как приступить к краткому заключению.

Цивилизации — плюрализм в глобальной экумене или унитаризм в международной системе?

Цивилизации основываются на городском образе жизни и разделении труда, посредством которого городские элиты извлекают ресурсы из труда крестьян. Существует два основных взгляда на цивилизации. Я сторонник плюралистского подхода, считающего, что цивилизации существуют в глобальной экумене. Эта экумена представляет собой глобальную систему знаний и практик, отличающуюся от конкурентной международной системы государств. Основу цивилизаций составляют религиозные традиции, которые на более поздних этапах перемешиваются с литературными. Как показал Джеймс Скотт^2, в человеческих силах избежать накладываемых государством повинностей в виде налогов и армейского призыва. Цивилизационный плюрализм возникает, когда люди перемещаются от одних гор и равнин, океанов и континентов к другим, а религиозные и литературные традиции конфликтуют между собой и друг с другом.

Альтернативный взгляд на цивилизации предполагает, что они являются унитарными культурными программами, иерархически выстроенными вокруг доминирующего ядра ценностей, однозначно задающего поведенческие нормы. Данная точка зрения является европейским изобретением XVIII в. В XIX в. она создала единый стандарт для цивилизаций. Этот стандарт покоился на представлениях о расе, этнических привязанностях, религии и твердой убежденности в превосходстве европейской цивилизации над остальными. Но разделение на цивилизованные и нецивилизованные народы характерно не только для европейского прошлого. И сегодня у этой точки зрения множество консервативных сторонников, поддерживающих теорию Хантингтона о столкновении цивилизаций — его книга была переведена на 39 языков^3. Ее также разделяют многие либералы, которые стремятся усовершенствовать систему государственного управления и установить власть закона во всем мире. Более того, теорию об унитарных цивилизациях используют и многие неевропейцы при анализе цивилизационной политики. Люди, которых всегда и везде считали варварами, постучались в двери цивилизации^4.

Плюрализм или единство

Я утверждаю, что цивилизации плюралистичны. К примеру, исламский мир и Китай не основываются на религиозном фундаментализме или азиатских ценностях. Напротив, как и в Америке, в исламском мире и в Китае происходят противостояния конкурирующих между собой истин, отражающих их внутренний плюрализм и связанность с внешним миром. Поскольку это очень обширный предмет, позвольте мне привести лишь несколько примеров, взятых из этих двух цивилизаций (оставляя в стороне аналогичные примеры из Европы, Индии, Японии, Африки и России). Примеры из этих двух цивилизаций могут быть показательны, поскольку они взяты из более и менее территориально компактных цивилизаций и поскольку по своей политической организации эти цивилизации отличаются более, чем любые другие: Китай — это обширное государство с высочайшей степенью централизации, в то время как исламский мир не представлен в форме единого государства. Кроме того, зачастую считается, что исламский мир и Китай наиболее агрессивны по отношению к Америке. Мои примеры почерпнуты из того, что я читал, а также из исследований ряда моих коллег, с которыми я совместно работал над книгой^5.

Китайская цивилизация плюралистична. Различия в китайской цивилизации происходят из многочисленных вариантов конфуцианства и его различного восприятия соседствующими с Китаем государствами. Хотя Корея, Вьетнам и Япония никогда полностью не отказывались от своих собственных буддийских традиций, различными способами и в силу различных причин они перенимали или копировали китайские государственные практики^6.

То же самое справедливо и для исламского мира. Первым видным сторонником цивилизационного подхода был исламский ученый XV в. Ибн Халдун, который пытался привести к единому знаменателю взгляды различных исламских течений, которые существовали тогда так же, как и сегодня. В духе Ибн Халдуна, основатель современных исламских исследований в США Маршалл Ходгсон усомнился в справедливости мысли Киплинга, высказанной им в начале знаменитой «Баллады Востока и Запада», —«О, Восток — это Восток, а Запад — это Запад, и им никогда не встретиться друг с другом»7. По мнению Ходгсона, ислам —это не Запад и не Восток, а поистине глобальная цивилизация, мост между ними. В прошлом Индийский океан был центром смешения различных исламских традиций, в том числе персидской, традиции Юго-Восточной Азии, арабской, оттоманской и южноазиатской^8. И сегодня это богатое наследие не оскудело. Существует ислам за пределами арабских стран, многоязычный африканский ислам, прагматичный ислам Южной и Центральной Азии, глубоко размежевавшийся ислам Ближнего Востока и Северной Африки, продолжаются дебаты об исламе в Европе.

Унитарные концепции предполагают, что цивилизации едины в культурном смысле, а их коллективные идентичности неизменны. Но даже недавняя и древняя история «Запада» показывает, что и с точки зрения проблем безопасности, и с точки зрения политической экономики это необоснованно. Совсем недавно, после окончания Второй мировой войны, Германия — наиболее последовательный враг Запада — была полностью интегрирована в коалицию западных цивилизованных демократий, которые стремились сдержать напор восточных нецивилизованных авторитарных стран^9. Кроме того, во второй половине XX в., несмотря на важность англо-американской модели, разнообразие капиталистических форм демократий являлось отличительной чертой западного мира. В далеком прошлом в средневековой Европе, по мнению Карла Детча, существовало шесть различных цивилизационных моделей^10: монастырское христианство в Средиземноморье; латинское христианство в Западной и Центральной Европе; Византия в Юго-Восточной Европе. Три эти крупнейшие цивилизации были связаны с афро-евразийскими торговыми сетями исламского мира, который столетиями существовал на Иберийском полуострове. Кроме того, были еще две торговые цивилизации — еврейская и цивилизация викингов. Как и исламская, и китайская цивилизации, Запад плюралистичен.

В противоположность этому плюралистскому подходу Самуэль Хантингтон в своей книге «Столкновение цивилизаций» восстанавливает старую, унитарную теорию. Возможно, эта книга стала самой популярной работой по международным отношениям, опубликованной после окончания холодной войны. По Хантингтону, цивилизации — это единые, непротиворечивые, неизменчивые образования, как и государства, наделенные способностью к действию. Хантингтон блестяще справился с задачей по разработке новой парадигмы, объясняющей международную политику после окончания холодной войны. Его предвосхищение событий 11 сентября укрепило авторитет книги, что объясняет ее продолжающееся влияние. Но среди широкой общественности гораздо меньше, чем среди академических кругов, понимали, что Хантингтон во многом преувеличивает. Многочисленные работы, без всякого сомнения, доказали, что столкновения происходят в основном внутри, а не между цивилизациями^11. Более того, репутация книги не была подорвана даже после того, как не сбылось второе из двух ее главных предсказаний. После окончания холодной войны отношения между китайской и американской цивилизациями лучше всего характеризуются такими словами, как состязание или конкуренция, но не столкновение.

Тем не менее при переосмыслении цивилизационного подхода было бы неправильным останавливаться только на работах Хантингтона. Хантингтон настаивает на унитарной концепции цивилизаций, но он понимает необходимость различных стандартов поведения в мире, где существуют различные цивилизации. Либералы же следуют обратной логике. Хотя зачастую они с большей охотой готовы признать наличие различных культурных программ в рамках одной цивилизации, но в отличие от Хантингтона им с трудом удается расстаться с идеей единого стандарта правильного поведения при международных и межцивилизационных контактах. В качестве примера можно привести интенсивные и распространенные дебаты о несостоявшихся государствах, стандартах правильного государственного управления, правах собственности и прозрачности рынков. По большинству из этих вопросов, как и по многим другим, аргументы либералов зачастую исходят из не ставящегося под сомнение предположения о том, что существует единственно верный стандарт поведения. В либеральном американском и европейском общественном дискурсе Запад зачастую рассматривается как нечто единое: универсальная совершенная форма всего мира на основе распространения западной логики. Очень похожий, антизападный контрдискурс, также укорененный в западной логике, существует в Азии. Голоса, объявляющие о превосходстве азиатской цивилизационной модели, раздавались вчера в Японии, сегодня в Китае, а завтра могут появиться в Индии. И эти голоса становятся громче. Как и «ориентализм», так «западничество» пытаются представить по отдельности Восток и Запад как нечто единое.

Экумена и баланс практик или анархия и баланс сил

В этой части я отстаиваю мнение о том, что внутренний плюрализм цивилизаций, будучи помещен в более широкий контекст, только усиливается. Этот контекст нельзя выразить в таких часто используемых, но слишком общих и абстрактных терминах, как международная система или глобальные рынки. Для его определения лучше подходит понятие глобальной экумены, которое выражается не в едином стандарте, но в ощущении общих ценностей, зачастую проявляющемся в форме противоречивых представлений о разнообразии в человеческом единстве. В основе этого ощущения общих ценностей лежит материальное и психологическое благоденствие всех людей. Понятия «благоденствия» и прав всех «людей» не принадлежат теперь исключительно какой-либо одной цивилизации, нескольким цивилизациям или политической структуре. Как раз наоборот, процессы, поддерживающие человеческое благополучие и соблюдение прав человека, потеряли привязку к какой-либо одной территории, зажили своей собственной жизнью и стали программировать цивилизации и политику. Эта экумена не предлагает какой-либо специфический путь своей реализации. Она предлагает определенную программу, которой зачастую не следуют, но которая в современном мире создает основы политических легитимности и авторитета. Любая политика ставит своей задачей обеспечить благополучие человека. И все люди знают, что у них есть неотъемлемые права. Наличие этих процессов способствует развитию заложенного в цивилизациях плюрализма. Оно подрывает как империализм навязывания единых стандартов, так и релятивизм принятия всех политических практик.

Признание важности этой глобальной экумены является центральной темой самокритики Вильма Макнила, направленной против его же блестящей книги «Восход Запада», с которой он выступил через 25 лет после ее опубликования и за 6 лет до появления книги Хантингтона^12. Макнил считает, что цивилизации — это изначально плюралистичные, слабо скрепленные между собой, сформированные вокруг элит социальные системы, которые интегрированы в общий для всех глобальный контекст. Он заявляет, что его ранняя прорывная книга была ошибочна. Она была основана на ложном предположении о том, что цивилизации являются отдельными образованиями, чье взаимодействие и составляет суть исторического движения. Теперь же Макнил настаивает на том, что правильнее воспринимать цивилизации в более широком контексте. Поскольку в каждой цивилизации изначально заложено различие, их мобильность носит выборочный характер. И поскольку степень их интеграции достаточно низка, возникают соперничество и конкуренция, что и делает их отличными друг от друга. Что исторически было верно для Южной Азии и исламского мира, тем более верно для всех современных цивилизаций, находящихся под воздействием новейших коммуникационных технологий. В глобальной экумене происходит дифференциация цивилизаций в рамках ослабленного ощущения общих ценностей.

С глобальной и исторической точки зрения исламизация центрирована на Индонезии, занимающей важное место на пересечении Кантона, Южной Азии и Аравийского полуострова. Благодаря работе суфийских миссионеров из Гуджарата и Бенгала, чьи подходы вполне сочетались с индуистскими, исламизация Индонезии была мирной. Пример Индонезии служит полезным напоминанием о том, что сегодня арабы составляют только 15% от всех мусульман мира, притом что мусульмане Южной и Юго-Восточной Азии составляют более чем половину. В Индонезии проживает наибольшее количество мусульман в мире, притом что ислам в разделенном архипелаге действует как мощная объединяющая сила. Хотя 90% индонезийцев мусульмане, Индонезия — это не исламское государство и ислам — это не государственная религия Индонезии.

Современные СМИ создают ощущение, что исламизация основана на насилии, осуществляемом небольшой сектой радикалов, выделившейся из 1,2 млрд мусульманского населения. Тем не менее многие ученые и общественные деятели указывают на то, что исламизация также включает в себя такие практики, как ежегодный хадж, долговременная миграция, полностью развитая культура потребления (включая пищу, одежду и поп-культуру), транснациональные каналы коммуникации — радио в эпоху панарабизма в 1950-х и 1960-х годах, спутниковое телевидение «Аль-Джазира» и интернет-сайты сегодня. Исламизация — это динамичное и открытое явление, которое не поддается навешиванию ярлыков и упрощенному толкованию.

Как пишет Ван Гуну, китаезация исторически «не ассоциировалась с единообразием и доминированием»13. Скорее, она шла от соседствующих с Китаем стран, которые осознавали эффективность китайских способов государственного управления и ведения внешней политики, особенно с Китаем^14. Так, для ведения календаря, организации системы обучения и экзаменов для государственных служащих необходимы были конфуцианские знания и понимание китайской культуры. Хотя Корея и больше других была открыта китайскому влиянию, не китайцы, а местные неоконфуцианцы навязали Корее китайские стандарты и практики. Вьетнам самостоятельно провел конфуцианизацию для того, чтобы избежать китайской оккупации. И хотя Япония в меньшей мере, чем вышеперечисленные страны, была подвержена китайскому влиянию, она также переняла нормы и практики времен династии Тан.

Сегодня китаезация — это очень разнообразный набор социальных процессов^15. В течение последних двух-трех десятилетий Восточная и Юго-Восточная Азия построили региональное потребительское общество, в котором китайской диаспоре отводится важная роль и в качестве производителя, и в качестве потребителя. Представители высшей прослойки китайцев, живущих за рубежом, по-разному делают выбор в пользу одного из трех наиболее распространенных диалектов южнокитайского языка или английского. И им еще необходимо решить, куда посылать учиться своих детей — в Гонконг, Сингапур, Великобританию или США. Южная Азия трансформировалась под воздействием появившихся англоговорящих китайцев, которые свободно владеют английским и нормально воспринимают англо-американские либеральные нормы.

Эта плюралистская и экуменистская точка зрения резко отличается от унитаристских представлений Самуэля Хантингтона о цивилизациях. По его мнению, цивилизации существуют в рамках международной системы, а не глобальной экумены. Поэтому Хантингтон отмечает важность «правила общности», указывая на срочную необходимость поиска чего-то, что и так наличествует в избытке: разделяемых на межцивилизационном уровне ценностей, институтов и практик^16. Хантингтон считает, что цивилизации уравновешивают силы, а не отражают открытые процессы и широкий набор практик. Отрицая все противоречащие ему доказательства, Хантингтон представляет Запад как реакционную силу, стремящуюся к поддержанию status quo и подавляющую ревизионистское движение со стороны незападных цивилизаций. Вместо того чтобы взять для примера такие акторы, как государства, политики и империи, вписанные в цивилизационные комплексы, Хантингтон анализирует цивилизации таким образом, как если бы они сами являлись акторами. И, совершенно необоснованно, он измеряет силы цивилизаций только исходя из их материальных показателей, таких как населенность, ВВП и расходы на оборону. Именно поэтому столкновение цивилизаций в его интерпретации так похоже на столкновение крупных государств или империй.

Примордиальность как политическая конструкция

Несмотря на то что унитарным теориям не хватает концептуальной глубины и доказательной базы, за пределами научных кругов они очень популярны. Чем можно объяснить появление широкого круга их сторонников? Примордиальность — это кристаллизация общественного сознания вокруг таких понятий, как цивилизация, пол и раса. Важен не сам предмет как таковой, но политический акт объединения вокруг него, общественная значимость, которую он получает, а также то, что в него верят. Следует признать политический талант Хантингтона и его способность сформировать представления о международной политике в таких бинарных и обобщенных терминах, как «Запад» и «остальные», хотя такие субъекты никогда не существовали, не существуют и не будут существовать. Подобное воображаемое деление мира имеет смысл только для тех, кто принимает концепцию монолитных цивилизаций и готов к широким обобщениям. Хантингтон прекрасно понимал, что обращение к истокам — это политический инструмент, и он искренне признавал, что его книга — политический проект.

