Демос на обочине: системный кризис либерального порядка и контуры нового мира

Мировой порядок, выстроенный после 1991 г. на основе либеральной универсальности, переживает системный распад — не отдельных своих элементов, а всего проекта целиком. Провал неоколониальных практик под флагом демократизации, деформация суверенитета национального государства под давлением наднациональных управленческих структур либерального порядка, двойные стандарты при имплементации международного права, экспансия алгоритмического управления и фрагментация глобальных экономических процессов образуют единый контур. Человек как субъект политики последовательно вытесняется на периферию, а ультраправый поворот в ряде государств оказывается наиболее ярким симптомом этого процесса.

В то время как классические международные институты деградируют под грузом двойных стандартов, вакуум нормативного управления стремительно заполняется принципиально новой формой власти. На смену кризису политических институтов приходит экспансия алгоритмического управления: все большее число решений — от кредитного скоринга и модерации публичного пространства до прогнозирования рецидивизма и таргетирования ударов в зонах конфликта — делегируется программному коду.

Политическое решение при этом не исчезает, но смещается: оно принимается на этапе проектирования алгоритма и формирования обучающих данных, становясь невидимым для тех, кого непосредственно затрагивает. Антропоцентризм, закрепленный в большинстве современных конституций, устанавливает благополучие человека высшей ценностью, а государство — его гарантом. Алгоритм этот принцип формально не отменяет, но подрывает фактически: ответственность размывается между разработчиком, оператором, заказчиком и архитектурой системы — и в результате не принадлежит никому. Вопрос о том, кто отвечает за решение, принятое системой без участия человека, остается юридически открытым в большинстве стран мира.

Наиболее радикальная версия этого сдвига — дискуссия о наделении алгоритма правосубъектностью. Если алгоритм приобретет правосубъектность — пусть даже в редуцированной, «функциональной» форме, человек утратит монополию субъектности в правовом пространстве. Между тем вся история позитивного права строилась на том, что носителями правосубъектности признавались исключительно люди и созданные ими организации: юридическое лицо есть конструкция, производная от человеческой воли и подотчетная ей. Конституционное достоинство человека, провозглашенное в 1948 г. Всеобщей декларацией прав человека, представляет собой не одну из норм, а фундаментальную основу всего правопорядка. Наделение алгоритма правосубъектностью означало бы, что субъект права более не совпадает с субъектом смысла, — и тогда вопрос о том, чьи интересы защищает право, становится открытым.

Западный дискурс об ИИ существует в логике управления рисками и конкурентного преимущества. Его концептуальный горизонт задается либо технооптимизмом Кремниевой долины — с его категориями эффективного альтруизма и лонгтермизма, либо регуляторным прагматизмом Брюсселя. При всех различиях оба подхода укоренены в индивидуалистической и рыночной онтологии: субъектом регулирования в них выступает индивид или корпорация, а целью — минимизация рисков в условиях конкурентной среды. Именно эта онтология препятствует выработке подлинно универсального международного регулирования: инструменты, спроектированные под логику рынка и национального конкурентного интереса, не могут служить основанием для глобального консенсуса.

В этом контексте русская философская традиция предлагает принципиально иную точку отсчета — коллективистскую по своей природе. Ее категории: общее благо как первичная ценность по отношению к индивидуальному интересу, соборность как модель коллективного субъекта, ответственность перед будущими поколениями как конститутивный элемент правового мышления — могут стать не экзотическим дополнением к западному мейнстриму, но самостоятельным концептуальным основанием для выработки альтернативной модели управления ИИ. Такая модель ставила бы в центр не минимизацию индивидуальных рисков, а обеспечение коллективного суверенитета над технологическим развитием — вопрос, который западный дискурс системно обходит.

