Понимание Востока — это стратегический ресурс России

Алексей Александрович Маслов — доктор исторических наук, профессор, с 1 сентября 2021 года занимающий пост директора Института стран Азии и Африки МГУ имени М. В. Ломоносова — человек, для которого Восток стал не просто профессией, а способом мышления и жизненной философией.

В интервью журналу «Персона страны» профессор Маслов рассказал о том, что сегодня называют «восточным вектором» российской внешней политики. Что стоит за этим понятием? Готовы ли мы к диалогу с иными цивилизациями? И как за полвека изменился сам Восток и наше восприятие его?

Алексей Александрович Маслов — доктор исторических наук, профессор, с 1 сентября 2021 года занимающий пост директора Института стран Азии и Африки МГУ имени М. В. Ломоносова — человек, для которого Восток стал не просто профессией, а способом мышления и жизненной философией.

В интервью журналу «Персона страны» профессор Маслов рассказал о том, что сегодня называют «восточным вектором» российской внешней политики. Что стоит за этим понятием? Готовы ли мы к диалогу с иными цивилизациями? И как за полвека изменился сам Восток и наше восприятие его?

Алексей Александрович, что для Вас лично, как для ученого, который начинал с изучения древнекитайской философии и духовных практик, стало самым большим интеллектуальным вызовом при переходе к анализу современной геополитики и глобальной экономики?

Самое большое удивление заключается в том, что даже современные китайские политологи, международники, экономисты — люди, находящиеся на пике современного развития, — в своем ядре, где-то в глубине, сохраняют абсолютно традиционные мотивы мировоззрения. Мне очень интересно замечать, как человек, занимающийся современной политикой, внезапно начинает цитировать Конфуция. Не потому, что он прочитал его накануне — это, как говорится, с молоком матери входит, через учебники, через школьное образование, и это закрепляется.

Надо понимать: как бы современно ни одевался китаец, как бы современно он ни выглядел, внутри него живет очень глубокая, устойчивая традиция. Именно поэтому, если вы хотите понимать Китай, начинайте не с изучения политики, а с изучения истории.

Почему Вы выбрали Китай?

Потому что Китай совсем другой. Китай — всегда вызов вашему сознанию, потому что там все кажется вверх тормашками: и ценности человеческой жизни, и философские подходы, и представления о теле человека, и формы общения. И чем больше вы изучаете Китай, тем больше вы начинаете вглядываться в свою культуру, потому что вы всегда сравниваете. Как я уже говорил, самое страшное — потерять свою собственную идентичность. Некоторые начинают думать: если ты изучаешь Китай, надо пить китайский чай, ходить в китайских одеждах, есть только палочками, имитировать. Это самое страшное для исследователя — путать себя с предметом исследования. В этом смысле Китай для меня — это всегда возможность заглянуть не столько в Китай, сколько внутрь самого себя.

Меняют ли эти знания Ваш угол зрения на текущие процессы?

Да, конечно. Изучение Востока в целом и Китая в частности сильно меняет восприятие. Мы понимаем, что есть другие измерения культуры, другие ценности. То, что казалось незыблемым в европейских форматах, вдруг оказывается совсем не ценным в Китае, и наоборот.

Когда самое ценное — это, оказывается, не деньги и не карьера, а человеческое общение. Если ты с китайцем выстроил нормальное человеческое общение, считай, что тебе будут обеспеченыи деньги, и карьера — но никак не наоборот.

Насколько радикально сместился центр мировой экономики и политики на Восток за последние десятилетия?

Сейчас по приблизительным подсчетам около 56 % мирового ВВП производится на Востоке. Причем это ВВП особого свойства — он стал высокотехнологичным.

Если раньше многие считали, что такие страны, как Китай или Индия, — это просто мировые фабрики, выпускающие все дешево и быстро, то сегодня мы понимаем: Китай — очевидный лидер в новых технологиях, а Индия создает колоссальные технопарки.

Сегодня, наверное, нет человека в мире, у которого не было бы китайского гаджета, который при этом может быть изготовлен, например, в Малайзии или Индонезии. Азия диктует свою промышленную революцию — то, что называется Индустрия 4.0, основанная на искусственном интеллекте и глубочайшем внедрении цифровых технологий.

Поэтому это не просто формальное, количественное смещение на восток — это во многом смещение смысловое. Но самое главное — надо понимать, что это не какой-то сбой программы. Не так, что Запад всегда всем управлял, а потом вдруг все перешло на Восток. На самом деле Восток всегда был очень развитым.

И в XV-XVII веках, как раз в период индустриальной революции на Западе, Запад сумел на время обогнать страны Востока и, в конце концов, даже захватить и поработить их. Но это было относительно недолго — около 150–200 лет западного влияния.