Но примордиальность должна сама стать объектом эмпирического анализа. В некоторых ситуациях она более эффективна, чем в других. К истокам интуитивно прибегают в моменты сильной неопределенности, когда окружающий мир теряет знакомые черты и нам снова приходится искать новую истину в старом лабиринте. Понятие Запада использовалось именно для этой цели как после конца Второй мировой войны, что было продемонстрировано Патриком Джексоном, так и после завершения холодной войны, отражением чего стала цивилизационная теория Хантингтона^17. Кроме того, обращение к естественному началу интуитивно кажется достоверным, а во время серьезных угроз или войн является политической неизбежностью. Неопределенность и угроза войны заставляет нас концентрироваться на том, что отделяет нас от врагов и объединяет с друзьями. Я уже попытался доказать здесь, что цивилизации следует рассматривать как плюралистичные, а не унитарные явления. Цивилизации заключены в глобальный контекст знаний и практик, которые влияют на них, но не лишают самобытности. Они представляют собой то, что Шмуэль Эйзенштадт и другие называли «множественные современности», которые в различных условиях активизируют различные культурные программы^18. К примеру, появление таких идентичностей, как иудеохристианская и афро-исламская, демонстрирует значительное разнообразие различных цивилизационных форм. Как правило, в глазах одних цивилизаций другие цивилизации приобретают значимость, когда они проявляют свое разнообразие и порождают споры о важных общественных и политических проблемах. Но в некоторых исключительных периодах, таких как времена значительной неопределенности и военной угрозы, политически и интеллектуально предприимчивые люди повсюду могут создавать упрощенные конструкты, которые заставляют нас видеть мир через призму унитаризма.

Америка — одна или много культур?

Давайте попробуем подумать об Америке как о примере имперской цивилизации. Я не рассматриваю США или Америку как обычное национальное государство. Стандартные определения здесь не то чтобы ошибочны, но скорее недостаточны. В сравнении с другими США — это государство на стероидах, включающее в себя ту границу, которая отделяет государство от империи^19. Америка в сравнении с другими также является уверенным в себе государством и одновременно цивилизацией, наполненной синкретической смесью различных идентичностей^20. Как нам рассматривать Америку: с помощью унитарной или плюралистской концепции?

«Хороший, плохой, злой» — это название спагетти-вестерна Серджио Леоне, снятого в 1960-х годах, а также подходящий пример унитарной концепции. С обычной точки зрения США — это хорошая страна; с ревизионистской — плохая; с реалистской — злая^21. Я считаю, что доводы тех, кто рассматривает США как монокультурное образование (например, Льюиса Хартца и Самуэля Хантингтона), менее убедительны и практичны, чем тех, кто рассматривает их как мультикультурное явление (например, Роджера Смита и Стивена Сковронека).

Доводы в пользу одной культуры

Более чем полвека назад Льюис Хартц в своей книге «Либеральная традиция в Америке» разработал те доводы, которые являются основополагающими для нашего понимания Америки и сегодня^22. Хартц предложил примиряющее представление об американских культуре и традиции. Без реакционного феодального прошлого в Америке не будет и революционного социалистического будущего. Либерализм в стиле Локка победил все альтернативные и воображаемые политические традиции. Американский либерализм является застывшим фрагментом буржуазного либерализма, перенесенного из Старого в Новый мир. Очевидно, что американский Юг во многих смыслах отражал Европу. Но после Гражданской войны он был низведен до маргинальных позиций. Таким образом, Америка осталась в железных тисках тиранической либеральной традиции.

Из этой монокультурной теории можно сделать множество интересных выводов. К примеру, Хартц заявляет, что законы в Америке настолько важны, потому что американская политическая философия крайне скудна. На прагматизм, единственную американскую философскую инновацию, значительное влияние оказал либерализм Локка. Только страна, которая принимает всю свою этику на веру, может рассматривать все свои проблемы как чисто технический вопрос. Более того, поскольку либерализм занимает позицию гегемона, ему не нужны никакие дополнения для его поддержки. Дэвид Вогель показал, как гегемония локкианского либерализма усилила самоуверенность американского бизнеса^23. Как основная опора и бенефициар либерализма-гегемона, бизнесу никогда не приходилось вступать в серьезную политическую схватку с другими акторами. Безальтернативность либерализма может легко превратить недостаток толерантности в тиранию конформизма. Внешняя политика, в свою очередь, черпает силы от уверенности в своей мессианской задаче по навязыванию локкианского либерализма во всем мире. По известному замечанию Теодора Лови, задача сделать Америку безопасной для мира сегодня столь же важна, как и задача сделать мир безопасным для демократии^24.

Хотя представления Хантингтона со временем и претерпевали изменения, изначально он рассматривал Америку как монокультурное государство^25. В книге «Американская политика: предвестие дисгармонии» Хантингтон, как и Хартц, определял американскую веру как, прежде всего, веру в идеалы прав, демократии и верховенства закона^26. Спустя 25 лет в своей последней книге «Кто мы?» Хантингтон отрицал эту точку зрения как одностороннюю и настаивал на том, что американская вера в наибольшей степени укоренена в протестантской и английской политической традициях, которые в настоящее время находятся под угрозой^27. Эти более поздние представления шире в плане инкорпорирования как политических, так и культурных компонентов, но и уже в смысле включения меньшего количества человеческих типов. Хантингтон отмечал, что его оригинальная концепция, вдохновленная Хартцем, не подходит для строительства или ремонта американских стен. Движущей силой цивилизационного аргумента Хантингтона являются разделение и столкновение; акцент его представлений об американских традициях сделан на ассимиляции или исключении.

Хантингтон рассматривает американскую конституцию как источник либеральных политических идеалов и секулярного, конституционального патриотизма, которому попросту не хватает силы уверования. Мультикультурализм и мультинациональность стали мейнстримовыми ценностями. Бизнес и специализация стали частью глобализма. Беспрецедентная волна легальной и нелегальной иммиграции угрожает превратить Америку в испанизированную страну. В результате развиваются субвидовые идентичности, которые разрушают и дробят американскую веру. Но Хантингтон не принимает во внимание, что конституция создала одну из цивилизационных идентичностей Нового Света^28. Конституция стала предметом постоянного спора о сущности гражданской религии, включающей в себя американские библейские и республиканские традиции^29.

По Хантингтону, американское единство скрепляется не конституцией, но культурой XVII–XVIII вв., включающей в себя религиозные предпочтения диссидентских христианских сект, приверженность общему языку, английские концепции верховенства закона, ответственности правителей и прав граждан. Это культура является основой индивидуализма, эффективной трудовой этики, а также обязывает людей работать для создания рая на земле. Эмпирические свидетельства, из прошлого и из современности, заставляют сомневаться в некоторых наиболее важных представлениях Хантингтона.

Так, в отличие от Хантингтона Алан Вульф считает, что Америка не была сформирована диссидентскими англо-протестантскими сектами^30. В XVII в. две американские церкви получили официальный статус, а не стали гонимыми. Конечно же, пуритане в Англии были диссидентами. Но после того как они прибыли в Америку, они получили официальный статус в Массачусетсе. Нью-Йорк и Нью-Джерси в значительной степени были основаны голландскими иммигрантами. Католики играли значительную роль в Мэриленде. Баптисты основали Род-Айленд. В Пенсильвании основную роль играли немецкие и английские квакеры. Историки пишут, что протестанты ожесточенно спорили друг с другом по поводу сущности их культуры. Диссидентствующие протестанты были в первых рядах тех, кто начал Второе великое пробуждение в 1820-х и 1830-х годах, вылившееся в восстание против ортодоксии окрепшей кальвинистской церкви. Они считали, что от человека в значительной степени зависит его собственное спасение и он не должен перекладывать эту ответственность на далекого Бога. Протестантизм является очень сложным историческим явлением, которое трудно описать посредством нескольких примеров. Хотя конгрегационализм получил широкое распространение в Америке, непрекращающийся поток эмигрантов, вливаясь в эту церковную культуру, продолжает видоизменять ее. Таким образом, американская вера произошла не от диссидентствующих англо-протестантских сект, а от множества религиозных традиций, история которых тянется от создания американской республики. Критика Вульфа является одним из видов плюралистской теории в религиозной сфере.

Таким же образом исследователи современной эмиграции знают, что Хантингтон ошибался, сравнивая современную эмиграцию и предыдущие волны эмиграции^31. С их точки зрения, существующие различия между теми, кто уже является частью американской веры, и теми, кто хочет к ней присоединиться, — а эмигранты из Мексики и Латинской Америки не особо стремятся к этому, — замедляют процесс интеграции и ассимиляции. Недоверие к эмигрантам всегда являлось частью американской истории. Большая часть специалистов считает, что лишь малая часть фактов свидетельствует о том, что способность к адаптации современных эмигрантов сильно отличается от аналогичных способностей эмигрантов из прошлого.

Доводы в пользу мультикультурной теории

Роджерс Смит пересмотрел старые академические дебаты о культурных традициях, которые предшествовали в книге Хартца, например джефферсонизм и мадисонианизм^32. Он разработал мультикультуралистские подходы, которые теперь в большей степени ассоциируются с его именем. Рассуждая в том числе о монокультуралистских теориях Хартца и Хантингтона, Смит отмечает, что в американской политической традиции присутствовали не только эгалитаристские ценности либеральной демократии, но и неэгалитаристские и нелиберальные идеи, которые привели к серьезному противостоянию по вопросу о главенствующих американских идеях и практиках. По его словам, «в своей основе мультикультуралистская теория предполагает», что не одна традиция, но «более сложная комбинация традиций» сформировала американскую историю^33.

Так, теория либеральной традиции Хартца не учитывает американские республиканские и расовые традиции^34. По Хартцу, американский конфликт происходит внутри либеральной традиции: между властью большинства и правами меньшинства, а также между демократическими правами и правами собственности. Таким образом, он не рассматривает важную республиканскую традицию. Отрицание монархии привело к поддержке популярного республиканизма, на который оказали влияние история Рима и идеалы гражданской добродетели^35. Эти республиканские традиции оказали сильное влияние на джефферсонианскую и джексонианскую концепции политики и особенных форм американского общества. Более того, теория либеральной традиции Хартца очень мало говорит о расовых проблемах. В полуфеодальной Латинской Америке рабы находились в самом низу общественной лестницы, но им не отказывали в праве быть людьми. В американской нефеодальной культуре рабы не считались людьми и были частью собственности. Следовательно, рабство при либерализме было более жестоким и злостным, чем рабство при феодализме. Но Хартц пытается доказать, что, как только к рабам стали относиться как к людям, либерализм стал лучшей системой, так как его интеллектуальная традиция выработала сильный призыв к равенству^36. По мнению Хартца, отмена рабства была необходима для установления гегемонии либерализма; тем не менее Хартц приуменьшил важность расовых вопросов в американской политике, о чем впоследствии сожалел^37.

Американская политическая и правовая история запечатлела фундаментальные разногласия, поскольку американские правители и судьи зачастую отказывались от либеральной доктрины в пользу республиканской либо этнокультурной. Республиканизм усиливается социальной гомогенностью, малым размером государства, патриотизмом и общественным духом. Этнокультурный американизм основан на наивной расовой идентичности^38. Локкианский либерализм и англо-протестантская религиозность основывались на обособленности и исключительности, а не на обобщенности и включении в себя посторонних элементов^39. Черное и аборигенное население Америки было подчеркнуто исключено из общественной жизни на многие десятилетия. Будучи одним из демократических течений XIX в., джексонианизм взывал к расистским идеям. Для американцев определенные этнические и религиозные черты стали неотъемлемы от образа Америки — государства-спасителя. К концу XIX в., когда социальный дарвинизм заменил расовую теорию, обе партии выступали за ограничение иммиграции. Различные американские политические традиции, либеральная, республиканская и расовая, нашли свое отражение в запрете голосования для женщин и принятии антикитайского иммиграционного законодательства. Как отмечает Смит, на протяжении 80% американской истории американские законы воспрещали получение статуса полного гражданства для большей части населения мира по расовому, половому или национальному признаку^40. По тем же самым причинам, на протяжении двух третьих американской истории как минимум половина взрослого населения США не имела прав полного гражданства. Вместо главенства какой-либо одной традиции в Америке существует сразу несколько политических традиций.

Мультитрадиционалистская теория американской истории выглядит более убедительно, чем монотрадиционные теории. В частности, они позволяют нам соприкоснуться с чувствами как победителей, так и проигравших в противостоянии различных традиций. Либеральное разнообразие может представляться как ценностью, которой мы радуемся в обществе разнообразия, так и конституционной необходимостью, которую мы с неохотой принимаем для сохранения мира. Но в либеральном разнообразии всегда присутствует мотив исключения. Как для расового и этнического большинства, так и для меньшинств это оставляет возможность разыгрывать карту политического исключения. Кроме того, культура множества традиций подсказывает нам, почему Новый мир с его разнообразной политикой остается столь важным для не американцев, играя для них роль либо мечты, либо кошмара. Америка обладает витальностью, которая дает политическим эмигрантам повсюду возможность заново переосмыслять политические реалии повседневной жизни. В знаменитом отрывке пьесы Джорджа Бернарда Шоу «В начале» это описывается следующим образом: «Ты смотришь на мир; и задаешься вопросом — почему? Я же представляю себе вещи, которых никогда не существовало; и я спрашиваю себя — почему бы нет?» Это и есть политика той части света, которая всегда обещает быть новой^41.

«Стены» — влияние на анализ международной политики и американской внешней политики

Что означают эти доводы в пользу теории множественных цивилизаций, включенных в глобальную экумену, а также в пользу американского мультитрадиционализма для анализа теорий международной политики и американской внешней политики?

Фундаментальная работа Кеннета Уолтца «Теория международной политики» акцентирует тему международной анархии, что также послужило доводом для Хантингтона при создании его цивилизационной теории^42. В мире Гоббса анархия заставляет страны готовиться к худшему и быть настороже. Стремление к выживанию усиливает единство и устраняет плюрализм, о котором говорят мультитрадиционалистские теории. Менее мрачный, но также реалистский взгляд предполагает, что все государства решают дилемму безопасности, проистекающую из проблемы анархии^43. Эта дилемма стоит перед всеми странами, и они должны действовать, защищая свои интересы, и ожидать друг от друга того же. Все варианты реалистской концепции основываются на обобщении европейской государственной системы в XIX в. Это обобщение отличается от концепции мира, существовавшей тысячи лет до этого, в которой множество различных цивилизаций населяют общую экумену. Диапазон политического опыта, накопленного в этой экумене, богаче, чем опыт лишь одной цивилизации, какой бы могущественной она ни была на определенном отрезке времени. С плюралистской точки зрения не существует необходимости выбирать столкновения и конфликт, отказываясь от конкуренции и взаимодействия. Условия, при которых они возникают, необходимо рассматривать отдельно.

Некоторые виды реалистской теории восприняли эту широкую перспективу и переформулировали концепцию баланса сил в концепцию баланса угроз^44. Это важное улучшение. Оно позволяет выйти за пределы материального баланса сил, учитывает плохие и хорошие намерения, чтобы различать друзей и врагов. Этот интеллектуальный шаг освобождает нас от необходимости рассматривать международную систему отношений как закрытую политическую арену и позволяет нам увидеть процесс создания и устранения угроз. Роберт Джервис отмечал, что чем-то действительно новым в современной международной политике мог бы стать мир между основными державами^45. Это во многом связано с теми тенденциями, которые привели к окончанию холодной войны. Георгий Арбатов, бывший долгое время советником Горбачева и других советских лидеров, усложнил задачу, поставленную в 1987 г. Рональдом Рейганом, когда тот призвал «снести эту стену». По словам Арбатова, «мы делаем с вами худшее, что только возможно, мы лишаем вас врага»46. Коротко говоря, столкновения и конфликты безусловно играют важную роль в международной политике. Но не меньшую роль играют и конкуренция и взаимодействие.

