Распечатать
Оценить статью
(Нет голосов)
 (0 голосов)
Поделиться статьей
Владислав Иноземцев

Основатель и директор Центра исследований постиндустриального общества, член РСМД

Внутренние проблемы зоны обращения единой европейской валюты привели к тому, что – в отличие от других экономик – Европа фактически так и не вышла из начавшегося пять лет назад кризиса. По итогам 2013 г. ВВП России в сопоставимых ценах на 5,3% превышает показатель 2008 г., ВВП Соединенных Штатов – на 5,7%, а Канады – на 6,3%. В ЕС зафиксирован спад на 0,9%, а в зоне евро – на 1,8%. Особо следует отметить, что если в США в 2008–2013 гг. увеличение ВВП в текущих ценах на 1,8 трлн долларов сопровождалось ростом совокупного долга федерального правительства на 7,32 трлн, то есть прирост долга опережал увеличение ВВП в 4,1 раза, то в еврозоне прирост валового продукта на 347 млрд евро оплачен увеличением государственных обязательств на 2,38 трлн долларов, то есть данное соотношение достигло 6,9 раза. И даже несмотря на то что в 2014 г. все экономики еврозоны, как предполагается, продемонстрируют рост, совокупный дефицит их государственных бюджетов ожидается на уровне в 368 млрд евро, или 3,9% ВВП еврозоны – так что говорить о преодолении кризиса не приходится. Можно ли надеяться на то, что традиционные методы, применяемые европейскими финансовыми властями, принесут результат хотя бы в отдаленном будущем? Скорее всего, они приведут к стабилизации – но остается пока открытым вопрос, какой окажется ее цена.

НЕСКОЛЬКО СЛОВ О ПРИЧИНАХ И ХОДЕ КРИЗИСА

Европейский валютный эксперимент следует признать одним из наиболее смелых предприятий в истории мировых финансов. Идея перейти к единой валюте для нескольких государств, исключительно тесно связанных экономически, выглядела вполне рациональной. Теоретически она была обоснована в трудах Роберта Манделла, канадского экономиста, получившего Нобелевскую премию в год введения евро. Предполагалось, что переход к единой валюте обеспечит ускоренное развитие периферийных государств зоны евро, что, в свою очередь, расширит рынки для продукции ведущих экономик Европы. При этом существовала уверенность в снижении трансакционных издержек (определявшихся на момент введения евро в 0,4–0,5% совокупного валового продукта стран-участниц), что должно было подтолкнуть рост потребления и инвестиций. Однако нерешенной оставалась фундаментальная проблема: согласно т.н. Маастрихтским критериям, условием участия в еврозоне были ограничение бюджетного дефицита 3% ВВП, общего объема государственного долга 60% ВВП и инфляции, не превышающей средний для всей зоны показатель более чем на 1,5%.

С самого начала можно было ожидать двух сложностей. С одной стороны, оставалось неясным, как власти еврозоны смогут воздействовать на страны, нарушающие условия (в рамках еврозоны создавался Центральный банк, но не министерство финансов, а серьезные рычаги находились в ведении ЕС, состоящего не только из стран зоны евро). С другой стороны, у еврозоны, как и у Евросоюза, не было и нет механизма, позволяющего осуществлять централизованные финансовые заимствования, критически важные в случае любого кризиса. Эти две проблемы мы отметили более 10 лет назад – и именно они в полной мере проявили себя в ходе нынешнего кризиса.