Сейчас все возвращается к исторической норме, когда страны незападных цивилизаций играют решающую роль. Для нас это тоже большая проблема и вызов, потому что вся наша система образования и общения была ориентирована на западные стандарты. Посмотрите на учебники истории в школах — там, наверное, 90 % материала уделяется именно западным цивилизациям. Посмотрите на учебники политологии, международных отношений — там тоже больше рассказывается о западных стандартах.

Получается, что мы изучали не мировое большинство, а мировое меньшинство, думая при этом, что именно оно и определяет будущее цивилизации. Но мы видим, что сейчас все изменилось.

Можно ли говорить о завершении эпохи доминирования Запада?

Безусловно. Но мы видим не столько то, что Запад уходит в тень, сколько то, что Восток растет. При этом Восток тоже очень разный, да и Запад неоднороден. Меняются приоритеты, меняется сама конфигурация мира. Ведь очень многие страны, которые находятся на Востоке, во многом являются частью западной цивилизации.

Например, Австралия, Новая Зеландия — они находятся в восточном полушарии, но это западная цивилизация. Япония представляет собой уникальное смешение национальных традиций и западных подходов к бизнесу. Китай в своем ядре сохраняет глубочайшую самобытную цивилизацию, но при этом многие его подходы соответствуют западным стандартам бизнеса и политики. Мы видим значительно более сложное переплетение, чем просто победу Востока над Западом.

И в этом заключается дополнительная сложность — динамика изменений. Когда мы говорим о скорости этих процессов, надо понимать, что все меняется настолько быстро, что наши знания о Востоке порой отстают от скорости изменений на самом Востоке. Мы все время должны находиться в этом потоке трансформаций.

Как бы Вы определили суть «восточного вызова» для современной России?

Прежде всего нужно понимать, что восточный вызов для России — явление не новое, а исторически обусловленное.

Россия по своей исторической сути развивалась и на Запад, и на Восток. Исторически сложилось так, что приблизительно к XV-XVI векам Россия вплотную приблизилась к ареалу западных стран.

Это как раз эпоха петровской политики. И дальнейшее территориальное развитие стало возможным только на Востоке. Началось великое восточное освоение, которое в конечном итоге привело к тому, что Россия переросла в Сибирь, затем на Дальний Восток.

Этот процесс продолжался практически двести-триста лет и, по сути дела, продолжается и сегодня. Но есть важная закономерность: политические амбиции России всегда опережали ее экономические возможности. И в этом смысле восточный вызов сегодня состоит из двух ключевых компонентов.

Во-первых, это задача полноценного освоения тех земель, которые достались России исторически. Во-вторых, выходя на Восток, Россия сталкивается со странами принципиально иной цивилизационной структуры. Причем это самые разные страны с самыми разными историческими судьбами: арабский мир, Китай, Япония, Корея. И с каждым из этих ареалов необходимо выстраивать уникальную систему отношений.

Таким образом, восточный вызов — это прежде всего вызов цивилизационный. Это проверка способности России, чья территория почти на три четверти лежит в Азии, эффективно коммуницировать с этими странами. И как следствие, нам требуются иные подходы в экономике, иная система подготовки специалистов и, безусловно, новые политические решения.

Для Вас это возможность или угроза в новой геополитической реальности?

Возможность и угроза всегда идут рука об руку. Если мы не воспользуемся открывающимися возможностями, это неизбежно обернется угрозой. В течение последних десятилетий Россия была ориентирована на Запад — экономически, политически, в образовательных структурах. Люди мыслили матрицами, во многом заимствованными с Запада.

Это касается, например, политологии или культурологии. И внезапно оказалось — как сейчас многие вдруг поняли, — что на Востоке, прежде всего в странах Восточной Азии, существует собственная развитая наука, свои уникальные подходы, и их необходимо осваивать. Поэтому это, безусловно, огромная возможность.

Но, с другой стороны, надо понимать, что нам тоже придется менять свое мышление. Многие сейчас осознали, что Россия существует и за Уральскими горами. И более того, многие азиатские страны, которых современный бизнес или политика часто не различают, — это совершенно разные государства с разными судьбами. У них есть свое мнение, свои позиции и, самое главное, своя национальная психология. С ними нужно научиться общаться и понимать их.

В этом смысле это, конечно же, и вызов, и потенциальная возможность одновременно.

В классической дихотомии «Восток — Запад» Россия часто оказывается в промежуточном состоянии. Как, на Ваш взгляд, должна позиционировать себя Россия в новых глобальных условиях?

