Научно-технологическое сотрудничество в эпоху всеохватной секьюритизации

За последние два столетия уровень взаимосвязей и взаимовлияний на планете вырос многократно. Земля опутана цифровыми, энергетическими, логистическими сетями. Подводные кабели, центры обработки данных, группы спутников, электросети, энергетические трубопроводы, водоканалы, технологии и алгоритмы, управляющие всем этим, представляют собой общее пространство человечества. По большей части современная глобальная инфраструктура выступает наследием невероятного скачка научно-технологического прогресса второй половины XX и первой четверти XXI вв. Несмотря на постоянные возгласы о конце глобализации, в реальности она не только не исчезает, но продолжает разрастаться вместе с увеличением торговли и новыми витками научно-технологического прогресса.

Однако сама глобализация претерпевает изменения: в очередной раз меняется баланс как между интересами основных акторов (государств, ТНК и т.д.), так и между различными составными элементами глобализации и внутри них. Торговые потоки меняют векторы, перетекая из одних стран и регионов в другие. Одни центры экономической и технологической мощи ослабевают, другие усиливаются, трансформируя структуру глобальной экономики. При этом в центре новой конфронтации оказывается борьба за технологическое превосходство, которое превращается в ключевой фактор переформатирования мировой экономики и геополитического баланса. В результате конкуренция между США, Китаем, ЕС, Россией, Индией и другими центрами силы все больше смещается из привычной торгово-инвестиционной плоскости в сферу технологий, где на карту поставлена не только экономическая выгода, но и вопросы безопасности, суверенитета и идеологического влияния.

Новые витки эскалации подрывают не только институциональные основы научно-технологического сотрудничества, но и саму материальную базу, на которой оно держится. Если дата-центры, спутниковые группировки, подводные кабели и исследовательские установки становятся законными военными целями, то международные научные коллаборации лишаются физической инфраструктуры, без которой они невозможны. Более того, секьюритизация научного сотрудничества приобретает опасную обратную логику, потому что ученые и их институты начинают восприниматься как часть военной машины противника, а их работа как вклад в его военный потенциал. В итоге получается игра с нулевой суммой, в которой проигрывают все: наука теряет таланты и данные, бизнес — рынки и возможности, а человечество в целом — темпы прогресса в решении общих проблем.

211 лет назад в Вене была создана Центральная комиссия по судоходству на Рейне. Это была первая в современной истории межправительственная организация, целью которой было не разделение сфер влияния, а совместное управление общим ресурсом. Это был кардинальный отход от практики прошлого, когда реки перекрывались таможенными барьерами и монополиями. Свободная и предсказуемая торговля была выгодна всем. После хаоса Наполеоновских войн, когда вся Европа была ареной борьбы за господство, требовался новый принцип сосуществования. Рейнское соглашение стало одним из строительных блоков нового порядка, открыв путь к долгому периоду развития и относительного процветания в Европе и мире. И хотя конфликты, мировые войны и геополитическое соперничество могли прерывать и задерживать процессы усиления взаимосвязей, каждый раз история отыгрывала назад и на новом витке строительство мостов выходило на новый уровень.

Нурали Латыпов:
Европа, сохрани свое будущее!

За последние два столетия уровень взаимосвязей и взаимовлияний на планете вырос многократно. Земля опутана цифровыми, энергетическими, логистическими сетями. Подводные кабели, центры обработки данных, группы спутников, электросети, энергетические трубопроводы, водоканалы, технологии и алгоритмы, управляющие всем этим, представляют собой общее пространство человечества. По большей части современная глобальная инфраструктура выступает наследием невероятного скачка научно-технологического прогресса второй половины XX и первой четверти XXI вв. Добавим к этому, что с 1950 по 2025 гг. объем мировой торговли вырос в физическом выражении в 45 раз, а в стоимостном выражении (в текущих ценах с учетом инфляции) почти в 410 раз. Несмотря на постоянные возгласы о конце глобализации, в реальности она не только не исчезает, но продолжает разрастаться вместе с увеличением торговли и новыми витками научно-технологического прогресса. Показательно, что даже в 2025 г. на фоне конфликтов, торговых войн и санкционного давления объем глобальной торговли товарами и услугами достиг исторического максимума в 34,65 трлн долларов, а трансграничные потоки данных продолжают расти двузначными темпами.

