Ощутимый Гегель

Гегеля легче уважать, чем читать. Его диалектика давно превратилась в один из тех философских памятников, мимо которых почтительно проходят, не обязательно заходя внутрь. «Тезис — антитезис — синтез», отрицание отрицания, развитие по спирали — все это настолько затерто школьным употреблением, что иногда почти перестает что-либо означать. Но время от времени история устраивает маленький философский спектакль и делает Гегеля почти физически ощутимым. Старое, однажды отвергнутое и, казалось бы, похороненное, неожиданно возвращается. Только возвращается оно не туда, откуда ушло. Круг возвращает туда же. Спираль возвращает к тому же, но не туда же.

У самого Гегеля все, разумеется, значительно сложнее школьной триады. Более того, знаменитая формула «тезис — антитезис — синтез» скорее позднейшая педагогическая упаковка гегелевской мысли, чем его собственная универсальная схема. Для нашего сюжета важнее другое гегелевское слово — Aufheben. Оно почти непереводимо именно потому, что немецкий язык позволяет ему одновременно означать противоположное: отменить, устранить — и сохранить, сберечь. В «Науке логики» Гегель специально останавливается на этой странности языка: aufheben означает как «сохранять, удерживать», так и «прекращать, класть конец». Снятое поэтому не обращается просто в ничто. Оно уничтожается в прежней форме и одновременно сохраняется внутри следующей. Это и есть одна из самых интересных черт диалектического развития: побежденное может продолжать жить внутри победителя.

Здесь особенно важно не превратить Гегеля в гадалку, а диалектику — в универсальную отмычку. История вовсе не обязана двигаться аккуратными витками. Огромное число отвергнутых идей было отвергнуто потому, что идеи действительно были плохими. Алхимия не возвращается как современная химия в буквальном смысле, вечный двигатель не ждет появления более мощного компьютера, а ошибочная теория не становится истинной лишь потому, что прошло сто лет. Поэтому спираль разумнее понимать не как механический «закон истории», а как эвристическую модель.

Но эта модель позволяет увидеть принципиально важное различие. У идеи может быть по меньшей мере два вида поражения. Первое — логическое или принципиальное: идея неверна. Второе — историко-технологическое: идея появилась раньше, чем возникла среда, в которой она способна раскрыть свои возможности (плановая экономика, фаготерапия, многоствольная система Гатлинга).

Гегеля легче уважать, чем читать. Его диалектика давно превратилась в один из тех философских памятников, мимо которых почтительно проходят, не обязательно заходя внутрь. «Тезис — антитезис — синтез», отрицание отрицания, развитие по спирали — все это настолько затерто школьным употреблением, что иногда почти перестает что-либо означать. Но время от времени история устраивает маленький философский спектакль и делает Гегеля почти физически ощутимым. Старое, однажды отвергнутое и, казалось бы, похороненное, неожиданно возвращается. Только возвращается оно не туда, откуда ушло. Если представить развитие в виде спирали, мы словно снова оказываемся над той же точкой горизонтальной плоскости — но уже на другой высоте. Круг возвращает туда же. Спираль возвращает к тому же, но не туда же.

Игорь Истомин, Алла Левченко, Дарья Жабина, Дария Корчемная:
Наука предвидения? Поиск пророков в своём Отечестве

У самого Гегеля все, разумеется, значительно сложнее школьной триады. Более того, знаменитая формула «тезис — антитезис — синтез» скорее позднейшая педагогическая упаковка гегелевской мысли, чем его собственная универсальная схема. Для нашего сюжета важнее другое гегелевское слово — Aufheben. Оно почти непереводимо именно потому, что немецкий язык позволяет ему одновременно означать противоположное: отменить, устранить — и сохранить, сберечь. В «Науке логики» Гегель специально останавливается на этой странности языка: aufheben означает как «сохранять, удерживать», так и «прекращать, класть конец». Снятое поэтому не обращается просто в ничто. Оно уничтожается в прежней форме и одновременно сохраняется внутри следующей. Это и есть одна из самых интересных черт диалектического развития: побежденное может продолжать жить внутри победителя.

Отсюда и знаменитая гегелевская мысль о противоречии как источнике движения. В «Науке логики» он формулирует ее почти вызывающе: «Противоречие есть корень всякого движения и жизненности». Для естественника или инженера эта фраза может показаться чрезмерно философской. Но иногда техника сама начинает иллюстрировать ее с почти демонстрационной наглядностью.