Анализ подобных процессов является отдельным направлением в исследованиях американской внешней политики. Некоторые реалисты и неоконсерваторы считают, что в мире Гоббса мир от анархии отделяют только самые сильные государства^47. По мнению Стивена Краснера, США свободно могут позволить себе роскошь экспорта либеральной идеологии^48. Соответствующим образом, консерватор Роберт Каган считает, что по вопросу внешней политики американские левые и правые объединены в великой коалиции глупости и невежества^49. Раздираемая скорее мелкими ссорами, чем серьезными семейными конфликтами, Америка объединена всеохватывающим либеральным мышлением, которое делает ее Опасным государством, «стоящим в авангарде прогресса стражем цивилизации, ведущим борьбу с отсталыми и варварскими государствами и империями». Сторонники унитаристских концепций занимаются аналогичным анализом проблем внешней политики, смешивая их с анализом внутренней политики. В частности, им не удалось совладать с американскими расовыми проблемами. Например, Вудро Вильсон был человеком с Юга, четко придерживавшимся расистских взглядов и наложившим вето на поправки о расовом равенстве на переговорах в Версале. Тем не менее, с точки зрения современных либеральных теоретиков внешней политики, расовые вопросы не стоят упоминания при оценке политического и дипломатического наследия Вудро Вильсона. Реалисты и неоконсерваторы столь же забывчивы, сколь и либералы. Так, как правило, они замалчивают тот факт, что один из главных архитекторов американской внешней политики после окончания Второй мировой войны Дин Ачисон придерживался крайне консервативных и реалистских взглядов, а также открыто высказывал расистские предубеждения относительно японцев и китайцев^50. Расистские предубеждения были одним из главных факторов, которые сделали американскую внешнюю политику в Европе многосторонней, а в Азии — двусторонней^51.

Сторонники мультитрадиционалистского подхода в исследованиях американской внешней политики создали собственные оригинальные школы, которые выработали интеллектуальные и идеологические основания для взаимодействия Америки с миром. В классификации, недавно предложенной Вальтером Расселом Мидом, проводится разграничение между субтильным пацифизмом увертливых джефферсонианцев, коммерческим реализмом неподатливых гамильтонианцев, универсальным идеализмом крестоносцев-вильсонианцев и свирепой жестокостью суровых джексонианцев^52. Похожим образом Генри Нау интерпретировал внешнюю политику президента Рейгана, добавив ее в наш инвентарь внешнеполитических традиций^53. По его мнению, консервативный интернационализм дополняет традиционные реализм и либерализм. Реалистский национализм восходит ко времени Александра Гамильтона и Теодора Рузвельта; либеральный интернационализм — ко времени Вудро Вильсона и Франклина Рузвельта. Консервативный интернационализм Рональда Рейгана связан с внешней политикой Томаса Джефферсона, Джеймса Полка и Гарри Трумэна, трех президентов, которые не мешкали с применением военной силы в случае необходимости, действуя скорее для того, чтобы добиться больших свобод и улучшить положение своей страны, чем международное положение. Анализ Мида и Нау позволяет нам рассмотреть политику первой администрации Джорджа Буша-младшего не просто как случайную причуду исторического развития, но как возвращение к множественным и глубоко укоренившимся традициям американской внешней политики.

Концепция множественных традиций является более многообещающей, чем концепция одной традиции. Кроме того, ее преимущество состоит в том, что ее можно использовать для объяснения того, каким образом различные политические, социальные или региональные коалиции одерживают политические победы на определенных отрезках времени; создают институты, отражающие их ценности и интересы; убеждают других в достоинствах своих взглядов и превращают эти взгляды в общепринятые правила до тех пор, пока другая коалиция не превратит их из победителей в проигравших; перестраивают институциональные соглашения; опровергают главенствующее мнение, что, как правило, происходит достаточно медленно, в пример можно привести эволюцию расовых представлений^54. Теория множественности традиций представляет политику как двигатель исторических перемен, который несет Америку вперед, в стороны или же назад.

Несмотря на их качество, мультитрадиционалистские теории американской международной политики не смогли объяснить влияние расовых проблем на американскую внешнюю политику. Обладая рядом достоинств, в этом плане они продемонстрировали себя не лучше, чем либеральные или реалистские унитаристские концепции. Хотя в XIX в. расовые теории соперничали с локкианским либерализмом за влияние на американскую внешнюю политику по отношению к американским аборигенам, народам Латинской Америки, Азии и Европы^55, в течение последних двух веков белые американцы практически полностью устранили, ассимилировали или низвели до маргинального состояния в резервациях аборигенов Северной Америки. В поражении и лишении прав коренных американцев создан важный прецедент для Америки, которая начала доминировать над другими народами. К примеру, мексиканцы, отменившие рабство, в представлении политиков, выступавших за аннексию Техаса и сохранение рабства после американо-мексиканской войны 1846–1848 гг., занимали подчиненное положение. В конце XIX столетия сила американского расизма снова проявилась на Кубе и Филиппинах во время американо-испанской войны. На западе Америки сильное националистическое движение привело к изоляции китайских и японских эмигрантов. На востоке Америки в рамках теории англосаксонского расового превосходства другие европейские иммигранты, немцы, славяне, евреи, итальянцы, ирландцы представлялись расово неполноценными. Во время Второй мировой войны американские граждане японского происхождения были интернированы в калифорнийских концентрационных лагерях. В целом, в исторической перспективе, расизм очертил пределы американской разносторонности. Как писал Майкл Хант, «американцы использовали расовые представления для создания защитных стен против подозрительных чужестранцев и для легитимизации границ и условий внутригрупповых контактов»56.

В начале XX в. раса была важным фактором в концепции Вудро Вильсона о построении нового мирового порядка. Как убедительно отмечает Стивен Сковронек, Вильсон превратил свои южные взгляды во взгляды всей Америки^57. Его 14 пунктов не были чем-то радикально новым, значительное влияние на них оказали политические воззрения Эдмунда Бурке. Представления Вильсона о прогрессе основывались на концепции природной эволюции, примером чему может служить его поддержка идей опекунских империй, следящих за черным населением Америки и латинским — за границей. Ему претила борьба с Германией, и он был против независимости Ирландии. Главной целью Вильсона была стабилизация отношений между великими державами на переговорах в Версале, а не распространение демократии во всех уголках мира. Для Вильсона Лига Наций была не образованием, основанным на юридических соглашениях, а инструментом эволюции. Говоря терминами этой лекции, это было гибкое политическое соглашение развивающейся экумены. По определению Сковронека, либерализм Вильсона, стремящийся примирить национальные и международные интересы, был скорее не высокомерным, а «толерантным»58.

В последнее десятилетие XX в. расовые представления были все еще очень важны для американской внешней политики. После провала миротворческой миссии ООН в Сомали в 1993 г., что привело к смерти двух десятков американцев, администрация Клинтона никак не прореагировала на геноцид в Руанде. На этом фоне ярким контрастом выглядела интервенция Соединенных Штатов в Сербию, несколькими годами спустя, в 1998–1999 гг., в попытке остановить жестокие, но гораздо менее масштабные этнические чистки в Косово. С этих пор и республиканские, и демократические администрации продолжали хранить молчание по поводу политики в Африке. Хотя во время президентства Джорджа Буша-младшего, благодаря влиянию религиозных правых, Америка обещала увеличить экономическую помощь Африке. Президент Обама, сам будучи афроамериканцем, нанес визит в Гану в июле 2009 г. и заявил о важности Африки для политики Соединенных Штатов.

Эти политические изменения произошли благодаря росту значения мультирасовой политики глобальной экумены, что затрагивает Америку, и в том числе южное основание американской внешней политики. В течение XX в. глобальная экумена трансформировалась под воздействием движений, выступающих в поддержку прав меньшинств в межвоенный период, а также других явлений, например, коллапса престижа белого населения в Восточной Азии во время Второй мировой войны, появления Декларации прав человека в 1948 г., деколонизации, изоляции расистского режима Южной Африки в 1970–1980-х гг., демократических революций в Восточной Европе и Азии 1980–1990-х годов. К началу XXI в. мультирасовая и мультикультурная политика стали еще более важными, но постоянно оспариваемыми аспектами глобальной экумены^59. Появление Барака Обамы, возможно, связано с восприятием Нового Света как места, где все еще возможны неожиданные вещи^60. Безусловно, это также связано с личной харизмой, затрагивающей личной историей и выдающимися риторическими способностями Барака Обамы. В своей речи, адресованной мусульманскому миру в Каире 4 июня 2009 г., он отметил важность плюрализма цивилизаций и многосторонность американских политических традиций^61. Действительно, глобальная экумена увеличила масштабы огромных изменений в американской политике, которые сделали возможным президентство Барака Обамы.

Основными факторами внутренней политики, влиявшими на американскую внешнюю политику в течение XX в., в значительной степени были политические маневры в борьбе за электорат американского Юга^62. Следуя по пути Вильсона, коалиция Нового дела, правившая Америкой с 1930-х по конец 1960-х годов, предоставила Югу значительные свободы в области расовых вопросов, в обмен на поддержку американского интернационализма. Законодательные изменения в сфере иммиграции, принятые в середине 1960-х годов, во многом изменили расовую ситуацию в США и, следовательно, повлияли на американскую внешнюю политику. Южная стратегия Никсона и тектонические сдвиги в американской политике, которые привели к рейганианской революции, снова придали Югу важную роль. Религиозный фундаментализм занял место расизма в качестве основы американского интернационализма, на этот раз под присмотром консерваторов^63. Как и расовая доктрина ранее, доктрина англосаксонизма была перекована в консервативную идеологию англоговорящего мира, ориентированную на институты и практики американской либеральной капиталистической демократии, для которой характерно интенсивное взаимодействие религиозных и светских элементов^64. В последнее время электоральная коалиция президента Обамы начинает сглаживать острое различие между республиканскими и демократическими штатами. Еще слишком рано судить о том, как это изменение во внутренней политике может повлиять на американскую внешнюю политику. Но риторическая и политическая разница между подчеркивающей противоречия политикой Джорджа Буша и сглаживающей их политикой Барака Обамы напоминает американцам и изумленному миру строчки из произведения Уолта Уитмана «Песни Я»: «Противоречу ли я самому себе, очень хорошо, я противоречу самому себе (я большой, во мне присутствуют множества)»65.

Я подчеркивал, что реалистские представления во многом покоятся на концепции международной анархии, чтобы показать, что для мира стен характерна конфликтность. Другие виды реалистской теории анализируют условия, при которых угрозы могут быть преуменьшены, больше внимания уделяя мирной конкуренции и взаимодействию. Для исследования американской внешней политики больше подходит мультитрадиционалистская теория, чем теория одной традиции. Но ни та ни другая не выявили влияние расовых вопросов на американскую внешнюю политику. Этот недостаток не позволяет проследить влияние американского Юга на взаимодействия США с миром, а также произошедшую недавно подмену расовой риторики религиозной риторикой. Они, в свою очередь, значительно различаются. Но они связаны друг с другом прагматизмом и расчетливостью. Будучи единственной оригинальной американской философией, прагматизм охлаждает горячность идеологии. В сложном и быстро изменяющемся мире расчетливость — это зачастую верная, но не единственная характеристика американской дипломатии.

«Эти люди»

Позвольте мне перейти к заключению. При анализе глобальной американской политики можно расставлять различные оценки, в том числе противопоставляя политические предложения по строительству и сносу стен. По моему мнению, плюралистские концепции цивилизаций и мультитрадиционалистские концепции американской политики больше подходят для описания глобальной американской политики, чем унитаристские и монотрадиционалистские теории. Они предоставляют лучшие и более эмпирически обоснованные возможности для анализа, чем концепции международной анархии. Более того, они больше передают сущность американской политики. Разногласия по поводу множественности или единства американских традиций демонстрируют серьезные недостатки американского политического сообщества, но также и его значительный потенциал. Дебаты и разногласия позволяют Америке более глубоко взаимодействовать с другими цивилизациями, чем унитарные концепции.

Несколько лет назад я слушал лекцию Грегори Варда — лингвиста, преподающего в Норсвестерне. Вард говорил об обобщающих демонстративах^66. По его словам, обобщения — это широко распространенная лингвистическая категория, которая формирует основы восприятия знаний, наличествующие в каждом языке^67. Демонстративы — это фразы с существительным, которые начинаются с указующего заголовка, например, «эти канадцы», «эти американцы», «эти люди»68. С помощью обобщающих демонстративов создается дистанция между «я» и другими, которая навязывает единообразие обоим, вместо того чтобы подчеркивать их разнообразие. Они основываются на расхожих убеждениях и общих знаниях, будучи важным условием и составной частью наших коллективных идентичностей.

Унитарные концепции цивилизаций и монотрадиционалистские теории американской политики используют те же приемы, что и обобщающие демонстративы. Коротко говоря, успех теории Хантингтона о столкновении цивилизаций, большая популярность его книги в США и за рубежом во многом объясняются тем, что его новая парадигма не сильно отличалась от старой. Она основана на традициях цивилизационного анализа XIX в. Эта концепция заменила политическое и экономическое столкновение между авторитарным коммунизмом на востоке и капиталистической демократией на западе цивилизационным столкновением между культурным Западом и исламским и китайским Востоком. Совершенно не изменяя нашу интеллектуальную карту мира, книга Хантингтона предложила не более чем обновление общественных представлений.

Вопросы, о которых я говорил здесь, имеют важное значение для ключевых проблем политологии. Общественное знание зачастую играет важнейшую роль для понимания успеха тех или иных теорий. Зачастую успех проистекает из подразумеваемого единства мнений автора и аудитории. Что является и не является общественным знанием? Оно скрыто или ярко выражено? Каким образом оно влияет на политику? Я считаю, что современный исследователь должен не только выдвигать теории, основанные на четких доказательствах, но и разбираться в общественном знании. Являясь частью специфического культурного контекста, общественное знание зачастую принимается без вопросов и не подвергается сомнению. Политология может строиться как на упрощающем, так и усложняющем анализе. Сторонники рационалистского подхода и любители построения моделей должны упрощать и выражать свои исследования в математических и статистических выражениях. Теоретики нормативной, критической, компаративной и конструктивистской политологии должны проблематизировать философские вопросы и работать над исследованиями, используя свои знания иностранных языков. «Эти люди» заполонили наш наполненный стенами политологический ландшафт. Мы сталкиваемся с ними постоянно: на лекциях, семинарах, конференциях.

Многие из наших самых важных теорий международных отношений и внешней политики построены на общественном знании. К примеру, разделение на друзей и врагов, безусловно, усиливает аналитические возможности реалистской теории. Но это также приводит к риску появления того, что Сьюзан Хобер Рудольф^69 назвала «империализмом категорий», который превращает сложную реальность в неменяющиеся предубеждения. Концептуальный аппарат подобных упрощений в основном предполагает определения и решения, которые в действительности должны были бы быть поставлены под вопрос, — это и есть политика упрощения. Углубление наших знаний зависит не от наклеивания ярлыков, а от анализа политических процессов, с помощью которых создаются и прячутся настоящие и поддельные враги. Как убедились американцы в последние несколько лет — это взрывоопасная проблема. Одна из наших наиболее важных задач как ученых, преподаем ли мы студентам, пишем ли книги, высказываемся ли как граждане или консультируем наше правительство, — это признание с использованием нашего аналитического метода плюрализма, множественности и противоречий, которые определяют как американскую, так и международную политику. Если нам это не удастся, мы рискуем снова построить мир, наполненный стенами, которые отделяют нас от «этих людей».

Ведущие представители блеклой общественной науки стремятся к «империализму категорий», они хотят высвободить нас, по моему мнению — ошибочно, из контекста, выстраивая общественную науку, основанную на универсальных стандартах. Следуя этому пути, они не учитывают, что универсальные предположения и доводы всегда глубоко встроены в систему общественного знания и отражают узость его представлений. Международная и компаративная перспектива может сбалансировать эти представления и защитить нас от близорукости американской политики. Успешная политическая наука должна быть основана на контекстуальных и компаративистских исторических исследованиях, с помощью которых может быть выявлено скрытое знание. Под этими условиями мы можем прийти к исторически обоснованным обобщениям, определяющим материальные и идеологические структуры, а также взаимодействие между ними. Со временем мы можем прийти к ситуации, в которой будут возможны и альтернативы, и изменения. Подобное контекстуальное знание незаменимо для формирования обоснованных политических оценок универсалистских и частных стандартов, с помощью которых оцениваются различные политические практики.

Позвольте мне завершить эту лекцию чтением отрывка из стихотворения Константина Кавафиса «В ожидании варваров», написанного в 1898 г. и опубликованного в 1904 г.

Чем объяснить внезапное смятение

и лиц растерянность? И то, что улицы

и площади внезапно обезлюдели,

что населенье по домам попряталось?

Тем, что смеркается уже, а варвары

не прибыли и что с границы вестники

сообщают: больше нет на свете варваров.

Но как нам быть, как жить теперь без варваров?