Во-первых, сама дихотомия «Восток — Запад» возникла в западном сознании. Восток никогда сам по себе не делил мир на Запад и Восток. Например, в традиционном Китае, Японии, Корее мир делился не на Запад и Восток, а на Юг и Север. В этом смысле это скорее болезнь нашего сознания. Если мы уйдем от этих иллюзий, мы сразу поймем, что никакого чистого Запада и чистого Востока не существует.

Мы мост, буфер или самостоятельный центр сил?

Последнее — истинно. Мы не мост и не буфер, мы абсолютно самостоятельная величина. Мост — это всего лишь посредник. Идея, что через нас будут ездить грузы, прекрасна с коммерческой точки зрения, но абсолютно недостаточна с точки зрения самостоятельности страны. Мы — пространство, мы — страна-цивилизация. Так же, как и Китай.

Чем страна-цивилизация отличается от страны-нации? Тем, что она самостоятельно формирует смыслы развития, имеет свою самобытную культуру, не сводимую ни к какой другой. Нам надо как можно больше смотреть вглубь себя — не уходить в прошлое, это не нужно путать, — а смотреть, что мы можем продуцировать, начиная от смыслов и литературы до науки и технологий. Мы абсолютно самостоятельное пространство. Ни в коем случае не надо думать, что мы просто реципиент чужих идей. Иначе России бы просто не было.

Какие уроки Россия должна извлечь из исторического опыта своих взаимоотношений с восточными соседями, как позитивные, так и негативные?

Прежде всего, мы должны понять, откуда происходит успех многих восточных стран — Китая, Японии, Кореи. Хотя они очень близки и считаются частью иероглифической цивилизации, они все-таки разные, и одно нельзя переносить на другое. Но можно выделить общие тенденции.

Первая тенденция — это опора на национальные приоритеты и национальную экономику. То есть не копировать кого-то, как это делала одно время Россия, не пытаться стать еще одной западной страной, а сохранять свою национальную идентичность и выстраивать развитие вокруг нее.

Второе — нужен четкий план. Все эти страны развивались по плану, который, да, динамически менялся, потому что меняется окружение. Но, например, Китай за 40 лет своей перестройки сохранял одну и ту же тенденцию. То же самое Япония, Корея, Индонезия, Малайзия. Нельзя менять лошадей на переправе.

Третий момент — приоритет торговли, развития и новых технологий, а не конфликтов и столкновений. Это очень важно. Страны Востока в своей основе базируются на торговом меркантилизме. Все, что выгодно в торговле вам и нам, выгодно всем. Поэтому когда начинаются любые войны, прекращается любая торговля, заканчиваются доходы.

Получается, Россия поменяла свою стратегию?

Конечно, Россия поменяла свою стратегию. Мы прошли через очень болезненный этап. В девяностые годы была иллюзия, что Россия — это как бы «недоделанный Запад». Что есть некая западная матрица, европейская, абсолютно идеальная, и надо просто что-то подправить в России, и она станет частью этой Европы. Но оказалось, что, во-первых, Европа далеко не идеальна, во-вторых, никто там Россию не ждет, и в-третьих, у России есть свой собственный путь.

Осознание наличия своего пути было и остается очень болезненным для России. У многих в головах происходит ошибка, и она будет происходить. Но, как говорится, не согрешишь — не покаешься. Через это нужно было пройти.

Как Вы видите место и роль России в формирующейся архитектуре Большой Евразии через 10–15 лет?

Прежде всего надо понимать, что то, что мы предполагаем относительно Евразии, — не факт, что предполагают то же самое наши евразийские партнеры. Например, формально Китай является частью Евразии, если брать географически.

Но Китай никогда не говорит: «Мы — Евразия». Китай говорит: «Мы — Китай». То же самое Сингапур или Япония — они не признают себя Евразией. Поэтому надо пони мать, что Евразия — это пока что концепт, существующий у нас в головах.

Целый ряд стран, конечно, считают себя частью Евразии. Например, Казахстан, страны Центральной Азии, Беларусь. И в этом смысле Евразия — это не просто географическое пространство. Это общие ценности, общие представления о возможности общения.

На чем мы сейчас базируемся? Во-первых, на прозрачности торговли. Кто признает, что надо снимать тарифные барьеры, — это уже часть Евразии. Во-вторых, это представление о том, что каждая страна, независимо от ее политической или экономической мощи, должна играть свою роль — ее голос должен быть услышан.

Это очень важный момент, который всех объединяет. Третий момент — отсутствие дискриминации стран по валютному признаку, отказ от изоляционистских мер. Это тоже болезненная и сложная история. В этом смысле Евразия у нас в головах сильно отличается от Евразии реальной.

Евразийское экономическое пространство, безусловно, существует, оно работает, но пока большинство азиатских стран не являются частью этой Евразии.