Русский космизм конца XIX — начала XX в. объединял мыслителей принципиально разных интеллектуальных темпераментов: от Николая Федорова до Константина Циолковского, от Владимира Вернадского до Александра Чижевского. Общим для них было представление о человеке как о деятельном, преобразующем начале — субъекте, способном и обязанном сознательно изменять природу, преодолевать биологические ограничения и осваивать пространство, а не пассивно приспосабливаться к условиям существования. Русский космизм предлагает не готовый политический рецепт, но принципиально иную постановку вопроса. Технология должна служить коллективному преодолению ограничений, налагаемых на человека природой, историей и биологией, — а не частному присвоению инфраструктуры, созданной совокупным человеческим разумом.

Ностальгия ультраправых и техноутопизм элит — две стороны одной медали, порожденные вытеснением человека из истории. В то время как русский космизм видит в технологии инструмент коллективного объединения человечества ради высших целей, современный технокапитализм предлагает лишь «космизм без субъекта»: космические и цифровые горизонты осваиваются корпорациями, а не обществом. Показательна судьба самой космистской идеи в технологическом дискурсе XXI в. Илон Маск, основатель SpaceX и Starlink, риторически апеллирует к «мультипланетарному будущему» — прямой отсылке к циолковскому провидению о выходе человечества за пределы Земли. Однако в этой версии нет демоса: технологический трансцендентализм реализуется не как «общее дело», а как проект одного частного лица, управляющего одновременно глобальной спутниковой сетью и политической коммуникационной платформой. Это космизм без субъекта — технологическое величие, в котором человек как политический актор остался на обочине.

Политические силы, предлагающие альтернативу этому порядку, закономерно возникают там, где разрыв между декларируемыми ценностями системы и реальным положением человека в ней наиболее очевиден. Показателен в этом отношении европейский случай. Речь идет не об электоральных аномалиях, а об устойчивой структурной тенденции: за семь лет поддержка правых партий, оспаривающих основания либерального порядка, в ряде крупнейших государств ЕС удвоилась и утроилась.

Это реакция на ощущение утраты агентности — невозможности влиять на решения, определяющие условия собственной жизни. Не имея образа будущего, в котором демос был бы действительным субъектом, а не объектом управления, часть общества разворачивается к архаике и ресентименту, обнаруживая в национальной и культурной замкнутости суррогат той коллективной субъектности, которую либеральный порядок последовательно демонтировал.

В итоге сегодня наиболее вероятным сценарием развития ситуации представляется гибридная траектория между управляемой фрагментацией (мир организуется в несколько крупных блоков с частичной внутренней связностью, универсальные институты деградируют в площадки для риторики, а ИИ регулируется по блоковому принципу) и алгоритмическим авторитаризмом (отсутствие международного регулирования ИИ при продолжающейся деградации демократических институтов создает условия для консолидации власти через алгоритмические инструменты). Ключевая переменная — нормативная: сохранится ли институциональный потенциал для выработки норм, обязательных для всех в равной мере. Провал либерального универсализма не означает торжества его противников, а открывает вопрос о новом виде универсальности — не навязанной, а согласованной. Кажется, ответ на этот вопрос будет найден не в академических дискуссиях, а в конкретных решениях ближайшего десятилетия.

Мировой порядок, выстроенный после 1991 г. на основе либеральной универсальности, переживает системный распад — не отдельных своих элементов, а всего проекта целиком. Провал неоколониальных практик под флагом демократизации, деформация суверенитета национального государства под давлением наднациональных управленческих структур либерального порядка, двойные стандарты при имплементации международного права, экспансия алгоритмического управления и фрагментация глобальных экономических процессов образуют единый контур. Человек как субъект политики последовательно вытесняется на периферию, а ультраправый поворот в ряде государств оказывается не причиной этого процесса, а наиболее ярким его симптомом.

Алексей Громыко о многополярности, ценностях и Realpolitik:
ООН нужно беречь

Три десятилетия, которые не задались

1991-й год был воспринят как окончательное закрытие идеологического вопроса: либеральная демократия, свободный рынок и универсальные права человека провозглашались единственно легитимной формой политического существования. Фрэнсис Фукуяма зафиксировал этот момент как «конец истории» — завершение идеологической конкуренции[i]. Это была иллюзия, обладавшая, однако, огромной организационной силой: под ее знаменем выстраивались институты, заключались договоры, проводились интервенции.

