Малийский конфликт: от колониального наследия к замороженной войне

Конфликт в Мали, начавшийся в 2012 г. и продолжающийся до сих пор, невозможно анализировать без обращения к колониальному периоду. Его нельзя сводить только к религиозному экстремизму или борьбе за ресурсы: здесь переплелись маргинализация северных регионов, наследие колониального управления, постколониальные практики и демографические изменения. Все это накапливалось десятилетиями и в итоге вылилось в вооруженное восстание.

Малийский кризис — не просто гражданская война и не очередной эпизод глобальной борьбы с терроризмом. Это, прежде всего, симптом глубокого кризиса постколониальной государственности, при котором колониальное наследие, постколониальные практики и внешнее вмешательство создали идеальную среду для джихадистского захвата. Военные интервенции без одновременного политического, экономического и институционального решения не только не приближают мир, но и усугубляют ситуацию, закрепляя раскол страны.

Конфликт в Мали, начавшийся как туарегское восстание, трансформировался в джихадистскую войну, втянувшую соседние страны и внешние державы. Французские военные интервенции смогли предотвратить полный коллапс малийской государственности в 2013 г., но не привели к разгрому джихадистов и не решили структурных проблем. Малийский конфликт перестал быть локальным восстанием и превратился в арену глобального соперничества, плацдарм для международных джихадистских сетей и источник региональной нестабильности. Однако весь предшествующий опыт показывает, что внешнее вмешательство само по себе не способно привести к урегулированию. Так, присутствие миротворцев или смена внешнего актора не решают структурных проблем: маргинализации севера и отсутствия доверия между сторонами. Россия, заняв место Франции, предлагает военную помощь и в будущем способна выработать стратегию для экономического восстановления севера или политической реинтеграции туарегов. Однако без реальных инициатив Мали рискует навсегда остаться в состоянии замороженной войны — симптома несостоятельности постколониальной государственности.

Конфликт в Мали, начавшийся в 2012 г. и продолжающийся до сих пор, невозможно анализировать без обращения к колониальному периоду. Его нельзя сводить только к религиозному экстремизму или борьбе за ресурсы: здесь переплелись маргинализация северных регионов, наследие колониального управления, постколониальные практики и демографические изменения. Все это накапливалось десятилетиями и в итоге вылилось в вооруженное восстание.

Малийский кризис — не просто гражданская война и не очередной эпизод глобальной борьбы с терроризмом. Это, прежде всего, симптом глубокого кризиса постколониальной государственности, при котором колониальное наследие, постколониальные практики и внешнее вмешательство создали идеальную среду для джихадистского захвата. Военные интервенции без одновременного политического, экономического и институционального решения не только не приближают мир, но и усугубляют ситуацию, закрепляя раскол страны.

Альянс государств Сахеля: военно-политические возможности нового регионального блока. Доклад РСМД

Исторические предпосылки

Колониальный период заложил структурную основу будущих конфликтов. Как и в других частях Западной Африки, французская колониальная администрация использовала систему косвенного управления. Однако на территории Французского Судана (современного Мали) было важное отличие: система работала лишь на юге, где проживали оседлые земледельческие народы — бамбара, сенуфо, сонинке. На севере, населенном кочевыми туарегами, она действовала лишь номинально. Туареги традиционно не признавали централизованную власть, а Париж практически не инвестировал в развитие севера, рассматривая его только как зону контроля, а не экономического освоения. Так возник разрыв в уровне развития между югом и севером, причем последний остался изолированным и лишенным инфраструктуры. Кроме того, проведенные французской администрацией искусственные границы нарушили традиционные кочевые маршруты туарегов, которые проходили через территории современных Мали, Нигера, Буркина-Фасо, Алжира и Ливии, что породило чувство несправедливости и отчуждения.

Французская система косвенного управления опиралась как на колониальных чиновников, так и на лояльную африканскую элиту — прежде всего из числа оседлых народов юга. Именно эти группы получали доступ к образованию, административным должностям и экономическим привилегиям, тогда как кочевые туареги оставались за пределами колониальной вертикали власти. Колониальная политика заложила основы этнической асимметрии в постколониальный период, когда власть в независимом Мали перешла к представителям южных народов.

После обретения независимости в 1960 г. центральное правительство в Бамако под руководством Модибо Кейты проводило политику жесткой централизации. Север по-прежнему оставался лишь придатком южных и центральных районов. Большая часть инвестиций направлялась в сельское хозяйство, промышленность и транспортную инфраструктуру юга и центра, тогда как север не получал вложений ни в образование, ни в здравоохранение. Туареги были практически исключены из политической жизни, в которой доминировали представители южных народов. Региональный дисбаланс привел к первому туарегскому восстанию 1962–1964 гг., которое было жестоко подавлено правительственными войсками. Тысячи туарегов бежали в Алжир, Ливию, Нигер и Мавританию. Память о подавлении и изгнании глубоко укоренилась в сознании туарегов, сформировав коллективную травму и чувство несправедливости.