Возьмем один из самых политически нагруженных примеров — плановую экономику. В конце 1980-х гг. критика советской хозяйственной системы во многом сводилась к вполне осязаемому аргументу: невозможно из единого центра рассчитать экономику огромной страны вплоть до условного «последнего гвоздя». Сколько потребуется обуви каждого размера? Сколько вагонов понадобится через полгода? Сколько подшипников, лекарств, кирпича, электродвигателей? В каком городе? В какой день? Как изменится потребность, если сломается мост, подорожает сырье, изменится технология или население внезапно захочет покупать совсем не тот товар, который предусмотрели планировщики? Миллионы наименований, миллиарды хозяйственных связей, постоянно изменяющийся спрос, транспортные ограничения, аварии, человеческие решения — задача чудовищной размерности.

Это была не только политическая или идеологическая проблема. Это была информационно-вычислительная проблема. Людвиг фон Мизес еще в начале XX в. поставил вопрос об экономическом расчете, а Фридрих Хайек в знаменитой статье 1945 года «Использование знания в обществе» (The Use of Knowledge in Society) сделал следующий шаг: экономически значимое знание рассеяно между миллионами людей и нигде не собрано целиком. Особенно важно то, что он называл «знанием конкретных обстоятельств времени и места» — knowledge of the particular circumstances of time and place. Никто в центре не может заранее обладать всеми этими сведениями. Цена становится своеобразным сжатым сообщением, в котором сходятся последствия множества решений, причем сами участники совсем не обязаны знать всю цепочку причин, породивших изменение цены.

В XX в. рынок поэтому можно было рассматривать не только как экономический институт, но и как гигантскую распределенную вычислительную машину. Миллионы участников выполняли локальные операции, а ценовая система связывала их решения. Госплан рядом с этой машиной неизбежно выглядел вычислительно беспомощным.

И все же уже тогда появлялись люди, чувствовавшие, что при иной вычислительной технике сама постановка вопроса может измениться. В Советском Союзе академик Виктор Глушков предлагал ОГАС — Общегосударственную автоматизированную систему учета и обработки информации, сеть вычислительных центров для управления экономикой. Проект так и не превратился в ту систему, которую представлял себе Глушков, но исторически он чрезвычайно интересен: это была попытка состыковать планирование с еще только рождавшейся компьютерной сетью. Почти одновременно, в начале 1970-х гг., британский кибернетик Стаффорд Бир участвовал в чилийском проекте Cybersyn — попытке связать предприятия страны телексной сетью и использовать кибернетические принципы для оперативного управления экономикой. И ОГАС, и Cybersyn можно рассматривать как технологические идеи, пришедшие слишком рано: сеть уже мыслилась, но еще не существовало ни нынешнего Интернета, ни облачных вычислений, ни дешевых датчиков, ни современных баз данных, ни машинного обучения.

А затем произошло нечто по-гегелевски насмешливое. Сам рынок начал производить внутри себя структуры, чрезвычайно похожие на плановые.

Amazon, Walmart, крупные логистические сети, авиакомпании, банки, энергетические компании, глобальные производственные корпорации действуют в рыночной среде, но значительная часть происходящего внутри них регулируется вовсе не ежедневным торгом независимых продавцов и покупателей. Никто не устраивает рыночный аукцион между двумя соседними подразделениями корпорации, чтобы выяснить, кому через десять минут достанется конкретный погрузчик или в какой последовательности сегодня отправлять грузовики. Огромные массивы данных непрерывно собираются; спрос прогнозируется; запасы распределяются; маршруты оптимизируются; загрузка мощностей рассчитывается; алгоритм получает новые сведения и снова пересчитывает решение.

Еще в 1937 г. Рональд Коуз в статье «Природа фирмы» поставил простой, почти детский и потому глубокий вопрос: если рынок настолько эффективен, зачем вообще существуют фирмы? Почему каждый рабочий, станок и цех не покупают ежеминутно услуги друг друга на свободном рынке? Ответ Коуза в существенной части состоял в том, что рыночный механизм имеет собственные издержки. Внутри фирмы ценовой механизм частично заменяется координацией. Иными словами, уже классическая рыночная экономика содержит внутри себя острова нерыночного управления.

