От терроризма к мафии: три модели институционализации насилия

В предыдущей работе обосновывался тезис о том, что терроризм является симптомом системных провалов государственного управления, а не изолированным «злом». Сравнительный анализ кейсов Ирака и Сомали позволил выделить две модели институционализации терроризма: конкуренцию (вплоть до создания параллельных государственных структур), где ИГ* борется с существующим государством, и замещение, где Аш-Шабаб* заполняет институциональный вакуум. Но эти модели не охватывают всего спектра негосударственного насилия. В настоящей статье вводится третья модель — инфильтрация, рассматриваемая на примере итальянской мафии. Терроризм и мафия редко помещаются в единую аналитическую рамку, хотя политологически оба феномена укоренены в одном и том же условии: государство перестает быть единственным и легитимным источником порядка, безопасности и правосудия. Расширение типологии позволит ответить на вопрос: почему при схожих институциональных провалах в одних странах возникает терроризм, а в других мафия? И каковы условия, определяющие выбор формы негосударственного насилия? Как будет показано, этот выбор зависит от трех факторов: состояния государства (его слабости или отсутствия), конкретного характера институционального провала и структуры социальных расколов. Особое внимание уделяется также религиозному измерению и его роли в легитимации насилия.

Источник: Reuters

Государственная монополия на насилие

В классической политической теории государство конституируется через монополию на легитимное насилие. Этот тезис, восходящий к Томасу Гоббсу и развитый Максом Вебером, остается краеугольным камнем современной политической науки. Государство — это институт, который обладает исключительным правом применять принуждение и требовать от граждан подчинения законам в обмен на безопасность.

Отмечается, что монополия на насилие не дана государству раз и навсегда. Она постоянно оспаривается внутренними и внешними акторами. Когда государство утрачивает контроль над насилием, возникает институциональный вакуум, который неизбежно заполняется альтернативными центрами силы[i].

Именно в этом вакууме рождаются формы негосударственного насилия. Но какие именно формы, зависит от трех ключевых условий:

1. Наличие/отсутствие государства как такового;
2. Тип институционального провала;
3. Структура социальных расколов.

Две модели терроризма

В предыдущей работе на основе данных Fragile States Index были выделены две модели институционализации терроризма. В настоящем исследовании в данным FSI добавляются данные из Our World in Data (OWID) для выявления корреляции.

Модель конкуренции в Ираке

В Ираке после вторжения США в 2003 году произошел целенаправленный демонтаж государства. Армия была распущена, структуры безопасности разрушены, судебная и социальная инфраструктура перестали функционировать. Политика дебаасификации привела к тому, что тысячи квалифицированных специалистов потеряли работу и пополнили ряды повстанцев. Но главным фактором, превратившим институциональный кризис в террористическое квазигосударство, стало этноконфессиональное расслоение. Новая политическая система закрепила власть за шиитами и курдами, маргинализируя суннитское население. Именно эта группа стала социальной базой для сначала «Аль-Каиды»*, а затем ИГ, которое позиционировало себя защитником суннитов.

Данные FSI это наглядно подтверждают. В 2014–2017 годах, когда ИГ контролировало максимальную территорию, все ключевые индикаторы (легитимность государства, силовой аппарат, групповые обиды, права человека и верховенство права) достигли критических значений (9–10 баллов из 10). После разгрома ИГ показатели начали улучшаться, это отразилось на снижении числа терактов с 3934 в 2014 году до 547 в 2021 году. Важно пояснить, что улучшение показателей FSI в 2021 году по большей части является следствием военной победы, а не органического развития институтов

Модель замещения в Сомали

Сомали представляет собой иную конфигурацию. Здесь государство фактически перестало существовать. После падения режима Сиада Барре в 1991 году в стране началась клановая война, и все последующие попытки международного сообщества восстановить государственность не увенчались успехом.

В отличие от Ирака, где кризис был спровоцирован извне, но государственный аппарат сохранился, в Сомали мы имеем дело с хронической несостоятельностью. «Аш-Шабаб» не конкурирует с государством, оно замещает его, выполняя функции суда, сбора налогов и обеспечения порядка. Индикаторы FSI в Сомали стабильно держатся на уровне 9–10 баллов на протяжении более чем пятнадцати лет, и даже тактические успехи АМИСОМ не приводят к устойчивому улучшению институциональных показателей.

