Беспокойный Магриб

Политические процессы в Магрибе продолжают определяться сочетанием исторических противоречий и современных вызовов. Конкуренция Алжира и Марокко, проблема Западной Сахары, сохраняющаяся нестабильность в Ливии и последствия кризисов на Ближнем Востоке остаются важными элементами региональной повестки.

Какие процессы сформировали современную политическую конфигурацию Магриба? Насколько значимым остается соперничество Алжира и Марокко? Как ливийский кризис и события на Ближнем Востоке отражаются на политике государств Северной Африки? На эти и другие вопросы в интервью РСМД ответил Владимир Орлов, профессор кафедры истории стран Ближнего и Среднего Востока Института стран Азии и Африки МГУ имени М.В. Ломоносова. Беседовал программный менеджер РСМД Иван Бочаров.

Политические процессы в Магрибе продолжают определяться сочетанием исторических противоречий и современных вызовов. Конкуренция Алжира и Марокко, проблема Западной Сахары, сохраняющаяся нестабильность в Ливии и последствия кризисов на Ближнем Востоке остаются важными элементами региональной повестки.

Какие процессы сформировали современную политическую конфигурацию Магриба? Насколько значимым остается соперничество Алжира и Марокко? Как ливийский кризис и события на Ближнем Востоке отражаются на политике государств Северной Африки? На эти и другие вопросы в интервью РСМД ответил Владимир Орлов, профессор кафедры истории стран Ближнего и Среднего Востока Института стран Азии и Африки МГУ имени М.В. Ломоносова. Беседовал программный менеджер РСМД Иван Бочаров.

Конфликты на Ближнем Востоке и в Северной Африке: современное состояние и возможная динамика. Доклад РСМД

Владимир Викторович, какие факторы, на ваш взгляд, сегодня определяют политические процессы в Магрибе?

Здесь можно выделить множество факторов. В первую очередь это колониальное наследие, объединившее магрибинские страны, территории и культурные ареалы в большую и весьма разнородную имперскую систему. С другой стороны, важную роль сыграли процессы борьбы за независимость и последующего самостоятельного развития, обусловившие высокую конкурентность моделей развития государств региона.

Кроме того, следует выделить давнее соперничество между Алжиром и Марокко как двумя лидерами Магриба, достаточно близкими по своим возможностям. Если бы их потенциалы существенно различались, вероятно, сформировался бы монорегиональный порядок и вопросов было бы гораздо меньше.

Марокко, конечно, уступает Алжиру по обеспеченности природными ресурсами, однако располагает хорошими отношениями с западными странами и рядом других преимуществ. Фактически оно установило контроль над Западной Сахарой, что также имеет большое значение.

Исторические предпосылки магрибинского единства связаны и с географией региона: с севера его ограничивает Средиземное море, с запада — Атлантический океан, с востока — Египет и долина Нила. С юга к нему примыкает Сахель, который сегодня все больше становится своеобразным продолжением магрибинского пространства.

Можно ли считать соперничество Алжира и Марокко главным структурирующим фактором политики Магриба?

Это очень существенное соперничество, поскольку оно носит всеобъемлющий характер. С одной стороны, оно имеет политическое измерение. Самый очевидный пример — многолетняя поддержка алжирскими спецслужбами, правительством и армией западносахарских политических деятелей, партизан и сторонников независимости. Это важно потому, что Западная Сахара обеспечивает выход к Атлантике, что было бы для Алжира крайне ценным обстоятельством. С другой стороны, данная проблема имеет и культурное измерение.

Можно вспомнить такой эпизод. Перед чемпионатом мира по футболу в Катаре в 2022 г. алжирское спортивное ведомство заказало для своей команды тренировочные футболки с узором дворца Эль-Мешуар, расположенного в Тлемсене на западе Алжира. Этот город имеет спорное историческое наследие: в разные периоды им владели как алжирские, так и марокканские правители. В Марокко это вызвало столь масштабную кампанию критики в социальных сетях, что, хотя алжирская сборная и не отобралась на чемпионат мира, сам узор фактически оказался под бойкотом. Это показывает, насколько чувствительной остается данная тема.

Для Марокко противостояние с Алжиром имеет и политико-символическое значение. Показателен трагический эпизод 1994 г., когда в отеле «Атлас-Асни» в Марракеше были расстреляны европейские туристы. Марокканские власти, еще не завершив расследование, заявили о возможном алжирском следе. Аналогичные обвинения по другим поводам звучали и с алжирской стороны.