А какова же роль России в этом процессе?

Роль России очень проста. Россия должна предлагать концепции развития и показывать, насколько это выгодно. Люди и страны участвуют в союзах и на платформах не потому, что это красиво звучит, а потому, что они получают для себя какие-то выгоды. Они должны быть заинтересованы. Роль России — создавать эту заинтересованность и показывать, как надо работать.

Например, традиционные ценности России во многом отвечают интересам многих стран. Россия должна показывать, что это не просто декларации, они реализуются в реальной жизни. Россия должна становиться примером для Евразии.

В какой степени культурные, цивилизационные и исторические различия являются барьером для стратегического сближения России со странами Востока?

Во-первых, мы должны признать, что эти различия есть. Их невозможно преодолеть, и это не является какой-то трагедией. Мы уже научились общаться со странами абсолютно других цивилизаций. Например, в случае с Китаем — страной абсолютно самобытной цивилизации — мы научились переступать через мелкие конъюнктурные соображения, которые всегда есть на каждом этапе, и даже через столкновения интересов. Мы научились видеть большее, чтобы не зацикливаться на меньшем.

Это дорогого стоит, потому что это тоже получено с опытом. И российская дипломатия, и российское востоковедение научились общаться со странами совсем других цивилизаций. Я не вижу здесь больших противоречий. Надо просто понимать: если мы уважаем иные традиции — японские, китайские, корейские, ближневосточные, — мы вправе просить, чтобы и наши традиции уважали: нашу манеру общения, наши интересы, в том числе геостратегические. Как только мы начинаем базироваться на уважении, думаю, никаких проблем быть не должно.

Насколько эффективно сегодня работает российская публичная дипломатия и инструменты «мягкой силы» — образование, наука, культура — на азиатском направлении?

Для Азии эта «вторая дорожка» очень важна, порой даже важнее, чем первая. Потому что в Азии общение между людьми на самом разном уровне — это основа нормальной коммуникации. С вами никто не будет говорить ни о политике, ни об экономике, пока не подружатся. Вы приезжаете в Китай с серьезными предложениями, а вам говорят: «Да, мы все понимаем, подождите. Давайте поговорим, познакомимся, расспросим друг друга. Приезжайте еще два-три раза».

С одной стороны, кажется, что ты теряешь время. А с другой — внезапно, после двух-трех, а может, и десяти поездок, все в один момент начинает работать. Потому что вы нашли то, что называется межчеловеческой гармонией. Эта гармония дорогого стоит — ее нельзя купить, ее нельзя достичь в один момент. И это как раз и есть работа «мягкой силы».

В этом смысле мы ни в коем случае не должны нарушать нормы общения. И, на мой взгляд, мы не должны пытаться имитировать Китай, Японию, Корею. Вы знаете такие случаи, когда какой-нибудь россиянин в Китае вдруг начинает одеваться в китайские одежды, имитировать китайца? Понимаете, если перед нами будет стоять китаец в русской косоворотке и играть на балалайке, вряд ли он будет близок нашему сердцу. Мы скорее сочтем его, мягко говоря, необычным. Поэтому нам нужно сохранять, во-первых, свою идентичность и уважение в этом общении. Во-вторых, нам нужно не просто общаться, а делать совместные проекты.

Образование — хороший пример. Сегодня мы создали много различных образовательных ассоциаций. В России учится более ста тысяч студентов из стран Азии, и примерно столько же россиян учится в Китае, Японии, Индонезии, Индии.

Но при этом серьезные образовательные проекты пока идут с трудом. Потому что для многих важно мероприятие, а не проект. Работают Общества дружбы — Российско-китайское, Российско-японское и так далее. Но это все уходит в мероприятия. А из мероприятий должны рождаться проекты, иначе все это будет просто «для галочки». «Мягкая сила» — это не просто общение, это итог, должен быть результат. Нам нужно больше думать об эффективности этого общения.

Что необходимо усилить, и что для вас является результатом?

Во-первых, нужно усилить подготовку профильных специалистов. Нельзя сходу прийти и пообщаться с представителями азиатских этносов. Нужно понимать, как это делается, на каком языке. Нужна подготовка. Нужно готовить профессионалов. Это иллюзия, что если кто-то побывал 10 раз в Китае, то он стал китайцем. Нет, не стал. Более того, если даже он выучил китайский язык — что прекрасно само по себе, — будет ли он теперь налаживать российско-китайские отношения? Нет, не будет, потому что китайский язык — важное, но явно недостаточное условие. Нужна комплексная подготовка.

