Курдский вопрос в контексте стратегических нарративов Турецкой Республики

Настоящее исследование посвящено анализу эволюции курдского вопроса в Турецкой Республике через призму теории стратегических нарративов, разработанной А. Мискимоном, Б. О'Лафлином и Л. Розелл. Опираясь на трехуровневую типологию стратегических нарративов (системный нарратив, нарратив идентичности и тематический нарратив), в работе прослеживается, как турецкие государственные элиты на протяжении более чем столетия конструировали, проецировали и видоизменяли интерпретативные рамки курдского вопроса: от нарратива «бандитизма» и «горного туркизма» через логику тотальной секьюритизации к риторике «демократического открытия», а затем — к попытке нарративного переопределения. Анализ охватывает семь периодов и демонстрирует структурную зависимость нарративных конструкций от внутриполитической конъюнктуры, а также конкурирующее воздействие контрнарративов со стороны курдских акторов, западных институтов и региональной среды.

Проведенный сравнительный анализ демонстрирует, что трансформация нарративов не имела линейный прогрессивный характер, детерминированная взаимосвязью трех факторов: внешнее нарративное давление, внутриполитическое электоральная конъюнктура и реакция националистического общественно-политического сегмента. Мирный процесс 2024–2026 гг. воспроизводит эту тройственную динамику, будучи запущенным в результате пересечения электоральной необходимости, геополитической конъюнктуры и военного истощения.

Применение теории стратегических нарративов к курдскому вопросу в Турецкой Республике позволяет рассматривать его не просто как этнополитический конфликт или проблему безопасности, но как непрерывную нарративную борьбу за интерпретационную монополию над смыслом самого конфликта. Нынешний мирный процесс является, с точки зрения нарративного анализа, наиболее амбивалентным из всех рассмотренных: впервые националистический истеблишмент сам инициирует переговорный нарратив, что принципиально расширяет его рецептивный охват внутри страны. Вместе с тем сохраняющийся дефицит конкретных нарративных обязательств в сфере политических прав курдов и противоречие между «нарративом мира» и практикой репрессий создают условия для повторения прежнего цикла дестабилизации. Долгосрочная состоятельность нынешнего процесса будет во многом определяться тем, насколько нарративные трансформации окажутся подкреплены институциональными изменениями — то есть перейдут с уровня риторики на уровень конституционного нарратива идентичности.

Курдский вопрос на протяжении всей истории Турецкой Республики остается одним из ключевых измерений как внутренней, так и внешней политики государства, определяя конфигурацию безопасности, границы допустимого политического представительства и саму модель национального единства. Несмотря на наличие обширной литературы по причинам и динамике турецко‑курдского конфликта, значительно меньше внимания уделяется тому, как именно турецкие элиты с помощью стратегических нарративов конструируют и постоянно перекраивают смысл этого конфликта, вписывая его в более широкие истории о международном порядке, национальной идентичности и угрозах безопасности.

Теоретическая рамка стратегических нарративов применяется для анализа курдского вопроса как арены нарративной борьбы: будет ли он представлен как проблема терроризма, внутреннего сепаратизма, демократизации или многоуровневого управления. Такой подход позволяет не только по‑новому осветить эволюцию турецкой политики в отношении курдов, но и показать, как конкурентные нарративы Анкары адресованы различным аудиториям — внутренней, региональной и западной, и как они влияют на легитимизацию силовых операций, мирных инициатив и институциональных реформ.

Конфликты на Ближнем Востоке и в Северной Африке: современное состояние и возможная динамика. Доклад РСМД

Теория стратегических нарративов: концептуальные основы

Теория стратегических нарративов, разработанная А. Мискимоном, Б. О'Лафлином и Л. Розелл, представляет собой аналитическую рамку для понимания того, как политические акторы целенаправленно конструируют и проецируют связные повествования о мировом порядке, идентичностях и конкретных политических проблемах с целью управления восприятием других акторов и аудиторий. Авторы определяют стратегический нарратив как «средство, с помощью которого политические акторы пытаются придать смысл международной среде через формирование нарративов — историй с завязкой, кульминацией и развязкой» [i]. Концепция предполагает трехуровневую типологию: системный нарратив (system narrative) — рассказ о природе международного порядка; нарратив идентичности (identity narrative) — кем является государство, каковы его ценности и место в мире; тематический нарратив (issue narrative) — конкретные политические нарративы о той или иной проблеме.

Жизненный цикл стратегического нарратива включает три фазы: формирование (formation) — выработка нарратива элитами; проецирование (projection) — его трансляция через медиа, официальную риторику, международные институты; рецепция (reception) — интерпретация нарратива целевыми аудиториями [ii]. При этом эффективность нарратива определяется не только качеством его конструирования, но и конкурентной средой — наличием контрнарративов, которые оспаривают его интерпретативную монополию.