Три десятилетия спустя иллюзия рассеялась — не под давлением внешнего врага, а под тяжестью собственных противоречий. То, что не прижилось, оказалось не периферийным, а центральным: универсальная демократия не укоренилась там, куда ее экспортировали; свободный рынок породил концентрацию богатства беспрецедентного масштаба; права человека превратились в инструмент избирательного давления; международные институты утратили авторитет.

Ключевой провал эпохи — идея о культурной нейтральности и транспортабельности либеральной демократии. Ирак после 2003 г., Афганистан после 2001 г., Ливия после 2011 г., арабская весна в целом — каждый из этих проектов демократизации заканчивался либо гражданской войной, либо авторитарной реставрацией, либо провалом государственности. По данным Democracy Index Economist Intelligence Unit (EIU), аналитического подразделения The Economist Group, к 2023 г. доля мирового населения, проживающего в странах с той или иной формой демократии, сократилась до 45,4% с 52,7% в 2012 г., достигнув минимального значения за весь период наблюдений (см. Рис. 1). Существенную роль в этой динамике сыграло последовательное снижение демократического индекса Индии — крупнейшей по численности населения демократии мира, что при ее демографическом весе неизбежно сказывается на агрегированных глобальных показателях.

Рисунок 1. Индекс демократии EIU: глобальный средний балл.

Финансовый кризис 2008 г. обнажил, что «свободный рынок» функционирует по принципу: «приватизация прибылей, социализация убытков». Согласно докладу швейцарского UBS (Union Bank of Switzerland) о мировом благосостоянии 2023 г., доля совокупного мирового богатства, сосредоточенного в руках 1% населения планеты, составляла 44,5% — практически столько же, сколько в начале 2000-х гг. (см. Рис. 2). Это свидетельствует о структурной устойчивости неравенства, которую не поколебал ни один экономический кризис последних двадцати лет.

Рисунок 2. Динамика концентрации мирового богатства планеты.

Источник: составлено автором на основе данных UBS Global Wealth Report

Кризис национального государства и цена неоколониализма

Концентрация богатства и социальное расслоение подорвали саму основу национального государства: когда экономика становится глобальной, а обязательства перед гражданами остаются локальными, государство теряет способность выполнять свой главный социальный договор. Вестфальская система — международный порядок, закрепивший государственный суверенитет в качестве основополагающего принципа межгосударственных отношений, подвергается эрозии одновременно по нескольким направлениям: со стороны субнациональных идентичностей (этнических, региональных, конфессиональных — от каталонского и шотландского сепаратизма до курдского вопроса) и центробежных движений, наднациональных структур — ЕС, ВТО, МВФ, а также транснациональных корпораций и технологических платформ. Показательна в этом отношении концентрация частного финансового капитала: BlackRock, Vanguard и State Street совокупно управляют активами объемом свыше 20 трлн долл. и одновременно выступают крупнейшими акционерами подавляющего большинства компаний индекса S&P 500. В результате три частных структуры де-факто формируют условия корпоративного управления, но ни один национальный регулятор не располагает надзорными инструментами, соразмерными этому влиянию: решения о распределении капитала способны определять условия функционирования целых отраслей и национальных рынков — без какого-либо демократического мандата и вне логики государственного суверенитета.

Государство утратило исключительность в исполнении своих базовых функций. В сфере безопасности национальные вооруженные силы сохраняют центральную роль, однако все активнее опираются на частных военных подрядчиков, действующих в зонах конфликта в качестве вспомогательного элемента, фактически делегируя часть государственных функций негосударственным структурам. Экономическое регулирование существенно ограничено международными обязательствами в рамках ВТО, МВФ и двусторонних инвестиционных соглашений, хотя государство и не устранилось из этой сферы полностью. Информационная среда же в значительной мере формируется технологическими платформами, де-факто осуществляющими нормативные функции без какого-либо демократического мандата.