Во-вторых, что является результатом? Результат — это то, что приносит очевидную моральную и материальную пользу для России. Новые предприятия — это результат. Трансфер технологий — это результат. Создание совместных лабораторий — это результат. Создание совместных машин, цифровых ресурсов — это результат. Создание книг, кинофильмов — это результат. То, что можно закрепить и оставить. А самый главный результат — это психологическая готовность общаться с Азией. Посмотрите, как мы изменились в лучшую сторону. Раньше говорили: «Ой, азиаты, мы с ними не будем общаться, они какие-то непонятные, бизнес с ними сложный». Но когда, как говорится, припекло, люди стали более подробно смотреть на страны Азии и оказалось, что это очень эффективные партнеры в общении. Любая перестройка, любой разворот на Восток начинается в голове, а не на бумаге.

На фоне поворота на Восток как избежать рисков чрезмерной зависимости от одного восточного партнера? Какие наши возможности в Азии, помимо Китая, Вы считаете критически важными для России сегодня? Индия, Вьетнам, Ближний Восток?

Совершенно правильно — самое главное не сосредотачиваться только на одном партнере. Надо понимать, что Восток разный, он не единый. И для нас это хорошо, потому что мы имеем дело не просто с разными регионами, а с разными менталитетами.

Во-первых, очень важно работать с Индией. Индия — сложная страна, которая время от времени меняет свою политику: от абсолютной дружбы с Россией до заявлений, что нефть мы покупаем только у США. Они решают свои проблемы, и мы должны их понимать. Но Индия — настолько древняя культура, что она научилась балансировать между несколькими центрами силы: Китаем, США, Россией. Поэтому Индия должна быть важным партнером.

Нам надо больше внимания обращать на работу с Юго-Восточной Азией: Вьетнам, Индонезия, Малайзия и страны меньшие по объему. Например, сложная, но важная страна Мьянма, а также Лаос, Камбоджа — с каждой из них надо иметь свой ключик. Надо готовить специалистов, а не надеяться, что российское посольство решит все проблемы. Нужна та самая народная дипломатия, о которой мы говорили.

Нам очень важно развивать отношения со странами Внутренней Азии. Это Монголия, о которой мы часто забываем, — непростая и, может быть, экономически не самая выгодная на первый взгляд страна, но очень важная для нас опора. Это Афганистан, безусловно. И очень серьезная альтернатива — страны Центральной Азии. Но не рассматривать их как единый конгломерат, как многие говорят: «Ой, это страны Средней Азии». Нет, надо понимать, что у нас должна быть отдельная таджикская политика, отдельная киргизская политика и так далее. Вот тогда это и есть разумная альтернатива Китаю. Потому что по своей мощи ни одна отдельная страна не перевесит Китай. Но совокупно мы должны выстроить новую азиатскую политику, новую агломерацию Азии. И это должны, на мой взгляд, делать не международники, которые плохо понимают Азию, а востоковеды, которые хорошо понимают, как мыслят эти разные страны.

Если спроецировать текущие тренды на 30 лет вперед, какой из возможных образов будущего вам видится наиболее вероятным? Эра китайского доминирования, многополярная Азия с центрами в Китае, Индии, Японии или новый виток конфронтации и разделения мира?

Безусловно, будет многополярная Азия. Будет много центров: Китай, Япония, возможно, отдельным центром станет Юго-Восточная Азия. При этом эти центры будут общаться, потому что технологии будут перетекать, но ни один не отдаст свой приоритет. Они будут постепенно вытеснять Запад из общения. И понятно почему: Азия никогда ничего не забывает. Эра европейского доминирования — жестокого, колониального, очень унизительного для этих стран — психологически живет в сознании многих народов Азии. И как только Азия сумеет вытеснить европейцев, она компенсирует те национальные обиды, те фантомные боли, которые были и есть.

Мир будет многополярным с доминированием азиатских стран. И России надо понимать, что нужно делать ставку на те страны, которые будут играть приоритетную роль в ближайшие 30-40 лет.

Как человека, посвятившего жизнь изучению Востока, что лично Вас в азиатских культурах и ментальности до сих пор продолжает удивлять, восхищать или, наоборот, вызывать недоумение?

Больше всего меня, наверное, и восхищает, и удивляет умение ждать, удивительное терпение. Когда спрашивают, какими качествами мы должны обладать при работе с Востоком, я отвечаю: терпением. Потому что ничего не происходит быстро, и надо понимать, что на каждую мысль, на каждое решение уходит очень много времени.

Второе, что восхищает, — это умение сохранять свою культуру. Очень много тенденций приходило в разные страны Азии. Например, в Китай приходили влияния из Центральной Азии, с Арабского Востока. Многие вещи, которые сегодня считаются исконно китайскими, на самом деле пришли извне. Умение адаптировать, включать в себя чужое, не отторгать, а вбирать, но при этом сохранять свое ядро — это великое искусство Азии. В отличие от того, как иногда поступаем мы: восхищаемся чем-то европейским, говорим: «Это лучше», — и отбрасываем свое.

