Россия в современной внешнеполитической стратегии Польши: и это тоже предвидел Станислав Лем

3 марта 2026 г. правительством Польши была принята новая Стратегия внешней политики, которая в замысле сильно напоминает тезисы польского писателя-фантаста Станислава Лема, в свое время довольно точно предсказавшего появление многих обыденных сегодня технологий и устройств. В апреле 2000 г. он под впечатлением от глобальных изменений в политических элитах написал небольшое эссе, в котором попытался очертить контуры возможного и допустимого в польской внешней политике в наступающие нелинейные времена. «Философ будущего» довольно метко описал геополитическое проклятие своей страны, обреченной строить стратегию развития на лавировании и маневрировании между двумя великими соседями, Германией и Россией, и, призывая к надпартийному консенсусу внутри страны во имя национальных интересов, предлагал не уповать безальтернативно на гарантии Североатлантического альянса, а действовать исходя из реалистской картины мировой политики, в которой «хаос в России был бы для Польши более выгоден, нежели исправное управление этой страной».

Министр иностранных дел Польши Радослав Сикорский, руководивший группой подготовки «Стратегии внешней политики Польши на 2026–2030 гг.», описывает документ как своеобразный манифест «либерального реализма» Польши, диагностируя распад прежнего мирового порядка и определяя появление реальной долгосрочной угрозы национальной безопасности в лице России. В таких условиях ключевым фактором обеспечения национальных интересов является собственная сильная армия и политическая готовность к ее использованию для нанесения потенциальному агрессору неприемлемого ущерба, что напрямую коррелирует с тезисами С. Лема.

Параллельно форсированному развитию собственного оборонительного потенциала Польша опирается на «две опоры» (double-pillar strategy) союзнической политики: сохранение и углубление военного сотрудничества с США как ключевого гаранта безопасности при развитии экономического и оборонительного потенциала Европейского союза. В Стратегии 2026 г. заложен принцип преемственности и долгосрочного планирования политики безопасности вне зависимости от смены правительств (и снова корреляция с призывом к надпартийному консенсусу в сложные времена вокруг интересов развития страны), а высказанное С. Лемом пожелание о повышении «субъектности» в международных делах перекликается с заложенной в Стратегии 2026 логикой закрепления роли Польши как одного из лидеров в структурах ЕС и НАТО, превращая страну из «потребителя» безопасности в соавтора политической повестки, влияющего на долгосрочные стратегии евроатлантического сообщества.

В итоге можно зафиксировать, что Российская Федерация воспринимается современной Польшей как актор мировой политики, представляющий экзистенциальную угрозу, демонстрирующий интенции к ревизии существующего миропорядка и трансформации сложившейся архитектуры европейской безопасности. Угроза военного конфликта с Россией используется для внутриполитической мобилизации и консолидации вокруг стратегии союзничества, реализуемой правительством Д. Туска. На фоне кризиса евроатлантической солидарности и эрозии доверия к эффективности военно-политических обязательств в рамках НАТО Варшава осуществляет курс на автономизацию политики безопасности, что предполагает наращивание собственного потенциала Войска Польского для обеспечения активной обороны и нанесения потенциальному агрессору неприемлемого ущерба, включая задействование механизмов коллективной обороны и потенциала союзных ядерных держав.

В то же время среди многих метких и провидческих афоризмов у Станислава Лема есть и весьма обнадеживающее сегодня размышление о том, что «Будущее всегда выглядит иначе, нежели мы способны его себе вообразить». Хотелось бы, чтобы и в этой части гениальный провидец оказался прав: мы воображаем будущее и строим собственные стратегии на основании понимания стратегий другой стороны, объективных тенденций милитаризации и раскручивающейся спирали конфликта, и все же надеемся на то, что настоящее будущее будет выглядеть совсем иначе.

В апреле 2000 г. польский писатель-фантаст Станислав Лем под впечатлением от глобальных изменений в политических элитах (в США закончилась скандальная президентская каденция Билла Клинтона, в России завершилась бурная эпоха Бориса Ельцина, и страну возглавил неизвестный широкой общественности Владимир Путин) написал небольшое эссе, в котором попытался очертить контуры возможного и допустимого в польской внешней политике в наступающие нелинейные времена [i]. «Философ будущего» довольно метко описал геополитическое проклятие своей страны, обреченной строить стратегию развития на лавировании и маневрировании между двумя великими соседями: «Мы свое соседство не изменим: Польша расположена — к сожалению — между двумя вулканами: немецким (к счастью, угасшим) и русским (тихо клокочущим)». Призывая к надпартийному консенсусу внутри страны во имя национальных интересов, С. Лем в упомянутом эссе предлагал не уповать безальтернативно на гарантии Североатлантического альянса, а действовать исходя из реалистской картины мировой политики: в которой, например, «хаос в России был бы для Польши более выгоден, нежели исправное управление этой страной».