Отечественные исследователи также внесли заметный вклад в развитие теории стратегических нарративов, прежде всего через ее адаптацию к незападным контекстам и встроенность в более широкие программы символической политики и анализа внешнеполитического дискурса. С.В. Богданов, К.Ф. Завершинский, Т.А. Подшибякина, А.А. Милькова, С.В. Кривохиж и Е.Д. Соболева используют базовую модель Мискиммона — О’Лофлина, но развивают ее, показывая связь стратегических нарративов с национальной идентичностью, исторической памятью и дискурсивной силой государственных акторов [iii].

Наконец, некоторые российские ученые (включая А.А. Милькову и ряд исследователей МГИМО и НИУ ВШЭ) разрабатывают методологический аспект теории, комбинируя дискурс-анализ, контент-анализ и конструктивистские подходы для изучения нарративов КНР, России и Запада, а также поднимают вопрос о границах применимости западных концепций стратегических нарративов к российской и китайской политической реальности.

Теория секьюритизации и онтологическая безопасность

Для операционализации механизмов нарративной легитимации в работе применяется теория секьюритизации Копенгагенской школы (Б. Бузан, О. Вэвер, Я. де Вилде), согласно которой секьюритизация представляет собой «речевой акт, посредством которого актор‑секьюритизатор конструирует некую проблему как непосредственную и экзистенциальную угрозу референтному объекту, требующую принятия чрезвычайных мер» [iv]. В контексте курдского вопроса Турция систематически применяет секьюритизирующие речевые акты, интерпретируя курдскую идентичность, язык и политическую артикуляцию как угрозу территориальной целостности страны.

Концепция онтологической безопасности (Д. Митцен, Б. Стил) [v] дополняет данный подход, раскрывая жизнеспособность секьюритизирующих нарративов не только как утилитарного инструмента политики, но и как средства обеспечения государства непротиворечивой «автобиографией» — нарративной основой для сохранения идентичности. Турецкая политическая практика традиционно тяготеет к секьюритизации курдской проблематики: само признание курдской идентичности воспринимается как угроза фундаментальным основаниям кемалистского нациестроительства [vi].

В качестве методологической базы исследования применяется критический дискурс-анализ. Корпус источников охватывает официальные заявления государственных органов, материалы парламентских слушаний, нормативно-правовые акты и тексты медиасреды, рассматриваемые как материальные выражения стратегических нарративных практик. Принцип периодизации строится на фиксации изменений в доминирующих интерпретативных схемах: переход от одного нарратива к другому идентифицируется по трансформации ключевых понятий, метафорических рядов и причинно-следственных конструкций в официальном публичном дискурсе.

Мурад Садыгзаде, Мишель Бычкова:
Турецкий взгляд на кризис вокруг Ирана: безопасность, энергетика и перспективы перераспределения сил на Ближнем Востоке

Периодизация и нарративный анализ

Период 1923–1940 (нарратив «горного туркизма» и кемалистское отрицание

Провозглашение Турецкой Республики в 1923 г. было неотделимо от целенаправленного конструирования нарратива о новом унитарном национальном государстве западного образца, противопоставляемом имперскому прошлому. В рамках этого нарратива государственный проект Ататюрка исходил из принципа, согласно которому «все граждане — турки», а национальная принадлежность определялась гражданско-языковыми, но не этническими критериями. По своей нарративной функции этот дискурс был ориентирован на две аудитории одновременно: внутреннюю — в целях легитимации централизаторской государственной политики, и внешнюю — для демонстрации «цивилизованности» молодого государства перед западными державами [vii].

Центральным нарративом периода стала концепция, охарактеризованная М. Йегеном как «будущий турок» (prospective-Turk): в официальном дискурсе курды не конституировались в качестве самостоятельного народа, а представлялись как «горные турки» (dağ Türkleri) — этническая группа, якобы утратившая свою «подлинную» турецкость под влиянием отсталости и патриархально-феодальных укладов [viii]. Параллельно из официального языка, картографической документации и школьных учебников последовательно изымались само слово «курд» и топоним «Курдистан».

Этот нарратив отрицания выполнял двойную функцию. С одной стороны, он лишал курдские вооруженные восстания легитимности по национальному признаку: участники выступлений квалифицировались не как политическая сила, а как «бандиты» или «феодальные реакционеры». С другой стороны, он возводил нарративный барьер против потенциального внешнего вмешательства под лозунгом защиты прав меньшинств, поскольку в рамках официальной доктрины само существование меньшинств в Турции отрицалось.