Они казались нам подобьем выхода.

(Перевод с англ. Геннадия Шмакова
под редакцией Иосифа Бродского)

Примечания

1 Sen 2006, 45.

2 Scott 2009.

3 Huntington 1996.

4 Pocock 2005, Brady 2001.

5 Emanuel Adler (Europe), David C. Kang (China), James Kurth (America), Bruce B. Lawrence (Islam), David Leheny (Japan), and Susanne Hoeber Rudolph (India) wrote the substantive chapters; Patrick Thaddeus Jackson (Conclusion) and I (Introduction) wrote the two framing chapters. See Katzen-stein 2009.

6 Kang 2010.

7 Beecroft 1956, 425.

8 Lawrence 2010.

9 Jackson 2006.

10 Deutsch 1944, 24–25.

11 Fox 2001; Ben-Yehuda 2003; Chiozza 2002; Henderson and Tucker 2001; Russett, Oneal, and Cox 2000.

12 McNeill l990, 1963.

13 Wang 1984, 9.

14 Kang 2010.

15 Shiraishi 2006.

16 Huntington 1996, 320.

17 Jackson 2006.

18 Eisenstadt 2002.

19 Munkler 2007, Nexon and Wright 2007.

20 Kurth 2010, Mennell 2007.

21 McDougall l997, 1–3.

22 Hartz 1955, Abbott 2005.

23 Vogel 1975.

24 Lowi 1979, 127–63.

25 I would like to thank Rogers Smith for pointing out this shift in Huntington’s thinking.

26 Huntington 1981.

27 Huntington 2004.

28 Voegelin 1995, Mennell 2007.

29 Bellah 1992, Bellah et al. 1985, Eisenstadt 2004.

30 Wolfe 2005.

31 Fraga and Segura 2006.

32 Smith 1988, 1993, 1997, 1999.

33 Smith 1993, 558.

34 Smith 1988, 1993, 2007.

35 Pocock 1975.

36 Hartz 1955, 17, 50, 55; Hulliung forthcoming.

37 Hulliung forthcoming, 7.

38 King and Smith 2005, Horton 2005, Smith 2007.

39 This argument applies also to other discriminated against groups of the populations defined, for example, by gender, national origin, and sexual orientation. This is not to deny the obvious point that ideologies vary in the degree of their exclusiveness. Like all ideologies, for example, liberalism is exclusive, but it is less so than many others.

40 Smith 1993, 549.

41 Shaw 1962, 7.

42 Waltz 1979.

43 Herz 1959, Jervis 1978, Snyder 1991, Van Evera 1999.

44 Walt 1988, Barnett 1996, Mitzen 2006.

45 Jervis 2002.

46 http://hnn.us/roundup/entries/55032.html, accessed 5/4/09.

47 Neoconservative scholars do attribute Americas failures to liberalism. They also blame realist policies. Realists ground Americas national interest in shifting constellations of the international balance of power and the exploitation of tactical advantage. Neoconservatism looks instead to America’s presumed unique and superior values. For neoconserva-tives like Irving Kristol (1983), Americas historic mission is to make those values prevail and to eliminate evil so that virtuous government will rule everywhere. For only then will America be truly safe. Greatness in the struggle for freedom is the proper goal of America’s foreign policy. And in the long term, the search for greatness and struggle will best serve America’s security interests. Neoconservatism itself has therefore different traditions, liberal and republican.

48 Krasner 1978, 333–47.

49 Kagan 2006, 416.

50 Beisner 2006, 210–12, 513–15, 638–40; Borstelmann 2001, 51–52.

51 Hemmer and Katzenstein 2002.

52 Mead 2002.

53 Nau 2008.

54 King and Smith 2005.

55 Hunt 1987, 46–91. Horsman 1981. Stephanson 1995. International Studies Perspectives 2009.

56 Hunt 1987, 90.

57 Skowronek 2006, 389–98.

58 Ibid., 398.

59 Lake and Reynolds 2008, 335–56.

60 World Public Opinion.Org, “Obama Rockets to Top of Poll on Global Leaders,” June 29, 2009. http:// www.worldpubliсо pinion.org/pipa/articles/views_ on_countriesregions_bt/618.php. Accessed 07/21/2009. World Public Opinion.Org, “America’s Global Image in the Obama Era,” http://www. worldpublicopinion.org/pipa/pdf/jul09/WPO_ USObama_Jul09_packet.pdf. Accessed 07/21/09.

61 http://www.whitehouse.gov/the_press_office/ Remarks-by-the-President-at-Cairo-University-6-04-09/, accessed 6/22/09. http://campaign. constantcontact.com/render?v= 001 PKK8VEpIuf Q12ojP854WBqEDEBPdZviYQncgzJGrstWvk2kg AVbT7HuCieO-ZGG2Bdf-iTc_xXn9WrITG-AvJmajlDD-r0oeLJ3fNvQODm0%3D, accessed 6/22/09.

62 Я исключительно признателен Гебхардту Швайглеру [Gebhard Schweigler], в течение долгого времени выступавшему в роли моего консультанта по этому ключевому вопросу. См. также: Trubowitz, 1998; Lublin, 2004; Shafer and Johnston, 2006; Woods, 2007.

63 Как и расовый аспект, религия зачастую оказывается на периферии внимания исследователей, изучающих американскую внешнюю политику. Дефицит времени и места не позволяет мне в рамках настоящей работы подробнее остановиться на этой важной теме (Philpott, 2002; Hurd, 2008). Недооценка роли религии в мировой политике — вещь совершенно невозможная в контексте современной — светской — европейской и восточноазиатской политики (Katzenstein, 2006; Cho and Katzenstein, 2009), в контексте же остальных мировых регионов и цивилизаций — явление крайне нежелательное. Пренебрежение религиозным аспектом вполне объяснимо — ведь научная дисциплина, изучающая международные отношения, безоговорочно ставит во главу угла светскую Вестфальскую систему национальных государств. С точки зрения исследователей международных отношений, конец Тридцатилетней войны (1648 г.) ознаменовал переход религии в сугубо частную сферу. В светской теории межгосударственных отношений ей больше места не осталось. Современный реализм, к примеру, абсолютно выхолостил взгляды Рейнольда Нибура [Reinhold Niebuhr] — одного из наиболее выдающихся американских теологов и теоретиков реализма прошлого века (Fox, 1976). Обоснование Нибуром своей концепции «христианского реализма» — еще в стадии ее становления — представляет собой эклектичное сочетание аргументов, восходящих к реализму, и доводов, почерпнутых из либеральной теории. С учетом его легендарной продуктивности — он написал 20 книг и около 3000 статей и брошюр (Amstutz, 2006, 4, n 8) — молчание представителей реализма представляется еще более удивительным (есть лишь одно достойное упоминания исключение — см.: Lieven and Hulsman 2006). Если сместить акценты, сосредоточившись не на светских государствах и международной анархии, а на мировых цивилизациях и глобальной ойкумене, религия неминуемо окажется в фокусе нашего внимания.

64 Vucetic, 2008, Frantzen and Niles, 1997.

65 Blodgett, 1953, 97.

66 Я хотел бы поблагодарить профессора Уорда [Ward] за его презентацию в формате PowerPoint, копию которой он любезно предоставил в мое распоряжение, а также за ценные замечания относительно моего изложения основных положений его лекции.

67 Bowdle and Ward, 1995.

68 Использование этой языковой формы обусловлено желанием абстрагироваться от конкретных предметов, событий и ситуаций. Лингвисты (Krifka et al., 1995) утверждают, что в Америке наблюдается очевидная тенденция к отказу от использования общих выражений для обозначения типов и категорий людей. Однако неясно, имеем ли мы дело с эволюцией языковых форм или меняется лежащее в их основе общественное восприятие.

69 Rudolph 2005, 6; Rudolph and Rudolph 1967, 7.

Литература

Abbott, Philip. 2005. Still Louis Hartz after All These Years: A Defense of the Liberal Society Thesis. Perspectives on Politics 3 (1): 93–120.

Amstutz, Mark R. 2006. “Reinhold Niebuhr’s Christian Realism and the Bush Doctrine”. Presented at the Annual Convention of the American Political Science Association, Philadelphia, September 2.

Barnett, Michael. 1996. Identity and Alliances in the Middle East. In The Culture of National Security: Norms and Identity in World Politics, ed. Peter J. Katzenstein. New York: Columbia University Press.

Beecroft, John. 1956. Kipling: Л Selection of His Stories and Poems. Garden City, NY: Doubleday.

Beisner, Robert. 2006. Dean Acheson: A Life in the Cold War. New York: Oxford University Press.

Bellah, Robert N. 1992. The Broken Covenant: American Civil Religion in Time of Trial. 2d ed. Chicago: Chicago University Press.

Bellah, Robert N., Richard Madsen, William M. Sullivan, Ann Swidler, and Steven M. Tipton. 1985. Habit of the Hearts: Individualism and Commitment in American Life. Berkeley: University of California Press.

Ben-Yehuda, Hemda. 2003. The ‘Clash of Civilizations’ Thesis: Findings from International Crises, 1918–1994. Comparative Civilizations Review 49: 28–42.

Blodgett, Harold W 1953. The Best of Whitman. New York: Ronald Press.

Borstelmann, Thomas. 2001. The Cold War and the Color Line: American Race Relations in the Global Arena. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Bowdle, Brian and Gregory Ward. 1995. Generic Demonstratives. In Proceedings of the Twenty-First Annual Meeting of the Berkeley Linguistics Society, ed. locelyn Ahlers, Leela Bilmes, Joshua S. Guenter, Barbara A. Kaiser and Ju Namkung. Berkeley, CA: Berkeley Linguistics Society.

Brody, Hugh. 2001. The Other Side of Eden: Hunters, Farmers, and the Shaping of the World. New York: North Point.

Cavafy, C. P. 1984. Collected Poems. London: Hogarth Press.

Chiozza, Giacomo. 2002. Is there a Clash of Civilizations? Evidence from Patterns of International Conflict Involvement, 1946–1997. Journal of Peace Research 39 (6): 711–734.

Cho, Il-Hyun and Peter J. Katzenstein. 2009. “In the Service of State and Nation: Religion in East Asia”. Unpublished ms., Cleveland State and Cornell University.

Deutsch, Karl W 1944. Medieval Unity and the Economic Conditions for an International Civilization. Canadian Journal of Economics and Political Science 10 (1): 18–35.

Eisenstadt, S. N. 2004. Explorations in Jewish Historical Experience: The Civilizational Dimension. Leiden: Brill.

Eisenstadt, Shmuel N. 2002. Multiple Modernities. Dadalus 129 (1): 1–29.

Fox, Jonathan. 2001. Clash of Civilizations or Clash of Religions: Which Is a More Important Determinant of Ethnic Conflict? Ethnicities 1: 295–320.

Fox, Richard W 1976. Reinhold Niebuhr and the Emergence of the Liberal Realist Faith. Review of Politics 38 (2): 244–65.

Fraga, Luis R., and Gary M. Segura. 2006. Culture Clash? Contesting Notions of American Identity and the Effects of Latin American Immigration. Perspectives on Politics 4 (2): 279–287.

Frantzen, Allen J., and John D. Niles, eds. 1997. Anglo-Saxonism and the Construction of Social Identity. Gainesville: University of Florida Press.

Hartz, Louis. 1955. The Liberal Tradition in America: An Interpretation of American Political Thought since the Revolution. New York: Harcourt, Brace, Jovanovich.

Hemmer, Christopher, and Peter J. Katzenstein. 2002. Why is There No NATO in Asia? Collective Identity, Regionalism and the Origins of Multilateralism. International Organization 56 (3): 575–607.

Henderson, Errol A. and Richard Tucker. 2001. Clear and Present Strangers: The Clash of Civilizations and International Conflict. International Studies Quarterly 45: 317–338.

Herz, John. 1959. International Politics in the Atomic Age. New York: Columbia University Press.

Horsman, Reginald. 1981. Race and Manifest Destiny: The Origins of American Racial Anglo-Saxonism. Cam-bridge, MA: Harvard University Press.

Horton, Carol A. 2005. Race and the Making of American Liberalism. New York: Oxford University Press.

Hulliung, Mark. (forthcoming). Louis Hartz, His Life and Writings. In The American Liberal Tradition Reconsidered: The Contested Legacy of Louis Yartz, ed. Mark Hulliung. Lawrence: University Press of Kansas.

Hunt, Michael H. 1987. Ideology and U. S. Foreign Policy. New Haven, CT: Yale University Press.

Huntington, Samuel P. 1981. American Politics: The Promise of Disharmony. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Huntington, Samuel P. 1996. The Clash of Civilizations and the Remaking of World Order. New York: Simon & Schuster.

Huntington, Samuel P. 2004. Who Are We? The Challenges to America’s National Identity. New York: Free Press.

Hurd, Elizabeth Shakman. 2008. The Politics of Secularism in International Relations. Princeton, NJ: Princeton University Press.

International Studies Perspectives. 2009. ISP Forum: Race and International Relations. International Studies Perspectives 10 (1): 77–107.

Jackson, Patrick Thaddeus. 2006. Civilizing the Enemy: German Reconstruction and the Invention of the West. Ann Arbor: The University of Michigan Press.

Jervis, Robert. 1978. Cooperation under the Security Dilemma, World Politics 30 (2): 167–214.

Jervis, Robert. 2002. Theories of War in an Era of Leading-Power Peace. American Political Science Review 96 (1): 1–14.

Kagan, Robert. 2006. Dangerous Nation. New York: Alfred A. Knopf.

Kang, David. C. 2010. Civilization and State Formation in the Shadow of China. In Civilizations in World Politics: Plural and Pluralist Perspectives, ed. Peter J. Katzenstein. London and New York: Routledge.

Katzenstein, Peter J. 2006. Multiple Modernities as Limits to Secular Europeanization? In Religion in an Expanding Europe, ed. Timothy A. Byrnes and Peter J. Katzenstein. New York: Cambridge University Press.

Katzenstein, Peter J., ed. 2009. Civilizations in World Politics: Plural and Pluralistic Perspectives. London and New York: Routlege.

King, Desmond S., and Rogers Smith. 2005. Racial Orders in American Political Development. American Political Science Review 99 (1): 75–92.

Krasner, Stephen D. 1978. Defending the National Interest: Raw Materials Investments and U. S. Foreign Policy. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Krifka, Manfred, Francis J. Pelletier, Greg Carlson, et al. 1995. Genericity: An Introduction. In The Generic Book, ed. Greg Carlson and Francis J. Pelletier. Chicago: University of Chicago Press.

Kristol, Irving. 1983. Reflections of a Neoconservative: Looking Back, Looking Ahead New York: Basic Books.

Kurth, James. 2010. The United States as a Civilizational Leader. In Civilizations in World Politics: Plural and Pluralist Perspectives, ed. Peter J. Katzenstein. London and New York: Routledge.

Lake, Marilyn, and Henry Reynolds. 2008. Drawing the Global Colour Line: White Men’s Countries and the International Challenge of Racial Equality. New York: Cambridge University Press.

Lawrence, Bruce B. 2010. Islam in Afro-Eurasia: A Bridge Civilization. In Civilizations in World Politics: Plural and Pluralist Perspectives, ed. Peter J. Katzenstein. London and New York: Routledge.

Lieven, Anatol, and John Hulsman. 2006. Ethical Realism: A Vision for America’s Role in the World. New York: Pantheon.

Lowi, Theodore. 1979. The End of Liberalism: The Second Republic of the United States, 2d ed. New York: Norton.

Lublin, David. 2004. The Republican South: Democratization and Partisan Change. Princeton, NJ: Princeton University Press.

McDougall, Walter A. 1997. Promised Land Crusader State: The American Encounter with the World since 1776. Boston: Houghton Mifflin.

McNeill, William H. 1963. The Rise of the West: A History of the Human Community. Chicago: University of Chicago Press.

McNeill, William H. 1990. The Rise of the West after Twenty-Five Years. Journal of World History 1: 1–21.

Mead, Walter Russell. 2002. Special Providence: American Foreign Policy and How It Changed the World New York: Knopf.

Mennell, Stephen. 2007. The American Civilizing Process. Cambridge: Polity.