В 1990–1994 гг. произошли новые восстания. Народное движение Азавада (НДА) потребовало автономии для северных регионов и прекращения дискриминации [1]. Правительство Мали пошло на уступки, но это было связано не с пересмотром политики в отношении туарегов, а с ослаблением власти после падения режима Мусы Траоре в 1991 г. В 1992 г. стороны подписали Национальное соглашение, которое предусматривало децентрализацию, интеграцию туарегов в армию и госаппарат, а также экономическое развитие севера. Однако на практике соглашение выполнялось крайне неэффективно: интеграция оказалась формальной, обещанные инвестиции — минимальными, а децентрализация — частичной. Ситуацию усугубляло и то, что обе стороны срывали мирный процесс. Рост противоречий вылился в очередное восстание 2006–2009 гг. Оно было менее масштабным, но показало неэффективность прежних соглашений и накопление недовольства правительством.

Особое место в предыстории малийского конфликта занимает Ливия. Начиная с 1970-х гг. М. Каддафи активно поддерживал туарегские движения в Сахеле, видя в них союзников в своей панафриканской политике. Именно в Ливии туареги из Мали, Нигера, Буркина-Фасо и Алжира проходили военную подготовку. М. Каддафи предоставлял оружие, финансирование и убежище политическим лидерам туарегов. К 1990-м гг. значительная часть бойцов НДОА прошла подготовку в Ливии. С падением режима М. Каддафи в 2011 г. вооруженные туареги, служившие в ливийской армии, вернулись в Мали, Нигер и Буркина-Фасо. Этот приток вооруженных и опытных бойцов кардинально изменил баланс сил: то, что раньше было плохо оснащенным и легко подавляемым повстанческим движением, к 2012 г. превратилось в профессиональную армию.

Политические предпосылки и неэффективность мирных процессов

Для понимания динамики конфликта необходимо учитывать этническую структуру Мали. Юг страны (Бамако, Сегу и Каес) населен преимущественно народом бамбара, который доминирует в политической и военной элите. Центральные области (Мопти и часть Сегу) — зона смешанного проживания фульбе, догонов и сонгаи; именно здесь межэтнические столкновения принимают наиболее ожесточенный характер. Север (Кидаль, Гао, Тимбукту) традиционно считается территорией туарегов и арабов, но фактически там также присутствуют сонгаи и фульбе. Джихадистские группировки умело используют эти разграничения, представляя себя защитниками разных народов.

Север Мали всегда отличался особой социальной структурой. Доминирующие здесь кочевые и полукочевые народы (туареги, арабы) с трудом вписывались в модель централизованного государства, предполагающую фиксированное гражданство, налогообложение на основе оседлости и обязательное школьное образование. Мали не удалось разработать политику, которая учитывала бы кочевой образ жизни, а попытки принудительно расселить народы воспринимались крайне враждебно. Интеграция туарегов в армию и госаппарат была минимальной и в основном символической, что создало у них устойчивое чувство исключенности. Они не ощущали себя гражданами Мали в полном смысле слова: для них родиной считается историческая область Азавад, а не столица Бамако. Ситуацию усугубляет и то, что южные малийцы, в свою очередь, воспринимают туарегов как нецивилизованных кочевников, не заслуживающих внимания и привилегий.

На протяжении 1990–2010-х гг. между правительством Мали и туарегами было подписано несколько мирных соглашений: Национальное соглашение 1992 г., Алжирское соглашение 2006 г. и соглашение в Уагадугу 2012 г. Однако ни одно из них не было выполнено — политические элиты в Бамако не желали делиться властью и ресурсами. Вместо создания автономии или эффективной децентрализации правительство предпочитало кооптировать отдельных лидеров, раздавая им должности в армии или администрации, что порождало коррупцию, но не решало коренных проблем севера. Обе стороны не доверяли друг другу и ожидали срыва соглашений в любой момент.

Цифры наглядно иллюстрируют неэффективность мирных процессов. В рамках Национального соглашения 1992 г. в армию Мали было интегрировано не более двух тыс. туарегов при общей численности вооруженных сил около десяти тыс. человек, причем большинство из них заняли младшие должности без реальных властных полномочий. Обещанные инвестиции в северные области (Гао, Кидаль, Тимбукту) за пять лет после подписания соглашения составили менее 2% государственного бюджета на развитие. Уступки правительства носили символический, а не системный характер. К моменту эскалации 2012 г. север Мали оставался зоной нестабильности, где власть де-факто принадлежала местным вооруженным группам. Этим воспользовались джихадистские группировки, предложившие порядок, которого не могли дать ни правительство, ни светские повстанческие движения. В результате туарегский национализм, бывший драйвером восстаний 1990–2000-х гг., был вытеснен джихадизмом, что стало поворотным моментом малийского кризиса.

Алексей Носков:
Уязвимость и нереализованный потенциал логистики Альянса государств Сахеля

Эскалация 2012–2013 гг.: от местного восстания к джихадизму

Всего за несколько месяцев север Мали оказался под контролем национального движения, а затем стремительно перешел к джихадистским группировкам, связанным с «Аль-Каидой»*. Это была трансформация локального конфликта в эпизод глобальной джихадистской войны, последствия которой распространились далеко за пределы Мали.