Третий тип: инфильтрация

Однако две модели конкуренции и замещения не охватывают всех форм негосударственного насилия. Существует третий, качественно иной тип, который предлагается назвать инфильтрацией. Наиболее яркий пример — итальянская мафия. В отличие от ИГ и «Аш-Шабаб», она не стремится к открытому захвату власти или созданию альтернативной государственности. Она представляет собой «частную собственность на применение насилия в экономике». Ее целью является приватизация государства, превращение в инструмент обеспечения частных экономических интересов. Мафия возникает в условиях переходного общества, когда государство еще не способно обеспечить защиту прав собственности, но частный капитал уже требует гарантий. Именно в этом институциональном вакууме мафия предлагает свои услуги, постепенно проникая в государственные структуры.

Этот феномен имеет глубокие исторические корни. Мафиозные организации, такие как сицилийская «Коза Ностра», неаполитанская «Каморра» и калабрийская «Ндрангета», сформировались во второй половине XIX века, а к середине XX века, по определению итальянского исследователя М. Панталеоне, «превратились в политическую и экономическую силу, стремящуюся к завоеванию политической власти на местах и к проникновению в высшие сферы национальной политики»[ii].

Долгое время итальянское государство не могло найти эффективный подход к борьбе с мафией. Действия властей были реакционными: серьезные меры принимались только после резонансных убийств, как в случае с Пио Ла Торре и Карло Альберто Далла Кьезой в 1982 году, а затем с судьями Джованни Фальконе и Паоло Борселлино в 1992 году. Настоящий перелом наступил, когда государство перешло от репрессивной стратегии к превентивной: были введены конфискация активов, созданы специальные следственные органы, а конфискованное имущество стало направляться на социальные нужды.

Здесь возникает ключевой вопрос: если институциональный кризис — это универсальная причина негосударственного насилия, почему в Италии оно приняло форму мафии, а не терроризма?

В 1970–1980-е годы Италия пережила мощную волну политического терроризма, например, пик в 308 терактов в 1977 году. Однако к началу 1990-х годов терроризм был подавлен, а доминирующей формой негосударственного насилия стала мафия, которая активизировалась в экономической и политической сферах. Это иллюстрирует тезис о пластичности насилия: когда государство успешно подавляет одну форму, она превращается в другую, если институциональные причины (коррупция, неравенство, слабость правосудия) остаются нерешенными. Разумеется, данные OWID фиксируют только теракты, а не мафиозные убийства, однако именно спад террористической активности на фоне сохранения институциональных проблем позволяет говорить о трансформации насилия, подтверждаемой историческими исследованиями итальянской мафии (см. Табл. 1).

Таблица 1. Динамика терактов в Италии. Иллюстрация смены форм насилия по данным OWID, 1970–1990 гг.

Год	Число терактов	Контекст
1970	3	Начало «свинцовых семидесятых»
1974	22	Эскалация левого и правого терроризма
1976	173	Пик активности «Красных бригад»
1977	308	Максимальный пик террористической активности
1978	277	Убийство Альдо Моро
1980	110	Взрыв на вокзале в Болонье
1982	23	Убийство Далла Кьезы — начало перелома
1985	11	Спад терроризма

Источник: составлено автором на основе данных Our World in Data (1970–1990).

Италия не имеет глубоких этноконфессиональных расколов, которые могли бы стать основой для террористической мобилизации. Однако в Италии существует другой тип противоречий — социально-экономический, между индустриальным Севером и аграрным, бедным Югом. Именно этот раскол стал средой для мафии, которая не нуждается в этническом или религиозном враге. Ее власть строится на экономическом контроле, коррупции и страхе.

Итак, форма негосударственного насилия определяется структурой социальных расколов и типом институционального провала. Если есть обиженное этническое меньшинство — возникает конкурентный терроризм. Если государства нет — возникает замещающий терроризм. Если раскол социально-экономический, а государство коррумпировано — может возникнуть инфильтрационная мафия.