Курдские восстания — шейха Саида 1925 г., восстание на горе Арарат 1930 г. и в Дерсиме 1937–1938 гг. — интерпретировались в официальном нарративе посредством трех взаимосвязанных рамок:

1. Нарратив «бандитизма»: лидеры восстаний изображались уголовными преступниками и авантюристами, не имеющими политической программы.
2. Нарратив «феодально-религиозной реакции»: восстание шейха Саида в 1925 г. власти интерпретировали прежде всего как религиозный бунт против светских реформ, а не как этнополитическое движение. Это позволяло обосновать введение чрезвычайного положения и ускорить принятие жестких законов о «поддержании порядка» (Takrir-i Sükun).
3. Нарратив «внешней провокации»: восстания и несогласие с проводимой политикой стали следствием попыток внешнего вмешательства, что включало курдскую проблематику в более широкий нарратив о «Севрском синдроме» [ix], то есть угрозе раздела Турции.

Принятый в 1925 г. «Закон о поддержании порядка» (Takrir-i Sükun), военно-полевые трибуналы независимости и практика насильственного переселения курдов — были реализованы через данные нарративные рамки [x]. Подготовленный в 1925 г. «Доклад о реформах на Востоке» (Şark Islahat Raporu) прямо устанавливал «туркификацию» курдского населения, став программным документом политики ассимиляции [xi].

Период 1940–1970 (холодная война и зарождение курдского контрнарратива

Интеграция Турции в систему западных альянсов (вступление в НАТО, участие в Корейской войне, ориентация на европейскую интеграцию) потребовала от государства адаптации системных нарративов. Турция позиционировалась как ценная опора западной демократии на границах с Варшавским договором, поэтому потенциальная либерализация, обусловленная интеграционными стандартами, оставалась вне актуальной повестки. Таким образом, стратегическая ценность Турции давала режиму «право» нарушать политические свободы и права меньшинств.

Частичная либерализация политического ландшафта после 1950 г., связанная с переходом к многопартийности, не смогла существенно повлиять на нарратив идентичности. Принятая после военного переворота в 1961 г. конституция предусматривала сохранение унитарного государства, нивелируя возможность появления понятия «курд» в государственном дискурсе [xii]. Тем не менее переход к многопартийности привел к повышению значимости курдов как крупной электоральной группы, поэтому в политической риторике ряда политиков присутствовал фрейм «братства тюрков и курдов», который не подразумевал содержательного признания курдской идентичности [xiii].

Фахил Абдулкарим:
Политические маневры вокруг курдского вопроса в Турции

Зарождение курдского контрнарратива: Рабочая партия Турции

Появление в 1961 г. Рабочей партии Турции способствовало формированию курдского контрнарратива в рамках левого движения. В риторике партии в 1960-е гг. происходил смысловой переход от интерпретации ситуации как «восточный вопрос» (проблемы регионального экономического отставания) к «курдскому вопросу» (признанию этнической природы проблемы) [xiv]. Этот сдвиг стал первым системным вызовом официальному нарративу отрицания. Несмотря на фрагментацию подходов к проблеме в левом турецком движении в 1970-е гг., интенсивная дискуссия о курдском вопросе продолжалась. Однако противостояние подходов классовой борьбы и национального самоопределения привела к обособлению курдских организаций [xv].

После военного переворота 12 сентября 1980 г. государственной безопасности был присвоен статус национального приоритета. Конституция 1982 г. институционализировала репрессивные рамки: под запретом оказалось использование курдского языка (законы № 2932, 1983), расширились полномочия Совета национальной безопасности и военных структур. Системный нарратив данного периода функционировал по логике «перманентной угрозы»: само государство представлялось как непрерывно осажденное внешними врагами и внутренними агентами дестабилизации.

Ключевым элементом нарратива идентичности данного периода стала «неделимая целостность государства» (bölünmez bütünlüğü), которая превратилась в ритуальную формулу официального дискурса. Любое признание курдской этничности представлялось как автоматически угрожающее конституционному устройству страны. М. Йеген показывает, что в этот период курды конструировались как «новые нелояльные» (new disloyals) — граждане, чьи культурные претензии сами по себе выступают свидетельством нелояльности государству [xvi].

С началом вооруженной борьбы РПК в 1984 г. тематический нарратив приобрел исключительно секьюритизированную форму. Нападение РПК на военные посты в Эрухе и Шемдинли в августе 1984 г. запустило механизм полной криминализации курдской политической идентичности. Государственные СМИ, официальная риторика и парламентские дебаты были последовательно выстроены вокруг трех взаимосвязанных нарративов:

• «РПК — не политическая сила, а террористическая организация»: подчеркивалась ее марксистско-ленинская идеология, связи с СССР и Сирией, что позволяло изображать конфликт как часть холодной войны [xvii].
• «Курдского вопроса не существует — есть только террористическая угроза»: экономическое и социальное отставание Юго-Востока признавалось, но интерпретировалось исключительно как предлог, который «эксплуатируют террористы», а не как самостоятельная проблема.
• «Внешняя рука»: Сирия, Греция, СССР/Россия, а впоследствии США и Европа регулярно изображались как пособники РПК, что вписывало нарратив в логику геополитического противостояния.