Дмитрий Тренин:
Многополярный мир: от идеологии к проектированию

Параллельно с универсалистской риторикой прав человека существовала практика, которую все труднее описывать иначе как неоколониальную. Программы структурной перестройки МВФ и Всемирного банка, применявшиеся с 1980-х по 2000-е гг. в странах Африки, Латинской Америки и Юго-Восточной Азии, требовали либерализации рынков, приватизации государственных предприятий и сокращения социальных расходов в обмен на кредиты[ii]. По данным ЮНКТАД, в 2023 г. более 60 развивающихся стран тратили на обслуживание внешнего долга больше, чем на здравоохранение. Риторика «универсальных ценностей» в этом контексте служила политическим прикрытием экономических интересов.

Реакция не заставила себя ждать: глобальный Юг выдвигает альтернативные нарративы. Новый банк развития БРИКС, частичный отказ от доллара в двусторонних расчетах, требования реформы Совета Безопасности ООН — все это симптомы глубокого кризиса легитимности западоцентричного миропорядка, который не устраняется риторикой о «правилах», а лишь углубляется ею.

Идея универсального международного права — одно из главных достижений XX в. Пакты о правах человека, Римский статут МУС, Конвенция о правах ребенка — институциональный каркас, призванный защитить человека от произвола власти. Однако МУС за два десятилетия существования вынес всего семь обвинительных приговоров, и все они касались исключительно граждан африканских государств (см. Рис. 3). Формально это объясняется юрисдикционными ограничениями: США, Россия, Китай, Израиль и ряд других государств Римский статут не ратифицировали. В то же время именно это обстоятельство и обнажает структурный изъян системы: международное уголовное правосудие оказывается применимым лишь там, где у него нет политических препятствий, — и недосягаемым там, где они есть. Норма декларируется универсальной, но механизм ее применения воспроизводит ту самую иерархию, которую она призвана упразднить.

Рисунок 3. Страны происхождения обвиненных МУС, 2024.

Источник: составлено автором на основе статистики МУС

Концепция «ответственности по защите» (Responsibility to Protect, R2P), закрепленная на Всемирном саммите ООН в сентябре 2005 г., была применена в Ливии в 2011 г. способом, который большинство незападных государств расценило как прикрытие для смены режима[iii]. После этого R2P фактически оказалась заморожена как рабочий инструмент. Нет ничего более разрушительного для нормы, чем демонстрация того, что она применяется в зависимости от геополитической позиции нарушителя.

В то время как классические международные институты деградируют под грузом двойных стандартов, вакуум нормативного управления стремительно заполняется принципиально новой формой власти. На смену кризису политических институтов приходит экспансия алгоритмического управления: все большее число решений — от кредитного скоринга и модерации публичного пространства до прогнозирования рецидивизма и таргетирования ударов в зонах конфликта — делегируется программному коду. Политическое решение при этом не исчезает, но смещается: оно принимается на этапе проектирования алгоритма и формирования обучающих данных, становясь невидимым для тех, кого непосредственно затрагивает. Тенденция пока не означает полного вытеснения человека из контура принятия решений, однако обозначает устойчивый вектор: по мере расширения сферы алгоритмического регулирования традиционные механизмы подотчетности — судебный контроль, парламентский надзор, публичное обжалование — утрачивают применимость к тем процессам, которые они призваны регулировать.

ИИ: власть без суверена

К 2025 г. алгоритмы участвуют в принятии решений о кредитовании, медицинской диагностике, уголовном правосудии и военном целеуказании. Согласно базе данных Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР) по искусственному интеллекту (OECD.AI) и обзорам аудиторской компании «большой четверки» PwC, объем глобальных частных инвестиций в ИИ составил 91,9 млрд долл. в 2022 г. и 91,1 млрд в 2023 г.; вложения в генеративный ИИ в 2023 г. выросли до 25,2 млрд долл. — почти в девять раз больше, чем в 2022 г. По прогнозам инвестиционного банка Goldman Sachs, совокупные мировые расходы на ИИ-инфраструктуру (дата-центры, процессоры, облачные мощности) достигнут 7,6 трлн долл. в период до 2031 г. (см. Рис. 4).