Артем Барынкин:
Польская политика в регионе Балтийского моря? Штрихи к портрету

Четверть века спустя, 3 марта 2026 г., правительством Польши была принята новая Стратегия внешней политики, которая в замысле сильно напоминает тезисы польского футуролога, в свое время довольно точно предсказавшего появление многих обыденных сегодня технологий и устройств; да и в части пессимистического прогнозирования динамики социальных процессов, описанных в «Футурологическом конгрессе», «Сумме технологии» или «Гласе Господа», Станислав Лем оказался не так уж и неправ [ii].

Стратегия внешней политики в корпусе национальных документов стратегического планирования Польши занимает особое место: это политический манифест, задающий рамки реализации внешнеполитической линии [iii], описывающий позицию государства в системе мировой политики и определяющий инструменты реализации национальных интересов. Стратегия внешней политики концептуально увязана с двумя ключевыми документами в национальной системе стратегического планирования: утверждаемой правительством Стратегией развития страны — в части экономических и политических инструментов и утверждаемой президентом Стратегией национальной безопасности — в части определения приоритетов и практической реализации военно-политического сотрудничества и различных аспектов широко понимаемой политики безопасности.

При рассмотрении планирования и реализации внешней политики Польши необходимо обратить внимание, что институциональный дизайн системы государственной власти создает условия для так называемого «спора компетенций»: и президент, и премьер-министр расширительно в свою пользу трактуют положения Конституции страны 1997 г. [iv], не проводящей четкой линии разграничения полномочий на внешнеполитическом контуре между двумя центрами власти в Польше. В зависимости от личных амбиций президента и внутриполитической ситуации «спор о первой скрипке» во внешней политике разрешался путем долгих переговоров и нелегких компромиссов, а действенным инструментом оказания влияния президента на правительство в целом и Министерство иностранных дел в частности выступали подпись (или ее отсутствие) главы государства под международными соглашениями и утверждение (или его затягивание) кандидатур послов Польши при международных организациях и зарубежных государствах — одна из итераций такого спора компетенций между президентом Каролем Навроцким и премьером Дональдом Туском продолжается прямо сейчас.

Если вокруг различных аспектов стратегии Польши по разработке и реализации политики в отношении «немецкого вулкана» (если оставаться в терминологии С. Лема) довольно часто как в парламентских дебатах, так и между президентом и правительством, представлявшими различные политические силы, возникали дискуссии и недопонимания, то вокруг «российской стратегии» внешней политики мы наблюдаем устойчивый межпартийный консенсус [v], хотя на тактическом уровне существовали краткосрочные (2007–2014 гг. — период «перезагрузки» по линии Варшава — Москва) разногласия по поводу методов (да и самого факта) ведения диалога на политическом уровне с Россией. Общее для всех политических сил понимание стратегии на российском направлении предполагает максимальное включение Польши в механизмы трансатлантического сотрудничества при повышении субъектности в структурах Европейского союза для противодействия «имперской» политике России, конвертировавшей в понимании польских стратегов свое растущее экономическое влияние и энергетические ресурсы в инструменты, оказывающие влияние на внешнеполитический курс в странах ЕС, Азии, Кавказа. В фундаменте такой логики заложен концепт так называемой «восточной политики» [vi], опирающийся на необходимость деятельного содействия формированию в Центральной Восточной Европе пояса независимых от влияния России стран, которые бы ориентировались в своей внешней политике и развитии национальной экономики на Польшу как на альтернативного лидера макрорегиона. Вывод из-под российского влияния Украины императивно рассматривается всеми релевантными политическими силами как непреложное условие обеспечения безопасности Польши.