Азиаты обладают глубочайшей прагматикой, умением использовать чужое себе во благо. Приведу простой пример. В Китае, Японии, Корее была очень традиционная система образования — начетническая, неэффективная к началу XX века. И когда они подсмотрели, как устроена система образования в Европе, оказалось, что эта структура более эффективна: бакалавриат, магистратура. Они ввели это у себя. Они не присоединялись ни к каким Болонским соглашениям, просто срисовали самую эффективную структуру и до сих пор по ней работают. И готовят блестящих специалистов. При этом система образования у них национальная — она транслирует национальные ценности, национальные технологии. Это и есть возможность взять важное, адаптировать и при этом не подчиняться чужим правилам.

Как директор Института стран Азии и Африки, скажите: как должен измениться классический фундамент российского востоковедения? Это языки, история, культура, религия?

Надо понимать, что востоковедение возникло в определенной ситуации, в определенный период — когда Запад осваивал Восток почти 300 лет назад.

Колониальные западные державы пытались понять, как общаться с восточными странами. Поэтому им было важно знать, на каком языке они говорят — отсюда филология. Как они развивались — отсюда история. Этот историко-филологический фундамент лежит в основе и современного востоковедения. Но опираться только на эти формулы ради сохранения традиций не просто бессмысленно, это очень опасно. Потому что, как мы уже говорили, Восток — это вызов для России. И нам надо понимать не то, каким Восток был вчера, а каким он будет завтра. Нам важно смотреть не назад, а вперед. И это как раз основа изменений для программ подготовки востоковедов.

Даже говоря о языке и филологии, мы должны понимать, что язык меняется — язык Интернета, язык повседневного общения. Если преподаватель сам десятилетиями не был в стране, языку, который он преподает, — грош цена. Мы должны понимать новые тенденции в развитии истории. То, как история преподавалась 30 лет назад, и сегодня — это разные методологии.

Мы должны обязательно включать изучение современной культуры. Современные китайцы и китайцы 40 лет назад абсолютно разные по своему мышлению: другое кино, другое телевидение, другое общение, другая реклама. Вспомните Россию 40 лет назад — и вы поймете, что это две разные России.

То же самое в любой другой стране. Это пребывание в потоке очень важно. Надо вводить новые программы по национальной психологии. Главное, чем востоковед отличается от невостоковеда, — это умение за счет определенных методов зайти внутрь сознания китайца, японца, араба и понять, как он мыслит, и уже от этого все строить. Нужны этнографические и антропологические методы, которые вводятся в современное востоковедение. На их основе проще изучать и современную политику, международные отношения, экономику — все, чем живет страна.

Я считаю, что востоковедение, которое было, например, 30 лет назад, — и оно было хорошим, — не имеет большой ценности в современных условиях. Надо, используя классический фундамент, строить новое востоковедение. Если мы этого не сделаем, время и история нам этого не простят, потому что не будет подготовленных людей, способных отвечать на современные вызовы.

Каких специалистов-востоковедов Вы готовите сегодня? Это больше политологи, аналитики или глубокие культурологи?

И то, и другое, и третье. Сказать, что востоковед может быть только политологом или только экономистом, невозможно. Востоковед — это человек, который понимает суть восточной культуры, и уже на основе этого понимания он может работать в политике или экономике.

Наши выпускники — это и люди, работающие в государственных министерствах и ведомствах, решающие повседневные актуальные задачи. Это люди, работающие в аналитике, осмысляющие огромные массивы информации — от экономики и политики до демографии. Это люди, работающие в классической науке, занимающиеся переводами классических текстов. Это люди, изучающие религиозные и демографические процессы. Сказать, что важнее, бессмысленно — это как конструктор LEGO, из которого мы все складываем.

Вопрос в другом: чтобы все эти компоненты сочетались между собой. Нельзя выпускать только филологов или только историков и надеяться, что в процессе работы они станут политологами. Такого не произойдет. Все нужно закладывать сразу и изначально. И отсюда же должны быть другие преподаватели. Человек, преподававший востоковедение десятилетия назад, и человек, преподающий его сегодня, — качество этого преподавания должно быть разным, иначе мы застынем где-то в девяностых годах XX века.

Можете ли Вы назвать специалистов — выходцев из вашего института, которыми Вы гордитесь?