Рисунок 4. Динамика мировых инвестиций и долгосрочные прогнозы развития ИИ

Источник: составлено автором на основе данных OECD.AI, PWC и Goldman Sachs

Антропоцентризм, закрепленный в большинстве современных конституций, устанавливает благополучие человека высшей ценностью, а государство — его гарантом[iv]. Алгоритм этот принцип формально не отменяет, но подрывает фактически: ответственность размывается между разработчиком, оператором, заказчиком и архитектурой системы — и в результате не принадлежит никому. Вопрос о том, кто отвечает за решение, принятое системой без участия человека, остается юридически открытым в большинстве стран мира.

Наиболее радикальная версия этого сдвига — дискуссия о наделении алгоритма правосубъектностью[v]. Отдельные юрисдикции уже апробировали промежуточные формы: проект Европейской комиссии 2017 г. о присвоении ИИ-системам статуса «электронных лиц» (впоследствии отозванный под давлением критики)[vi]; квазигражданство робота Sophia в Саудовской Аравии; первые иски в американских судах, апеллирующие к «интересам» автономных систем. Если алгоритм приобретет правосубъектность — пусть даже в редуцированной, «функциональной» форме, человек утратит монополию субъектности в правовом пространстве. Между тем вся история позитивного права строилась на том, что носителями правосубъектности признавались исключительно люди и созданные ими организации: юридическое лицо есть конструкция, производная от человеческой воли и подотчетная ей. Конституционное достоинство человека, провозглашенное в 1948 г. Всеобщей декларацией прав человека, представляет собой не одну из норм, а фундаментальную основу всего правопорядка. Наделение алгоритма правосубъектностью означало бы, что субъект права более не совпадает с субъектом смысла, — и тогда вопрос о том, чьи интересы защищает право, становится открытым.

Аревик Мартиросян:
Глобальное управление искусственным интеллектом: рождение новой архитектуры или фрагментация «цифровой повестки»?

Алгоритмы рекомендаций дополнительно формируют электоральный запрос. Аудиты платформ социальных сетей, проводившиеся в 2022–2024 гг., фиксируют устойчивую тенденцию: рекомендательные системы склонны предлагать пользователям идеологически созвучный и нередко более радикальный контент, поскольку именно он обеспечивает более высокие показатели вовлеченности. Вместе с тем степень этого эффекта остается предметом научной дискуссии: ряд каузальных исследований показывают, что алгоритм усиливает существующие убеждения, а не формирует новые. В любом случае принципиально важно следующее: алгоритм не имеет политических убеждений — он максимизирует время, проведенное пользователем на платформе. В итоге политический радикализм оказывается побочным продуктом этой оптимизации — структурным следствием того, как устроена экономика внимания.

Символическим выражением разрыва между масштабом вызова и возможностями международного регулирования стал Парижский саммит по действиям в области ИИ (AI Action Summit), проведенный в феврале 2025 г. Свыше тысячи участников из более чем ста стран — представители правительств, международных организаций, гражданского общества и частного сектора — собрались под сопредседательством Э. Макрона и Н. Моди для обсуждения управления искусственным интеллектом. Итогом стала декларация «Об инклюзивном и устойчивом искусственном интеллекте», подписанная 61 государством и рядом региональных объединений. Положения документа носят рекомендательный характер и не предполагают механизмов принуждения к исполнению. США и Великобритания декларацию не подписали — государства, располагающие наиболее развитым ИИ-сектором, отказались принять на себя даже рекомендательные обязательства. Отказ Белого дома отражает новый внешнеполитический курс администрации Дональда Трампа на жесткое дерегулирование ИИ-отрасли ради сохранения глобального технологического доминирования США и противодействия жестким европейским стандартам контроля.

Это не техническое разногласие — это демонстрация того, что нормативный консенсус в сфере ИИ недостижим именно там, где сосредоточена наибольшая вычислительная мощь. Опрос МСЭ (Международного союза электросвязи) зафиксировал: 85% государств мира по-прежнему не располагают специальной политикой или стратегией в области ИИ (см. Рис. 5).

