От Мажилиса к Курултаю: символическая архитектура казахстанской конституционной реформы

1 июля 2026 г. в Казахстане вступили в силу изменения в конституцию — двухпалатный парламент был заменен однопалатным Курултаем. Новое название встраивает современный институт в историческую генеалогию, восходящую к домодерному прошлому страны. Впрочем, термин не возник в политическом языке вместе с конституционной реформой 2026 г.: его возвращение началось как минимум в 2022 г., с создания совещательного органа при президенте — Национального курултая.

Для России этот процесс важен как показатель того, как один из ее ключевых партнеров в Центральной Азии переопределяет язык политической легитимации, не отказываясь при этом от современных институциональных форм. Казахстан ищет опору для легитимности власти в собственном раннем историческом опыте: заменяются названия, заимствованные извне, — арабо-исламское «Мажилис» и западное «Сенат». Для России значимо, что общий имперский и советский период в этой генеалогии не задействован: точкой отсчета становится домодерная государственность, при том, что связи с Москвой не разрываются. Одновременно выбор тюрко-степной рамки вписывает реформу в более широкий региональный контекст. Казахстан, Турция и структуры тюркской интеграции опираются на собственные исторические традиции, конкурируя за право формулировать общий нарратив тюркского мира.

Переход от Мажилиса и Сената к Курултаю неправильно назвать восстановлением исторического института. Имеет место процесс политической мифологизации истории: научная дискуссия показывает, что домодерный курултай был закрытым, элитарным институтом, не имеющим прямой функциональной связи с современным всеобщим парламентским представительством. Сравнение с Кыргызстаном, обладающим сопоставимым историческим ресурсом, но сохранившим советскую генеалогию названия парламента, показывает, что казахстанское решение было политическим выбором. Формат парламента и избирательная система изменились, но логика власти — управляемость, централизация — осталась прежней, а значит, институциональное содержание реформы меняется значительно меньше, чем язык ее описания. Накануне будущего транзита президентской власти именно это различие составляет главный политический смысл реформы 2026 г.

1 июля 2026 г. в Казахстане вступили в силу изменения в конституцию — двухпалатный парламент был заменен однопалатным Курултаем. Новое название встраивает современный институт в историческую генеалогию, восходящую к домодерному прошлому страны. Впрочем, термин не возник в политическом языке вместе с конституционной реформой 2026 г.: его возвращение началось как минимум в 2022 г., с создания совещательного органа при президенте — Национального курултая.

Для России этот процесс важен как показатель того, как один из ее ключевых партнеров в Центральной Азии переопределяет язык политической легитимации, не отказываясь при этом от современных институциональных форм. Казахстан ищет опору для легитимности власти в собственном раннем историческом опыте: заменяются названия, заимствованные извне, — арабо-исламское «Мажилис» и западное «Сенат». Для России значимо, что общий имперский и советский период в этой генеалогии не задействован: точкой отсчета становится домодерная государственность, при том, что связи с Москвой не разрываются. Одновременно выбор тюрко-степной рамки вписывает реформу в более широкий региональный контекст. Казахстан, Турция и структуры тюркской интеграции опираются на собственные исторические традиции, конкурируя за право формулировать общий нарратив тюркского мира.

Артем Данков:
Парламентские выборы в Казахстане: вызовы новые, рецепты старые

Хроника и механика реформы

Отправной точкой конституционной реформы стало послание президента Касым-Жомарта Токаева народу страны 8 сентября 2025 г., в котором он впервые публично предложил упразднить Сенат, объяснив это тем, что верхняя палата «выполнила свою историческую миссию» по обеспечению стабильности на раннем этапе государственного строительства. В марте 2026 г. на республиканском референдуме казахстанцы поддержали новую конституцию, закрепившую переход к однопалатной системе; поправки вступили в силу 1 июля. 23 августа прошли первые выборы 145 депутатов Курултая по пропорциональной системе. Это стало существенным отличием от выборов 2023 г. в прежний Мажилис, где часть депутатов избиралась по одномандатным округам: как отмечают казахстанские наблюдатели, вместе с переходом к пропорциональной системе исчезла определенная свобода действий, позволявшая ранее независимым кандидатам представлять локальные запросы избирателей. Таким образом, изменения затронули формат парламента и избирательную систему, но не тип политической системы. Отдельные эксперты называют реформу «коренным пересмотром всей системы управления страной», однако зафиксированные изменения говорят скорее об усилении партийной управляемости, чем о переделе власти. 26 августа К.-Ж. Токаев подписал указ о созыве первой сессии Курултая, которая открылась 28 августа.