Другой вопрос, что сама глобализация претерпевает изменения: в очередной раз меняется баланс как между интересами основных акторов (государств, ТНК и т.д.), так и между различными составными элементами глобализации и внутри них. Торговые потоки меняют векторы, перетекая из одних стран и регионов в другие. Одни центры экономической и технологической мощи ослабевают, другие усиливаются, трансформируя структуру глобальной экономики. Доля стран с формирующимися рынками в глобальном ВВП по паритету покупательной способности превысила 60%, а их вклад в рост мировой экономики составляет около 80%. При этом в центре новой конфронтации оказывается борьба за технологическое превосходство, которое превращается в ключевой фактор переформатирования мировой экономики и геополитического баланса. Именно технологическое лидерство позволяет устанавливать стандарты, контролировать цепочки поставок и определять правила в новых отраслях: от искусственного интеллекта и квантовых вычислений до возобновляемой энергетики и биотехнологий. В результате конкуренция между США, Китаем, ЕС, Россией, Индией и другими центрами силы все больше смещается из привычной торгово-инвестиционной плоскости в сферу технологий, где на карту поставлена не только экономическая выгода, но и вопросы безопасности, суверенитета и идеологического влияния. Страны с формирующимися рынками, несмотря на их растущий вес в глобальном ВВП, оказываются перед сложным выбором: либо им встраиваться в формирующиеся технологические блоки на условиях лидеров, либо пытаться создать собственные компетенции, что требует долгосрочных инвестиций в образование, науку и инфраструктуру. Однако нарастающий технологический протекционизм и фрагментация глобального регулирования затрудняют такой маневр, делая исход борьбы за технологическое превосходство одним из главных факторов неопределенности в мировой политике и экономике на ближайшие годы, если не десятилетия. Такого рода изменения естественным образом ставят вопрос о том, как долго можно (и можно ли?) развиваться в одиночку, как могут выглядеть контуры сотрудничества в условиях современной конфронтации и для чего оно нужно государствам.

Конкурировать нельзя сотрудничать

Начнем с того, что строгое разделение на сотрудничество и конкуренцию в современном мире в принципе невозможно. Даже если вернуться к относительно недавнему опыту холодной войны, можно обнаружить множество примеров, когда острое геополитическое соперничество сочеталось с совместной работой во имя общих целей. В треугольнике США — СССР –— Европа, несмотря на постоянную угрозу ядерного конфликта и идеологическое противостояние, существовали устойчивые каналы научного и технологического взаимодействия. В разгар Карибского кризиса и после его разрешения госсекретарь США Дин Раск предложил советской стороне расширить сотрудничество в области мирного использования атома, космоса и сельского хозяйства, включая совместный проект по созданию сверхмощного ускорителя на 500 миллиардов электронвольт. А в 1972 г. было подписано Соглашение между СССР и США о сотрудничестве в исследовании и использовании космического пространства в мирных целях, ставшее одним из несущих блоков разрядки. Примечательно, что соглашение на государственном уровне было заключено лишь после двух лет активного научного взаимодействия специалистов АН СССР и НАСА.

Иван Тимофеев:
Мировая война или обычная анархия? Что происходит в современном мире?

В 1970-х гг. активно развивались совместные программы по мирному использованию атомной энергии, метеорологии, исследованию Мирового океана. Шла институциализация устойчивых научно-образовательных обменов, позволявших сотням ученых с обеих сторон добавлять свои компетенции в развитие технологий, получать бесценный опыт, который потом приводил к появлению новых технологий в своих странах. Даже в период нового обострения начала 1980-х гг. научные контакты полностью не прерывались: советские и американские физики продолжали совместные исследования в области термоядерного синтеза, а математики — работу над проблемами вычислительной сложности. Этот опыт показал, что научная дипломатия способна сохранять островки доверия даже в самых неблагоприятных политических условиях.