Исследование А. Унвера, использующее дискурс-анализ парламентских стенограмм турецкого ВНСТ [xviii] (1990–1999), дает редкую возможность количественной верификации дискурсивных практик [xix] данного периода.

Примечательно, что категория «этническая идентичность» оказалась наименее представленной — лишь 51 случай из 1108, тогда как именно она, согласно логике критического дискурс-анализа, представляет собой ключевую для понимания природы конфликта. Это статистически подтверждает тезис о том, что турецкий государственный дискурс систематически вытеснял этнополитическую рамку в пользу рамки безопасности.

Другим важным наблюдением является то, что дискурсивный контекст внешнего вмешательства имел наибольшее количество упоминаний за исследуемый период. Апелляция к иностранному «подстрекательству» как объяснению курдского движения имела значительную историческую глубину. Еще до начала вооруженной борьбы РПК в официальном дискурсе циркулировало представление о курдском национализме как производном «Севрского синдрома» (например, курдский вопрос — как продукт международного коммунистического подстрекательства) [xx]. После 1984 г. коммунистический фрейм трансформировался, но не исчез: его заменил дискурс «темных иностранных сил», под которым в ВНСТ подразумевались Греция, Армения, Сирия, Иран, а также «западные враги Турции». По данным А. Унвера, этот тип дискурса оказался в ВНСТ самым распространенным — 236 случаев из 1108, что отражает глубокую дискурсивную укорененность «Севрского синдрома» в контексте курдского вопроса.

В начале 1990-х гг. президент Турецкой Республики Тургут Озал допустил послабления в отношении курдского вопроса. Он был первым лидером, который публично говорил о «курдской реальности» и предлагал смягчить запреты на язык и культуру. Попытка разрядки была обусловлена внешнеполитическими и социального-экономическими расчетами. Во-первых, благодаря диалогу с иракскими курдами Озал рассчитывал на усиление Анкары в Северном Ираке и деэскалацию курдско-турецкой напряженности внутри Турции. Во-вторых, прагматичный подход Озала был направлен на восстановление стабильности и развития в Турции. Формируемый вектор Озала по мягкой десекьюритизации курдского вопроса натолкнулся на жесткое сопротивление военного и кемалистского истэблишмента. После внезапной смерти Озала в 1993 г. линия на политическое урегулирование была фактически свернута.

Фахил Абдулкарим:
Трансформация курдских альянсов и роль Турции в Сирии и Ираке

Период 1999–2005 (статус кандидата на членство в ЕС и частичная десекьюритизация нарратива)

Присвоение Турции статуса кандидата на членство в ЕС в декабре 1999 г. (Хельсинкский саммит) создало мощный внешний нарративный стимул для трансформации официального дискурса. Европейская интеграция стала системным нарративом, который правительство умело использовало для обоснования реформ, ранее блокировавшихся по соображениям «безопасности». По существу, «европейский вектор» стал нарративной рамкой, позволявшей обходить табу кемалистского национализма.

Серия конституционных реформ 2001–2004 гг. и пакеты гармонизации (Турции с ЕС) ознаменовали постепенный, хоть и частичный, сдвиг нарратива идентичности: от жесткого отрицания курдской специфики к риторике «гражданских прав» всех граждан — в том числе курдов. Закон, запрещавший использование курдского языка (№ 2932), был отменен еще в 1991 г., однако лишь в 2002–2003 гг. последовало разрешение на частное курдское телерадиовещание и языковые курсы. В 2004 г. государственный телеканал TRT приступил к трансляции ограниченного объема программ на курдском языке [xxi].

Нарратив идентичности данного периода не подразумевал конституционного признания курдского меньшинства, основные положения Лозаннского договора 1923 г. по данному вопросу оставались незыблемыми. Риторика гражданского равенства привела к ограниченным культурным реформам, не затрагивая при этом базиса кемалистского национального нарратива.

Проводимые реформы не привели к трансформации тематического нарратива «терроризма», статус РПК как террористической организации сохранялся, он был закреплен и в контексте европейской интеграции — ЕС включил РПК в террористический список в 2002 г. [xxii] Также сохранялась нарративная логика «внешней угрозы», а сами реформы преподносились как силовое доминирование государства, а не уступка под давлением. Таким образом, период 1999–2005 гг. можно охарактеризовать как период нарративного дуализма: ограниченная языковая либерализация существовала параллельно с устойчивой секьюритизирующей риторикой в отношении РПК и ее политических союзников.