Соперничество Алжира и Марокко распространяется и на страны Африки к югу от Сахары. Здесь сталкиваются две различные модели. Алжир во многом опирается на государства, поддерживающие право Западной Сахары на самоопределение, тогда как Марокко стремится укреплять свое влияние через образование, экономическое сотрудничество и гуманитарные проекты. Концепция противостояния Алжира и Марокко остается актуальной и подпитывается как историческими, так и современными политическими, дипломатическими и военными факторами.

Как изменилась роль проблемы Западной Сахары в региональной политике за последние два десятилетия?

Подходы менялись в разные периоды. В 2000-х гг., когда нынешний король Марокко Мухаммед VI только пришел к власти (как и президент Алжира Абдельазиз Бутефлика, он занял свой пост в 1999 г.), марокканское руководство исходило из того, что Западная Сахара не способна функционировать как полноценное самостоятельное государство. Предполагалось, что если эту территорию не будет контролировать Марокко, то ее влияние окажется в орбите Алжира.

В 2007 г. Марокко предложило Западной Сахаре широкую автономию. В целом при Мухаммеде VI страна пережила масштабную децентрализацию. Исторически королевство всегда отличалось выраженным региональным многообразием: особую роль играли Фес, Марракеш, Мекнес и Рабат. После конституционных реформ, последовавших за событиями «арабской весны», регионы получили значительные полномочия и бюджетную самостоятельность. Западной Сахаре было предложено фактически стать одним из таких регионов.

Для части местного населения — сахрави — сохраняется стремление к отдельной национальной идентичности и собственной государственности в форме Сахарской Арабской Демократической Республики. Однако Марокко сочетало жесткий административный контроль с масштабной социально-экономической интеграцией территории. В регион направлялись значительные ресурсы, строилась инфраструктура, создавались стимулы для переселения и работы.

Серьезным переломным моментом стало официальное признание США Западной Сахары частью Марокко. Для Алжира это стало серьезным политическим ударом, поскольку многие годы алжирская дипломатия исходила из того, что западные страны не пойдут на такой шаг. Во многом это решение рассматривалось как часть более широкой сделки, связанной с нормализацией отношений Марокко и Израиля. Логика администрации Дональда Трампа была в значительной степени транзакционной, и данный вопрос оказался встроен именно в такую систему обмена политическими уступками.

Сегодня проблема Западной Сахары несколько утратила прежнюю остроту. Безусловно, она может вновь стать источником напряженности, однако в настоящий момент трудно увидеть силы, которые были бы заинтересованы в сознательной эскалации ситуации. Можно сказать, что на данном этапе Марокко добилось значительных успехов в отстаивании своей позиции, и Алжир пока не демонстрирует готовности активно оспаривать этот результат.

Анастасия Василенко, Василий Кузнецов:
Расставляя приоритеты: внешняя политика Алжира и возможности для Москвы

В какой степени отношения Алжира и Марокко сегодня зависят от их взаимодействия с внешними партнерами?

В 2021 г. дипломатические отношения между Алжиром и Марокко были разорваны в очередной, далеко не первый раз. Параллельно стороны проводили недружественные военно-политические действия, включая учения на приграничных территориях.

Внешний фактор влияет на региональный порядок в Магрибе скорее опосредованно, чем напрямую. У Алжира в последние годы, как при президенте Абдельазизе Бутефлике, так и при Абдельмаджиде Теббуне, складываются сложные отношения с Францией, Европейским союзом и США. Марокко, напротив, благодаря устойчивому «американскому крену» остается одним из ключевых союзников США в регионе и относится к числу их основных партнеров вне НАТО.

Так, на базе в Бен-Герире длительное время функционировал центр аварийной посадки космических аппаратов и авиационной техники. Марокко также получает современное западное вооружение на льготных условиях.

В современном региональном порядке усиливается раскол, отчасти напоминающий ситуацию XVI–XIX вв., когда Марокко сохраняло обособленность от Османской империи, тогда как Алжир был пограничной османской провинцией с выраженной военной организацией. Сегодня внешний фактор действует схожим образом: Марокко все более ориентируется на сотрудничество с Западом и развивает партнерство с Израилем, в том числе в рамках «Соглашений Авраама».

Алжир, напротив, последовательно поддерживает идею двухгосударственного решения палестинского вопроса и занимает жесткую пропалестинскую позицию. Израиль ранее имел статус наблюдателя в Африканском союзе, однако Алжир и ЮАР активно выступили против этого участия, и в итоге его статус был пересмотрен. Особенно после событий в Газе в 2023 г. расхождения между Алжиром и Марокко в этом вопросе усилились.

