Плазмида нацизма?

После разгрома континентальной Европы, объединенной усилиями национальной социалистической немецкой рабочей партии, человечество исходило из естественной надежды: фашизм — в том числе нацизм — уничтожен не только военно и политически, но и исторически. Нюрнбергский процесс назвал преступление преступлением, послевоенное европейское — прежде всего германское — законодательство поставило жесткие барьеры на пути его публичного возрождения, а европейская культура в целом создала мощную систему исторической памяти, образования, запретов и нравственных табу. Но означает ли уничтожение организма и уничтожение всей содержащейся в нем информации?

Биология дает на этот вопрос тревожный ответ. В бактериальном мире существуют плазмиды — сравнительно небольшие, автономно реплицирующиеся молекулы ДНК, существующие отдельно от основной бактериальной хромосомы, способные переносить гены как вертикальным путем — от предка к потомку, так и путем горизонтального переноса генов: генетический материал переносится между одновременно живущими организмами, иногда преодолевая даже межвидовые барьеры.

Сегодня это одна из серьезнейших проблем мировой медицины. Антибиотик способен уничтожить огромную массу чувствительных бактерий, но ген устойчивости может пережить их, переместиться в другую популяцию и продолжить существование уже в новом носителе. Организм уничтожен. Информация выжила.

Не может ли эта биологическая закономерность послужить моделью для понимания некоторых процессов человеческой истории? Не существует ли — разумеется, не биологически, а культурно-информационно — плазмида нацизма?

Нацизм никогда не состоял только из свастики. Под его институциональной оболочкой находился набор гораздо более древних социальных алгоритмов: разделение человеческих жизней по ценности, коллективная ответственность, превращение происхождения человека в основание для морального приговора, дегуманизация противника и, наконец, допущение, что по отношению к некоторой группе людей обычные нравственные запреты могут быть отменены. Метафора плазмиды приобретает методологический смысл. Чтобы перенести опасный паттерн, необязательно переносить весь нацизм. Не нужны коричневые рубашки, факельные шествия, расовые законы и портрет фюрера. Может передаваться отдельный функциональный модуль — например, сама возможность считать убийство людей определенной национальной принадлежности морально менее значимым или даже желательным.

Исчезает свастика, исчезает расовая терминология, исчезает слово Untermensch, исчезают приветствия, униформа, ритуалы. Но исчезает ли вместе с ними сама возможность однажды решить, что жизнь некоторой категории людей стоит меньше?

Кстати, я перебрался из родной Одессы в Москву, когда украинство стали проповедовать активно, и из гражданства Украины в гражданство Российской Федерации, когда на моей малой родине — Украине — захватила власть идея истребления всех русских, не желающих признавать себя нерусскими.

На этом фоне совершенно особое значение приобретает публично произнесенная (в вопросе немецкого журналиста главе киевского режима) формула: «Что конкретно мы, европейцы, можем сделать, чтобы помочь вам убить больше русских?».

Поэтому особенно опасен не крик маргинала со свастикой: его современное европейское общество распознает мгновенно. Гораздо интересней и опасней момент, когда формула коллективной дегуманизации произносится нормальным языком нормального публичного пространства и перестает вызывать автоматическое отторжение.

Умирает ли идеология вместе с породившим ее государством? Или отдельные ее функциональные элементы способны пережить катастрофу, пройти через поколения посредством социальных эстафет, горизонтально переместиться в другую политическую среду, изменить язык и найти пространство для реализации там, где собственная культура уже выработала против них иммунитет?

И наконец, самый неприятный вопрос: может ли общество приобрести почти абсолютный иммунитет к свастике — и недостаточный иммунитет к тому способу, чьим символом когда-то стала свастика, отношения к человеку?

В бактериальном мире плазмида несопоставимо меньше организма. Но иногда именно она определяет его будущее. В истории масштаб переносимой информации тоже может быть обманчив.

Поэтому искать следует не нового Гитлера, не новую НСДАП и даже не новую свастику. Искать следует минимальные воспроизводящиеся единицы бесчеловечности — культурные плазмиды, способные пережить гибель породившей их системы, пройти вертикально через социальную эстафету, горизонтально пересечь культурные и государственные границы и найти нового носителя.

После разгрома континентальной Европы, объединенной усилиями национальной социалистической немецкой рабочей партии (НСДАП по немецкому названию), человечество исходило из естественной надежды: фашизм — в том числе нацизм — уничтожен не только военно и политически, но и исторически. Нюрнбергский процесс назвал преступление преступлением, послевоенное европейское — прежде всего германское — законодательство поставило жесткие барьеры на пути его публичного возрождения, а европейская культура в целом создала мощную систему исторической памяти, образования, запретов и нравственных табу.