Мы гордимся очень многими специалистами. Парадокс в том, что институт сам по себе невелик по количеству студентов: мы каждый год принимаем 200 новых абитуриентов в бакалавриат и около 60 человек в магистратуру — это меньше, чем на многих факультетах МГУ, и даже в других востоковедческих центрах России. Но качество подготовки очень высокое.

У нас есть известные политики, которые, используя свои знания, продвигали интересы России. Из самых звучных имен — это, безусловно, Владимир Жириновский и Дмитрий Сергеевич Песков. Кстати говоря, оба тюркологи, так уж получилось, и здесь сразу видно качество подготовки.

Многие посольства Российской Федерации за рубежом укомплектованы нашими выпускниками — выдающимися специалистами. Причем, честно скажу, они блестящие востоковеды и отличные дипломаты. Это, например, Игорь Моргулов в Китае, Денис Алипов в Индии — действующие послы. Есть люди, возглавляющие министерства, ведомства и департаменты. Наши выпускники работают на уровне директоров департаментов и заместителей министров в Минпромторге, в Минэкономразвития.

Два нынешних действующих заместителя министра иностранных дел — это наши выпускники, и, кстати, оба японисты. Тоже так получилось. И они блестящие специалисты, потрясающие интеллектуалы.

Очень много наших людей работают и возглавляют различные востоковедческие центры по всей России. Мы в хорошем смысле «рассадник» востоковедения. Вы можете увидеть наших выпускников и в Москве, и в Новосибирске, и на Дальнем Востоке. Мы задаем определенную планку, матрицу. И это очень большая ответственность: если просядем мы — просядет все.

Российская востоковедческая наука, сосредоточенная, например, в Институте востоковедения РАН, Институте Африки РАН, тоже во многом комплектуется нашими выпускниками.

Что Вы хотите улучшить, сделать дополнительно для института?

Институт не может существовать в отрыве от реальной жизни. Конечно, можно всегда сказать: «Академическая наука — это ковчег, который плывет независимо от цвета воды вокруг». Но так не бывает. Мы должны ориентироваться на реальную жизнь, на запросы работодателей. Самое страшное, когда выпускник выходит из университета и работает по другой специальности. Это значит, что мы что-то недоработали, промахнулись в оценке рынка.

Первое, что нужно делать, — ориентироваться на запросы государства. Мы государственный вуз, часть государственного университета. Мы должны понимать, что нужно государству. Неслучайно у нас регулярно проходят круглые столы с работодателями — от крупных корпораций, таких как «Газпром», «Роснефть», «Ростех», до министерств и ведомств. Мы спрашиваем: какое качество вам нужно? Зачем? Это первое, что нужно улучшать, — ориентация на реальные потребности.

Второй момент: нам надо понимать, каким мир будет через 10–15 лет. Когда абитуриент приходит к нам поступать, он в лучшем случае выйдет в активную жизнь через шесть лет, а если еще и аспирантура — через восемь-десять. Если сейчас мы сделаем ошибку, через 10 лет его знания будут неактуальными, устаревшими. Поэтому мы должны уметь прогнозировать будущее.

Третий важный момент — максимальное расширение специальностей. Базироваться только на историко-филологической традиции — это важно, но это лишь часть проблемы. Посмотрите, как мы сейчас работаем с Востоком. Насколько востребовано сегодня знание о науке и технологиях стран Востока? Насколько востребована подготовка специалистов по турпотокам или по вопросам вооружений в странах Азии? Тематическое расширение — важнейшая часть подготовки востоковедов.

И еще один момент, который меня по-настоящему волнует. Сегодня размывается понятие востоковедения. Любой человек, отучившийся год в Китае, говорит: «Я востоковед». На самом деле нет.

Востоковедение — это не набор знаний о Востоке, это методология осмысления Востока. Даже сегодня, при росте интереса к Востоку, я, наверное, на двух руках, а может, на одной руке смогу пересчитать центры, где продолжается подготовка качественных специалистов по Востоку. Нам очень важно держать высокую планку.

Потому что просядем мы — просядет подготовка востоковедческих специалистов, и это отразится на будущих поколениях людей, которые будут жить в России. Ответственность колоссальная.

Так уж получилось, что сотни университетов готовят людей для работы с Западом и лишь единицы — для работы с Востоком. Мы пока остаемся в небольшом числе, и нам очень важно, чтобы ИСАА был центром абсолютно современного, комплексного востоковедения с молодыми, активными людьми.

Самое страшное, что я слышу: «давайте сохранять традиции». Тут надо добавить: традиции надо не сохранять, а развивать. Если мы начнем развитие, тогда для России это будет очень важная опора для дальнейшего движения вперед.

Институт будет также менять образовательные процессы?