Что касается России, то Алжир остается одним из крупнейших покупателей российского вооружения и важным партнером России в Африке. Алжирские власти традиционно выступают посредниками российских интересов в регионе, однако при этом настороженно относятся к самостоятельности российской политики в Сахеле, предпочитая, чтобы Москва учитывала их собственное видение региона. С Марокко у России сохраняются конструктивные отношения, основанные на длительной истории сотрудничества и не имеющие выраженной идеологической окраски.

Историческое различие между Алжиром и Марокко во многом связано с их разным колониальным опытом. Алжир пережил масштабную войну за независимость против Франции (1954–1962), сопровождавшуюся значительными человеческими потерями и глубокой травмой общества. Французское руководство того периода, включая Шарля де Голля, рассматривало Алжир как неотъемлемую часть Франции.

Марокко, напротив, было протекторатом и сохраняло более гибкую институциональную преемственность. Французский резидент Луи-Юбер Лиоте, основатель системы протектората, выстраивал отношения с марокканским султаном в форме политического баланса, а не прямой колониальной интеграции.

Эти различия во многом определили последующую политическую культуру: Алжир — как государство революционного типа, Марокко — как более эволюционно преемственное политическое образование. Отсюда и разный характер внешнеполитических моделей: в случае Алжира — более идеологизированный, в случае Марокко — более прагматичный.

Как палестинский вопрос отражается на внешней политике Алжира и Марокко?

Этот вопрос значительно сложнее, чем может показаться. Алжир пережил тяжелые последствия гражданской войны 1990-х гг. Это был не аналог войны за независимость 1954–1962 гг., но конфликт с очень высокими человеческими потерями и глубоким расколом общества. Часть населения поддержала исламистов, другая — выступала против радикальной исламизации.

При этом алжирское руководство в период президентства Абдельазиза Бутефлики достаточно последовательно проводило политику национального примирения, стараясь отделять радикальные группы от умеренных. Алжирские исламистские движения, в том числе «Движение общества за мир», по ряду характеристик близки к «Братьям-мусульманам»*, но не отличаются столь же радикальной повесткой.

Марокканская политика в отношении исламизма во многом более институционально устойчива. Король как потомок Пророка занимает особое религиозное положение, что снижает потенциал радикальных исламистских движений в стране. В массовом восприятии идея «исламского государства» часто ассоциируется с королевской властью и существующим порядком, что ограничивает привлекательность экстремистских проектов.

В отношении палестинского вопроса позиции также различаются. В Алжире часть политических сил и общественных групп традиционно поддерживает палестинское движение, включая ХАМАС, однако речь, как правило, не идет о прямой военной поддержке. Это во многом связано с устойчивой пропалестинской линией государства.

В Марокко же палестинские евреи и марокканские евреи рассматриваются как часть единой исторической общности. Массовая эмиграция марокканских евреев в Израиль происходила постепенно и не носила полностью разрывного характера. Для многих из них сохранялась идентичность, связанная с Марокко.

При этом для марокканского руководства Израиль стал важным партнером — как технологическим, так и политическим. В Алжире, особенно в военной среде, сохраняется гораздо более жесткая позиция, и признание Израиля как стратегического партнера воспринимается крайне сложно.

Как в Алжире воспринимаются различные палестинские политические движения, включая ФАТХ и ХАМАС?

До 2006 г. ФАТХ сохранял статус основного представителя палестинского народа, несмотря на наличие конкурирующих движений, включая ХАМАС, а также Демократический фронт освобождения Палестины и Народный фронт освобождения Палестины.

В 2006 г. ХАМАС победил на выборах в секторе Газа, что стало переломным моментом во внутрипалестинской политике. При этом важно учитывать, что формальное провозглашение палестинской государственности произошло еще в 1988 г. на сессии Палестинского национального совета в Алжире, что придает Алжиру символическое значение в палестинском вопросе.

Вопрос палестинской государственности остается ключевым элементом ближневосточной повестки. Для Израиля, особенно в логике правительств Биньямина Нетаньяху, создание полноценного палестинского государства воспринимается как стратегическая угроза. Это формирует политику контроля территорий и военных операций, включая предыдущие конфликты, такие как Ливанская война 1982 г.

Последние события в секторе Газа стали серьезным испытанием для внешней политики Марокко, поскольку поставили вопрос о балансе между нормализацией отношений с Израилем и общественным восприятием этих процессов в арабском мире.

Как развивается сотрудничество Марокко и Израиля после нормализации отношений?