Период 2005–2015 («Курдское открытие» ПСР и нарратив «демократического братства»)

Приход к власти Партии справедливости и развития (ПСР) во главе с Р.Т. Эрдоганом ознаменовал качественную перестройку системного нарратива. «Стратегическая глубина» А. Давутоглу и доктрина «ноль проблем с соседями» переориентировали системный нарратив Турции от исключительно западной ориентации к важной роли регионального лидера, медиатора и «мягкой силы» [xxiii]. В этом контексте курдский вопрос мог быть переосмыслен: вместо угрозы, требующей жесткого подавления, он начинал интерпретироваться как препятствие для реализации региональных амбиций, которое необходимо устранить политическими средствами.

ПСР предложила новый нарратив идентичности, в котором место кемалистской модели «однородной нации» заняла риторика «неоосманского» культурного плюрализма: идея «братства народов», объединенных историей, исламом и общей судьбой [xxiv]. В рамках этого нарратива признание курдской культурной специфики подавалось не как угроза государству, а как возврат к якобы исконному «братству», которое было разрушено кемалистским секуляризмом и милитаризмом.

Знаменитая речь Эрдогана в Диярбакыре в 2005 г. «Ответ на курдский вопрос — не больше репрессий, а больше демократии» стала одним из наиболее отчетливых маркеров нарративного сдвига. «Курдское открытие» 2009 г. (впоследствии переименованное в «Демократическое открытие», затем — в «Национальный проект единства и братства») представляло собой попытку системного пересмотра тематического нарратива. Правительство использовало темпоральное фреймирование, проводя границу между «плохим прошлым» (кемалистский репрессивный порядок) и «хорошим будущим» (ПСР как нейтральный медиатор между государством и курдами). Эрдоган апеллировал к образу Ататюрка, декларируя, что «мы не можем отстать от парламента Мустафы Кемаля Ататюрка» [xxv].

Полноценное оформление мирного процесса последовало в 2013 г., когда в ходе переговоров с заключенным А. Оджаланом было достигнуто соглашение о прекращении огня. 21 марта 2013 г. в праздник Новруз в Диярбакыре было зачитано обращение Оджалана с призывом к прекращению вооруженной борьбы. Нарратив «решения» (Çözüm Süreci) на институциональном уровне конкурировал с нарративом «урегулирования» со стороны РПК, тогда как оппозиция (Партия националистического движения, Республиканская народная партия) именовала процесс «нарративом раздела Турции», воспроизводя традиционные секьюритизирующие рамки.

«Демократическое открытие» обнаружило внутреннюю нарративную противоречивость. Когда в сентябре 2009 г. из Северного Ирака в Турцию вернулась группа членов РПК под звуки курдских народных песен, это было воспринято оппозицией и частью общества как нарративный вызов, свидетельствующий не о мире, а о «капитуляции» государства. Давление со стороны военных и оппозиционных партий вынудило правительство дистанцироваться от «курдского» обозначения инициативы (переименование в «демократическое открытие»), что само по себе является показательным примером нарративной уязвимости.

Период 2015–2023 (реэскалация и ресекьюритизация, переломный момент 2015 года: нарративная рокировка)

Крах мирного процесса в июле 2015 г. обозначил резкий нарративный разворот. Взрыв в Суруче 20 июля, унесший жизни 32 человек — преимущественно курдских активистов, и убийство двух полицейских в Джейланпынаре 22 июля 2015 г. (приписанное РПК) стали официальными поводами для выхода из переговорного процесса и начала масштабных военных операций. По существу, правительство произвело нарративную рокировку: нарратив «решения» был демонтирован и замещен обновленным нарративом «контртеррористической необходимости».

Важным контекстом стало и то, что на выборах в июне 2015 г. прокурдская Демократическая партия народов (HDP) впервые преодолела 10-процентный барьер и вошла в парламент, получив 80 мест. Это лишило ПСР парламентского большинства и поставило под угрозу президентские амбиции Эрдогана. Ряд аналитиков указывают, что электоральный провал ПСР был важнейшим внутриполитическим контекстом нарративного разворота. По конституции, если правительство не сформировано в течение 45 дней, президент вправе объявить досрочные выборы. На выборах 7 июня 2015 г. ни одна партия не получила парламентского большинства, необходимого для формирования однопартийного правительства. ПСР набрала лишь 40,9% и 258 мандатов — впервые с 2002 г. она лишилась возможности править единолично. Эрдоган воспользовался этим механизмом и одновременно резко изменил политическую конъюнктуру: в июле — августе 2015 г. был разорван мирный процесс с РПК, возобновились масштабные военные операции на юго-востоке страны, прокатилась волна терактов (Суруч, Анкара). В условиях нарастающей нестабильности и националистической мобилизации ПСР 1 ноября вернула себе абсолютное большинство — 317 мандатов и 49,5% голосов.