Название будущему органу предложил сам президент в январе 2026 г. на V Национальном курултае в Кызылорде. Официальное обоснование реформы соединяет два ряда аргументов, которые в риторике власти подаются как взаимодополняющие. Предлагая название в январе, К.-Ж. Токаев отмечал, что новая структура парламента обеспечит эффективность его работы, а на первой сессии Курултая 28 августа он объяснил выбор названия преемственностью: по словам президента, это «не тоска по былым временам», а сочетание политических традиций с современной системой управления. Как отмечают журналисты, освещавшие голосование, само слово «курултай» имеет для многих казахстанцев «особое, почти сакральное значение».

Исторический контекст подробно раскрыли эксперты, которых казахстанские СМИ привлекли специально для объяснения выбора названия. Профессор Евразийского национального университета Турсынхан Закенулы охарактеризовал курултай как институт, служивший опорой «степной демократии» еще с эпохи Чингисхана. Международный наблюдатель от Парламентской ассамблеи тюркских государств Хикмат Мамедов выстроил сопоставление названий парламентов разных стран по признаку языкового происхождения: азербайджанский Милли Меджлис — от арабского слова «собираться»; российская Дума — от «думать»; а Курултай, по его версии, восходит к древнетюркскому «куру» — месту, где народ собирался для принятия решений, то есть представляет собой «настоящую национальную демократию тюркских народов».

От совещательного Национального курултая к законодательному Курултаю: историческая преемственность или новая политическая традиция?

Как уже было отмечено, термин «курултай» вошел в устойчивый официальный политический оборот Казахстана еще в июне 2022 г. — через создание консультативно-совещательного органа, Национального курултая при Президенте. В число его официально закрепленных задач входили: развитие общественной консолидации, укрепление общенациональных ценностей и обеспечение диалога между общественностью, политическими партиями, неправительственным сектором и государственными органами. В январе 2026 г. К.-Ж. Токаев сам подчеркнул связь между этим органом и будущим законодательным: инициатива возрождения заседаний Курултая была выдвинута им в 2022 г., а термин, по его мнению, следовало сохранить в политической системе. Национальный курултай при этом продолжает работать параллельно с новым парламентом.

К 2026 г. термин «курултай» прошел путь от названия совещательной площадки (с 2022 г.) до конституционного понятия. К моменту реформы термин уже был политически освоен, получил устойчивое позитивное содержание и оказался удобным кандидатом для переноса на новый институт. Реформа опирается на уже накопленное символическое значение термина и одновременно переопределяет его. Теперь «курултай» обозначает не совещательную площадку, а высший законодательный орган.

Формула «степная демократия», на которую опирается вся официальная аргументация реформы, заслуживает отдельного внимания. Профессиональные историки относятся к ней куда сдержаннее, чем медийные комментаторы. Издание «Информбюро» прямо называет ее мифом: даже сам Чингисхан не был избран в современном смысле слова. Его признали ханом на курултае 1206 г. без какого-либо голосования, а концепция выборности, по свидетельству современников, вообще была чужда имперскому порядку. Историк Т. Султанов, на которого ссылается издание, отмечает, что выборность преемника так и не стала «ни единственным, ни основным политическим порядком» в чингизидских улусах.

Столь же наглядна и социальная база исторического курултая. На собрание созывалась только родоплеменная знать: бии, батыры, тарханы, представители духовенства. Иными словами, исторический курултай был совещательным органом элиты закрытого, сословного типа, а не общенародным представительством в современном понимании. Между историческим институтом и его нынешним политическим двойником нет прямой функциональной преемственности: общее у них только слово и апелляция к коллективности решения, но никак не механизм формирования. Конечно, сама по себе апелляция к традиционным символам легитимна, но официальную риторику нужно трактовать иначе: она скорее выстраивает новый политический миф, созданный по историческим образцам.