Следует отдать европейцам должное: первые годы валютного союза стали временем исключительных успехов. Евро, стартовав с уровня в 1,17 долл./1 евро и протестировав минимум на уровне в 0,825 долл./1 евро в октябре 2000 г., затем менее чем за восемь лет вырос почти вдвое – до максимума в 1,603 долл./1 евро в сентябре 2008-го. К 2004 г. евро стало самой используемой наличной валютой в мире (сейчас в обороте находятся банкноты и монеты общей номинальной стоимостью в 945 млрд), а с 2006 г. – валютой, в которой номинировались наибольшие суммы размещаемых на мировом рынке корпоративных облигаций. Доля евро в глобальных валютных резервах выросла до 27,6% к 2008 г. (скорректировавшись до 23,8% во II квартале 2013 г.) с 17,1%, приходившихся в 1999 г. на валюты, позже объединенные в евро. При этом внутренний эффект был не менее значимым: темпы роста, например, испанской экономики подскочили с 2,3–2,5% в 1995–1996 гг. до 5% в 2000 г. и 3,6–4,1% в 2005–2006 гг., а безработица за 1995–2006 гг. сократилась с 23,8 до 7,7%. Совокупный экспорт стран еврозоны вырос за первые семь лет с момента введения евро более чем на 46%.

Между тем проблемы возникли практически сразу после создания валютного союза. Уже в 2004 г. появилась информация о том, что Греция сфальсифицировала финансовую отчетность при вступлении в зону евро; с 2007 г. стали заметны трудности у Италии, реальный государственный долг которой к тому времени превышал 100% ВВП; еще раньше, в 2003 г., Франция и Германия нарушили правило трехпроцентного дефицита, и вскоре процесс принял неконтролируемый характер. Оглядываясь назад, можно отметить, что с 2001 по 2012 г. правило о 60-процентном уровне государственного долга было нарушено... 92 (!) раза двенадцатью из семнадцати стран еврозоны, причем Германия, Франция, Италия, Бельгия, Португалия и Греция выходили за лимит более 10 раз каждая; правило о трехпроцентном уровне дефицита нарушалось 75 раз 15 странами, причем Германия, Франция, Италия, Испания, Португалия, Ирландия и Греция превышали лимит более пяти раз каждая. Ни одна страна ни разу не облагалась штрафом в 0,5% ВВП, который предполагался изначальными условиями договоров об образовании еврозоны, зато стало ясно, что исключение отдельного государства из зоны единой валюты практически невозможно. В результате к середине 2013 г. государственные обязательства Греции достигли 169,1% ВВП, а сумма средств, направленных другими странами и организациями на ее поддержку, превысила 163 млрд евро. Стоит заметить, что при этом в Греции с 2007 г. наблюдался экономический спад (составивший в совокупности 23%), а во всех странах Южной Европы начался стремительный рост безработицы, которая к началу 2013 г. превысила уровни, наблюдавшиеся до введения евро.

Что же стало причиной кризиса, поставившего крест на восстановлении, которое должно было проявиться в европейской экономике в 2010–2012 годах? На мой взгляд, ею оказалось стремление стран Южной Европы сохранить ту экономическую модель, которую они применяли до введения евро, в условиях действия новых финансовых ограничителей, возникших вследствие создания валютного союза. История показывает, что на протяжении 30 лет, предшествовавших введению единой валюты, Испания, Италия и Греция допускали высокие темпы инфляции и постоянно снижали курс своих валют к ведущей денежной единице Европы – немецкой марке. Если в 1970 г. за одну марку давали 8,2 греческих драхмы, 19 испанских песет и 171 итальянскую лиру, то к 1998 г. курсы упали до 158, 84 и 987 (!) единиц. Эта постоянная девальвация поддерживала относительную конкурентоспособность "южных" экономик, а высокая инфляция (например, с 1965 по 1985 г. она составляла в среднем в Италии 9,4% ежегодно, а в Испании – около 11%) стимулировала рост потребительских расходов и относительно низкую норму сбережения. С введением евро драйвером роста стали низкие процентные ставки, позволявшие инвесторам в этих странах экономить на обслуживании займов, а правительствам – привлекать средства для увеличения бюджетных трат. К 2009 г., как следствие, суммарный долг правительства Италии вырос до 132,2% ВВП по сравнению с 89% в 1996 г., но при этом средства, направляемые на его обслуживание, сократились с 23,8 до 9,9% общих расходов бюджета. Такое положение вещей было выгодно менее развитым странам ЕС, но оно могло продолжаться лишь до тех пор, пока у инвесторов имелось к ним доверие. Доверие же не могло сохраняться в условиях постоянного нарушения требований европейских договоров. И как только начались проблемы у Ирландии и Греции, процесс стал неконтролируемым. По сути, главное достижение еврозоны – отношение ко всем составляющим ее государствам как единой экономике с едиными рисками – исчезло. При этом, судя по всему, о преодолении кризиса можно будет говорить только после его восстановления.