Игорь Жуковский:
Балтийский регион: от сотрудничества к конфликту

Первые десятилетия нынешнего века ознаменовались несколькими знаковыми процессами, которые были частью стратегии построения польской политики по отношению к России через вовлечение во взаимодействие по широкому кругу вопросов при параллельной реализации конкурентного по отношению к Москве политико-экономического освоения пространства Центральной Восточной Европы и Кавказа. Были тщательно подготовлены визиты Владимира Путина в Польшу (официальный визит в 2002 г., рабочий визит 2005 г. в рамках церемонии, посвященной 60-летию освобождения концлагеря Аушвиц-Биркенау), по итогам которых появился целый перечень совместных инициатив на экономическом поле и в пространстве межгосударственного диалога, что в совокупности с политической волей сторон привело к началу реализации «перезагрузки» российско-польских отношений. В июне 2008 г. была возобновлена деятельность Российско-польской группы по сложным вопросам под руководством ректора МГИМО А.В. Торкунова и экс-министра иностранных дел Польши А. Ротфельда, целями работы которой стала деполитизация исторической памяти [vii] и содействие снижению напряженности в двусторонних отношениях.

Стратегия «перезагрузки» продвигалась как флагманский внешнеполитический проект коалиционным правительством под руководством Дональда Туска с 2009 г. для снижения политической напряженности и создания условий для двустороннего экономического сотрудничества, призванного стать основанием для формирования в долгосрочной перспективе устойчивых связей между польским и российским обществами. Этим же целям служило и создание специализированных институтов польско-российского сотрудничества, идея которых обсуждалась на встрече Д. Туска и В. Путина, состоявшейся 1 сентября 2009 г. в Гданьске. За день до проведения памятных мероприятий, посвященных годовщине начала Второй мировой войны, Владимир Путин опубликовал статью в одной из наиболее влиятельных польских газет, предложив совместно стремиться к преодолению недоверия и строить новое будущее без оглядки на бурные события истории: «тени прошлого не могут больше омрачать сегодняшний, а тем более — завтрашний день сотрудничества между Россией и Польшей. Наш долг перед ушедшими, перед самой историей — сделать все, чтобы избавить российско-польские отношения от груза недоверия и предубежденности, доставшегося нам в наследство. Перевернуть страницу и начать писать новую».

В 2011 г. под патронатом национальных министерств культуры были созданы Фонд «Российско-польский центр диалога и согласия» в Москве и зеркальный «Центр польско-российского диалога и согласия» в Варшаве, получившие финансирование для реализации проектов по созданию пространства диалога между государствами в сфере культуры, науки, образования и молодежных обменов. Еще одним уникальным решением в рамках развивающегося российско-польского взаимодействия стало соглашение о запуске по инициативе министра иностранных дел Радослава Сикорского, поддержанной его российским коллегой Сергеем Лавровым, в 2012 г. местного приграничного передвижения между Калининградской областью России и северными воеводствами Польши. Этот режим предполагал возможность многократного пересечения границы на основании специальных документов жителями приграничных территорий для поддержания родственных, социальных, культурных связей, а также для обоснованных экономических и иных контактов, которые не относятся к трудовой или предпринимательской деятельности.

Екатерина Харламова:
Первые решения Навроцкого в роли президента и очередной виток «польско-польской войны»

Подавляющее большинство возникших как следствие интенсивного политического диалога форматов и проектов сотрудничества реализовывалось в Калининградской области — единственном граничащем с Польшей регионе России. Более того, проекты польско-российского сотрудничества в регионе получали финансовые инструменты и в рамках программ приграничного сотрудничества между переживавшими период «взаимного обольщения» Россией и ЕС: программа «Литва — Польша — Россия» (2007–2013) с общим бюджетом 176 млн евро [viii], программа «Польша — Россия» (2014–2020) с общим бюджетом в 62,3 млн евро [ix]. Словом, с двух сторон была проявлена политическая воля, которая подкреплялась финансовыми инструментами.

Калининградская область России стала образцом сотрудничества с польскими регионами: проводилось совместное повышение квалификации хирургов на базе созданного распределенного учебного центра в БФУ им. И. Канта в Калининграде и Варминьско-мазурского университета в г. Ольштын, создавались условия для решения общих проблем в интересах местных сообществ приграничных регионов в сфере экологии, дорожной инфраструктуры, повышения качества образования и доступности объектов культуры, развивалось взаимовыгодное взаимодействие между муниципалитетами и спортивными школами. На системной основе проводились мероприятия, популяризирующие русский язык и культуру в польских регионах, а польский язык и культуру — в Калининградской области.

Важным примером, иллюстрирующим характер реализуемой «перезагрузки», стали консультации в 2009—2010 гг. между руководством «Росатома» и «Польских энергетических сетей» о возможности поставок на польский рынок электроэнергии с Балтийской АЭС в Калининградской области, строительство которой активизировалось в феврале 2010 г. Экспертами оценивалось, что через трансграничную линию из Калининградской области России [x] может поставляться до 8% от ежегодной потребности страны по фиксированной цене, причем «Росатом» не исключал возможность для польских инвесторов получить до 49% доли в Балтийской АЭС.