Теперь эти острова стали континентами. Можно сказать еще сильнее: план начинает прорастать рыночную экономику изнутри. Однако это уже не Госплан образца 1970 года. Перед нами не толстый том контрольных цифр, который предстоит исполнять следующие пять лет независимо от того, что произошло вчера. Возникает динамический план с обратной связью. Изменилась ситуация — изменился расчет. Изменился спрос — перестроилась логистика. Возникло возмущение — модель получила новые данные и ответила на него. План XXI в. становится похож не столько на архитектурный чертеж, сколько на живой гомеостаз.

В этом и заключается главный поворот. Рынок когда-то отрицал жесткий централизованный план, поскольку несравненно лучше перерабатывал рассеянную информацию. Но информационная техника, во многом выросшая внутри рыночной экономики, создала вычислительные мощности, которых у старого планирования никогда не было. Получается почти идеальная диалектическая насмешка истории: рынок создал инструменты возможного возвращения плана.

Разумеется, отсюда совершенно не следует, что компьютер наконец позволит построить тотальный госплан и отменить рынок. Вычислительная мощность не отменяет неопределенности человеческих желаний, инноваций, локального знания, политических ошибок и знаменитого соблазна центра считать, будто он знает больше. Возвращается не старый план вместо рынка. Скорее возникает новая гибридная архитектура: рынок сохраняет конкуренцию, ценовые сигналы и распределенное принятие решений, а внутри него разрастаются области алгоритмического прогнозирования и координации. Возможно, сам спор «план или рынок?» постепенно становится столь же грубым, как вопрос о том, что важнее организму — нервная или кровеносная система. Интереснее выяснить архитектуру их взаимодействия.

Первое отрицание: рынок отрицает план. Второе: вычислительная инфраструктура, созданная рынком, отрицает абсолютность самого этого отрицания. Но возвращающийся план уже иной. Это очень близко к смыслу Aufhebung: старое одновременно устранено и сохранено.

Второй пример находится бесконечно далеко от политической экономии — и именно поэтому особенно выразителен.

В другом примере, прежде всего, необходимо развести две часто смешиваемые исторические линии. Илья Ильич Мечников открыл фагоцитоз и создал основы клеточной теории иммунитета. Нобелевскую премию 1908 года он разделил с Паулем Эрлихом именно за исследования иммунитета. Бактериофаги — другая история. В 1915 г. английский бактериолог Фредерик Туорт описал необычное явление разрушения бактериальных культур. В 1917 г. работавший во Франции Феликс д’Эрелль, независимо наблюдая этот феномен, понял его как действие особого агента и дал ему название «пожиратель бактерий» (bacteriophage).

Название оказалось почти литературным. Представьте себе масштаб идеи начала XX в.: существуют мельчайшие агенты, паразитирующие не на человеке, а на бактериях; следовательно, инфекционного врага человека, возможно, можно уничтожить его собственным врагом.

Владимир Попов:
Почему рухнул советский социализм

Началась фаготерапия. Особенно прочную жизнь она получила в Советском Союзе. Георгий Элиава познакомился с д’Эреллем и развивал это направление в Тбилиси; созданный там институт впоследствии получил имя Элиавы и стал одним из главных мировых центров исследований бактериофагов. Эта научная линия пережила смену эпох именно потому, что в СССР, а затем в Грузии ею продолжали заниматься тогда, когда значительная часть западной медицины от нее практически отвернулась.

Причина отступления выглядела неотразимой: появились антибиотики.

Пенициллин и последовавшие за ним антибактериальные препараты совершили одну из величайших медицинских революций XX в. Зачем искать фаг, подходящий именно к конкретному штамму бактерии, если можно дать сравнительно удобный препарат широкого действия? Фаги не были доказательно уничтожены как принцип. Их технологически вытеснило решение, которое в тот исторический момент оказалось проще, универсальнее и удобнее. И здесь появляется чрезвычайно важное различие: идея ошибочная и идея преждевременная — не одно и то же.

Антибиотики победили столь убедительно, что человечество стало пользоваться ими с огромной, иногда чрезмерной щедростью — в медицине, животноводстве, сельском хозяйстве. Но бактерии не являются пассивными мишенями. Они эволюционируют. Антибиотик создает мощнейшее селективное давление: чувствительные погибают, устойчивые получают преимущество. В результате антибиотикорезистентность постепенно превратилась в одну из серьезнейших проблем современной медицины. И медицина снова повернула голову туда, откуда когда-то ушла — к фагам.