Mitzen, Jennifer. 2006. Anchoring Europe’s Civilizing Identity: Habits, Capabilities and Ontological Security. Journal of European Public Policy 13 (2): 270–285.

Miinkler, Herfried. 2007. Empires. Trans. Patrick Camiller. Cambridge: Polity.

Nau, Henry R. 2008. Conservative Internationalism. Policy Review 153 (August/September): 3–44.

Nexon, Daniel H., and Thomas Wright. 2007. What’s at Stake in the American Empire Debate? American Political Science Review 101 (2): 253–272.

Philpott, Daniel. 2002. The Challenge of September 11 to Secularism in International Relations. World Politics 55 (1): 66–95.

Pocock, J. G. A. 1975. The Machiavellian Moment: Florentine Political Thought and the Atlantic Republican Tradition. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Pocock, J. G. A. 2005. Barbarism and Religion. Vol. 4. Barbarians, Savages and Empires. New York: Cambridge University Press.

Rudolph, Susanne Hoeber. 2005. The Imperialism of Categories: Situating Knowledge in a Globalizing World. Perspectives on Politics 3 (1): 5–14.

Rudolph, Lloyd, and Susanne Hoeber Rudolph. 1967. The Modernity of Tradition: Political Development in India. Chicago: University of Chicago Press.

Russett, Bruce, John R. Oneal, and Michaelene Cox. 2000. Clash of Civilizations, or Realism and Liberalism Deja Vu? Some Evidence. Journal of Peace Research 57 (5): 583–608.

Scott, James. 2009. The Art of Not Being Governed: An Anarchist History of Upland Southeast Asia. New Haven, CT: Yale University Press.

Sen, Amartya. 2006. Identity and Violence: The Illusion of Destiny. New York: WW Norton.

Shafer, Byron E., and Richard Johnston. 2006. The End of Southern Exceptionalism: Class, Race and Partisan Change in the Postwar South. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Shaw, Bernard. 1962. Complete Plays with Prefaces. Vol. 2. New York: Dodd, Mead & Company.

Shiraishi, Takashi. 2006. The Third Wave: Southeast Asia and Middle-Class Formation in the Making of a Region. In Beyond Japan: The Dynamics of East Asian Regionalism, ed. Peter J. Katzenstein and Takashi Shiraishi. Ithaca, NY: Cornell University Press.

Skowronek, Stephen. 2006. The Reassociation of Ideas and Purposes: Racism, Liberalism, and the American Political Tradition. American Political Science Review 100 (3): 385–401.

Smith, Rogers. 1988. The American Creed’ and American Identity: The Limits of Liberal Citizenship in the United States. Western Political Quarterly 41 (2): 225–251.

Smith, Rogers. 1993. Beyond Tocqueville, Myrdal and Hartz—The Multiple Traditions in America. American Political Science Review 87 (3): 549–566.

Smith, Rogers. 1997. Civic Ideals: Conflicting Visions of Citizenship in the U. S. History. New Haven, CT: Yale University Press.

Smith, Rogers. 1999. Liberalism and Racism: The Problem of Analyzing Traditions. In The Liberal Tradition in America, ed. David Ericson and Louisa Bertch Green. New York: Routledge.

Smith, Rogers. 2007. Studies in American Racial Development: An Interim Report. Perspectives on Politics 5 (2): 325–333.

Snyder, Jack. 1991. Myths of Empire: Domestic Politics and International Ambition. Ithaca, NY: Cornell University Press.

Stephanson, Anders. 1995. Manifest Destiny. American Expansionism and the Empire of Right. New York: Hill and Wang.

Trubowitz, Peter. 1998. Defining the National Interest: Conflict and Change in Foreign Policy. Chicago: University of Chicago Press.

Van Evera, Stephen. 1999. Causes of War: Power and the Roots of Conflict. Ithaca, NY: Cornell University Press.

Voegelin, Eric. 1995. On the Form of the American Mind. The Collected Works. Vol. 1. Baton Rouge: Louisiana State University Press.

Vogel, David. 1975. Why Businessmen Distrust Their State: The Political Consciousness of American Corporate Executives. British Journal of Political Science 8 (1): 45–78.

Vucetic, Srdjan. 2008. The Anglosphere: A Genealogy of an Identity in International Relations, Ph.D. diss., Ohio State University.

Walt, Stephen M. 1988. The Origins of Alliances. Ithaca, NY: Cornell University Press.

Waltz, Kenneth N. 1979. Theory of International Politics. Reading, MA: Addison-Wesley.

Wang, Gungwu. 1984. The Chinese Urge to Civilize: Reflections on Change. Journal of Asian History 18: 1–34.

Wolfe, Allan. 2005. Native Son: Samuel Huntington Defends the Homeland. Foreign Affairs 83 (3): 120–125.

Woods, Jeff. 2007. Richard B. Russell: Southern Nationalism and American Foreign Policy. Lanham, MD: Rowman & Littlefield.

Генри Киссинджер********

Будущее американо-китайских отношений********

Конфликт — это выбор, а не необходимость

Президент США Барак Обама и председатель КНР Ху Цзиньтао 19 января 2011 г. представили заявление по итогам визита китайского лидера в Вашингтон. В нем декларировалась совместная приверженность развитию «позитивных и всеобъемлющих отношений Соединенных Штатов и Китая». Касаясь основных вопросов, стороны заверили друг друга, что «США приветствуют сильный, процветающий и успешный Китай, играющий более заметную роль в мировых делах. Китай приветствует Соединенные Штаты как азиатско-тихоокеанскую державу, способствующую миру, стабильности и процветанию региона».

С этого момента оба правительства приступили к реализации обозначенных целей. Высокопоставленные официальные лица обменивались визитами и институционализировали обмен мнениями по ключевым стратегическим и экономическим вопросам. Возобновились военные контакты, открыв важный канал для коммуникаций. На неофициальном уровне специальные группы изучали возможности эволюции отношений.

Однако одновременно с увеличением сотрудничества обострились и противоречия. Значительное число людей в обоих государствах заявляли, что борьба за превосходство между КНР и США неизбежна и, возможно, уже началась. В этом контексте призывы к американо-китайскому сотрудничеству выглядят устаревшими и даже наивными.

Взаимные обвинения обусловлены различным, хотя и параллельным анализом ситуации, который делают в каждой из стран. Некоторые американские стратеги заявляют, что Пекин преследует две долгосрочные цели: вытеснить Соединенные Штаты как доминирующую силу из западного Тихоокеанского региона и консолидировать Азию в эксклюзивный блок, действующий в соответствии с экономическими и внешнеполитическими интересами Китая. Согласно этой концепции, Пекин может представлять неприемлемый риск в случае конфликта с Вашингтоном, хотя абсолютный военный потенциал КНР формально не равен американскому и, кроме того, Китай разрабатывает усовершенствованные средства, которые позволят лишить США традиционных преимуществ. Неуязвимый потенциал нанесения ответного ядерного удара в конечном итоге будет дополнен противокорабельными баллистическими ракетами увеличенной дальности и асимметричными возможностями в таких новых сферах, как киберпространство и космос. Некоторые опасаются, что Китай обеспечит себе доминирующее положение на море благодаря грядам отдаленных островов. Если это произойдет, соседям, которые зависят от торговли с КНР, но не уверены в способности Америки реагировать, возможно, придется приспосабливать свою политику к предпочтениям Пекина. В конечном итоге возникнет китайскоцентричный азиатский блок, который будет доминировать в западном Тихоокеанском регионе. Последний доклад об оборонной стратегии Соединенных Штатов отражает (по крайней мере косвенно) некоторые из этих опасений.

Ни один официальный представитель китайского правительства никогда не декларировал подобную стратегию как фактическую политику. На самом деле они провозглашают совершенно противоположный курс. Однако в околоофициальной китайской прессе и исследовательских институтах собрано достаточно материалов в поддержку теории о том, что отношения идут скорее к конфронтации, а не к сотрудничеству.

Стратегические опасения Соединенных Штатов усугубляются их идеологической предрасположенностью вести борьбу со всем недемократическим миром. Авторитарные режимы, считают некоторые, по своей сути нестабильны и вынуждены обеспечивать поддержку внутри страны на основе национализма и экспансионизма — как в риторике, так и на практике. Согласно этим теориям (варианты которых пользуются популярностью в определенных кругах американских и левых, и правых), напряженность и конфликт с Китаем обусловлены его внутренней структурой. Мир во всем мире, гласят упомянутые теории, наступит благодаря глобальному триумфу демократии, а не призывам к сотрудничеству. Политолог Аарон Фридберг пишет, например, что «у либерально-демократического Китая не будет причин бояться своих демократических коллег, тем более применять против них силу». Поэтому «без всякой дипломатической деликатности конечной целью американской стратегии должно быть ускорение революции, хотя и мирной, в результате которой в Китае будет разрушено однопартийное авторитарное государство, а на его месте появится либеральная демократия».

Конфронтационные интерпретации в Китае следуют противоположной логике. Они рассматривают США как уязвленную супердержаву, намеренную помешать подъему любого соперника, КНР же выглядит самым реальным из них. Независимо от того, насколько активно Пекин стремится к сотрудничеству, заявляют некоторые китайцы, блокирование растущего Китая посредством размещения военных сил или договорных обязательств будет неизменной целью Вашингтона, дабы помешать КНР играть историческую роль Срединной империи. С этой точки зрения любое устойчивое сотрудничество с Соединенными Штатами равносильно самоубийству, поскольку оно будет служить лишь первостепенной американской задаче по нейтрализации Китая. Считается, что системный антагонизм даже стал неотъемлемой частью американского культурного и технологического влияния, которое иногда рассматривается как форма планомерного давления, направленного на подрыв внутреннего консенсуса и традиционных ценностей. Самые решительные голоса твердят о том, что Пекин был чересчур пассивным на фоне антагонистических тенденций. КНР должна (например, по территориальным вопросам в Южно-Китайском море) вступать в конфронтацию с теми соседями, к кому у нее есть территориальные претензии, чтобы затем, по словам аналитика Лон Тао, «аргументировать, продумывать свои действия и наносить удар первой, пока ситуация не вышла из-под контроля, развязывая мелкие битвы, которые позволят не допустить провокаций в дальнейшем».

Прошлое не должно быть прологом

В таком случае есть ли смысл стремиться к сотрудничеству в отношениях между Соединенными Штатами и Китаем? Разумеется, в истории подъем держав не раз приводил к конфликтам со странами, уже занимавшими ведущие позиции. Но условия изменились. Вряд ли лидеры, которые столь беспечно вступили в мировую войну в 1914 г., сделали это, зная, как изменится мир к ее концу. У современных руководителей нет подобных иллюзий. Крупная война между развитыми ядерными державами принесет жертвы и потрясения, несопоставимые с просчитанными целями. Превентивный удар практически исключен, в особенности для плюралистической демократии, такой как США.

Столкнувшись с вызовом, Соединенные Штаты сделают все необходимое для защиты собственной безопасности. Однако не следует использовать конфронтацию как предпочтительную стратегию. В лице Китая американцы столкнутся с противником, за многие века мастерски овладевшим стратегией пролонгированного конфликта, особое место в доктрине которого занимает психологическое изматывание оппонента. В реальном конфликте обе стороны обладают возможностями и умением нанести друг другу катастрофический ущерб. К моменту окончания подобного гипотетического столкновения все его участники будут обессилены и истощены. Тогда им снова придется решать задачу, стоящую перед ними сегодня: строительство международного порядка, значимыми элементами которого будут обе страны.

Стратегии сдерживания, разработанные на основе опыта холодной войны, когда обе стороны противостояли экспансионизму Советского Союза, в нынешних условиях не подходят. Экономика СССР была слабой (кроме военного производства) и не оказывала влияния на глобальную экономику. С тех пор как Китай разорвал связи и отправил домой советских консультантов, немногие страны, кроме принудительно включенных в орбиту Москвы, были в значительной степени связаны экономически с Советским Союзом. Современный Китай, напротив, является динамичным экономическим фактором. Это ключевой торговый партнер всех соседних стран и большинства индустриальных государств, в том числе США. Длительная конфронтация между Пекином и Вашингтоном изменит мировую экономику, и последствия будут негативными для всех.

Вряд ли и сам Китай будет считать подходящей для конфронтации с Соединенными Штатами стратегию, использованную им в конфликте с Советским Союзом. Лишь немногие страны — и ни одна в Азии — станут воспринимать американское присутствие в этой части мира как «пальцы», которые нужно «отрубить» (по яркому высказыванию Дэн Сяопина о советских передовых позициях). Даже те азиатские государства, которые не входят в альянсы с США, стремятся получить заверения их политического присутствия в регионе и наличия американских сил в близлежащих морях как гаранта мира, к которому они привыкли. Общий подход выразил, обращаясь к своему американскому коллеге, высокопоставленный индонезийский чиновник: «Не оставляйте нас, но не заставляйте нас выбирать».

Наращивание военной мощи, происходящее в последнее время в КНР, само по себе не является чем-то неожиданным: наоборот, было бы странно, если бы вторая по величине экономика мира и крупнейший импортер природных ресурсов не преобразовывал свою экономическую мощь в военный потенциал. Вопрос в том, ограничено ли это наращивание какими-либо сроками и для каких целей оно проводится. Если Соединенные Штаты будут воспринимать любое совершенствование военного потенциала Китая как враждебный шаг, они быстро окажутся вовлеченными в бесконечную череду споров о тайных целях. Но Пекин, опираясь на свой исторический опыт, должен осознавать, где проходит тонкая грань между оборонительным и наступательным потенциалом и какими могут быть последствия безудержной гонки вооружений.

У китайских лидеров будут весомые причины отвергать раздающиеся в стране призывы к антагонистическому подходу — как они и заявляли публично. Исторически имперская экспансия Китая достигалась путем постепенного проникновения, а не завоевания или через обращение в свою культуру завоевателей, которые затем присоединяли свои владения к китайской территории. Военное доминирование в Азии стало бы очень сложным начинанием. Советский Союз во время холодной войны граничил с целой группой слабых стран, истощенных войной и оккупацией и зависящих от американских обязательств по их обороне. Сегодня Китай окружают Россия на севере, Япония и Южная Корея, имеющие военные альянсы с США — на востоке, Вьетнам и Индия — на юге, неподалеку Индонезия и Малайзия. Такой расклад отнюдь не благоприятствует завоеваниям. Скорее он напоминает окружение и может внушать опасения. Каждая из этих стран имеет давние военные традиции и станет серьезным препятствием, если под угрозой окажется ее территория или способность проводить независимую политику. Милитаризация внешней политики КНР укрепит сотрудничество между всеми или по крайней мере некоторыми из этих государств, пробудив старые страхи Китая, как это случилось в 2009–2010 гг.

Вести дела с новым Китаем

Еще одна причина сдержанности Китая, по крайней мере в среднесрочной перспективе, — это проблема внутренней адаптации, которая стоит перед страной. Идея Ху Цзиньтао о «гармоничном обществе» кажется обязывающей и одновременно труднодостижимой из-за разрыва между развитыми прибрежными районами и неразвитыми западными провинциями. Проблему осложняют культурные изменения. Ближайшие десятилетия в полном объеме продемонстрируют, как политика «одного ребенка» повлияет на взрослое китайское общество. Изменятся культурные модели, поскольку большие семьи традиционно заботились о пожилых и больных. А когда две пары бабушек и дедушек борются за внимание одного ребенка и вкладывают в него все свои устремления, раньше распределявшиеся между многочисленными внуками, может возникнуть новая ситуация настойчивой тяги к достижениям и огромных, вероятно неоправданных, ожиданий.

Все эти аспекты усугубят проблемы реформирования органов власти, которое начиная с 2012 г. затронет институт председателя и вице-председателя КНР; произойдет существенное обновление состава Политбюро КПК, Госсовета, Центрального военного совета; тысячи других ключевых постов на национальном и региональном уровне займут новые люди. Группа новых руководителей в значительной степени будет состоять из представителей первого за 150 лет китайского поколения, жившего в мирное время. Главной проблемой станет поиск путей взаимодействия с обществом, которое революционизируется на фоне меняющихся экономических условий, беспрецедентных и быстро распространяющихся коммуникационных технологий, нестабильной глобальной экономики и миграции сотен миллионов людей из сельской местности в города. Новая модель управления, вероятно, окажется синтезом современных идей и традиционных китайских политических и культурных концепций, и стремление к синтезу обеспечит продолжение драматической эволюции страны.