Системный нарратив после 2015 г. был существенно переосмыслен: Турция все активнее конструировалась как «несправедливо атакуемое» государство, которому отказывают в праве на самооборону. Трансграничные операции в Сирии и Ираке (операции «Щит Евфрата», «Ветвь оливы» и серия операций «Коготь») 2019–2022 г. подавались в рамках нарратива «упреждающей самообороны» против террористов (РПК/Отряды народной самообороны — YPG/SDF). В этом нарративе курдские структуры в Сирии изображались как прямое продолжение РПК, что позволяло представлять операции против них как часть глобальной антитеррористической повестки.

Сближение ПСР с ультраправой Партией националистического движения в рамках коалиции «Народного альянса» (2018) обусловило реакцию нарратива идентичности в сторону жесткого унитаризма. Риторика «братства» отступила перед нарративом «национального единства» в его военизированном прочтении. Демократическая партия народов (HDP) была поставлена под правовое давление, ее сопредседатели Демирташ и Йюксекдаг были арестованы по обвинениям в «террористической пропаганде». В 2021 г. прокуратура инициировала дело о закрытии HDP, а в 2023 г. ее политическое наследие было институционализировано через переименование Партии зеленой левой в Демократическую партию равенства и демократии народов (DEM), которая открыто позиционирует себя как преемницу HDP.

Несмотря на преобладание секьюритизирующего нарратива, данный период не был лишен нарративной амбивалентности. Эрдоган периодически допускал риторику примирения, апеллируя к «братству» на выборах, в которых курдский электорат имел значение. Это создавало характерный для данного периода «двойной нарратив»: жесткая военная риторика для националистической аудитории сочеталась с умеренными высказываниями, адресованными курдским избирателям.

Период 2023 — настоящее время («Инициатива Бахчели» и нарратив контролируемого умиротворения, нарративный сигнал октября 2024 года)

Неожиданное предложение лидера ультраправой ПНД Девлета Бахчели в октябре 2024 г. позволить Оджалану выступить перед парламентом и объявить о роспуске РПК в обмен на возможное досрочное освобождение ознаменовало качественно новый нарративный поворот. Символическое значение инициативы определялось ее источником: именно те, кто долгие годы требовал казни Оджалана, теперь становились инициаторами диалога. Тем самым нарратив десекьюритизации приобретал националистическую «упаковку», что принципиально отличало его от «Курдского открытия» 2009 г.

27 февраля 2025 г. из тюрьмы на острове Имралы поступило обращение Оджалана с призывом к РПК разоружиться и самораспуститься. 1 марта РПК объявила об одностороннем прекращении огня, а в мае 2025 г. — о роспуске организации. В официальном турецком нарративе это было представлено как «историческая победа» и «прямой результат военного давления» — то есть в рамках нарратива силы, а не переговоров.

Антагонистический нарратив — со стороны курдских акторов и части западных наблюдателей — интерпретировал те же события иначе: как прагматический шаг РПК в контексте изменившейся региональной конфигурации (крах сирийского режима Асада в конце 2024 г., неопределенность относительно YPG/SDF), а также как возможность для курдского движения переориентироваться с военной на политическую стратегию.

Структурные нарративные напряжения

Процесс 2024–2025 гг. обнажил ряд глубинных нарративных противоречий:

• Нарратив «победы» vs обязательства по реформам: в официальной риторике Анкара акцентирует «победу над терроризмом», не артикулируя содержательные уступки в сфере политических прав курдов. Это создает нарративный дефицит: курдская сторона ожидает не только прекращения вооруженного противостояния, но и конституционного признания и политического представительства.
• Нарратив конституционной реформы: одним из внутриполитических двигателей процесса, вероятно, является стремление Эрдогана получить поддержку ДЕМ для проведения конституционных изменений, которые позволили бы ему баллотироваться на следующих президентских выборах. Это превращает нарратив «мира» в инструмент режимного самовоспроизводства. Лидер ПНД Бахчели и другие союзники Эрдогана уже публично предлагали рассмотреть конституционную поправку, позволяющую Эрдогану баллотироваться еще раз в 2028 г.
• Противоречие «мир и репрессии»: в условиях, когда одновременно с мирными декларациями продолжались аресты курдских активистов и депутатов ДЕМ, нарратив «примирения» утрачивал внутреннюю согласованность, подрывая доверие к нему со стороны курдской аудитории.