«Перезагрузка» политики на российском направлении завершилась в период обострения политического кризиса и осуществления государственного переворота на Украине в 2014 г. После этого польское правительство радикально пересматривает оценки России в своих документах стратегического планирования, происходит секьюритизация всего спектра польско-российских политических, экономических и общественных связей. Те же самые польские дипломаты и политики, еще недавно продвигавшие логику сближения с Россией, объявили о замораживании двусторонних политических контактов, деятельно лоббировали введение и ужесточение антироссийских санкций, а для продолжающихся по инерции культурных и гуманитарных проектов создавали режим «наименьшего политического благоприятствования». Фактически была прекращена работа Российско-польской группы по сложным вопросам (в ноябре 2013 г. состоялось последнее двусторонне заседание на базе БФУ им. И. Канта в Калининграде), а деятельность зеркальных центров диалога и согласия приобрела инерционный и даже конфронтационный характер [xi]. Польские университеты, органы государственной власти и местного самоуправления получили неформальное указание воздерживаться от сотрудничества с российскими партнерами. В 2016 г. под предлогом обеспечения безопасности в связи с проведением в Польше Саммита НАТО и XXXI Всемирного дня католической молодежи с участием папы Франциска Министерство внутренних дел и администрации Польши приостановило действие соглашения о местном приграничном передвижении между Калининградской областью России и северными воеводствами Польши. Практически полностью [xii] польско-российская граница была закрыта в 2020 г. по причине стремительного распространения коронавирусной инфекции COVID-19. В октябре 2022 г. въезд граждан России в Польшу через внешние границы Шенгенской зоны снова был серьезно ограничен, из четырех существующих автомобильных пограничных переходов два были закрыты (МАПП «Мамоново — Гроново», МАПП «Гусев — Голдап»). Отметим, что в ответ на действия польских властей по ужесточению режима въезда граждан России наша страна не ввела зеркальных ограничительных мер.

После обострения конфликта вокруг Украины в 2022 г. в публичных выступлениях польского политического руководства и внешнеполитических документах закрепляется концептуализация России в категориях экзистенциальной угрозы долгосрочного характера, препятствующей реализации стратегических целей развития Польши. Мобилизационная риторика ловко использовалась для внутриполитической легитимизации роста оборонных расходов как элемента стратегического сдерживания России путем реализации программ масштабного перевооружения и модернизации вооруженных сил. Параллельно общество подготавливалось к противодействию гибридным (невоенным) вызовам и угрозе прямой агрессии. Некогда модельный регион польско-российского сотрудничества — Калининградская область — воспринимается отныне исключительно в категориях потенциальной угрозы и как приоритетный объект применения польских вооруженных сил в случае полномасштабной эскалации.

Иван Тимофеев:
Безопасность в Европе: проблема без архитектуры решения

<Министр иностранных дел Польши Радослав Сикорский, руководивший группой подготовки «Стратегии внешней политики Польши на 2026–2030 гг.», описывает документ как своеобразный манифест «либерального реализма» Польши, диагностируя распад прежнего мирового порядка и определяя появление реальной долгосрочной угрозы национальной безопасности в лице России. В таких условиях ключевым фактором обеспечения национальных интересов является собственная сильная армия и политическая готовность к ее использованию для нанесения потенциальному агрессору неприемлемого ущерба (напрямую коррелирует с тезисами С. Лема, о которых мы упоминали выше).

Параллельно форсированному развитию собственного оборонительного потенциала Польша опирается на «две опоры» (double-pillar strategy) союзнической политики: сохранение и углубление военного сотрудничества с США как ключевого гаранта безопасности при развитии экономического и оборонительного потенциала устойчивого Европейского союза, символически подтверждающего эффективность и успешность демократической модели управления, гарантирующей безопасность и процветание. В Стратегии 2026 г. заложен принцип преемственности и долгосрочного планирования политики безопасности вне зависимости от смены правительств (и снова корреляция с призывом С. Лема к надпартийному консенсусу в сложные времена вокруг интересов развития страны). Высказанное С. Лемом пожелание о повышении «субъектности» в международных делах перекликается с заложенной в Стратегии Р. Сикорского логикой закрепления роли Польши как одного из лидеров в структурах ЕС и НАТО, превращая страну из «потребителя» безопасности в соавтора политической повестки, влияющего на долгосрочные стратегии евроатлантического сообщества.