Рисунок 5. Правовое регулирование искусственного интеллекта: международный опыт, 2016–2024.

Русский космизм и алгоритмическая цивилизация: альтернативная онтология

Западный дискурс об ИИ существует в логике управления рисками и конкурентного преимущества. Его концептуальный горизонт задается либо технооптимизмом Кремниевой долины — с его категориями эффективного альтруизма и лонгтермизма, либо регуляторным прагматизмом Брюсселя. При всех различиях оба подхода укоренены в индивидуалистической и рыночной онтологии: субъектом регулирования в них выступает индивид или корпорация, а целью — минимизация рисков в условиях конкурентной среды. Именно эта онтология, как показывает опыт Парижского саммита, препятствует выработке подлинно универсального международного регулирования: инструменты, спроектированные под логику рынка и национального конкурентного интереса, не могут служить основанием для глобального консенсуса.

В этом контексте русская философская традиция предлагает принципиально иную точку отсчета — коллективистскую по своей природе. Ее категории: общее благо как первичная ценность по отношению к индивидуальному интересу, соборность как модель коллективного субъекта, ответственность перед будущими поколениями как конститутивный элемент правового мышления — могут стать не экзотическим дополнением к западному мейнстриму, но самостоятельным концептуальным основанием для выработки альтернативной модели управления ИИ. Такая модель ставила бы в центр не минимизацию индивидуальных рисков, а обеспечение коллективного суверенитета над технологическим развитием — вопрос, который западный дискурс системно обходит.

Русский космизм конца XIX — начала XX в. объединял мыслителей принципиально разных интеллектуальных темпераментов: от Николая Федорова[vii],[viii] до Константина Циолковского[ix], от Владимира Вернадского[x] до Александра Чижевского[xi]. Общим для них было представление о человечестве как о деятельном, преобразующем начале — субъекте, способном и обязанном сознательно изменять природу, преодолевать биологические ограничения и осваивать пространство, а не пассивно приспосабливаться к условиям существования[xii]. В «Общем деле» Н. Федорова сформулирована буквально программа: используя науку и технику в качестве инструментов коллективного действия, человечество должно преодолеть смертность и вернуть к жизни умершие поколения.[xiii] Речь шла о конкретных (пусть и утопических) технологиях управления веществом и энергией, подчиненных не извлечению прибыли, но метафизической цели — полному осуществлению человеческого потенциала.

Концепция «ноосферы» В. Вернадского[xiv] разрабатывалась в иных категориях, однако допускает продуктивное — и методологически корректное — применение к осмыслению ИИ. Не в форме прямого прогнозирования взглядов мыслителя, но как эвристической рамки, позволяющей переформулировать сам вопрос. Ноосфера у Вернадского — качественно новый этап эволюции биосферы, на котором совокупный человеческий разум становится геологической силой, преобразующей планету. Если принять эту рамку, искусственный интеллект предстает не конкурентным преимуществом государства или корпорации, а потенциальным расширением коллективного разума человечества — инфраструктурой ноосферы. Именно поэтому алгоритмическое присвоение этой инфраструктуры корпоративными платформами может быть осмыслено как огораживание общественного достояния: концентрация коллективного разума в частных руках, выведенная из-под какого-либо публичного контроля.

Иван Тимофеев:
Доктрины прогресса: Трамп, Си, Путин, Моди

Показательна судьба самой космистской идеи в технологическом дискурсе XXI в. Илон Маск, основатель SpaceX и Starlink, риторически апеллирует к «мультипланетарному будущему» — прямой отсылке к циолковскому провидению о выходе человечества за пределы Земли. Однако в этой версии нет демоса: технологический трансцендентализм реализуется не как «общее дело», а как проект одного частного лица, управляющего одновременно глобальной спутниковой сетью и политической коммуникационной платформой. Это космизм без субъекта — технологическое величие, в котором человек как политический актор остался на обочине.