Марокко и Израиль имеют многослойные связи — экономические, политические и технологические. Еще в 1978 г. на территории Марокко проходили тайные переговоры, которые стали частью предыстории Кэмп-Дэвидских соглашений: встреча Моше Даяна и Хасана Тухами состоялась в резиденции короля Хасана II.

Сегодня сотрудничество включает и оборонную сферу, в том числе беспилотные технологии, а также гражданские направления. Отдельную роль играет работа с диаспорами: в Марокко существует специализированная государственная структура, отвечающая за связи с марокканцами за рубежом, включая Израиль.

Шалико Навоян:
Марокко и Алжир: центры силы африканского континента

Как последствия ливийского кризиса изменили баланс сил и систему региональных связей в Магрибе?

Ливийский кризис во многом разрушил прежние, достаточно условные и нестабильные конфигурации союзов в Магрибе. Исторически альянсы Ливии в регионе носили ситуативный характер. Муаммар Каддафи отличался крайне непоследовательной внешней политикой и периодически вступал в неожиданные союзы.

Так, в 1984–1986 гг. Ливия и Марокко реализовали проект так называемого Арабо-африканского союза. Это сочетание монархии и революционного режима выглядело парадоксально, однако было обусловлено прагматическими интересами: Ливия стремилась получить рабочую силу, а Марокко — доступ к нефтяным ресурсам. При этом Алжир, обладая ресурсами углеводородов, не мог стать таким партнером из-за политических противоречий.

В более широком контексте Ливия чаще выстраивала ситуативные альянсы с Алжиром, Тунисом и Мавританией, обсуждая даже создание магрибинского объединения без участия Марокко и Западной Сахары. Однако Союз Арабского Магриба, формально существующий до сих пор, фактически утратил политическую значимость.

Крушение Джамахирии привело к распаду относительного баланса и предсказуемости региональной системы. Ливия как единое государство фактически перестала функционировать в прежнем виде: различия между западом и востоком страны имеют глубокие исторические корни.

Запад и восток Ливии традиционно развивались по разным траекториям. Восток, Киренаика, ассоциируется с религиозным движением Сенусия, обладавшим собственной политико-военной структурой. Триполи, напротив, исторически был османским административным центром и позже — зоной модернизации.

Южная часть страны, Феццан, представляет собой отдельный историко-географический узел, связанный с транссахарской торговлей и современными маршрутами контрабанды. Это пространство с сильной племенной структурой и автономной логикой поведения.

Дополнительным фактором нестабильности остается туарегский вопрос, который выходит далеко за пределы Ливии и затрагивает Сахель. Политика Каддафи по интеграции туарегов в государственные структуры в долгосрочной перспективе привела к обратному эффекту: после распада режима значительная часть вооружений оказалась в их распоряжении.

Таким образом, ливийский кризис усилил фрагментацию региона и повысил ситуативность всех внешнеполитических альянсов в Магрибе.

Какую роль Тунис играет в региональной политике Магриба?

Тунис прошел сложную траекторию от демократического транзита в период «арабской весны» к более жесткой централизованной модели управления. При этом его внешнеполитическая роль остается во многом ограниченной объективными масштабами страны и уровнем экономического развития.

Исторически Тунис занимал выраженную пропалестинскую позицию. После событий 1982 г., когда палестинские структуры покинули Ливан, значительная часть их руководства перебралась именно в Тунис. Страна нередко выполняла функцию политического «резервного центра» арабского мира.

Так, после исключения Египта из Лиги арабских государств (ЛАГ) именно Тунис временно принял на себя часть институциональных функций организации, а тунисский дипломат Шадли Клиби возглавил ЛАГ в качестве генерального секретаря.

Вместе с тем внутренние ограничения — небольшой рынок, ограниченная промышленная база и зависимость от туризма — сдерживают внешнеполитические амбиции страны.

Внутри Туниса сохраняется структурное противоречие между прибрежными регионами и внутренними территориями. Это различие во многом определяет политическую динамику страны и напоминает более широкую модель развития стран Магриба, где побережье исторически играет ведущую роль.

В отношениях с Алжиром Тунис занимает особое положение: он воспринимается как младший партнер, что не всегда устраивает тунисскую политическую элиту. Ливия же в разные периоды предпринимала попытки усилить влияние на Тунис, однако внутренние политические структуры страны, начиная с эпохи Хабиба Бургибы и Зина аль-Абидина Бен Али, стремились сохранять относительную автономию внешнеполитического курса.