***

Исследование семи хронологических периодов показывает, что при всей динамичности тематических нарративов нарратив идентичности — концепция унитарного, неделимого государства — отличается высокой структурной инертностью. Ни реформенные циклы 1999–2005 гг., ни инициативы периода 2009–2015 гг. не затронули конституционный фундамент данного нарратива. Именно эта незыблемость порождает воспроизводящийся по одной схеме цикл: смягчение нарратива в периоды относительной стабильности → столкновение с «онтологическим барьером» (угрозой базовым нарративным основаниям государственности) → откат к секьюритизирующей логике.

На протяжении всех рассмотренных периодов нарратив «внешней руки» функционировал как нарративный буфер: он обеспечивал атрибуцию курдского политического движения внешним акторам и тем самым последовательно отрицал его внутреннюю легитимность. Роль этой «внешней руки» в разные исторические эпохи отводилась различным субъектам: британскому и французскому империализму в 1920–1930-е гг., СССР и Сирии — в 1980-е гг., Греции — в 1990-е гг., США и Европейскому союзу — в 2000-е гг. и вплоть до сегодняшнего дня. Устойчивость этой нарративной схемы указывает на ее структурную функцию в воспроизводстве официального дискурса.

Курдские акторы не были пассивными объектами нарративного конструирования. На протяжении рассмотренных периодов они предлагали конкурирующие нарративы: от языка классовой борьбы (РПК периода основания) через демократический конфедерализм Оджалана (2000-е гг.) — к нарративу «демократической политики», артикулированному HDP/DEM. Параллельно западные институты — ЕС, ЕСПЧ, правозащитные организации — транслировали нарратив «прав человека и демократии», конкурировавший с официальным нарративом «безопасности». Взаимодействие между этими нарративными потоками и определяло пространство возможного для каждой реформенной или силовой инициативы.

Проведенный сравнительный анализ демонстрирует, что трансформация нарративов не имела линейный прогрессивный характер, она была детерминирована взаимосвязью трех факторов: внешнее нарративное давление (ЕС, международные организации), внутриполитическое электоральная конъюнктура (необходимость в курдском электорате), реакция националистического общественно-политического сегмента. Актуальный мирный процесс 2024–2026 гг. воспроизводит эту тройственную динамику. Мирный процесс не инициирован «либеральным импульсом», а запущен в результате пересечения электоральной необходимости, геополитической конъюнктуры и военного истощения.

Применение теории стратегических нарративов к курдскому вопросу в Турецкой Республике позволяет рассматривать его не просто как этнополитический конфликт или проблему безопасности, но как непрерывную нарративную борьбу за интерпретационную монополию над смыслом самого конфликта. Турецкое государство на протяжении века демонстрирует высокую нарративную адаптивность на тематическом уровне — меняя рамки от «бандитизма» через «терроризм» к «демократическому братству» и обратно — при сохранении структурной устойчивости нарративов идентичности и системного порядка. Этот паттерн свидетельствует о том, что стратегические нарративы функционируют не только как инструменты проекции власти вовне, но и как механизмы поддержания онтологической безопасности государства — непротиворечивой «автобиографии» нации.

Нынешний мирный процесс является, с точки зрения нарративного анализа, наиболее амбивалентным из всех рассмотренных: впервые националистический истеблишмент сам инициирует переговорный нарратив, что принципиально расширяет его рецептивный охват внутри страны. Вместе с тем сохраняющийся дефицит конкретных нарративных обязательств в сфере политических прав курдов и противоречие между «нарративом мира» и практикой репрессий создают условия для повторения прежнего цикла дестабилизации. Долгосрочная состоятельность нынешнего процесса будет во многом определяться тем, насколько нарративные трансформации окажутся подкреплены институциональными изменениями — то есть перейдут с уровня риторики на уровень конституционного нарратива идентичности.

i. Miskimmon A., O’Loughlin B., Roselle L. (2013) Strategic Narratives: Communication Power and the New World Order (1st ed.), New York: Routledge.

ii. Roselle L., Miskimmon A., O’Loughlin B. Strategic narrative: A new means to understand soft power // Media, War & Conflict. 2014. Vol. 7. No. 1. Pp. 70-84.