Русский космизм предлагает не готовый политический рецепт, но принципиально иную постановку вопроса. Технология должна служить коллективному преодолению ограничений, налагаемых на человека природой, историей и биологией, а не частному присвоению инфраструктуры, созданной совокупным человеческим разумом. В условиях, когда традиционный дискурс предлагает лишь выбор между либеральным и авторитарным алгоритмическим управлением, различие между этими двумя телеологиями приобретает онтологическое измерение: речь идет не о технических параметрах регулирования, а о том, во имя чего технология существует.

Ультраправый поворот: симптом, а не причина

Ностальгия ультраправых и техноутопизм элит — две стороны одной медали, порожденные вытеснением человека из истории. В то время как русский космизм видит в технологии инструмент коллективного объединения человечества ради высших целей («общего дела»), современный технокапитализм предлагает лишь «космизм без субъекта»: космические и цифровые горизонты осваиваются корпорациями, а не обществом.

Политические силы, предлагающие альтернативу этому порядку, закономерно возникают там, где разрыв между декларируемыми ценностями системы и реальным положением человека в ней наиболее заметен. Показателен в этом отношении европейский случай. На выборах в Бундестаг в феврале 2025 г. «Альтернатива для Германии» получила 20,8% — исторический максимум для партии. «Национальное объединение» вышло на первое место в первом туре парламентских выборов во Франции в июне 2024 г. с результатом 33,1% против 13,2% в 2017 г. «Братья Италии» управляют третьей экономикой еврозоны. Австрийская Партия свободы заняла первое место на выборах в сентябре 2024 г. с 28,8% против 16,2% в 2019 г. Аналогичная динамика зафиксирована в Нидерландах, где Партия свободы победила на выборах в ноябре 2023 г. (см. Рис. 6). Речь идет не об электоральных аномалиях, но об устойчивой структурной тенденции: за семь лет поддержка партий, оспаривающих основания либерального порядка, в ряде крупнейших государств ЕС удвоилась и утроилась.

Это реакция на ощущение утраты агентности — невозможности влиять на решения, определяющие условия собственной жизни. Не имея образа будущего, в котором демос был бы действительным субъектом, а не объектом управления, часть общества разворачивается к архаике и ресентименту, обнаруживая в национальной и культурной замкнутости суррогат той коллективной субъектности, которую либеральный порядок последовательно демонтировал.

Рисунок 6. Динамика поддержки ультраправых и правопопулистских партий.

Источники: составлено автором на основе данных Bundeswahlleiter.de, Interieur.gouv.fr, Camera.it, Kiesraad.nl, BMI.gv.at

Социология этих побед однородна: рабочие средней квалификации, жители малых и средних городов, мелкие предприниматели. В США в округах с высокой конкуренцией со стороны китайского импорта каждая тысяча долларов дополнительного импорта на одного работника увеличивала долю голосов за крайне правых кандидатов примерно на 0,3 процентного пункта[xv]. Согласно исследованию Pew Research Center 2026 г., экономические настроения жителей США остаются преимущественно пессимистичными: около половины американцев считают, что текущая государственная политика лишь ухудшает условия в стране, а главными причинами недовольства выступают высокие цены на продукты, жилье и медицинские услуги.

В результате движения, апеллирующие к народному суверенитету, разворачиваются в условиях, когда суверенитет системно подрывается технологической архитектурой и транснациональным капиталом — теми силами, с которыми ультраправые правительства зачастую предпочитают сотрудничать. Наглядная иллюстрация этого противоречия —альянс Д. Трампа и И. Маска в 2024–2025 гг., сочетание суверенистской риторики с крупнейшим частным оператором спутниковой инфраструктуры и глобальной информационной платформой.