Но означает ли уничтожение организма и уничтожение всей содержащейся в нем информации? Биология дает на этот вопрос тревожный ответ.

В бактериальном мире существуют плазмиды — сравнительно небольшие, автономно реплицирующиеся молекулы ДНК, существующие отдельно от основной бактериальной хромосомы. Они приобрели особое значение для современной медицины потому, что способны переносить гены — в частности, гены противостояния антибиотикам — в другие организмы. Плазмиды передают информацию не только привычным вертикальным путем — от предка к потомку. Существует горизонтальный перенос генов: генетический материал переносится между одновременно живущими организмами, иногда преодолевая даже межвидовые барьеры.

Сегодня это одна из серьезнейших проблем мировой медицины. Антибиотик способен уничтожить огромную массу чувствительных бактерий, но ген устойчивости может пережить их, переместиться в другую популяцию и продолжить существование уже в новом носителе. Организм уничтожен. Информация выжила.

Мария Орешина:
В поисках вакцины от нацизма

Не может ли эта биологическая закономерность послужить моделью для понимания некоторых процессов человеческой истории? Не существует ли — разумеется, не биологически, а культурно-информационно — плазмида нацизма?

В 1945 году нацизм уничтожен как государственно-политический организм. Исчезли НСДАП, СС, расовое законодательство, культ вождя, государственная машина уничтожения людей… Свастика из религиозного, а затем государственного символа превратилась в символ преступления.

Но нацизм никогда не состоял только из свастики. Под его институциональной оболочкой находился набор гораздо более древних социальных алгоритмов: разделение человеческих жизней по ценности, коллективная ответственность, превращение происхождения человека в основание для морального приговора, дегуманизация противника и, наконец, допущение, что по отношению к некоторой группе людей обычные нравственные запреты могут быть отменены.

Метафора плазмиды приобретает методологический смысл. Чтобы перенести опасный паттерн, необязательно переносить весь нацизм. Не нужны коричневые рубашки, факельные шествия, расовые законы и портрет фюрера. Может передаваться отдельный функциональный модуль — например, сама возможность считать убийство людей определенной национальной принадлежности морально менее значимым или даже желательным.

Бактерия, получившая плазмиду, не превращается в ту, откуда эту плазмиду взяла. Она остается другим организмом, но приобретает определенное свойство. Точно так же наличие отдельного дегуманизирующего паттерна не позволяет объявить современное демократическое общество нацистским. Более того, именно поэтому такой паттерн становится трудней распознать: историческая оболочка исчезла, а функция способна сохраниться.

Здесь биологическая метафора неожиданно встречается с методологией социальных эстафет Михаила Александровича Розова. Одна из его принципиальных идей: социальная память не сводится к передаче сформулированных знаний. Культура воспроизводит себя через образцы деятельности, поведения, оценки, через социальные эстафеты. Люди способны воспроизводить некоторый способ действия, даже не располагая его полным словесным описанием и не отдавая себе отчета в происхождении самого образца.

Это чрезвычайно важно. Примитивно — и нравственно недопустимо! — утверждать: дед был нацистом — следовательно, и внук нацист. Вины по наследству не существует. Но социальная эстафета существует. Передаваться могут семейные рассказы и семейные молчания, способы различения «своего» и «чужого», исторические обиды, оправдательные конструкции, языковые привычки. Потомок может совершенно искренне отвергать идеологию предка и одновременно воспроизводить отдельные структуры отношения к человеку, не осознавая их происхождения. Именно поэтому вероятность «нацизма по наследству» вполне заметна.

Так появляется первая координата нашей модели — вертикальная: эстафета во времени. Вторая координата — горизонтальная: плазмидный перенос между социальными средами. А на пересечении этих двух координат обнаруживается третий механизм — аутсорсинг.

История Германии уже знает впечатляющий пример переноса запрещенной деятельности за пределы пространства действия запрета. После Первой фазы Мировой войны Версальский договор резко ограничил германские вооруженные силы. Германия искала способы обойти эти ограничения за своими границами. Германские конструкторы подводных лодок работали в Нидерландах, стрелкового оружия и малокалиберных автоматических пушек — в Швейцарии, танков — в Швеции… Секретное германо-советское военное сотрудничество 1920-х и начала 1930-х гг. позволило Германии создать авиационную школу под Липецком, танковую школу «Кама» под Казанью и другие внешние площадки для учебной деятельности, чьи возможности внутри Германии стали ограничены.