Александр Князев:
Центральная Азия: пределы многовекторности

Историческая традиция как язык современного государства

Закономерно возникает принципиальный вопрос: ограничивается ли дело национальным оформлением универсального института или речь идет о более глубоком изменении языка, которым Казахстан описывает собственную государственность? Ответ, вероятно, находится между этими двумя точками спектра.

Курултай в первую очередь остается институтом современного парламентаризма: сам президент РК К.-Ж. Токаев описывает его как сочетание традиции с современной системой управления. Но новое название при этом не становится декоративной национальной оболочкой. Исторический курултай видится своего рода предысторией современного парламентаризма, а современный институт встраивается в национальную историческую традицию.

Показательна здесь и дискуссия о различии терминов «Мажилис» и «Курултай». Казахстанский политолог Рустем Кадыржанов обращал внимание, что оба понятия могут обозначать собрание, но принадлежат к различным историко-политическим традициям. «Мажилис» имеет арабское происхождение и широко закрепился как обозначение парламентских институтов в мусульманских странах, тогда как курултай связан с монгольско-тюркской политической традицией. При этом сам эксперт критически относился к прямому сближению исторического курултая с современным парламентом, указывая, что в Казахском ханстве он не был законодательным органом в нынешнем понимании.

Прямых подтверждений того, что отказ от «Мажилиса» был осознанным решением уйти от арабо-исламской семантики, со стороны авторов реформы пока нет. Внедрение тюрко-степной лексики вписывает Казахстан в региональную конкуренцию за право говорить от имени тюркской государственности, где на ту же роль претендуют Турция и структуры тюркской интеграции. Одновременно это расширяет собственную политическую генеалогию Казахстана: Курултай встраивается в более широкий подход к прошлому, характерный для страны последних лет, когда история досоветского периода все чаще становится точкой опоры для описания современной государственности. Современная республика получает возможность описывать себя как продолжение различных форм государственности, существовавших на территории Великой степи задолго до XX века.

Сравнение с соседями показывает, что прямой связи между наличием курултайной традиции в культуре и ее переносом в название парламента нет. Например, Монголия называет свой однопалатный парламент «Улсын Их Хурал» («Великий государственный хурал»), то есть тем же по происхождению словом, что и казахстанский Курултай. В Кыргызстане, где на официальном уровне звучит не менее сильная риторика об исторических «жалпы элдик курултайлар» («Народный курултай») как основе национальной государственности, парламент при этом не переименован: он по-прежнему называется Жогорку Кенешем — переводным названием советского Верховного Совета. Казахстан и Кыргызстан располагали сопоставимым историческим ресурсом, но сделали разный символический выбор.

В этом отношении примечательна формула об «институте парламентаризма в Великой степи». С точки зрения строгой исторической науки отождествление Курултая с современным парламентом может быть дискуссионным, однако для политики памяти работает другая логика: формула создает понятную линию преемственности между прошлым и настоящим, прочитывая традицию заново в категориях действующей политической системы. Исторический институт интерпретируется через понятие парламентаризма, а современный парламент — через образ Курултая. Тем самым два временных слоя легитимируют друг друга.

Владислав Толстых:
В поисках нового Казахстана: экономический и международно-правовой анализ

Историческая традиция как инструмент легитимации

Институционально Курултай сохраняет многие черты прежней системы. По оценке «Независимой газеты», новый парламент продолжит функционировать как управляемый элемент системы государственной власти, в русле сложившейся традиции централизации и политического контроля. Итоги выборов 23 августа — безоговорочное лидерство пропрезидентской «Адилет» — эту оценку подтверждают.

Издание The Steppe предлагает более прикладное объяснение того, зачем реформа понадобилась именно сейчас: роль Курултая сводится к обеспечению преемственности власти и стабильному транзиту системы при будущей смене президента. Для казахстанской власти принципиально важно, чтобы транзит высшей должности не совпадал с одновременной перестройкой остальных элементов государственного механизма. Соответственно, чем устойчивее парламент, партийная система и процедуры принятия решений к моменту транзита, тем меньше рисков создает сам транзит.