Мы не можем стоять на месте. Наша задача — всегда соответствовать вызовам со стороны Азии и национальным приоритетам. Конечно, мы меняемся. Но надо понимать, что образование — консервативная сфера. В отличие от бизнес-курсов, которые могут за несколько дней поменять всю программу, мы должны думать не о сегодняшнем дне, а о завтрашнем. Образование — это платформа, которая срабатывает не сегодня, а через 5–10 лет.

Когда-то российское востоковедение сильно затормозилось, и нехватка сегодня специалистов по Вьетнаму, Бирме, Таиланду — это как раз результат того, что кто-то несколько десятилетий назад не рассчитал, как будет развиваться мир. Мы будем меняться, будут проводиться серьезные реформы в подготовке востоковедов, но все должно быть обоснованно и продумано.

Самое страшное, что подводит российское образование в целом, — это неразумный консерватизм: «Нас так обучали, наши бабушки так обучались, мы также будем преподавать». Хочется сказать: подумайте о будущих поколениях. Не надо думать о себе. Подумайте о том, кто придет после вас. Вы подводите, подставляете всю страну, потому что не хотите меняться. Здесь потребуется мужество от каждого.

В условиях растущей геополитической напряженности для России все чаще обсуждается понятие «красной черты» — границы, пересечение которой невозможно без серьезных последствий. Как Вы определите нынешнюю красную черту для России в международной политике и какие факторы влияют на ее формирование?

Во-первых, красная черта для России — это территориальная целостность. Любая большая держава, и Россия, — абсолютная наследница Российской империи со всеми плюсами и минусами, так же как Китай — наследник Китайской империи.

Это страна, которая живет масштабами. Был у меня разговор с японскими коллегами в 2014 году, когда Крым стал российским. Они спрашивали: «Слушайте, Крым стал российским? Так, может, вы отдадите четыре острова? Здесь приросли, здесь можно отдать». Я имею в виду то, что японцы называют «северными территориями». Но это красная черта для России. Дело не в том, что где-то взяли, куда-то отдали — это более сложный процесс.

Второй момент красной черты — национальные интересы, национальные приоритеты. Когда от нас начинают требовать соблюдать правила и стандарты, нехарактерные для России. Да, возможно, со стороны мы не очень кому-то нравимся — это нормально. Не смотрите на нас. В мире есть сотни стран, которые ведут себя не так, как мы бы хотели, но все равно надо с ними общаться. Как на улице есть много людей, которые нам не нравятся, но мы общаемся, потому что находим общие черты.

И наконец, красная черта для России — это изоляция. Изоляция и самоизоляция, и изоляция извне — одинаково плохи. Изолировать такую гигантскую страну, как Россия, опасно. В организме, который изолирован — неважно, живом организме или стране, — начинают нарастать признаки энтропии, хаотичного движения. Если вы не хотите получить серьезный взрыв, неуправляемую Россию, странные политические процессы, которые никому не понравятся, — изоляция должна быть исключена. Изоляция — это тоже красная черта.

И в заключение, хотелось бы попросить Вас сказать то, о чем мы еще не сказали, или какое пожелание Вы хотели бы донести до нашего читателя?

Я всю жизнь занимаюсь востоковедением — уже более 40 лет. Мне повезло, я работал во многих университетах мира: и в американских, и в гонконгских, и в китайских, и в европейских. И я понимаю, что самое главное — это общение профессионального сообщества. Поэтому первое пожелание — будьте открытыми, общайтесь. Вы столкнетесь с удивительно интересными людьми, которые всю жизнь посвятили изучению иных культур.

Не замыкайтесь, не думайте, что вы плывете в подводной лодке. Наоборот, вы плывете на красивом лайнере — знакомьтесь со всеми, кто рядом.

Во-вторых, уважайте свою культуру, вглядывайтесь внутрь себя. Восток очень хитрый, он залезает во все поры и пытается вытеснить из вас ваши национальные традиции. На самом деле вы ценны не тем, что вы знаете Восток, — вы ценны тем, что вы представитель России, определенной культуры.

Всматривайтесь внутрь себя. И не бойтесь изменений. С возрастом люди говорят: «спокойнее жить без изменений». Но помните, что от вас зависит будущее поколения. Самое страшное — это поколенческий разрыв. Я смотрю иногда на некоторых преподавателей и вижу, что они общаются с молодежью на разных языках. Они хотят, чтобы молодежь постарела так же, как они сами. Это ужасно. Поэтому, если вы чувствуете, что не способны что-то изменить, отходите в сторону — можно писать книги, можно размышлять.

Но помните, что вы несете личную ответственность за то, что делаете. Тогда, я думаю, все будет хорошо.

Беседовала: Елизавета Абрамова.

Источник: журнал «Персона страны» №1 (14) / 2026.