Пока до этого далеко. Подход европейских финансовых властей к борьбе с кризисом не дает оснований для оптимизма. Основным методом выступает аккумулирование финансовых средств странами-участницами и их использование для реструктуризации долгов проблемных государств. В случае с Ирландией совокупный объем помощи достиг 84 млрд, с Грецией – 163 млрд евро. Условием предоставления кредитов было сокращение государственных расходов и, соответственно, бюджетного дефицита. Вместе с тем сокращение расходов вызвало падение потребительского спроса, а более жесткие меры по сбору налогов – спад предпринимательской активности. В Греции, экономика которой составляет менее 2% общеевропейской, проблема выглядит локальной – но если предположить, что подобные процессы могут охватить Италию или Испанию, ситуация станет критической. Таким образом, задача, которая стоит перед европейцами, состоит в необходимости преодоления кризиса государственных финансов без резкого сокращения текущих расходов. На первый взгляд она нерешаема. Но это не совсем так.МЕРЫ ТРАДИЦИОННЫЕ И АЛЬТЕРНАТИВНЫЕ

Большинство западных экономистов считают европейскую ситуацию преодолимой вполне традиционными методами. Предлагается продолжить сокращение госрасходов, снизить степень монополизации экономики, запустить во всю силу рыночные механизмы – и в качестве крайнего средства реструктуризировать долг и договориться о его частичном списании. Собственно говоря, многое из этого в Греции уже сделано – инвесторы даже списали 30% долга, или 107 млрд евро. Однако при таком сценарии, с одной стороны, ценой является спад экономики на 20–25% и более, причем восстановление вполне может затянуться. С другой стороны, этот вариант с высокой степенью вероятности может не сработать, если с проблемами столкнутся более крупные экономики. Наконец, представляется маловероятным, что экономический подъем всей еврозоны окажется устойчивым, если крупные ее участники будут продолжать наращивать долг (что они пока и делают).

Кроме того, нужно принимать в расчет, что затягивание сроков преодоления кризиса существенно влияет на поведение потребителей и бизнеса. Люди, готовясь к тяжелым временам, начинают меньше тратить и переключаются на более дешевые товары и услуги, а производители вынуждены опускать цены ради обеспечения сбыта – что понижает инфляцию, толкая ее к нулевым значениям. Близкая к нулю инфляция еще более демотивирует потребителей, которые при высоких ее показателях осознают, что завтра тот же товар будет стоить дороже. Одновременно предприниматели, сталкивающиеся с кризисом сбыта, сокращают производство и увольняют работников. Последнее, особенно в условиях ограниченности государственных программ поддержки безработных, ведет к дальнейшему снижению потребительских расходов. Экономика останавливается. Собственно, именно это и происходило в еврозоне в последние годы – темп прироста ВВП составил в 2011 г. 1,6%, а затем сменился спадом – на 0,7% в 2012 г., и на 0,4% – в 2013 году. При этом инфляция опустилась с 2,2% в 2006 г. до 1,4% в 2012 г. (в октябре 2013 г. она составила всего 0,7% в годовом выражении), а безработица выросла с 9,2 до 11,4%. К концу 2013 г. европейцы практически впервые открыто признали, что дефляция способна стать главной угрозой для экономики континента. Длительный кризис в Японии в 1990-х гг. был порожден во многом аналогичными причинами: предельно анемичным потреблением и искусственно заниженными процентными ставками.