Но вернулся не фаг 1920 года. Рядом с ним теперь находятся секвенирование генома, молекулярная диагностика, биоинформатика, современные методы культивирования и очистки, электронная микроскопия, банки охарактеризованных фагов, подбор фаговых коктейлей под конкретный бактериальный штамм и возможности генетической инженерии. То, что когда-то выглядело почти эмпирическим искусством поиска подходящего «пожирателя», постепенно превращается в высокотехнологичную платформу.

Один из наиболее драматических эпизодов нового интереса к фаготерапии произошел уже в XXI в. Американский профессор Том Паттерсон после тяжелой инфекции, вызванной множественно устойчивым Acinetobacter baumannii, оказался в критическом состоянии; когда обычные варианты лечения практически исчерпались, ему в рамках экстренной терапии вводили специально подобранные бактериофаги. Случай получил широкую известность не потому, что доказал универсальность фаготерапии — единичный случай ничего подобного доказать не может, — а потому, что почти символически показал возвращение метода, который считался медицинской периферией, в ситуацию, где новейшая медицина вновь нуждалась в очень старой идее.

Получается почти идеальная спираль: фаг → антибиотик → фаг после антибиотика.

Последний фаг внешне похож на первый, но исторически и технологически это уже другой объект. Между двумя встречами с ним лежит почти вся молекулярная биология XX в.

Есть здесь и маленькая бытовая деталь, которая иногда говорит об эпохе больше большого трактата. В Советском Союзе существовали препараты бактериофагов против кишечных инфекций, в том числе брюшнотифозные фаги; выпускались и сухие таблетированные формы. Поэтому воспоминание о школьной медсестре, раздающей детям коричневые таблетки во время случая брюшного тифа, вполне вписывается в ту медицинскую культуру. Ребенок проглатывал таблетку и не подозревал, что участвует в научном направлении, которое через десятилетия снова окажется на переднем крае исследований. Иногда будущее действительно хранится в очень неприметной упаковке.

Третий сюжет еще дальше — оружейная техника. В 1862 г. американский изобретатель Ричард Джордан Гатлинг получил патент на свое знаменитое многоствольное оружие. Несколько стволов вращались вокруг общей оси, последовательно проходя стадии заряжания, выстрела и экстракции. В раннем варианте весь механизм приводился в движение человеком — вращением рукоятки. Для XIX в. результат был поразительным: один расчет мог создавать плотность огня, которую прежде давало только множество стрелков. Затем возник новый принцип. Пулемет научился использовать энергию самого выстрела. Система Хайрема Максима, появившаяся в 1880-х гг., стала одним из символов автоматического оружия. Один ствол, автоматический цикл, никаких вращаемых вручную блоков — рядом с таким устройством Гатлинг начал выглядеть техническим динозавром. История как будто вынесла приговор: ветвь закончилась. Но ветвь не умерла. Она ждала другого двигателя и другой задачи.

В середине XX в. резко выросли скорости боевых самолетов. Если цель находится в зоне поражения всего мгновение, необходимо за это мгновение отправить к ней максимальное количество снарядов. И тут выяснилось, что старый принцип Гатлинга обладает свойством, которое в XIX в. было скорее побочным, а в век реактивной авиации стало драгоценным: несколько стволов позволяют получать чрезвычайно высокую скорострельность и одновременно распределять тепловую нагрузку.

Человеческую руку заменил внешний привод. Появилась американская M61 Vulcan — шестиствольная авиационная пушка с вращающимся блоком стволов. Затем принцип получил множество воплощений. В корабельном комплексе ближней обороны Phalanx CIWS скорострельная пушка семейства Vulcan соединена уже с радиолокационным обнаружением и автоматическим управлением огнем. Машина XIX в. превратилась в компонент роботизированной системы XX–XXI вв.

Алексей Куприянов:
«Долгое Средневековье»: время династий и королевств

И сейчас, когда на поле боя массово появились небольшие беспилотные аппараты и снова чрезвычайно важным становится быстрое поражение малых воздушных целей, сама логика высокоскорострельных систем приобретает новую актуальность.

Схема повторяется: Гатлинг → Максим → нео-Гатлинг.

Но электрический Vulcan не возвращает нас к солдату, крутящему рукоятку. Возвращается принцип, а его историческая оболочка выбрасывается. Снова происходит именно гегелевское снятие: что-то отрицается, а что-то сохраняется и поднимается на другой технологический этаж.