В Вашингтоне за этими социальными и политическими преобразованиями должны следить с интересом и надеждой. Прямое американское вмешательство не станет мудрым или продуктивным шагом. Соединенным Штатам следует по-прежнему оглашать свою позицию по вопросам прав человека и конкретным ситуациям. Таким образом, повседневное поведение США будет отражать национальную приверженность демократическим принципам. Но системный проект трансформации китайских институтов посредством дипломатического давления и экономических санкций может иметь негативные последствия и привести к изоляции либералов, для содействия которым он изначально предназначался. В КНР это будет интерпретироваться подавляющим большинством через призму национализма и воспоминаний о предыдущих периодах иностранного вмешательства.

Такая ситуация побуждает не к отказу от американских ценностей, а к осознанию разницы между осуществимым и абсолютным. Американо-китайские отношения не должны рассматриваться как игра с нулевой суммой, а само по себе появление процветающего и мощного Китая не может восприниматься как стратегическое поражение Соединенных Штатов.

Подход, основанный на сотрудничестве, бросает вызов предубеждениям, существующим с обеих сторон. В национальной истории США было лишь несколько примеров отношений со страной, сопоставимой по размеру, уверенности в себе, экономическим достижениям и международному влиянию и при этом с совершенно иной культурой и политической системой. В китайской истории тоже нет опыта отношений с равной великой державой, имеющей постоянное присутствие в Азии, представление об универсальных идеалах, не совпадающее с китайскими концепциями, и альянсы с несколькими соседями Китая. До Соединенных Штатов подобная позиция какой-либо страны предшествовала попытке взять Китай под свой контроль.

Самый простой подход к стратегии — настаивать на подавлении потенциальных противников с помощью превосходящей ресурсной и материально-технической базы. Но в современном мире это вряд ли возможно. КНР и США продолжат существовать друг для друга как неизбежная реальность. Ни та ни другая страна не может доверить свою безопасность оппоненту — ни одна великая держава не сделает такого надолго или навсегда, — и каждая по-прежнему будет преследовать собственные интересы, иногда в некоторой степени за счет другого. Но оба государства должны учитывать страхи друг друга и осознавать, что риторика, так же как и фактическая политика одного, может подпитывать подозрения другого.

Главный стратегический страх Китая — это внешняя сила или силы, которые разместят военные контингенты вокруг китайских границ, окажутся способны проникнуть на территорию КНР или вмешаться во внутреннюю ситуацию. Когда Пекин осознавал подобную угрозу в прошлом, он прибегал к войне, не рискуя дожидаться результата того, что рассматривалось им как усиливающиеся тенденции, — в Корее в 1950 г., против Индии в 1962 г., на северной границе с СССР в 1969 г., против Вьетнама в 1979 г.

Страх США, иногда выражаемый только косвенно, — быть вытесненными из Азии ограничительным блоком. Соединенные Штаты участвовали в мировой войне против Германии и Японии, чтобы не допустить подобного исхода, и при администрациях обеих политических партий использовали наиболее действенные методы дипломатии холодной войны против Советского Союза. Стоит отметить, что в обоих случаях значительные совместные усилия США и Китая были направлены против осознаваемой угрозы гегемонии.

Другие азиатские страны будут настаивать на прерогативе развития своего потенциала в собственных национальных интересах, а не в рамках соперничества двух внешних сил. Они не пойдут добровольно на возвращение к подчиненному положению. Кроме того, они не воспринимают себя как элементы американской политики сдерживания или американского проекта изменения внутренних институтов Китая. Они стремятся к хорошим отношениям и с Пекином, и с Вашингтоном и будут сопротивляться любому давлению, вынуждающему их сделать выбор.

Можно ли как-то смягчить страх перед гегемонией и боязнь военного окружения? Можно ли найти пространство, в котором обе стороны смогут достичь своих главных целей, не милитаризируя стратегии? Где находится грань между конфликтом и отказом от своих прав для великих держав с глобальными возможностями и различными, отчасти противоборствующими устремлениями?

То, что Китай сохранит значительное влияние в прилегающих регионах, обусловлено его географией, ценностями и историей. Однако пределы воздействия формируются обстоятельствами и политическими решениями. Именно они будут определять, превратится ли неизбежное стремление к влиянию в намерение блокировать или сводить на нет другие независимые источники силы.

На протяжении почти двух поколений американская стратегия опиралась на локальный и региональный потенциал наземных сил США — в основном чтобы избежать катастрофических последствий ядерной войны. В последние десятилетия конгрессмены и общественное мнение заставили положить конец подобным обязательствам во Вьетнаме, Ираке и Афганистане. Сегодня финансовый аспект еще больше ограничил возможности использования этого подхода. Приоритет американской стратегии сместился с защиты территории на угрозу неотвратимого наказания для потенциальных агрессоров. Для этого требуются мобильные силы быстрого развертывания, а не базы вдоль границ Китая. Чего Вашингтон не должен делать — так это сочетать оборонную политику, основанную на бюджетных ограничениях, с дипломатией, ориентированной на неограниченные идеологические цели.

В то время как китайское влияние в соседних странах вызывает опасения в связи с угрозой доминирования, усилия по продвижению традиционных американских национальных интересов также могут восприниматься как форма военного окружения. Оба государства должны понимать нюансы, при которых вполне традиционный и разумный курс способен серьезно обеспокоить другую сторону. Им следует постараться определить сферу, которой ограничивается их мирное соперничество. Если это удастся сделать, военной конфронтации из-за угрозы доминирования можно избежать; если же нет — эскалация напряженности неминуема. Задача дипломатии — обнаружить это пространство, по возможности его расширить и не допустить, чтобы отношения были подчинены тактическим и внутриполитическим императивам.

Сообщество или конфликт

Нынешний мировой порядок был построен в основном без китайского участия, поэтому иногда Пекин ощущает себя менее связанным его правилами, чем другие. Там, где порядок не соответствует предпочтениям Китая, он устанавливает альтернативные правила, как, например, отдельные валютные каналы с Бразилией, Японией и другими странами. Если схема станет привычной и получит распространение во многих сферах деятельности, возникнут конкурирующие мировые порядки. При отсутствии общих целей и согласованных ограничительных норм институционализированное соперничество способно выйти далеко за рамки планов и расчетов его инициаторов. В эпоху беспрецедентного развития наступательных потенциалов и технологий вторжения наказание за такой курс может быть радикальным и даже необратимым.

Кризисного менеджмента недостаточно, чтобы поддерживать отношения настолько глобальные и находящиеся под воздействием многочисленных факторов внутри и между двумя странами, поэтому я выступаю за концепцию Тихоокеанского сообщества и выражаю надежду, что Китай и США смогут выработать чувство общей цели, по крайней мере по вопросам глобального значения. Но целей такого сообщества невозможно достичь, если одна из сторон рассматривает проект как более эффективный способ нанести поражение или подорвать силы оппонента. Ни Пекин, ни Вашингтон не в состоянии систематически подвергаться вызовам и при этом их не замечать; если подобный вызов замечен, он вызовет сопротивление. Обеим сторонам необходимо взять на себя обязательства по реальному сотрудничеству и найти способы поддерживать контакт и доводить свою точку зрения до сведения друг друга и всего мира.

Пробные шаги уже предприняты. Например, Соединенные Штаты присоединились к нескольким другим странам, начавшим переговоры о Транстихоокеанском партнерстве (ТТП), пакте о свободной торговле, связывающем Северную и Южную Америку с Азией. Такое соглашение может стать шагом к Тихоокеанскому сообществу, поскольку снизит торговые барьеры между наиболее производительными, динамичными и богатыми ресурсами экономиками мира и свяжет две стороны океана общими проектами.

Обама пригласил КНР присоединиться к ТТП. Однако некоторые условия, представленные американскими экспертами, как показалось, требуют фундаментальных изменений во внутренней структуре Китая. Поэтому на данном этапе ТТП может рассматриваться Пекином как часть стратегии изоляции. В свою очередь, Китай продвигает сопоставимые альтернативные предложения. Он ведет переговоры о торговом пакте с АСЕАН и начал обсуждение соглашения о торговле в Северо-Восточной Азии с Японией и Южной Кореей.

Важные внутриполитические факторы влияют на всех участников. Но если Китай и США будут воспринимать стремление друг друга заключить торговые пакты как элементы стратегии изоляции, Азиатско-Тихоокеанский регион превратится в зону соперничества антагонистических блоков. Как ни парадоксально, особая проблема возникнет, если Китай удовлетворит часто раздающиеся призывы Соединенных Штатов перейти от экономики, основанной на экспорте, к экономике, стимулируемой потреблением, как позволяет предположить последний пятилетний план. Такая ситуация чревата сокращением доли КНР на экспортном рынке США, при этом другие азиатские страны будут еще больше ориентировать свою экономику на Китай.

Ключевые решения, принять которые предстоит Пекину и Вашингтону, — двигаться ли к реальному сотрудничеству или скатиться к новой версии старых моделей международного соперничества. Обе страны используют риторику партнерства. Они даже создали для этого форум высокого уровня — Стратегический и экономический диалог, который проводится дважды в год. Он оказался продуктивным при решении актуальных вопросов, однако путь к реализации основной задачи по созданию действительно глобального экономического и политического порядка только начат. И если глобальный порядок не появится в экономической сфере, преграды для достижения прогресса по более эмоциональным вопросам и проблемам с менее положительной суммой, таким как территория и безопасность, могут оказаться непреодолимыми.

Риски риторики

Двигаясь по этому пути, оба государства должны осознать влияние риторики на восприятие и расчеты. Американские лидеры периодически выступают с потоком антикитайской пропаганды, включающей предложения по антагонистическому курсу, когда этого требует внутриполитическая ситуация. Это происходит, даже — или в особенности — когда основным намерением является умеренная политика. Темой являются не конкретные вопросы, с которыми необходимо разобраться по существу, а атаки на основополагающие побудительные мотивы китайской политики, например объявление Китая стратегическим противником. Цель этих атак — выяснить, потребуют ли рано или поздно заявления о враждебности, обусловленные внутриполитическими императивами, враждебных действий. Аналогичным образом угрожающие заявления Пекина, в том числе в полуофициальной прессе, должны интерпретироваться с точки зрения подразумевающихся действий, а не внутренних факторов и намерений, которые их вызвали.

В американских дебатах представители обеих партий часто называют Китай «поднимающейся державой», которой нужно «достичь зрелости» и научиться играть ответственную роль на мировой арене. Однако Китай видит себя как возвращающуюся державу, которая занимала доминирующее положение в регионе на протяжении двух тысячелетий, но временно утратила этот статус из-за колониальных эксплуататоров, воспользовавшихся внутренними конфликтами и упадком в стране. Перспектива мощного Китая, пользующегося влиянием в экономической, культурной, политической и военной сферах, рассматривается скорее как возвращение к норме, а не как необычный вызов мировому порядку. Американцам не обязательно соглашаться с каждым аспектом китайской аналитики, чтобы понять, что лекции о необходимости «повзрослеть» и вести себя «ответственно» вызывают в стране с многотысячелетней историей совершенно ненужное раздражение.

Заявления на государственном и неофициальном уровне о намерении «возродить китайскую нацию» и вернуть ей традиционно высокое положение может иметь различный подтекст внутри Китая и за границей. Пекин по праву гордится успехами в возрождении национальной идеи после столетия, которое принято считать периодом унижения. Однако немногие азиатские страны ностальгируют по эпохе, когда они были вассалами китайских правителей. Как ветераны антиколониальной борьбы многие азиатские государства очень трепетно относятся к сохранению независимости и свободы действий перед лицом какой-либо внешней силы, не важно, западной или азиатской. Они стараются участвовать как можно в большем количестве пересекающихся структур в экономической и политической сфере; они приветствуют американскую роль в регионе, но стремятся к равновесию, а не к крестовым походам или конфронтации.

Подъем Китая в меньшей степени является результатом увеличения его военной мощи. Скорее он обусловлен постепенной утратой США своей конкурентной позиции под воздействием таких факторов, как устаревшая инфраструктура, недостаточное внимание к исследованиям и разработкам и разлаженный процесс государственного управления. Соединенным Штатам следует активно и решительно заняться этими проблемами, а не винить во всем мнимого противника. Нужно постараться не повторять в политике в отношении Китая схем конфликтов, которые начинались при огромной поддержке общества и с масштабными целями, а заканчивались, когда американский политический процесс требовал перейти к стратегии выпутывания, предполагающей в конечном итоге отказ от заявленных целей или их полный пересмотр.

Пекин может черпать уверенность в истории своей стойкости и терпения, а также в том факте, что ни одна американская администрация никогда не стремилась изменить реалии Китая как одной из ключевых мировых стран, экономик и цивилизаций. Американцам стоит помнить, что, даже когда ВВП Китая сравняется с американским, он будет распределяться между населением, которое в четыре раза больше, старше и переживает сложные внутренние трансформации, связанные с ростом страны и урбанизацией. Практическое следствие этого заключается в том, что энергия Китая по-прежнему в значительной степени будет направлена на внутренние нужды.

Обе стороны должны быть готовы воспринимать деятельность друг друга как естественную часть международной жизни, а не повод для беспокойства. Неизбежная тенденция к столкновению не должна приравниваться к сознательному стремлению сдерживать или доминировать, пока стороны способны разграничивать эти понятия и соответствующим образом соизмерять свои действия. Китаю и США не обязательно удастся выйти за рамки обычного процесса соперничества великих держав. Но ради самих себя и ради мира они должны хотя бы попытаться это сделать.