Поэтому сегодня, на мой взгляд, традиционные меры в Европе могут и не дать результата. Даже если Греция продемонстрирует в 2014 г. рост (как это в 2013 г. уже сделала Ирландия), негативные последствия кризиса продолжат воздействовать на всю европейскую экономику. При этом есть пример альтернативной стратегии, показавшей в целом неплохие результаты – речь идет о Соединенных Штатах.

В Америке правительство ответило на кризис ликвидности программами "количественного смягчения", в рамках которых в экономику было влито более 2,3 трлн долларов. При этом государственный долг вырос на 3,4 трлн, банки получили доступ к ликвидности, а крупные компании были либо выкуплены конкурентами, либо смогли реструктурировать долги и продолжить работу. В результате в США, которые стали драйвером глобального кризиса 2008–2009 гг., спад ВВП не превысил 3,7% и был отыгран уже в 2011 году.

Сравнение американской и европейской реакции на кризис указывает на то, чего не хватает европейцам. Во-первых, центра принятия ответственных и быстрых решений и их исполнителя – то есть министерства финансов и действенного Центробанка. В случае с Ирландией и Грецией ситуация могла быть быстро решена, если бы ЕЦБ выкупил облигации проблемных стран и затем реструктурировал долг. Если бы при этом он мог передать управление этим долгом структурам консолидированного Минфина, которые определили бы программу санации, было бы еще лучше. Но в европейском случае ни того, ни другого нет. Во-вторых, европейским центральным органам власти не хватает права осуществлять заимствования и направлять привлеченные средства на "затыкание дыр". Для Еврокомиссии, управляющей экономикой в 13,2 трлн евро и распоряжающейся бюджетом в 148 млрд евро, не составило бы труда привлечь на международных рынках 60–100 млрд евро и подавить греческий кризис в зародыше, даже не прибегая к сложным переговорам с участием Германии и стран Южной Европы. И, наконец, в-третьих, им не хватает решимости отказаться от догмы, согласно которой низкая инфляция является абсолютным благом. Страшные видения гиперинфляции, с 1920-х гг. преследующие немецких финансистов, выступают сегодня одной из главных причин европейских проблем.

С учетом сказанного можно предложить альтернативный подход, предполагающий несколько базовых моментов. Во-первых, главной задачей должно стать обеспечение экономического роста и снижение безработицы, а не стабильность цен. Во-вторых, нужно признать, что европейский долговой кризис порожден объективными проблемами стран Южной Европы, и в нынешней ситуации выйти из него без масштабной реструктуризации долгов этой части еврозоны невозможно. В-третьих, следует иметь в виду: даже несмотря на то что евро не является столь же значимой для мировой экономики валютой, как доллар, резкие колебания курса не приведут к ослаблению экономических позиций ЕС в мире и потере доверия к его экономике. При этом, учитывая степень самообеспечения Европы большей частью товаров и услуг, даже существенное снижение курса евро не станет причиной серьезной дестабилизации европейской экономики и падения уровня жизни европейцев.

Все это я говорю для того, чтобы подчеркнуть: европейцы сегодня в очень высокой степени свободны в выборе антикризисных решений, и лишь догматическое мышление, не позволяющее использовать для оздоровления экономики инфляционные меры, мешает им предпринять решительные шаги по преодолению финансовых сложностей.