Сегодня мы наблюдаем обратный процесс. Страны закрываются, в воздухе витает технологический протекционизм, а разговоры о технологическом суверенитете и стратегической автономии становятся доминирующими в политическом дискурсе. В основе этого разворота лежит сочетание экономического протекционизма, направленного на защиту национальных экономических интересов, и усиливающейся культурой отмены всего и вся, под горячую руку которой попадают и ученые. Так, ЦЕРН в 2024 г. прекратил сотрудничество примерно с 500 российскими специалистами, лишив их доступа к Большому адронному коллайдеру. Российский биолог Ксения Петрова, работавшая в Гарварде, была арестована в США по обвинению в контрабанде эмбрионов лягушек. Инцидент, который обычно карается штрафом, обернулся аннулированием визы и требованием депортации. Иными словами, наука перестала быть вне политики.

Вместе с тем меняется место и роль науки в иерархии стратегических приоритетов современных государств. Расходы на гражданскую науку в странах ОЭСР в реальном выражении снизились в среднем на 4,1% в 2024 г. и продолжили падение в 2025 г. Это связано не только с высокой инфляцией прошлых лет, но и масштабным перераспределением бюджетных средств в сторону обороны и национальной безопасности. Китай, пытаясь позиционировать себя как новый хаб международного сотрудничества, сталкивается с серьезными ограничениями: нехваткой институционального доверия со стороны партнеров, сохраняющейся зависимостью от западных технологий и недостаточной прозрачностью собственных исследовательских программ.

Секьюритизация и национальный интерес

Сегодня мы находимся в точке всеохватной секьюритизации, которая влияет практически на все стороны жизнедеятельности человека, общества и мирового сообщества, и научно-технологическое сотрудничество здесь не исключение. Согласно докладу ОЭСР, за последние 30 лет наука развивалась в условиях глобализации и открытости, однако рост геополитической напряженности и стратегической конкуренции в области критических технологий подрывает эту модель. Глобализированная система науки сменяется более фрагментированной. Правительства все чаще согласуют политику в сфере науки, технологий и инноваций с целями национальной и экономической безопасности.

Людмила Вавилова:
Научная дипломатия российских аналитических центров

Количественные масштабы этого сдвига впечатляют. Если в 2018 г. в базе данных STIP Compass (платформа ОЭСР, предназначенная для сбора, анализа и мониторинга политики в области науки, технологий и инноваций) было зарегистрировано лишь 27 случаев секьюритизации науки, то к 2025 г. их число превысило 250. Число стран, внедряющих меры по усилению безопасности исследований, за тот же период более чем утроилось. Это сказывается и на интенсивности международной коллаборации: в 1970 г. только 2% научных статей имели авторов из более чем одной страны, в 2023 году — 27%, однако в последние годы рост остановился. У США и ЕС коллаборации стагнируют с 2018 года, а у Китая с 2020 года снижаются. Эти тенденции особенно заметны в естественных науках и инженерии, то есть там, где международное разделение труда дает наибольший эффект.

Возникает вопрос: во имя чьих интересов происходит эта секьюритизация? Номинально — во имя национальной безопасности государств и блоков. Однако на практике она все чаще превращается в инструмент сохранения технологического доминирования одних акторов за счет исключения других. Показательно, что ограничения на экспорт чипов, введенные США в отношении Китая, не остановили развитие китайского ИИ, а лишь ускорили создание альтернативных архитектур. Китайский стартап DeepSeek в январе 2025 года представил языковую модель, сопоставимую по производительности с GPT-4, потратив на ее обучение 5,56 млн долларов против 63 млн долларов, которые, по оценкам, стоили OpenAI.