Религиозный фактор. Почему в Италии не возник «исламский» вариант

Религиозный фактор заслуживает отдельного рассмотрения. В случае Италии ключевым является именно отсутствие институциональной возможности использовать религию для легитимации насилия. Католицизм представляет собой жестко централизованную иерархию во главе с Папой Римским, который выступает верховным арбитром в вопросах доктрины. Любое отклонение от официальной позиции квалифицируется как ересь и пресекается церковными структурами. Это не означает, что католические страны застрахованы от терроризма, достаточно вспомнить ИРА в Северной Ирландии или светские террористические группы в Италии и Испании. Однако это означает, что религиозно мотивированный терроризм, апеллирующий к божественному мандату, в католической среде не получает системной поддержки, поскольку отсутствует доктринальный вакуум, в котором радикальные интерпретации могли бы институционализироваться. Для сравнения: в исламе нет единого центра, аналогичного папскому престолу, что создает пространство для радикальных толкований Корана и Сунны. Именно поэтому в Италии мафия не нуждается в религии как в идеологическом оружии. Ее власть строится на экономическом контроле и страхе, а не на божественном мандате.

Мафия в этом контексте принципиально отличается от исламистских группировок. Она не нуждается в религии как в идеологическом оружии. Ее власть строится на экономическом контроле и страхе. Католицизм для мафиози служит скорее культурным фоном, чем источником легитимности. Более того, мафия не получает от церкви ни легитимации, ни идеологического прикрытия. Напротив, начиная с Иоанна Павла II Ватикан последовательно заявляет, что членство в мафии несовместимо с верой, и отлучает мафиози от церкви. В исламе же радикальные группировки строят свою идеологию на ревизии канонических текстов, объявляя существующие режимы «неверными» (такфир) и призывая к вооруженной борьбе (джихад). Религия для них становится мощным идеологическим оружием. Тем самым религиозный фактор влияет на форму негосударственного насилия именно через организационную структуру религии: чем она централизованнее, тем меньше пространства для легитимации насилия.

Пластичность насилия

Из предложенной модели следует вывод: формы негосударственного насилия пластичны. Они меняются в ответ на действия государства. В Италии жесткие репрессии 1980-х и 1990-х годов не уничтожили мафию. Она просто ушла в бизнес и политику, стала менее заметной, но не исчезла. В Ираке военная победа над ИГ не устранила маргинализацию суннитов. Если институты снова ослабнут, терроризм может вернуться.

Борьба с одной формой насилия без устранения причин порождает другую форму. Если бороться только с терроризмом, но не решать проблему неравенства и дискриминации, он может трансформироваться в мафию или иные формы организованной преступности. И наоборот, борьба с мафией без восстановления доверия к государству и правосудию лишь загнала ее в тень, но не уничтожила.

***

Из представленной модели следуют три практических вывода.

Первый: антитеррористическая стратегия, эффективная против ИГ, бесполезна против мафии, которая требует судебной и экономической борьбы, и наоборот. Универсальных решений не существует. Форма насилия определяет инструменты противодействия.

Второй: подавление без институционального восстановления — это консервация насилия. В Ираке победа над ИГ не устранила маргинализацию суннитов; в Италии репрессии загнали мафию в тень, но не уничтожили ее экономическую базу. Без восстановления доверия к государству, правосудию и социальных лифтов насилие меняет форму, но не исчезает.

Третий: внешние интервенции, разрушающие государство, создают долгосрочные риски. Ирак и Сомали демонстрируют, что демонтаж институтов извне или их игнорирование порождают террористические квазигосударства, которые затем требуют еще более масштабных военных кампаний для своего подавления. Превентивное укрепление институтов и учет структуры социальных расколов может быть более эффективной стратегией, чем постфактумная борьба с последствиями.

Эти выводы не предлагают простых решений, но очерчивают рамку, в которой такие решения должны приниматься: негосударственное насилие всегда симптом, а не болезнь.

 

* Организация признана террористической и запрещена на территории РФ.

 

[i] Вебер М. Хозяйство и общество. Т. I: Социология. М.: ВШЭ, 2016. Гл. 1, § 17. С. 110–111.

[ii] Панталеоне М. Мафия вчера и сегодня. М.: Прогресс, 1969. С. 15.