Об авторах и составителях

Айкенберри Джон (G. John Ikenberry) — профессор факультета политологии и Школы общественных и международных отношений им. Вудро Вильсона Принстонского университета, содиректор Центра изучения проблем международной безопасности Принстонского университета (США)

Алексеенкова Елена Сергеевна — программный менеджер Российского совета по международным делам, научный сотрудник Центра глобальных проблем Института международных исследований МГИМО(У) МИД России

Бергстен Фред (C. Fred Bergsten) — почетный директор и старший научный сотрудник Института мировой экономики Петерсона (США), член Консультативного совета по внешней торговле при Президенте США, член Консультативного совета Экспортно-импортного банка США

Беренскёттер Феликс (Felix Berenskoetter) — старший преподаватель Института восточных и африканских исследований Лондонского университета (Великобритания),

Бузан Барри (Barry G. Buzan) — почетный профессор Лондонской школы экономики и политических наук (Великобритания)

Буэно де Мескита Брюс (Bruce Bueno de Mesquita) — профессор Нью-Йоркского университета (США), старший научный сотрудник Гуверовского института войны, революции и мира Стэнфордского университета (США)

Валлерстайн Иммануил (Immanuel M. Wallerstein) — ведущий научный сотрудник Йельского университета (США)

Вендт Александр (Alexander Wendt) — профессор Университета штата Огайо (США)

Виббен Анник (Annick T.R. Wibben) — доцент Университета Сан-Франциско (США)

Гледич Нильс (Nils P. Gleditsch) — научный сотрудник Института исследований проблем мира в Осло (Норвегия), почетный профессор политологии Норвежского университета естественных наук и технологии

Зубок Владислав — профессор Лондонской школы экономики и политических наук (Великобритания)

Иванов Игорь Сергеевич — президент Российского совета по международным делам, профессор МГИМО (У) МИД России, член-корреспондент РАН, Министр иностранных дел Российской Федерации (1998—2004), Секретарь Совета Безопасности Российской Федерации (2004—2007)

Канеман Даниэль (Daniel Kahneman) — лауреат Нобелевской премии по экономике (2002), почетный профессор и старший научный сотрудник Принстонского университета (США)

Каценштейн Питер (Peter J. Katzenstein) — профессор Корнелльского университета (США)

Киссинджер Генри (Henry A. Kissinger) — лауреат Нобелевской премии мира (1973), помощник президента США по вопросам национальной безопасности (1969—1975), госсекретарь США (1973—1977), глава Kissinger Associates (США)

Кокс Микэлин (Michaelene Cox) — доцент Университета штата Иллинойс (США)

Колареси Майкл (Michael P. Colaresi) — доцент факультета политологии Университета штата Мичиган (США)

Коременос Барбара (Barbara Koremenos) — доцент Мичиганского университета (США)

Кортунов Андрей Вадимович — генеральный директор Российского совета по международным делам

Ливен Анатоль (Peter Paul Anatol Lieven) — профессор Лондонского Королевского колледжа (Великобритания)

Линклейтер Эндрю (Andrew Linklater) — член Британской академии наук, профессор Университета Аберистуита (Великобритания)

Липсон Чарльз (Charles Lipson) — профессор Чикагского университета (США)

Литл Ричард (Richard Little) — почетный профессор Института социологии, политологии и международных отношений Бристольского университета (Великобритания)

Лопес Энтони (Anthony C. Lopez) — старший преподаватель Университета штата Вашингтон (США)

МакДермотт Роуз (Rose McDermott) — профессор Брауновского университета (США)

МакФаркуар Родерик (Roderick L. MacFarquhar) — профессор Гарвардского университета (США)

Махмутов Тимур Анварович — заместитель программного директора Российского совета по международным делам

Миллер Бенджамин (Benjamin Miller) — профессор Хайфского университета (Израиль), президент Израильской ассоциации международных исследований

Молони Пэт (Pat Moloney) — старший преподаватель Университета королевы Виктории в Веллингтоне (Новая Зеландия)

Морозов Владимир Анатольевич — программный координатор Российского совета по международным делам

Мэнсфилд Эдвард (Edward D. Mansfield) — декан факультета политологии и профессор Пенсильванского университета, директор Центра исследования международной политики Кристофера Брауна Пенсильванского университета (США)

Олтман Роджер (Roger C. Altman) — заместитель министра финансов США (1993—1995), председатель правления и генеральный директор консалтинговой фирмы «Evercore Partners» (США)

Онил Джон (John R. Oneal) — почетный профессор Алабамского университета (США)

Патрик Стюарт (Stewart M. Patrick) — старший научный сотрудник и директор программы глобального управления и международных институтов Совета по международным делам (США)

Петерсен Майкл (Michael B. Petersen) — профессор Орхусского университета (Дания)

Пивхаус Джон (Jon C.W. Pevehouse) — профессор Висконсинского университета в Мэдисоне (США), редактор журнала International Organization (Великобритания)

Рассетт Брюс (Bruce Russett) — профессор Йельского университета (США)

Реншон Джонатан (Jonathan Renshon) — доцент факультета политологии Висконсинского университета в Мэдисоне (США)

Симмонс Бет (Beth A. Simmons) — профессор Гарвардского университета (США)

Снайдел Дункан (Duncan Snidal) — профессор Оксфордского университета (Великобритания)

Снайдер Джек (Jack L. Snyder) — профессор Института изучения проблем войны и мира имени А. Зальцмана факультета политологии Университета Колумбия города Нью-Йорка (США)

Соловьев Эдуард Геннадьевич — заведующим сектором теории политики ИМЭМО РАН

Тимофеев Иван Николаевич — программный директор Российского совета по международным делам, доцент кафедры политической теории МГИМО (У) МИД России

Томпсон Уильям (William R. Thompson) — заслуженный профессор факультета политологии Университета штата Индиана в Блумингтоне (США)

Уолт Стивен (Stephen M. Walt) — профессор Института государственного управления им. Джона Ф. Кеннеди Гарвардского университета (США)

Уолтц Кеннет (1924—2013) (Kenneth N. Waltz) — профессор Калифорнийского университета в Беркли (США) и Колумбийского университета (США)

Уорт Оуэн (Owen Worth) — доцент факультета политологии и государственного управления Лимерикского университета (Ирландия)

Финнемор Марта (Martha Finnemore) — профессор Университета Джорджа Вашингтона (США)

Хаас Ричард (Richard N. Haass) — президент Совета по международным делам (США)

Харрелл Эндрю (Andrew Hurrell) — член Британской академии наук, профессор Оксфордского университета, Бейлиол-колледжа (Великобритания)

Холлидей Фред (1946—2010) (Fred Halliday) — почетный профессор Лондонской школы экономики и политических наук (Великобритания), профессор Барселонского института международных исследований (Испания)

Цыганков Павел Афанасьевич — профессор факультета политологии МГУ им. М.В. Ломоносова

Ширяев Эрик — профессор университета Джорджа Мейсона (США)

Этциони Амитай (Amitai Etzioni) — директор Института изучения коммунитарной политики Университета Джорджа Вашингтона (США)

[*] К примеру, см.: Schroeder P. W. History and International Relations Theory: Not Use of Abuse, but Fit or Misfit // International Security. 1997. No 22(1). Р. 64–74; Gaddis J. L. History, Theory, and Common Ground // International Security. 1997. No 22(1). P. 75–85; Lawson G. The eternal divide? History and International Relations // European Journal of International Relations. 2012. Originally published online 6 September 2010.

[**] Это образ, предложенный принстонским политологом Джоном Айкенберри в книге: Ikenberry J. Liberal Leviathan: The Origins, Crisis, and Transformation of the American World Order. Princeton NJ: Princeton University Press, 2011.

[***] Republished with permission of Foreign Policy, from International Relations: One World, Many Theories, Walt S. M., No 110, 1998; permission conveyed through Copyright Clearance Center, Inc.

Перевод и публикация осуществляются с разрешения журнала Foreign Policy, оригинал статьи — Walt S. M. International Relations: One World, Many Theories // Foreign Policy. 1998. No 110. P. 29–46; права получены через Copyright Clearance Center, Inc.

**** Republished with permission of Foreign Policy, from One World, Rival Theories, Snyder J., No 145, 2004; permission conveyed through Copyright Clearance Center, Inc.

Перевод и публикация осуществляются с разрешения журнала Foreign Policy, оригинал статьи — Snyder J. One World, Rival Theories // Foreign Policy. 2004. No 145. P. 52–62; права получены через Copyright Clearance Center, Inc.

***** Republished with permission of SAGE Publications, from Why International Relations has Failed as an Intellectual Project and What to do About it, Buzan B. & Little R., Millennium: Journal of International Studies. Vol. 30, No 1. 2001; permission conveyed through Copyright Clearance Center, Inc.

Перевод и публикация осуществляются с разрешения SAGE Publications, оригинал статьи — Buzan B. & Little R. Why International Relations has Failed as an Intellectual Project and What to do About it // Millennium: Journal of International Studies. 2001. Vol. 30. No 1. P. 19–39; права получены через Copyright Clearance Center, Inc.

****** Данная статья является печатной версией прощальной лекции автора, прочитанной им в качестве профессора по международным отношениям на основанной Монтегю Бертоном кафедре в Лондонской школе экономики 30 января 2008 г.

** Halliday F. International Relations in a Post-Hegemonic Age // International Affairs. 2009. No 85(1). P. 37–51. © 2009 The Author(s). Journal Compilation. © 2009 Blackwell Publishing Ltd / The Royal Institute of International Affairs.

Reproduced with permission of Blackwell Publishing Ltd.

Перевод и публикация осуществляются с разрешения Blackwell Publishing Ltd.

******* Koremenos B., Lipson Ch., and Snidal D. Rational Design: Looking Back to Move Forward // International Organization. Autumn 2001. Vol. 55(4). P. 1051–1082. © 2001 by the IO Foundation and the Massachusetts Institute of Technology. Published by: The MIT Press.

******** Simmons B. A. International Studies in the Global Information Age // International Studies Quarterly. 2011. Vol. 55. Issue 3. P. 589–599. © 2011 International Studies Association.

Reproduced with permission of Blackwell Publishing Ltd.

Перевод и публикация осуществляются с разрешения Blackwell Publishing Ltd.

******** Reproduced with permission of Annual Review of 2005. Vol. 8. Issue 1. © 2005 by Annual Reviews, http://www.annualreviews.org.

Modified with permission from the Annual Review of 2005. Vol. 8. Issue 1. © 2005 by Annual Reviews, http://www.annualreviews.org.

Публикация, перевод и изменение форматирования текста осуществляются с разрешения журнала «Annual Review of Political Science», оригинал статьи — Walt S. M. The Relationship Between Theory and Policy in International Relations // Annual Review of Political Science. 2005. Vol. 8. Issue 1. P. 23–48. © 2005 by Annual Reviews, http://www.annualreviews.org.

******** Bueno de Mesquita B. Foreign Policy Analysis and Rational Choice Models // The International Studies Association Compendium Project / Ed. by Robert A. Denemark and Renée Marlin-Bennett. URL: http://www.isacompss.com/info/samples/foreignpolicyanalysisandrationalchoicemodels_sample.pdf.

Reproduced with permission of John Wiley & Sons Ltd.

Перевод и публикация осуществляются с разрешения John Wiley & Sons Ltd.

******** Pat Moloney, “Hobbes, Savagery, and International Anarchy”, American Political Science Review, Vol. 105 (1). P. 189–204, (2011), © American Political Science Association, published by Cambridge University Press, translated with permission.

Перевод и публикация осуществляются с разрешения Cambridge University Press, оригинал статьи — Moloney P. Hobbes, Savagery, and International Anarchy // American Political Science Review. 2011. Vol. 105. No 1. P. 189–204.

******** Выражаю признательность Керэн Адамс (Karen Adams) и Роберту Рочхосу (Robert Rauchaus) за помощь в работе над этой статьей с момента ее замысла до завершения. За проницательные и конструктивные критические замечания я хотел бы поблагодарить также Роберта Арта (Robert Art), Ричарда Беттса (Richard Betts), Барбару Фарнхэм (Barbara Farnham), Энн Фокс (Anne Fox), Роберта Джервиса (Robert Jervis), Уорнера Шиллинга (Warner Shilling) и Марка Шица (Mark Sheetz).

******** Waltz Kenneth N. Structural Realism after the Cold War // International Security. 2000. Summer. No 25:1. P. 5–41. © 2000 by the President and Fellows of Harvard College and the Massachusetts Institute of Technology.

******** Haass R. N. The Age of Nonpolarity // Foreign Affairs. 2008. No 87(3). P. 44–56. © 2008 Council on Foreign Relations, publisher of Foreign Affairs. All rights reserved. Distributed by Tribune Content Agency.

******** Miller B. Democracy Promotion: Offensive Liberalism versus the Rest (of IR Theory) // Millennium: Journal of International Studies. 2010. Vol. 38. Issue 3. P. 561–591. Copyright © 2010 The Author(s).

Reprinted by Permission of SAGE.

Перевод и публикация осуществляются с разрешения SAGE.

******** Мне повезло работать в окружении блестящих молодых ученых, многие из которых позволили мне использовать результаты наших совместных трудов, а также передали мне свои собственные результаты. Следует особо упомянуть Хальварда Бухауга, Хена Доруссена, Хальварда Хегре, Хальварда Странда и Хенрика Урдаля. Выражаю благодарность этим людям, а также Кристиану Скреде Гледичу, Рагнфильду Нордасу и Гудруну Остби за комментарии к первой версии работы, а также, безусловно, членам Ассоциации за то, что избрали меня на данный пост. Я хотел бы выразить благодарность Научно-исследовательскому совету Норвегии за поддержку данного исследования, а также за спонсорскую помощь при организации приема. Проведению данного приема мы также обязаны Sage Publications Ltd. и PRIO. Данное обращение сопровождает презентация PowerPoint. На каждом слайде виден талант Сири Камиллы Аас Рустад. Презентация выложена вместе со ссылками на источники данных на сайте: http://www.isanet.org/sanfran2008. Указанные данные и цифры можно найти на сайтах: http://dvn.iq.harvard.edu/dvn/dv/isq, http://www.isanet.org/data_archive и http://www.prio.no/cscw/datasets

******** Gleditsch N. The Liberal Moment Fifteen Years On // International Studies Quarterly. 2008. No 52(4). P. 691–712. © 2008 International Studies Association.

Reproduced with permission of Blackwell Publishing Ltd.

Перевод и публикация осуществляются с разрешения Blackwell Publishing Ltd.

******** Данное введение и статьи, посвященные России, Китаю и Индии, которые будут опубликованы позже, первоначально были представлены на конференции «Гегемония, мировой порядок и развивающиеся державы», состоявшейся в апреле 2005 г. в Университете города Бразилиа. Я хотел бы поблагодарить всех тех, кто присутствовал на той конференции, за комментарии, Центр бразильских исследований и Оксфордский центр международных исследований, а также Университет города Бразилиа за поддержку, оказанную с их стороны данному проекту («Международные дела» (International Affairs). 2006. Vol. 82. No 1. P. 1–19).

******** Hurrell A. Hegemony, Liberalism and Global Order: What Space for Would-Be Great Powers? // International Affairs. 2006. Vol. 82. No 1. P. 1–19. © 2006 Royal Institute of International Affairs.

Reproduced with permission of Blackwell Publishing Ltd.

Перевод и публикация осуществляются с разрешения Blackwell Publishing Ltd.

******** Более ранние версии настоящей статьи были представлены в 2006 г. на ежегодном съезде Ассоциации международных исследований в г. Сан-Диего и на конференции в Центре международной политики Кристофера Брауна при Университете штата Пенсильвания. Выражаем благодарность Чарльзу Бемеру, Эмили Хафнер-Бартон, Эрику Гартцке, Хелен Милнер, Дункану Сниделу, Яне фон Стайн и другим участникам конференции за конструктивные комментарии и предложения. Данные и репликационные файлы по данной статье доступны по адресу http://jcr.sagepub.com/supplemental.

******** Mansfield E. D., Pevehouse J. C. Democratization and the Varieties of International Organizations // Journal of Conflict Resolution. 2008. Vol. 52. No 2. P. 269–294. © 2008 SAGE Publications.

Reprinted by Permission of SAGE Publications.

Перевод и публикация осуществляются с разрешения SAGE Publications.

******** Более ранняя версия этой работы была представлена на симпозиуме «Порядок и правосудие в мировой политике: основные концепции английской школы», прошедшем в университете Рицумейкан 25 марта 2010 г. Мне бы хотелось поблагодарить профессора Miwa Okura, участников дискуссии и студентов за ценные замечания.

The International Studies Association of Ritsumeikan University: Ritsumeikan Annual Review of International Studies, 2010. ISSN 1347–8214. Vol. 9. Р. 1–13.

******** Linklater A. The English School Conception of International Society: Reflections on Western and non-Western Perspectives // Ritsumeikan Annual Review of International Studies. 2010. Vol. 9. P. 1–13. © 2010 The International Studies Association of Ritsumeikan University.

******** Oneal J. R., Russett B. Assessing the Liberal Peace with Alternative Specifications: Trade Still Reduces Conflict // Journal of Peace Research. 1999. Vol. 36. No 4. P. 423–442. © 1999 Journal of Peace Research.

Reprinted by Permission of SAGE.

Перевод и публикация осуществляются с разрешения SAGE.

********Colaresi M. P., Thompson W. R. Alliances, Arms Buildups and Recurrent Conflict: Testing a Steps-to-War Model // The Journal of Politics. 2005. Vol. 67 (2). P. 345–364. © Southern Political Science Association, published by Cambridge University Press, translated with permission.

Перевод и публикация осуществляются с разрешения Cambridge University Press, оригинал статьи — Colaresi M. P., Thompson W. R. Alliances, Arms Buildups and Recurrent Conflict: Testing a Steps-to-War Model // The Journal of Politics. 2005. Vol. 67. No 2. P. 345–364.

******** Finnemore M. Legitimacy, Hypocrisy, and the Social Structure of Unipolarity // World Politics. 2009. Vol. 61(1). P. 58–85. © Trustees of Princeton University, published by Cambridge University Press, translated with permission.

Перевод и публикация осуществляются с разрешения Cambridge University Press, оригинал статьи — Finnemore M. Legitimacy, Hypocrisy, and the Social Structure of Unipolarity: Why Being a Unipole Isn’t All It’s Cracked Up to Be // World Politics. 2009. Vol. 61. No 1. P. 58–85.