ПРЕДЛАГАЕМЫЙ ПУТЬ РЕШЕНИЯ ПРОБЛЕМЫ

Ради решения долговых проблем еврозоны ее финансовые власти могли бы пойти на радикальные меры. При этом следует учитывать несколько обстоятельств. Во-первых, подобная схема "оздоровления" предполагает, что сама проблема возникла из-за экономического шока, которому подверглись страны Южной Европы – и потому может использоваться однажды, а не многократно. Во-вторых, нужно исходить из того, что на протяжении нескольких десятилетий Европа развивалась в условиях постоянной ревальвации основных валют – сначала марки, а потом евро (в 1970 г. за одну немецкую марку давали 0,27 доллара, а в 2008 г. [в переводе через евро] – уже 0,82 доллара); сам евро, как мы уже отмечали, в течение 2001–2008 гг. дорожал к доллару темпом в 7,6% ежегодно); поэтому определенное снижение курса выглядит оправданным. В-третьих, надо осознать опасность низкой инфляции, которая может привести к японскому опыту 1990-х гг. – что особенно вероятно, если учесть склонность европейцев к сбережению и низкую закредитованность предприятий и домохозяйств. Иначе говоря, сегодня европейцам не следует бояться разовых мер по разгону инфляции и ослаблению евро.

Механизм подобных действий мог бы выглядеть следующим образом. Сегодня объем эмитированных странами еврозоны государственных облигаций составляет около 8,8 трлн евро. Более 50% этих бумаг имеют срок погашения до 2020 года. При этом почти 68% облигаций сегодня находятся на балансе банков и компаний стран ЕС. В такой ситуации центральной мерой предлагаемого подхода является выкуп ЕЦБ большей части бумаг, чье погашение приходится на ближайшие пять-семь лет с небольшой (1–3% от номинала) премией к текущей цене. Можно не сомневаться, что нынешние держатели бумаг с радостью отзовутся на это предложение. При этом ЕЦБ объявит о реструктуризации долга: выкуп осуществят на условиях обязательства эмитентов выплачивать банку 0,25% от номинальной стоимости облигаций в год, а срок их погашения будет продлен на пять лет. Платой за подобную услугу могли бы стать несколько жестких условий.

Во-первых, странам, воспользовавшимся данной опцией, следует до 2020 г. вообще отказаться от каких-либо государственных заимствований. Во-вторых, они должны ввести в руководство органов своих финансовых министерств представителей ЕЦБ, контролирующих выполнение этого обязательства. В-третьих, со второго-третьего года действия программы соответствующие страны должны начать формирование резервных фондов, которые к 2022–2025 гг. обеспечат возможность погашения основной номинальной суммы реструктурируемого долга. В-четвертых, все страны еврозоны должны заявить о готовности создать после 2020 г. единое министерство финансов и согласовать новые критерии финансовой стабильности, ограничивающие потолок государственного долга 35–40% ВВП, а предельный дефицит бюджетов – 1% (по местоположению ЕЦБ эти критерии могли бы быть названы "франкфуртскими").

Если бы такая программа была реализована, результаты последовали бы практически немедленно. Выкуп облигаций на сумму 4,2–4,5 трлн евро (необходимо точнее определить долю выкупаемых бумаг, которая может колебаться в зависимости от текущего финансового положения той или иной страны и размера ее текущих обязательств) приведет к взрывному увеличению денежной массы (M3 – на 42–45% от текущих значений, а M1 – почти на 80%) и огромному притоку свободных денежных средств на счета банков. Соответственно, можно ожидать, во-первых, роста кредитования предприятий (особенно после прекращения выпуска новых государственных облигаций); во-вторых, скачка инфляции, подталкиваемой увеличением денежной массы; в-третьих, повышения цен на капитальные активы, недвижимость и акции; наконец, в-четвертых, сохранения на продолжительное время очень низких процентных ставок, обусловленных переизбытком кредитных средств.