iii. Богданов С.В. Проблемы формирования стратегического нарратива БРИКС // Вестник международных организаций: история и современность. 2019. Т. 14. № 2. С. 173–190; Завершинский К.Ф. Стратегические нарративы в теории и практике современного политического позиционирования // Российская ассоциация политических наук (РАПН). СПб.: СПбГУ, 2023; Подшибякина Т.А. Стратегические нарративы как политический ресурс мягкой силы: «Бессмертный полк» на страже интересов России // Вестник Пермского университета. Политология. 2021. № 3. С. 52–59; Милькова А.А. Возможности теории стратегических нарративов в анализе внешнеполитического дискурса Китая при председателе Си Цзиньпине // Азиатско-Тихоокеанский журнал. 2025. № 2. С. 45–67; Кривохиж С.В., Соболева Е.Д. КНР и борьба за дискурсивную гегемонию: роль стратегических нарративов // Вестник международных организаций: история и современность. 2023. Т. 18. № 2. С. 178–192.

iv. Wæver O. Securitization and Desecuritization // In: L. Lipschutz (ed.). On Security. New York: Columbia University Press, 1995. Pp. 46-86.

v. Mitzen J. Ontological Security in World Politics: State Identity and the Security Dilemma // European Journal of International Relations. 2006. Vol. 12. No. 3. Pp. 341-370; Steele B.J. Ontological Security in International Relations: Self-Identity and the IR State. London; New York: Routledge, 2008.

vi. Ontological (In)Security and the Kurdish Issue in Turkey: The Use of Security Discourse (1925–1984) // Poligrafi. 2021. Vol. 26. No. 101/102. Pp. 261-287.

vii. Zürcher E.J. Turkey: A Modern History. London: I.B. Tauris, 2004. 392 p.

viii. Yegen M. The Kurdish Question in Turkish State Discourse // Journal of Contemporary History. 1999. Vol. 34. No. 4. Pp. 555-568

ix. «Севрский синдром» — это распространенная в Турции установка, согласно которой внешние силы (Запад, соседи) вместе с «внутренними врагами» постоянно стремятся ослабить и расчленить страну по образцу Севрского мирного договора 1920 г.

x. Zürcher E.J. Turkey: A Modern History. London: I.B. Tauris, 2004. 392 p.

xi. Yadirgi V. The Political Economy of the Kurds of Turkey: From the Ottoman Empire to the Turkish Republic. Cambridge: Cambridge University Press, 2017. 300 p.

xii. Sagnic C. Mountain Turks: State Ideology and the Kurds in Turkey // Information, Society & Justice. 2010. Vol. 3. No. 2. Pp. 127-134.

xiii. Altan Tan, Kürt Sorunu: Ya Tam Kardeşlik Ya Hep Birlikte Kölelik (İstanbul: Timaş Yayınları, 2010).

xiv. Güneş Murat Tezcür, “Can the Kurdish Left Contribute to Turkey’s Democratization?”, Insight Turkey 16, no. 4 (2014): 29–39.

xv. Güven Ö. Discussion of the Kurdish Question in the 1970s Turkish Left: Textual Analysis of the 1970s Left Periodicals: Master’s Thesis. Bilkent University, 2021.

xvi. Yeğen M. The Kurdish Question in Turkish State Discourse // Journal of Contemporary History. 1999. Vol. 34. No. 4. Pp. 555-568.

xvii. Tezcür G. M. Dynamics of Mobilization and Radicalization of the Kurdish Movement in the 1970s in Turkey: M.A. Thesis. Ankara: Bilkent University, 2000.

xviii. Великое национальное собрание Турции.

xx. Michael M. Gunter, “Transnational Sources of Support for the Kurdish Insurgency in Turkey”, Conflict Quarterly 11, no. 2 (Spring 1991): 7–29.

xxi. “Local Kurdish Broadcast Requests Ignored”, Bianet, 18 April 2005.

xxii. Council Decision 2002/460/EC of 17 June 2002 implementing Article 2(3) of Council Regulation (EC) No 2580/2001 on specific restrictive measures directed against certain persons and entities with a view to combating terrorism // Official Journal of the European Communities. 18 June 2002. L 160. Pp. 26-28.

xxiii. Davutoğlu A. Stratejik derinlik: Türkiye’nin uluslararası konumu. İstanbul: Küre Yayınları, 2001.

xxiv. Cody Kahoe, “The New Ottoman Citizen: Moderate Islamism and Kurdish Reforms in the Context of Neo-Ottoman Citizenship”, The Yale Review of International Studies (Winter 2015).

xxv. Фраза Эрдогана «мы не можем отстать от парламента Мустафы Кемаля Ататюрка» — это риторический прием, с помощью которого он легитимировал собственные шаги (обычно реформы или жесткие решения) через апелляцию к «учредительному моменту» республики и авторитету Первого меджлиса. В подтексте: если парламент Ататюрка в условиях войны и распада империи сумел проявить решительность, единство и готовность к радикальным решениям, то нынешний парламент и политический класс обязаны быть не менее «смелыми» и консолидированными.