Эту гипотезу, однако, стоит проверить так же строго, как официальную риторику о степной демократии. У ускоренной реформы есть по меньшей мере два альтернативных объяснения, не сводимых к подготовке транзита. Первое — консолидация партийной системы: слияние «Аманата» с «Адилет» накануне выборов и переход к исключительно пропорциональной модели голосования укладываются в более простую логику управляемого упрощения политического поля, безотносительно к вопросу о персональном преемнике. Второе — внешнее позиционирование: одновременное усиление тюркской символики совпадает с активизацией Организации тюркских государств, где Казахстан выступает одним из инициаторов создания ключевых тюркских институтов и активно формирует повестку организации, придерживаясь при этом более сдержанной линии, чем консолидирующая модель Турции (в том числе с турецким проектом переименования региона в «Туркестан»); то есть, реформа может быть в той же мере обращена вовне, на региональную аудиторию, в какой и на подготовку транзита. Версия о транзите власти вполне логично объясняет, почему институты и символы начали обновлять одновременно именно сейчас. И все же это предположение остается лишь одной из нескольких конкурирующих гипотез.

Значение для России и региона

На первый взгляд, вопрос о том, почему казахстанский парламент называется Курултаем, может показаться для России второстепенным по сравнению с институциональным содержанием реформы или российско-казахстанским сотрудничеством. Однако именно подобные символические изменения позволяют лучше понимать трансформацию политической идентичности ближайших партнеров Москвы.

Во-первых, обращение Казахстана к собственной досоветской истории ошибочно трактовать как политическое дистанцирование от России. В случае Курултая такой вывод не подтверждается содержанием самой реформы. Новое название используется прежде всего для легитимации внутренней политической конструкции и для включения современного государства в более продолжительную историческую традицию. Во-вторых, упрощением будет считать историко-символическую политику исключительно внутренним культурным сюжетом, не имеющим отношения к международным отношениям. Национальные представления о происхождении государства влияют на то, каким оно видит свое место в регионе, какие исторические связи считает значимыми и каким языком описывает взаимодействие с соседями. Для России это особенно значимо в отношениях с государствами Центральной Азии. Спустя более трех десятилетий после распада СССР они все в меньшей степени нуждаются в советской эпохе как в основной точке отсчета собственной политической истории.

Подобный шаг означает расширение исторического горизонта за счет поиска собственных политических традиций в более ранних периодах, что позволяет сохранить преемственность общего прошлого. Казахстанский случай показывает, что этот процесс может переходить из сферы исторической политики непосредственно в институциональный дизайн. Исторический нарратив здесь вышел далеко за пределы учебников, юбилеев, памятных дат или музейных экспозиций, начав напрямую влиять на наименования и принципы работы действующих органов государственной власти. Для российского экспертного сообщества отсюда следует практический вывод. Символическую политику такого рода необходимо детально анализировать, выходя за рамки восприятия ее как обычного культурного фона. Важно отдельно отслеживать потенциальный перенос тюрко-степной символики, обслуживающей сейчас задачи внутриполитической легитимации, в риторику Казахстана на площадках тюркской интеграции, прежде всего в Организации тюркских государств, так как подобная тенденция свидетельствовала бы о фундаментальной смене внешнеполитического позиционирования Астаны, выходящей далеко за рамки обычного внутриполитического ребрендинга. Для Москвы этот сдвиг имеет куда более серьезное значение, чем сама по себе трансформация государственного институционального языка.

***

Переход от Мажилиса и Сената к Курултаю неправильно назвать восстановлением исторического института. Имеет место процесс политической мифологизации истории: научная дискуссия показывает, что домодерный курултай был закрытым, элитарным институтом, не имеющим прямой функциональной связи с современным всеобщим парламентским представительством. Сравнение с Кыргызстаном, обладающим сопоставимым историческим ресурсом, но сохранившим советскую генеалогию названия парламента, показывает, что казахстанское решение было политическим выбором. Формат парламента и избирательная система изменились, но логика власти — управляемость, централизация — осталась прежней, а значит, институциональное содержание реформы меняется значительно меньше, чем язык ее описания. Накануне будущего транзита президентской власти именно это различие составляет главный политический смысл реформы 2026 г.