Какие тенденции будут определять развитие Магриба в ближайшие годы?

Если говорить о наиболее общей тенденции, то можно предположить дальнейшую трансформацию региональной конфигурации Магриба в направлении новой версии исторических моделей взаимодействия XVI–XIX вв. будет реализовываться дальше в совершенно, пусть и в совершенно новом качестве. В этом контексте нельзя исключать, что алжиро-марокканская граница снова станет фронтом противостояния.

Марокко, вероятно, будет все более уверенно интегрироваться в политическое и экономическое пространство Европы и США, сохраняя при этом тесное сотрудничество с Израилем. Алжир и Тунис в этом отношении выглядят более сложными и менее однозначными случаями.

Тунис, переживший переход к более авторитарной модели управления, заметно изменил свою политическую траекторию по сравнению с периодом «арабской весны». Восточная часть Магриба в целом может демонстрировать большую ориентацию на ближневосточное пространство.

Марокко при этом остается страной с выраженной арабо-берберской идентичностью и самостоятельной внешнеполитической линией. В основе марокканского подхода — приоритет национальных интересов, готовность к гибкой дипломатии и прагматичному взаимодействию с различными центрами силы, включая Запад и Израиль, при сохранении чувствительных «красных линий» в арабском контексте.

Алжир, напротив, сохраняет ориентацию на более традиционную арабскую повестку, включая поддержку палестинского вопроса и критическое отношение к Израилю. Эти различия носят устойчивый характер и вряд ли будут радикально пересмотрены в ближайшей перспективе.

Красота внутри: Василий Кузнецов о том, что Ближний Восток — это не только хаос и конфликты

Насколько тесно связаны внутренняя и внешняя политика государств Магриба?

Связь между внутренней и внешней политикой носит сложный и не прямолинейный характер. Во всех странах региона существует значительная часть населения с различными идеологическими и религиозными взглядами, включая исламски ориентированные группы, и государственная политика вынуждена учитывать этот фактор.

Марокко на протяжении длительного времени активно поддерживало палестинскую проблематику, в том числе через институциональные механизмы исламского сотрудничества. При этом марокканское руководство стремилось рассматривать ближневосточный конфликт в более прагматичном ключе, избегая жесткой идеологизации.

Алжир, в свою очередь, традиционно занимает последовательную пропалестинскую позицию, что затрудняет его восприятие как нейтрального посредника, но одновременно укрепляет его внутреннюю политическую легитимность.

События «арабской весны» оказали ограниченное влияние на Алжир и Марокко. В Алжире это во многом объясняется травматическим опытом гражданской войны 1990-х гг., в Марокко — способностью монархии достаточно эффективно контролировать политическую либерализацию и протестные настроения.

Что касается изменений политического курса Алжира после 2019 г., то они часто интерпретировались как отдаленный эффект «арабской весны». Однако более точное объяснение заключается в том, что ухудшение состояния президента Абдельазиза Бутефлики после инсульта 2013 г. привело к постепенной концентрации власти в узком кругу.

Как события в секторе Газа после октября 2023 г. повлияли на внешнеполитические позиции государств Магриба?

Одним из ключевых последствий событий после 2023 г. стало заметное ухудшение международного имиджа Израиля в арабском мире, и Магриб здесь не стал исключением. Масштаб и характер военных действий в секторе Газа оказались крайне чувствительными для общественного мнения в регионе.

Это привело к усилению тенденции к диверсификации внешнеполитических связей арабских стран, включая частичный отход от углубленного сотрудничества с Израилем в ряде направлений. При этом характер реакции государств Магриба различается.

Марокко, благодаря более гибкой институциональной системе и специфике монархической модели власти, сохраняет возможность маневра между различными внешнеполитическими партнерами. В Алжире, где значительную роль играют военные структуры и смена поколений политической элиты, подобная гибкость ограничена.

В более широком региональном контексте усиливается нестабильность в системе безопасности Ближнего Востока и Северной Африки. Усиливаются конкуренция и фрагментация, включая напряженность в отношениях между государствами Залива.

Для внешних акторов, включая Россию, это означает рост сложности региональной политики и необходимость учета так называемого «дефектного партнерства», когда укрепление связей с одним региональным партнером неизбежно осложняет отношения с другим.

В целом, с 2023 г. наблюдается размывание относительно устойчивой конфигурации, сложившейся после пандемии COVID-19, и переход к более конфликтной и фрагментированной системе региональных отношений, где исторические противоречия вновь приобретают повышенную значимость.

* Организация, деятельность которой запрещена в России.