Однако сегодня секьюритизация выходит за пределы институциональных ограничений и перемещается на поля реальных сражений. Если еще недавно ключевыми проблемами были визовые ограничения, запрет на экспорт технологий и сворачивание академических обменов, то сегодня физическая инфраструктура, обеспечивающая научно-технологическое сотрудничество, становится целями в открытых конфликтах. 1 марта 2026 г. три дата-центра Amazon в ОАЭ и Бахрейне были атакованы беспилотниками, что стало первым подтвержденным случаем целенаправленного выбора объектов высокотехнологической инфраструктуры в качестве военной цели. В такой логике дата-центры превращаются в стратегические узлы, концентрирующие вычислительные мощности, от которых зависят и гражданские сервисы, и военные операции, включая системы поддержки принятия решений и обработку разведданных.

Исторический разворот происходит и на околоземной орбите. Несмотря на действующий Договор о принципах деятельности государств по исследованию и использованию космического пространства, космос де-факто превращается в новую арену гонки вооружений. 14 сентября 2026 года министр Военно-воздушных сил США Трой Мейнк впервые публично подтвердил, что американские Космические силы уже располагают на околоземной орбите оружием для контроля космического пространства, способным защищать американские силы от «враждебных действий».

Новые витки эскалации подрывают не только институциональные основы научно-технологического сотрудничества, но и саму материальную базу, на которой оно держится. Если дата-центры, спутниковые группировки, подводные кабели и исследовательские установки становятся законными военными целями, то международные научные коллаборации лишаются физической инфраструктуры, без которой они невозможны. Более того, секьюритизация научного сотрудничества приобретает опасную обратную логику, потому что ученые и их институты начинают восприниматься как часть военной машины противника, а их работа как вклад в его военный потенциал. В итоге получается игра с нулевой суммой, в которой проигрывают все: наука теряет таланты и данные, бизнес — рынки и возможности, а человечество в целом — темпы прогресса в решении общих проблем.

Геополитика центров обработки данных: опыт США и Китая — выводы для России. Доклад РСМД, АНО «Колаборатория» и Ассоциации участников отрасли центров обработки данных

Переосмысливая сотрудничество

Возвращение к сотрудничеству не означает возврат к прежней модели открытости, в среднесрочной перспективе это выглядит маловероятным сценарием. Но опыт холодной войны показывает, что устойчивые форматы взаимодействия могут возникать там, где есть совпадение пускай узких, но значимых интересов, будь то доступ к данным, снижение рисков, обмен специалистами в низкочувствительных областях. Например, Международный институт прикладного системного анализа, созданный как нейтральная площадка в разгар великодержавной конфронтации, функционировал не потому, что стороны доверяли друг другу, а потому что изоляция обходилась дороже ограниченного взаимодействия. Аналогично, арктическое сотрудничество в 1970-е гг. держалось на взаимной зависимости в данных о погоде, рыбных запасах и экологии, а не на политической близости. Этот опыт вполне применим и сегодня. Не стоит ждать быстрой нормализации отношений, однако ничто не мешает создавать безопасные зоны взаимодействия там, где сотрудничество дает измеримую выгоду и не затрагивает военно-чувствительные области.

Для России это открывает нишу не столько в восстановлении связей с Западом, сколько в позиционировании себя как узла научно-технологической инфраструктуры для незападного мира. Скажем, к Многоцелевому быстрому исследовательскому реактору, строящемуся в Димитровграде, уже проявили интерес ученые из более чем 15 стран. Можно вспомнить проект международного научного центра на Шпицбергене, совместные программы с Китаем и Вьетнамом. На лицо пока не очень многочисленные, но критически важные попытки институционализировать спрос на российские исследовательские мощности со стороны стран, которые точно также испытывают на себе последствия секьюритизации научно-технологического сотрудничества. Такая стратегия не отменяет зависимости от западных технологий в критических областях, но создает пространство для маневра и сохраняет исследовательский потенциал, который иначе был бы утрачен.

Ключевой вопрос сегодня — остается ли наука, технологии и инновации глобальным общественным благом или превращается в инструмент блоковой политики. Изоляция не решает проблему утечки технологий, но замедляет прогресс в областях, где прорыв возможен только при объединении данных и компетенций. Наука вне политики выгодна потому, что политизация науки обходится дороже, чем прагматичное разделение труда даже между соперничающими сторонами.