Растущая инфляция (которая в первый же год могла бы достичь 3–4%, а в последующие годы – 4–6% в годовом исчислении) привела бы к ряду последствий. Во-первых, основные пенсионные и сберегательные фонды переориентируются с инвестиций в fixed income во вложения в акции и недвижимость, что поднимет европейские рынки и снимет "навес" коммерческой и жилой недвижимости, образовавшийся в странах Южной Европы. Во-вторых, население начнет активнее тратить, понимая, что близкие к нулю процентные ставки не компенсируют отложенного спроса – это вызовет повышение текущего потребления, а неизбежное снижение курса евро переключит этот спрос с импортных товаров на европейские. В-третьих, предприниматели, получив доступ к относительно дешевым кредитам и будучи ориентированы на растущий спрос, будут охотнее инвестировать в развитие бизнеса, что приведет к расширению занятости и сокращению безработицы. В-четвертых, улучшение условий хозяйствования в зоне евро и ожидание дальнейшего роста стоимости активов вызовет приток в Европу существенного объема прямых инвестиций из-за рубежа.

Общим итогом могло бы стать повышение темпов роста европейской экономики с близкого к нулю уровня, который наблюдался в 2012–2013 гг., до 2–3%, а к 2016–2017 гг. – до 3,5–4% ежегодно. Уровень безработицы мог бы вернуться к докризисным показателям за 3–4 года, а к 2020 г. опуститься до 5–6% в целом по еврозоне и до 1,5–2% в наиболее успешных странах (если кому-то такой сценарий кажется невероятным, можно напомнить, что с 1965 по 1972 г. в ФРГ средний уровень безработицы составлял около 1%). В результате предлагаемая программа принесет континенту существенное ускорение экономического роста и стабилизацию рынка труда.

Не менее значимыми станут перемены и в сфере государственных финансов. В 2012 г. власти Италии потратили на обслуживание государственного долга 78,2 млрд евро, или 13% расходов бюджета (5,6% ВВП), во Франции, Испании и Греции показатели составили соответственно 50,6 млрд, 5,9% и 3,0%; 22,3 млрд, 7,8% и 3,9%; и 17,4 млрд, 14,3% и 7,7%. Применение изложенных предложений сократило бы эти расходы в среднем в шесть-восемь раз. Учитывая, что в 2012 г. дефициты бюджета в Италии, Франции, Греции и Испании составляли соответственно 3, 4,8, 9 и 10,6% ВВП, все эти государства могли бы сразу или через один-два года выйти на бездефицитный бюджет. Более того: в 2012 г. до 4,7% бюджетных средств расходовалось на программы поддержания занятости и/или на обеспечение пособий по безработице; сокращение безработицы даже вдвое обеспечит экономию не менее чем на 2,5% бюджетных средств, или до 1,2–1,4% ВВП в большинстве европейских стран. Однако и это далеко не все. Куда более существенным окажется увеличение доходов государственных бюджетов в условиях экономического роста. И самое главное – при относительно высокой инфляции доходы будут расти в номинальном выражении практически без дополнительных усилий правительства.

Рост доходов при сокращении обязательств может быть использован для реализации программ стимулирования бизнеса за счет сокращения налогов – но так далеко мы не идем (как потому, что европейские власти вряд ли инициируют подобную либерализацию, так и в силу того, что ее проведение способно привести к реальному экономическому "перегреву"). Однако можно утверждать, что уже на второй-четвертый год реализации предложенных мер государства еврозоны смогут генерировать устойчивый бюджетный профицит от 2 до 5% ВВП – что в конечном счете и позволит им накопить за шесть-восемь лет те средства (от 30 до 60% ВВП), которые потребуется компенсировать ЕЦБ после прекращения действия программы, к 2022–2025 годам.Разумеется, не следует недооценивать влияния предлагаемых мер на внешние рынки и на состояние европейского экспорта. Резкое увеличение предложения на денежном рынке внутри еврозоны приведет к улучшению условий заимствования на европейских финансовых площадках для зарубежных инвесторов. Евро сможет расширить свою нишу как инструмент международных заимствований, следовательно – гарантирует на будущее серьезный спрос на европейскую валюту как средство погашения подобных ссуд. Это поможет сделать евро более устойчивым (доллар на глобальных рынках растет даже в условиях кризиса в США именно потому, что спрос на него подталкивается потребностью в гарантировании расчетов по долларовым кредитам). Разумеется, в краткосрочной перспективе евро ослабеет к ведущим мировым валютам, что выглядит также позитивным фактором, так как обеспечит большую конкурентоспособность европейских товаров за рубежом и повысит цены импортных поставок. Как следствие, растущий экспорт станет дополнительным подспорьем для восстановления европейской экономики. В подобных условиях снижение курса евро к доллару с нынешних 1,36–1,38 до 1,20–1,22 в первые год или полтора после начала проинфляционных мер и далее к уровню паритета могло бы стать инструментом ускорения экономического подъема в Европе. Единственная категория импортируемых товаров, которая подорожает на европейском рынке – топливные ресурсы, – не сделает погоды по ряду причин: с одной стороны, небольшое снижение акцизов может нивелировать рост цен; с другой, повышение номинальной стоимости топливных ресурсов подстегнет европейские экологические программы и технологические достижения в этой сфере. В любом случае не надо забывать, что потребление нефти и газа в Европе не превышает сегодня по стоимости 4,5% ВВП Евросоюза, и увеличение расценок не помешает экономическому росту.