******** Предыдущие версии настоящей статьи были представлены на ежегодной конференции Ассоциации международных исследований в 2009 г. в Нью-Йорке, а также на Генеральной конференции Европейского консорциума политических исследований, проведенной в том же году в Потсдаме.

******** Berenskoetter F. Reclaiming the Vision Thing: Constructivists as Students of the Future // International Studies Quarterly. 2011. No 55(3). P. 647–668. © 2011 International Studies Association. Reproduced with permission of Blackwell Publishing Ltd.

Перевод и публикация осуществляются с разрешения Blackwell Publishing Ltd.

******** Kahneman D., Renshon J. Why Hawks Win // Foreign Policy. 2007. No 158. P. 34–38. Republished with permission of Foreign Policy, from Why Hawks Win. Kahneman D., Renshon J. No 158. 2007; permission conveyed through Copyright Clearance Center, Inc.

Перевод и публикация осуществляются с разрешения журнала Foreign Policy, оригинал статьи – Kahneman D., Renshon J. Why Hawks Win // Foreign Policy. 2007. No 158. P. 34–38; права получены через Copyright Clearance Center, Inc.

******** Etzioni A. The Kennedy Experiment Revisited // Political Research Quarterly. 2008. Vol. 61. No 1. P. 20–24. © 2008 University of Utah. Reprinted by Permission of SAGE Publications.

Перевод и публикация осуществляются с разрешения SAGE Publications.

******** Авторы выражают благодарность Леде Космайдес, Эндрю Делтону, Максу Краснову, Аарону Селлу, Джону Туби и участникам исследовательского семинара в Центре эволюционной психологии Калифорнийского университета (Санта-Барбара) за их критические замечания относительно концепций, изложенных в настоящей статье. Авторы выражают свою признательность Бенджамену Коэну, Джонатану Коудену, Джонатану Мерсеру и анонимным рецензентам за их полезные комментарии к более ранним вариантам статьи.

******** Lopez A. C., McDermott R., and Petersen M. B. States in Mind: Evolution, Coalitional Psychology, and International Politics // International Security. Fall 2011. Vol. 36. No 2. P. 48–83. © 2011 by the President and Fellows of Harvard College and the Massachusetts Institute of Technology.

******** Wallerstein I. Structural Crises // New Left Review. 2010. No 62. P. 133–142.

******** Первоначальная редакция этой статьи была представлена на специальном заседании конференции Европейского консорциума политических исследований (ECPR)в Пизе 27 сентября 2007 г., посвященном 70-летию со дня смерти Грамши. Я хочу поблагодарить Марка Макнелли, Пэт Дивайн, Джул Таунсенд, Адама Мортона, Герри Стрейнджа, Бэрри Хасси и Кайл Маррей, а также анонимных референтов журнала Review of International Studies за полезные замечания по первой редакции этой статьи.

******** Worth O. Recasting Gramsci in International Politics // Review of International Studies. 2011. Vol. 37. Issue 1. P. 373–392. © British International Studies Association, published by Cambridge University Press, translated with permission.

Перевод и публикация осуществляются с разрешения Cambridge University Press, оригинал статьи — Worth O. Recasting Gramsci in International Politics // Review of International Studies. 2011. Vol. 37. Issue 1. P. 373–392.

******** Wibben A. R. Feminist International Relations: Old Debates and New Directions // Brown Journal of World Affairs. 2004. Vol. 10. Issue 2. P. 97–114. © 2004 by the Brown Journal of World Affairs.

******** Wendt A. Why a World State is Inevitable // European Journal of International Relations. 2003. Vol. 9. No 4. P. 491–542. Copyright © 2003 SAGE Publications and ECPR-European Consortium for Political Research.

Reprinted by Permission of SAGE.

Перевод и публикация осуществляются с разрешения SAGE.

******** Buzan B. China in International Society: Is ‘Peaceful Rise’ Possible? // The Chinese Journal of International Politics. 2010. Vol. 3. Issue 1. P. 5–36. By permission of Oxford University Press. First published online January 18, 2010 doi:10.1093/cjip/pop014 © The Author 2010. Published by Oxford University Press. All rights reserved.

Перевод и публикация осуществляются с разрешения Oxford University Press.

******** Ikenberry G. The Future of the Liberal World Order // Foreign Affairs. 2011. No 90(3). P. 56–68. © 2011 Council on Foreign Relations, publisher of Foreign Affairs. All rights reserved. Distributed by Tribune Content Agency.

******** Bergsten C. F. A Partnership of Equals: How Washington Should Respond to China’s Economic Challenge // Foreign Affairs. 2008. No 87(4). P. 57–69.

******** Patrick S. Irresponsible Stakeholders? The Difficulty of Integrating Rising Powers // Foreign Affairs. 2010. No 89(6). P. 44–53. © 2010 Council on Foreign Relations, publisher of Foreign Affairs. All rights reserved. Distributed by Tribune Content Agency.

******** Ливен А. Мир без гегемона. Холодная война и ее влияние на последующий период // Россия в глобальной политике. URL: http://www.globalaffairs.ru/number/Mir-bez-gegemona-15403 (дата размещения – 15 декабря 2011 г.).

******** Данная статья основана на материале, подготовленном для заседания российско-американской рабочей группы в рамках Валдайского клуба, декабрь 2011 г.

******** МакФаркуар Р. Россия и Америка в новой Азии // Россия в глобальной политике. URL: http://www.globalaffairs.ru/number/Rossiya-i-Amerika-v-novoi-Azii-15604 (дата размещения – 1 июля 2012 г.).

******** Олтман Р. Падение и новый подъем Запада // Россия в глобальной политике. URL: http://www.globalaffairs.ru/number/Padenie-i-novyi-podem-Zapada-15867 (дата размещения — 3 марта 2013 г.). Опубликовано в журнале Foreign Affairs (2013. No 1). © Council on Foreign Relations, Inc.

******** Walt S. M. Alliances in a Unipolar World // World Politics. 2009. Vol. 61. No 1. P. 86–120. © Trustees of Princeton University, published by Cambridge University Press, translated with permission.

Перевод и публикация осуществляются с разрешения Cambridge University Press, оригинал статьи — Walt S. M. Alliances in a Unipolar World // World Politics. 2009. Vol. 61. No 1. P. 86–120.

******** Russett B. M., Oneal J. R., Cox M. Clash of Civilizations, or Realism and Liberalism Déjà Vu? Some Evidence // Journal of Peace Research. 2000. Vol. 7. No 5. P. 583–608. © 2000 Journal of Peace Research.

Reprinted by Permission of SAGE. Перевод и публикация осуществляются с разрешения SAGE.

******** Это расширенная версия доклада, прочитанного перед съездом Американской политологической ассоциации в сентябре 2009 г. в Торонто. Автор выражает благодарность Джеффри Исааку, Сюзанне Каценштейн, Роберту О. Кеоне, Десмонду Кингу, Стивену Д. Краснеру, Стивену Сковронеку, Роджеру Смиту и, в особенности, Мери Ф. Каценштейн за критические комментарии и предложения по поводу ранней версии данной статьи, а также Джорджу Варду — за вдохновленное им название и Хэнку Брилю — за разрешение бесплатно использовать его фотографию.

******** Katzenstein P. J. “Walls” between “Those People”? Contrasting Perspectives on World Politics // Perspectives on Politics. 2010. Vol. 8, No 1. P. 11–25. © The American Political Science Association, published by Cambridge University Press, translated with permission.

Перевод и публикация осуществляются с разрешения Cambridge University Press, оригинал статьи – Katzenstein P. J. “Walls” between “Those People”? Contrasting Perspectives on World Politics // Perspectives on Politics. 2010. Vol. 8, No 1. P. 11–25.

******** Это эссе — адаптированное послесловие к готовящейся к изданию в мягкой обложке последней книги автора «О Китае» (Penguin, 2012). Опубликовано в журнале Foreign Affairs (2012. № 2) © Council on Foreign Relations, Inc.

******** Киссинджер Г. Будущее американо-китайских отношений // Россия в глобальной политике. URL: http://www.globalaffairs.ru/number/Buduschee-amerikano-kitaiskikh-otnoshenii-15533 (дата размещения – 3 мая 2012 г.).

Важность силы

Продвижение
демократии

Международные институты

Принципиальный

активизм

Таблица 1

Сводка полученных данных

Окончание табл. 1

Гипотеза

Митчелл и Кейльбах

Маттли

Оутли

Пар

Ричардс

Розендорф и Мильнер

Кидд

Морроу

Гипотеза

Митчелл и Кейльбах

Маттли

Оутли

Пар

Ричардс

Розендорф и Мильнер

Кидд

Морроу

М1: ограничение ЧЛЕНСТВА усиливается с ростом проблемы ПРИНУЖДЕНИЯ

(–)

(–)

–

М2: ограничение ЧЛЕНСТВА усиливается с ростом НЕОПРЕДЕЛЕННОСТИ В ПРЕФЕРЕНЦИЯХ

+

+

М3: ЧЛЕНСТВО увеличивается с ростом проблемы ДИСТРИБУЦИИ

+

+

(+)

S1: ОБЛАСТЬ ДЕЙСТВИЯ увеличивается с ростом ЧИСЛЕННОСТИ

S2: ОБЛАСТЬ ДЕЙСТВИЯ увеличивается с ростом проблемы ДИСТРИБУЦИИ

+

(–)

S3: ОБЛАСТЬ ДЕЙСТВИЯ увеличивается с ростом проблемы ПРИНУЖДЕНИЯ

+

C1: ЦЕНТРАЛИЗАЦИЯ усиливается с ростом НЕОПРЕДЕЛЕННОСТИ В ПОВЕДЕНИИ

+

(–)

+

С2: ЦЕНТРАЛИЗАЦИЯ усиливается с ростом НЕОПРЕДЕЛЕННОСТИ СОСТОЯНИЯ В МИРЕ

+

+

(–)

С3: ЦЕНТРАЛИЗАЦИЯ усиливается с ростом ЧИСЛЕННОСТИ

+

+

С4: ЦЕНТРАЛИЗАЦИЯ усиливается с ростом проблемы ПРИНУЖДЕНИЯ

(+)

+

+

-

V1: КОНТРОЛЬ понижается с ростом ЧИСЛЕННОСТИ

–

V2: асимметрия КОНТРОЛЯ увеличивается с ростом участников (ЧИСЛЕННОСТИ)

(+)

V3: КОНТРОЛЬ повышается с ростом НЕОПРЕДЕЛЕННОСТИ СОСТОЯНИЯ В МИРЕ

+

+

F1: ГИБКОСТЬ повышается с ростом НЕОПРЕДЕЛЕННОСТИ СОСТОЯНИЯ В МИРЕ

+

+

+

+

+

F2: ГИБКОСТЬ повышается с ростом проблемы ДИСТРИБУЦИИ

+

+

+

–

F3: ГИБКОСТЬ понижается с ростом ЧИСЛЕННОСТИ

+

Примечание. Полные формулировки гипотез см. во вводной статье.

Условные обозначения: + — гипотеза подтвердилась; (+) — подтверждена слабо или ограниченно; (–) — не подтверждена слабо или ограниченно; – — не подтверждена.

Продолжение

Таблица 1

Результаты по регрессии Кокса для возобновляющихся кризисов, взаимного наращивания военного
потенциала, альянсов и войн

Окончание табл. 1

Переменные

Модель 1

Модель 2

Модель 3

Модель 4

Соотношение опасности

Соотношение опасности

Соотношение опасности

Соотношение опасности

Переменные

Модель 1

Модель 2

Модель 3

Модель 4

Соотношение опасности

Соотношение опасности

Соотношение опасности

Соотношение опасности

Территориальное соперничество

—

—

34,509

41,787

***

14,143

21,058

**

39,864

47,185

***

Позиционное соперничество

—

—

—

—

6,525

6,486

**

—

—

Один кризис

9,068

7,935

***

3,804

2,940

**

4,524

3,438

**

—

—

Два кризиса

59,056

47,325

***

8,447

6,656

***

9,660

9,024

***

—

—

Три кризиса и более

28,890

27,436

***

7,870

6,194

***

8,659

6,947

***

—

—

Взаимное наращивание военного потенциала

2,756

1,478

**

2,934

1,282

***

2,297

1,046

**

1,230

1,068

Взаимное наращивание военного потенциала* 2 + криз.

—

—

—

—

—

6,142

8,392

*

Внешний союзник с одной стороны

0,807

0,445

0,692

0,403

0,598

0,351

0,434

0,351

Внешний союзник* 2 + криз.

—

—

—

—

—

—

31,301

28,221

***

Внешние союзники у обеих сторон

0,426

0,297

0,569

0,362

0,535

0,370

1,630

1,326

Внешний союзник у обеих сторон* 2 + криз.

—

—

—

—

—

—

0,045

0,051

***

Близость

37,668

23,858

***

9,510

11,386

**

8,374

9,855

**

8,655

10,371

Альянс

1,804

1,071

1,525

0,924

1,904

1,435

1,472

0,838

Соотношение военного потенциала

0,271

0,272

*

0,411

0,395

0,186

0,245

0,313

0,244

*

Ведущие державы

14,321

18,205

**

3,409

4,671

1,774

2,323

6,019

5,912

**

Демократия

0,451

0,191

**

0,748

0,301

0,615

0,259

0,594

0,278

Хи-квадрат по Уолду

142,38

375,99

388,59

455,39

N-размер

384,744

384,744

384,744

384,744

Примечание. Метод Эфрона используется для связей; среднеквадратические погрешности корректируются по кластерам внутри диад. Основные эффекты не включены в диады с более чем двумя кризисами из модели 4, поскольку почти все из результатов наблюдений также содержат взаимное наращивание военного потенциала.

Окончание табл. 2

Современная наука о международных отношениях
за рубежом

Хрестоматия

в трех томах

Под общ. ред. Игоря Сергеевича Иванова

Составители и научные редакторы:

Зубок Владислав,

Ширяев Эрик,

Тимофеев Иван Николаевич,

Махмутов Тимур Анварович,

Алексеенкова Елена Сергеевна,

Морозов Владимир Анатольевич

Том 1

Подписано в печать 19.11.2014. Формат 70×100 1/16.

Усл. печ. л. 84,5. Тираж 1000 экз. Заказ

НП «Российский совет по международным делам»

119180 Москва, Б. Якиманка, 1.

E-mail: welcome@russiancouncil.ru www.russiancouncil.ru

Оригинал-макет подготовлен
ЗАО Издательство «Аспект Пресс».

111141 Москва, Зеленый проспект, 8.

E-mail: info@aspectpress.ru www.aspectpress.ru

Отпечатано в филиале «Чеховский печатный двор»
ОАО «Первая Образцовая типография»
142300, Чехов, ул. Полиграфистов, 1. Тел.: (495) 988-63-76

Российский совет по международным делам (РСМД) — некоммерческое партнерство, созданное по распоряжению Президента Российской Федерации. Совет ставит перед собой следующие задачи:

- содействовать проведению в России исследований по основным направлениям внешней политики России и актуальным вопросам мировой политики,

- формировать условия для совершенствования процесса подготовки специалистов-международников,

- развивать взаимодействие российских научных организаций с иностранными экспертно-аналитическими центрами по вопросам международных отношений.

Совет выступает связующим звеном между государством, экспертами, бизнесом и гражданским обществом в решении внешнеполитических задач.

Учредители РСМД:

- Министерство иностранных дел Российской Федерации;

- Министерство образования и науки Российской Федерации;

- Российская академия наук;

- Российский союз промышленников и предпринимателей;

- Информационное агентство «Интерфакс».

Основные направления деятельности РСМД:

- исследовательская работа и международная экспертиза;

- учебно-просветительская работа;

- коммуникационная и публичная деятельность;

- международная деятельность.

Наши контакты:

Интернет-портал: www.russiancouncil.ru

Адрес: 119180, Москва, ул. Большая Якиманка, д. 1.

Тел.: +7 (495) 225 6283

Факс.: +7 (495) 225 6284

E-mail: welcome@russiancouncil.ru

Совет зарегистрирован 19 апреля 2011 г. УФНС по г. Москве.
ОГРН 1117799006753. Свидетельство серия 77 №013839523.