Перед нами три совершенно не связанных по содержанию сюжета — экономика, медицина и оружейная техника. Но если убрать предметную оболочку, их внутренние графики почти совпадают. Госплан → рынок → цифровое адаптивное планирование. Фаготерапия → антибиотики → высокотехнологичная фаготерапия. Гатлинг → Максим → нео-Гатлинг.

Это уже больше похоже не на случайное собрание исторических курьезов, а на определенный тип развития.

Однако здесь особенно важно не превратить Гегеля в гадалку, а диалектику — в универсальную отмычку. История вовсе не обязана двигаться аккуратными витками. Огромное число отвергнутых идей было отвергнуто потому, что идеи действительно были плохими. Алхимия не возвращается как современная химия в буквальном смысле, вечный двигатель не ждет появления более мощного компьютера, а ошибочная теория не становится истинной лишь потому, что прошло сто лет. Поэтому спираль разумнее понимать не как механический «закон истории», а как эвристическую модель.

Но эта модель позволяет увидеть принципиально важное различие. У идеи может быть по меньшей мере два вида поражения. Первое — логическое или принципиальное: идея неверна. Второе — историко-технологическое: идея появилась раньше, чем возникла среда, в которой она способна раскрыть свои возможности.

Это различие легко пропустить, потому что современникам оба поражения выглядят одинаково: «не работает». Но «не работает» и «не может работать при существующих средствах» — совершенно разные диагнозы. Иногда человечество изобретает принцип раньше, чем изобретает необходимые ему вычислительные мощности, материалы, источники энергии, методы диагностики, датчики, средства связи или способы управления. Идея словно приходит на вокзал раньше своего поезда. Она некоторое время ждет, затем вокзал пустеет, вывеску снимают и саму идею записывают в исторические чудачества. Через поколение выясняется: поезд наконец подошел. Тогда будущее начинает реабилитировать прошлое. Именно поэтому образ спирали точнее образа круга. Круг возвращает туда же. Спираль возвращает к тому же, но не туда же. В проекции на горизонтальную плоскость новая точка словно совпадает со старой. Мы опять видим план, фаг, многоствольную систему Гатлинга. Но между первой и второй встречей накопилась новая координата — вертикаль знания.

Гегелевское «отрицание отрицания» поэтому интересно не как формула механического трехтактного двигателя истории: было А, возникло не-А, а потом обязательно получится улучшенное А. Гораздо плодотворнее увидеть в нем механизм возвращения сохраненного содержания после разрушения прежней формы. Первое отрицание обнаруживает слабость старого решения. Второе обнаруживает ограничения самого отрицания. В результате может вернуться то рациональное зерно, которое первая революция вместе с шелухой чуть было не выбросила.

Неожиданно здесь возникает и Кант. Мы имеем дело с миром через определенные формы и средства его освоения. Знаменитая фраза из «Критики чистого разума» — «мысли без содержания пусты, созерцания без понятий слепы» — говорит о неразрывности материала опыта и аппарата, которым мы его организуем. В технологической истории к этому можно добавить: возможности идеи тоже зависят от инструментов, которыми эпоха способна ее осуществить.

Поэтому сегодняшняя невозможность не всегда равна невозможности вообще.

В истории науки и техники существует, вероятно, целое кладбище преждевременных идей. Одни действительно умерли. Другие лишь выглядят мертвыми, потому что родились не в свою технологическую эпоху. Различить их заранее чрезвычайно трудно. Научная история учит полезной интеллектуальной скромности: не стоит слишком поспешно путать отсутствие сегодняшнего решения с доказательством принципиальной невозможности.

Можно даже сформулировать своего рода принцип технологической диалектики: идея иногда проигрывает не своему отрицанию, а времени. Когда время меняется, меняется и результат поединка.

И тогда Гегель становится ощутимым. Не бронзовым философом на постаменте, не автором нескольких труднопроходимых томов и даже не школьной формулой «тезис — антитезис — синтез», а совершенно материальными вещами: алгоритмом распределения миллионов товаров, вирусом, пожирающим бактерию, вращающимся блоком стволов. Его почти можно потрогать руками.

И, пожалуй, именно здесь возникает итоговая формула всей этой спирали: прогресс не всегда движется вперед, удаляясь от прошлого. Иногда он движется вперед потому, что способен вернуться к прошлому на другой высоте. А будущее — иногда не могильщик прошлого, а его самый неожиданный реабилитатор.