Я не вижу существенных минусов в предлагаемой схеме. На мой взгляд, важнейшее условие ее реализации – сохранение низких процентных ставок в условиях относительно высокой инфляции, иначе говоря, обеспечение отрицательной доходности банковских депозитов на протяжении пяти-семи лет. Подобную ситуацию невозможно создать навсегда, но некоторое время ее поддержание вполне реально. При этом в европейских условиях достичь этого сейчас легче, чем в свое время в Японии, где на фоне надолго установившейся нулевой инфляции порой требовалось допускать отрицательную норму процентной ставки, что действительно выглядит иррациональным. В еврозоне же, где даже при повышении инфляции ЕЦБ может сдерживать ставки на уровне в 0,5–1,5%, такая ситуация вряд ли повторится.

Между тем следует признать, что предлагаемая схема не выглядит устойчивой в естественных условиях – и это еще одно ее несомненное достоинство. Гиперинфляция, которой так боятся европейские финансовые власти, никогда не проявлялась на ровном месте: ее предпосылками выступали, с одной стороны, неудовлетворительно работавшая экономика, воспроизводившая в разных масштабах дефицит на потребительском рынке, и, с другой стороны, государство, не имевшее возможности сбалансировать бюджет и допускавшее неоправданную эмиссию. В современной Европе и в предлагаемой модели ни одно из этих условий не присутствует, поэтому экономика будет не разгонять инфляцию, а постоянно противиться ей. Именно поэтому вернуться "к нормальности" окажется в итоге несложно.

Через семь-восемь лет после старта программы евро потеряет 35–40% реальной стоимости. Начиная со второго-третьего года ее реализации бюджеты европейских стран будут сводиться с профицитом. К 2020–2022 гг. правительства начнут погашать облигации, находящиеся на балансе ЕЦБ, и это станет сигналом к ужесточению денежной политики. Повышение ставок со стороны ЕЦБ на новом, более низком, уровне закредитованности правительств более не будет восприниматься как угроза бюджетной стабильности. Инвестиции начнут возвращаться с фондового рынка в инструменты с фиксированной доходностью, евро стабилизируется, темпы экономического роста начнут сокращаться, возвращаясь к уровню в 2,5–3%. Европа в результате проведения данной программы не станет новым Китаем и не превратится в экономический центр мира – она лишь преодолеет структурные и бюджетные проблемы, порожденные введением единой валюты, шагом верным, но осуществленным несколько поспешно и необдуманно.

Безусловно, можно спросить: насколько повредит репутации Европы публичное признание ошибок в ходе введения евро и разочарование инвесторов? Этот вопрос достоин отдельного рассмотрения.