Это происходило еще до прихода нацизма во власть, поэтому исторически неверно называть эти проекты нацистскими. Но именно благодаря этому пример особенно чист методологически: перед нами сам принцип аутсорсинга для обхода ограничения. То, что невозможно осуществлять здесь, переносится туда, где запрет не действует или действует иначе.

Александр Вершинин:
Дивизия СС «Галиция»: между исторической реальностью и политической конъюнктурой

После 1945 года возникли ограничения несравнимо глубже — уже не только военно-политические, но юридические, нравственные, культурные… Открытый нацизм оказался в Европе практически нежизнеспособен. И здесь возникает еще одна биологическая аналогия — селективное давление.

Антибиотик не создает по заказу ген устойчивости. Он изменяет среду отбора: чувствительные варианты погибают, устойчивые получают преимущество (без давления его не было: больше ресурсов для противостояния угрозе — меньше остается другим структурам организма). Нюрнберг, денацификация, законодательные запреты и многолетняя культура памяти создали колоссальное давление отбора в социальной среде. Открытые формы нацизма стали токсичными и преследуемыми. Но если отдельные паттерны способны переживать гибель породившей их идеологии, преимущество получают именно те из них, которые перестают выглядеть нацистскими.

Исчезает свастика, исчезает расовая терминология, исчезает слово Untermensch, исчезают приветствия, униформа, ритуалы. Но исчезает ли вместе с ними сама возможность однажды решить, что жизнь некоторой категории людей стоит меньше?

Кстати, я перебрался из родной Одессы в Москву, когда украинство стали проповедовать активно, и из гражданства Украины в гражданство Российской Федерации, когда на моей малой родине — Украине — захватила власть идея истребления всех русских, не желающих признавать себя нерусскими.

На этом фоне совершенно особое значение приобретает публично произнесенная (в вопросе немецкого журналиста главе киевского режима) формула: «Что конкретно мы, европейцы, можем сделать, чтобы помочь вам убить больше русских?».

Не «помочь остановить агрессию». Не «помочь нанести поражение вооруженным силам». Не «помочь уничтожить военный потенциал». Сказано: «убить больше русских». Именно буквальность этой формулы требует внимания. Национальное имя оказывается непосредственно соединено с глаголом «убивать», а увеличение количества убитых обозначается как желательный результат.

Вопрос значительно шире личности одного журналиста. Как подобная языковая конструкция вообще становится публично допустима в стране, восемь десятилетий строившей свою историческую идентичность вокруг формулы Nie wieder — «Не снова» (у нас обычно переводят по смыслу «Никогда больше»)?

Потому что дегуманизация начинается не с печей, а со слов. Сначала человек превращается в категорию. Затем категория получает обобщающее имя. Затем этому имени приписывается коллективная вина. Потом исчезает необходимость различать конкретных людей. И лишь значительно поздней становится психологически возможным то, что прежде казалось немыслимым: само количество смертей начинает восприниматься как показатель успеха.

Именно поэтому язык никогда не является невинным. Виктор Клемперер, немецко-еврейский филолог, переживший Третий рейх, посвятил этому целую книгу — LTI. Notizbuch eines Phililogen («LTI. Язык Третьего рейха. Записная книжка филолога»). Одна из центральных мыслей Клемперера: язык не только выражает мысли человека — он способен постепенно формировать их, вводя определенные слова и обороты в повседневность. Язык становится одним из механизмов привыкания к тому, что прежде было неприемлемо.

Поэтому особенно опасен не крик маргинала со свастикой: его современное европейское общество распознает мгновенно. Гораздо интересней и опасней момент, когда формула коллективной дегуманизации произносится нормальным языком нормального публичного пространства и перестает вызывать автоматическое отторжение.

Бертольт Брехт завершил «Карьеру Артуро Уи, которой могло не быть» знаменитым предупреждением: «Der Schoß ist fruchtbar noch, aus dem das kroch» — «Еще плодоносно чрево, откуда вышло ползучее». Обычно эти слова понимают как предупреждение о возможности возвращения фашизма. Но их можно прочитать глубже. Возвращаться совершенно необязательно целиком. История редко повторяет собственную сценографию. Она меняет костюмы, лексику, знамена и действующих лиц. Сохраняться могут механизмы.