Польша активно работает над формированием сети двусторонних межправительственных договоров, регулирующих вопросы безопасности и военно-технического взаимодействия с ключевыми игроками НАТО: буквально на днях, 27 мая был подписан договор с Великобританией, в прошлом году — с Францией (в Нанси), а в середине июня 2026 г. ожидается подписание аналогичного документа с Германией. Все эти договоры объединяет логика формирования прямых, независимых от коллективных форматов безопасности, обязательств по оказанию военной помощи и взаимному развитию военного потенциала. Во внутриполитической коммуникации эти договоры прямо представляются как совместный ответ на растущую угрозу со стороны России и попытка компенсировать снижение вовлеченности США в «европейские дела». Тем не менее в декларативной части документа стороны старательно подчеркивают свою приверженность евроатлантическим ценностям и лояльность к НАТО, а Польша выступает гарантом безопасности т.н. «восточного фланга» Североатлантического альянса, запрашивая (и получая, очевидно) доступ к новейшим разработкам французского, британского и немецкого военно-промышленного комплекса.

Итак, зафиксируем: Российская Федерация воспринимается как актор мировой политики, представляющий экзистенциальную угрозу, демонстрирующий интенции к ревизии существующего миропорядка и трансформации сложившейся архитектуры европейской безопасности. Угроза военного конфликта с Россией используется для внутриполитической мобилизации и консолидации вокруг стратегии союзничества, реализуемой правительством Д. Туска. На фоне кризиса евроатлантической солидарности и эрозии доверия к эффективности военно-политических обязательств в рамках НАТО Польша осуществляет курс на автономизацию политики безопасности, что предполагает наращивание собственного потенциала Войска Польского для обеспечения активной обороны и нанесения потенциальному агрессору неприемлемого ущерба, включая задействование механизмов коллективной обороны и потенциала союзных ядерных держав.

Документы стратегического планирования служат политическим руководством к действию и описывают образ желаемого будущего, к которому приведет реализация тех самых заявленных стратегий. В то же время среди многих метких и провидческих афоризмов у Станислава Лема есть и весьма обнадеживающее сегодня размышление о том, что «Будущее всегда выглядит иначе, нежели мы способны его себе вообразить». Хотелось бы, чтобы и в этой части гениальный провидец оказался прав: мы воображаем будущее и строим собственные стратегии на основании понимания стратегий другой стороны, объективных тенденций милитаризации и раскручивающейся спирали конфликта, и все же надеемся на то, что настоящее будущее будет выглядеть совсем иначе.

[i]. Lem Stanisław, Niepokoje, „Tygodnik Powszechny”, nr 15/2000, s. 10-12.

[ii]. Lem. S., Kongres futurologiczny. Wydawnictwo Literackie, 1971; Lem S., Summa Technologiae. Wydawnictwo Literackie, 1964; Lem S., Głos Pana. Czytelnik, 1968.

[iii]. Стратегию принимает правительство страны по предложению Министерства иностранных дел.

[iv]. Konstytucja Rzeczypospolitej Polskiej z dnia 2 kwietnia 1997 r. // Dziennik Ustaw Nr 78, poz. 483

[v]. Cреди релевантных в понимании Дж. Сартори политических партий.

[vi]. См. например: Беспалов А.С. Польская восточная политика после 1989 г. // Россия и современный мир. 2007, №. 2. С. 52–69, Офицеров-Бельский Д.В. Восточная политика Польши: концептуальные основы и практические аспекты, Россия и новые государства Евразии. 2023, № IV (LXI). С. 51–61.

[vii]. См. Белые пятна — черные пятна: сложные вопросы в российско-польских отношениях / Под общ. ред. А.В. Торкунова, А.Д. Ротфельда. М., 2010. 823 с.

[viii]. Официальный сайт программы приграничного сотрудничества «Литва — Польша — Россия» (2007–2013) был закрыт в 2014 г.

[ix]. Эта программа была разработана совместно польской и российской сторонами и финансировалась Европейским союзом (через Европейский инструмент соседства и Европейский фонд регионального развития) и Российской Федерацией.

[x]. Предполагалось, что указанная трансграничная линия будет построена в районе российско-польского пограничного перехода «Мамоново 2 — Гжехотки».

[xi]. «Польско-российский центр диалога и согласия» неформально именовался как «Польский центр монолога и провокаций».

[xii]. Исключения были сделаны для дипломатов, водителей грузового транспорта и некоторых других категорий граждан.