"МОРАЛЬНЫЕ ОСНОВАНИЯ" АНТИКРИЗИСНЫХ МЕР

На протяжении многих десятилетий Европа в экономическом и политическом отношении была скована неким комплексом неполноценности. Долгие годы здесь проходила линия раскола мира на полярные политические блоки – западная часть континента ориентировалась на Соединенные Штаты, а восточная – на Советский Союз, и каждая воспринималась как территория, зависимая от того или иного суверена. С 1980-х гг., когда Америка преодолела серьезные экономические проблемы предшествующего десятилетия, Европа представлялась анемичной экономикой со стареющим населением и невысокими темпами роста. В 2000-е гг., когда США, Китай и Россия начали экспериментировать с традиционной геополитикой, внимание привлекло отсутствие у континента четкой геополитической стратегии и снижение его роли в международных делах.

Между тем эти представления обманчивы, и европейцам не следует на них ориентироваться. За последние полвека производительность в ведущих европейских экономиках выросла с 35–45 до 90–100% американского показателя. Европа выступает куда более крупным производителем промышленной продукции и куда более масштабным экспортером, чем Соединенные Штаты. Качество жизни на континенте выше американского, хотя европейцы тратят меньшую долю своего ВВП на здравоохранение и образование. В последние годы, опять-таки в отличие от Америки, Европа устойчиво демонстрирует намного более сбалансированную внешнеэкономическую деятельность; не перегружена корпоративными и частными долгами; не допускает значительного дефицита платежного баланса. Мы уже упоминали вскользь, но должны повторить снова: самыми успешными в экономическом отношении были для Старого Света времена, когда он ориентировался на максимально быстрое развитие, а не на следование экономическим догмам. С середины 1950-х до конца 1970-х гг., в период, который остался в истории как La trente glorieuses, европейская экономика росла в среднем на 4,3–5,5% ежегодно при инфляции в 3,8–7,0% и безработице, не превышавшей в ведущих странах континента 2,5%. Европейцы занимались тогда своими проблемами, преодолевали наследие войны и не заботились так сильно ни о соблюдении экономических "правил", ни о том, как их финансовый курс влияет на остальной мир.

При этом все подобные достижения – и мы об этом уже упоминали – Европа демонстрировала и демонстрирует на фоне постоянного укрепления собственных валют и многократных девальваций валют своих торговых партнеров. Мексика – в 1994-м, Южная Корея, Таиланд, Тайвань и Индонезия – в 1997-м, Россия – в 1998–1999-м, Аргентина – в 2002-м, Бразилия – в 2004-м; резкие снижения курсов валют этих стран позволяли им существенно улучшать условия торговли с Европой. Почему европейцы не могут сегодня воспользоваться подобными же методами повышения конкурентоспособности? На наш взгляд, в их применении нет и не может быть ничего предосудительного.

Европа выглядит в последние десятилетия самым привлекательным международным объединением в мире. В то время как США без заметных успехов "демократизируют" Ирак и Афганистан, а Россия тщится восстановить утраченное советское величие посредством "интеграции" Белоруссии, Южной Осетии, Абхазии и Приднестровья, Европейский союз увеличил число своих членов с 15 до 28 и продолжает расширяться. При этом он обеспечивает ускоренное развитие новых участников и самый масштабный в мире объем гуманитарной помощи периферийным регионам, не обладая ни американским печатным станком, ни российскими нефтяными сверхдоходами. На мой взгляд, предлагаемая программа выхода ЕС из финансового кризиса показала бы европейцам их истинные возможности – которые, я полагаю, таковы, что сама целесообразность предоставления 20 (или 40, или 60) млрд евро на обеспечение интеграции Украины в Европу не заслуживает обсуждения. Финансовые условности сковывают мышление европейцев, препятствуя превращению Евросоюза в того значимого субъекта глобальной политики, которым он должен быть.

Источник: Россия в глобальной политике

Оценить статью
(Нет голосов)
 (0 голосов)
Поделиться статьей
Бизнесу
Исследователям
Учащимся