Примо Леви, переживший Освенцим, оставил другое страшное предупреждение: «Это произошло — следовательно, это может произойти снова». Не потому, что история обязана снова произвести Гитлера или Геббельса, а потому, что психологические и социальные механизмы, однажды сделавшие катастрофу возможной, не исчезают автоматически вместе с человеком, партией или государством. Дегуманизация, коллективизация вины, моральное исключение, превращение личности в категорию, категории во врага, врага в объект, объекта в статистическую единицу… — вот уже не раз испробованная последовательность социальной эстафеты.

После войны Германия создала одну из наиболее мощных в мире систем исторического иммунитета против нацизма. Школьное образование, мемориалы, законодательство, уголовная ответственность за нацистскую символику и отрицание Холокоста, публичная рефлексия, культура памяти — все это огромная цивилизационная работа, заслуживающая уважения. Но здесь возникает парадокс. Иммунная система великолепно распознает старый антиген. А если он изменился?

Нурали Латыпов:
Европа, сохрани свое будущее!

Что, если общество научилось безошибочно распознавать свастику, но значительно хуже распознает сам принцип ранжирования человеческих жизней, когда он появляется без свастики? Что если абсолютная нетерпимость к слову Untermensch сосуществует с терпимостью к языковой конструкции, где национальное имя снова обозначает категорию тех, кого желательно убить больше?

Вот здесь метафора плазмиды перестает быть литературным украшением. Плазмида мала. Она не воспроизводит целиком исходный организм. Она переносит функцию. Возможно, так способны существовать и некоторые элементы исторических идеологий.

Вертикально работает эстафета Розова: поколение передает поколению не только тексты, но образцы. Горизонтально работает плазмидный перенос: паттерн способен переходить из одной социальной среды в другую, менять носителя, язык и историческое оправдание. А там, где собственная культурная и правовая система не позволяет реализовать его непосредственно, появляется возможность аутсорсинга — внешней реализации того, что внутри собственного общества немыслимо или недопустимо.

Так три первоначально совершенно разные конструкции — социальная эстафета, горизонтальный перенос и аутсорсинг — складываются в одну модель. И именно здесь современная Германия (да и вся современная Европа) оказывается перед развилкой.

С одной стороны — Германия Конрада Аденауэра, Вилли Брандта, преклонившего колени у памятника героям Варшавского гетто, Германия многолетней Vergangenheitsbewältigung — труднейшей работы по преодолению собственного прошлого. Германия тех, для кого «Никогда больше» означает не запрет определенной эмблемы, а запрет самой дегуманизации человека. Это огромный исторически приобретенный иммунитет.

Но существует и другая возможность: сохранение отдельных культурных «плазмид» — не нацизма как целостной идеологии, а тех минимальных воспроизводящихся элементов, из которых подобные идеологии когда-то собираются.

И потому развилка проходит не между «хорошими» и «плохими» немцами и тем более не между виновными и невиновными потомками. Она проходит между двумя способами отношения к собственной истории. Можно помнить форму преступления. А можно понять его механизм. Первое позволяет безошибочно запрещать свастику. Второе заставляет насторожиться всякий раз, когда национальное имя снова начинает заслонять отдельного человека.

И потому знак вопроса в названии принципиален. Плазмида нацизма?

Это не диагноз Германии. Не идея наследственной вины. Не попытка объявить современную Европу все тем же Третьим рейхом. Это вопрос о механизмах исторической памяти.

Умирает ли идеология вместе с породившим ее государством? Или отдельные ее функциональные элементы способны пережить катастрофу, пройти через поколения посредством социальных эстафет, горизонтально переместиться в другую политическую среду, изменить язык и найти пространство для реализации там, где собственная культура уже выработала против них иммунитет?

И наконец, самый неприятный вопрос: может ли общество приобрести почти абсолютный иммунитет к свастике — и недостаточный иммунитет к тому способу, чьим символом когда-то стала свастика, отношения к человеку?

В бактериальном мире плазмида несопоставимо меньше организма. Но иногда именно она определяет его будущее. В истории масштаб переносимой информации тоже может быть обманчив.

Поэтому искать следует не нового Гитлера, не новую НСДАП и даже не новую свастику. Искать следует минимальные воспроизводящиеся единицы бесчеловечности — культурные плазмиды, способные пережить гибель породившей их системы, пройти вертикально через социальную эстафету, горизонтально пересечь культурные и государственные границы и найти нового носителя.

Брехтовское чрево может оставаться плодородным не потому, что история непременно рождает одно и то же чудовище дважды, а потому, что информация о том, как его собрать, способна пережить само чудовище.

И, возможно, подлинное Nie wieder начинается именно там, где общество научается распознавать не только чудовище, но и его плазмиды.