Владислав Белов:
Правый поворот в Европейском союзе и трансформация его хозяйственно-политического пространства

Три сценария развития до 2035 года

Накопившиеся противоречия — от кризиса представительства до отсутствия регулирования ИИ — неизбежно трансформируют глобальный порядок. Горизонт до 2035 г. представляется минимально достаточным сроком для институциональных трансформаций: изменения нормативно-договорной базы и устойчивой смены политических коалиций. На основе ключевых переменных — состоянии демократических институтов, уровне международного регуляторного консенсуса в сфере ИИ, динамике электоральной поддержки партий, оспаривающих основания либерального порядка — методом структурного анализа можно построить следующие сценарии развития событий:

1. Управляемая фрагментация. Мир организуется в несколько крупных блоков с частичной внутренней связностью. Универсальные институты деградируют в площадки для риторики. ИИ регулируется по блоковому принципу. Ультраправые правительства институционализируются, не разрушая демократию окончательно. Сценарий наиболее вероятен при инерционном развитии.

2. Алгоритмический авторитаризм. Отсутствие международного регулирования ИИ при продолжающейся деградации демократических институтов создаст условия для консолидации власти через алгоритмические инструменты. Выборы проводятся, но их результат формируется информационной средой, управляемой совместно государством и платформами — модель без единого центра управления, множество «маленьких авторитаризмов».

3. Нормативный перелом. Серия алгоритмических катастроф и нарастающее давление глобального Юга создают мандат для нового международного консенсуса — не «универсального» в смысле западного проекта 1990-х гг., но подлинно многостороннего. Ультраправая волна спадает по мере восстановления государственных инструментов экономического управления.

Сегодня наиболее вероятна гибридная траектория между первым и вторым сценариями. Ключевая переменная — нормативная: сохранится ли институциональный потенциал для выработки норм, обязательных для всех в равной мере. Провал либерального универсализма не означает торжества его противников, а открывает вопрос о новом виде универсальности — не навязанной, а согласованной. Кажется, ответ на этот вопрос будет найден не в академических дискуссиях, а в конкретных решениях ближайшего десятилетия.

[i] Fukuyama F. The End of History and the Last Man. New York: Free Press, 1992. 418 p.

[ii] Stiglitz J.E. Globalization and Its Discontents. New York: W. W. Norton & Company, 2002. 282 p.

[iii] Welsh J.M. Norm Robustness and the Responsibility to Protect // Journal of Global Security Studies. 2019. Vol. 4. No 1. Pp. 53-72.

[iv] Луковская Д.И. Конституция Российской Федерации и современные концепции прав человека // Правоведение. 2009. № 2. С. 97–100.

[v] Solum L.B. Legal personhood for artificial intelligences. North Carolina Law Review, 1992. Vol. 70. No. 4. Pp. 1231-1287.

[vi] European Parliament, Resolution 2017/2103(INL).

[vii] Федоров Н.Ф. Философия общего дела. 1906.

[viii] Федоров Н.Ф. Вопрос о братстве... // Сочинения: в 4 т. / Н.Ф. Федоров; сост., подгот. текста и коммент. А.Г. Гачевой, С.Г. Семеновой. — М.: Прогресс, 1995. — Т. 1. — 512 с.

[ix] Циолковский К.Э. Исследование мировых пространств реактивными приборами / К. Э. Циолковский. — Калуга: 1-я Гостипография ГСНХ, 1926. — 128 с.

[x] Вернадский В.И. Несколько слов о ноосфере // Успехи современной биологии. 1944. Т. 18. Вып. 2. С. 113–120.

[xi] Чижевский А.Л. Физические факторы исторического процесса. — Калуга: 1-я Гостипография ГСНХ, 1924. — 72 с.

[xii] Русский космизм: Антология философской мысли / сост. С.Г. Семенова, А.Г. Гачева. — М.: Педагогика-Пресс, 1993. — 368 с.

[xiii] Федоров Н.Ф. Философия общего дела. 1906.

[xiv] Вернадский В.И. Несколько слов о ноосфере // Успехи современной биологии. 1944. Т. 18. Вып. 2. С. 113–120.

[xv] Autor D., Dorn D., Hanson G.H. The China Syndrome: Local Labor Market Effects of Import Competition in the United States // American Economic Review. 2013. Vol. 103. No 6. Pp. 2121-2168.