В январе 2012 г. НДОА начало наступление на севере. Это была хорошо организованная сила, прошедшая подготовку в ливийских лагерях и обладавшая оружием; подавить ее было не так просто, как в 1990-е гг. К апрелю НДОА захватила Кидаль, Гао и Тимбукту. Армия Мали, плохо обученная, деморализованная и коррумпированная, просто бежала, бросив казармы, технику и боеприпасы.

Ситуация на севере привела к коллапсу в Бамако. 22 марта 2012 г. произошел военный переворот под руководством капитана Амаду Саного. Формальным поводом стала неспособность гражданских властей обеспечить армию оружием и боеприпасами. Военные были недовольны коррумпированной политической элитой, которая в критический момент бросила армию на произвол судьбы. Переворот был встречен в Бамако спокойно, но его последствия оказались катастрофическими: север был потерян окончательно.

В Мали образовался вакуум власти. НДОА, несмотря на контроль севера, не имело административного опыта, ресурсов и международного признания. Этим воспользовались джихадистские группировки: «Ансар ад-Дин»*, «Движение за единство и джихад в Западной Африке»* и «Аль-Каида в Исламском Магрибе»* (АКИМ). Изначально они действовали как союзники НДОА, но их цели оказались несовместимы. НДОА боролось за независимость Азавада — светского государства, в котором туареги получили бы право на самоопределение. Джихадистские группировки стремились к установлению шариата на всей территории Мали и за ее пределами. К лету 2012 г. они оттеснили НДОА, взяли под контроль Гао, Тимбукту и Кидаль, изгнав туарегских лидеров. На этих территориях был провозглашен режим шариата с публичными казнями и уничтожением суфийских святынь.

НДОА проиграло джихадистам по нескольким причинам. Во-первых, оно оказалось в изоляции: Ливия после падения М. Каддафи погрузилась в кризис, а Алжир, традиционный посредник, проявил осторожность, опасаясь собственных туарегских движений на юге. Во-вторых, джихадисты сумели предложить порядок и стабильность, которых НДОА не смогло обеспечить. В условиях кризиса и ослабления традиционных институтов режим шариата оказался для местного населения привлекательной альтернативой. В-третьих, джихадисты обладали финансами и ресурсами за счет контрабанды и наркотрафика, взимая плату за проход караванов, предоставляя охрану и обеспечивая безопасность маршрутов в обмен на долю дохода. Эта экономическая основа сделала их гораздо более устойчивыми, чем светские повстанческие движения. К концу 2012 г. север Мали оказался под контролем джихадистов, а туарегский национализм был вытеснен радикальным исламизмом.

Франция, наблюдавшая за развитием событий, не могла остаться в стороне: существовал высокий риск потери влияния в бывших колониях и превращения Мали в базу для международного джихадизма. В январе 2013 г. Париж начал операцию «Сервал» — военную интервенцию, остановившую продвижение джихадистов на юг. Французские войска быстро освободили Гао и Тимбукту, вынудив джихадистов бежать в пустынные районы и горы Адрар-Ифорас. Однако вмешательство не привело к окончательному разгрому: джихадисты рассредоточились и перешли к партизанской войне.

Уже к 2013 г. проявились проблемы, которые впоследствии привели к провалу всей западной контртеррористической стратегии в Сахеле. Франция не могла надолго удерживать отвоеванные территории — для этого требовалась малийская армия, которая оставалась слабой, коррумпированной и деморализованной. После ухода французских сил джихадисты вновь возвращались. Действия французской армии зачастую приводили к гибели гражданского населения из-за неточных разведданных. Джихадистские группировки настраивали местное население против Парижа, представляя себя защитниками мусульман. Кроме того, Франция так и не предложила политического решения, без которого окончательное урегулирование невозможно.

Эскалация 2012–2013 гг. стала моментом, когда конфликт в Мали перестал быть внутренним делом одной страны. Он превратился в региональную проблему, показав, как слабая государственность, колониальное наследие, внешнее вмешательство и новые джихадистские сети могут превратить локальное восстание в полномасштабную войну. Кроме того, эскалация продемонстрировала пределы военных интервенций. Несмотря на сильную армию и огромные расходы, Франции не удалось одержать военную победу. Это подтвердило, что для урегулирования конфликта помимо армии требуется политическое решение, инвестиции в развитие и укрепление местных институтов власти.

Динамика конфликта после 2013 г.

В июле 2014 г. операция «Сервал» формально завершилась, сменившись операцией «Бархан», охватившей уже Мавританию, Мали, Буркина-Фасо, Нигер и Чад. Суть осталась той же: французские войска проводили рейды против джихадистов, но стратегического перелома не добились. Джихадистские группировки сосредоточились на нападениях на малийскую армию, избегая прямых столкновений с французской.

К концу 2015 г. стало ясно, что «Бархан» не достигает целей. Джихадистское насилие не уменьшилось, а, напротив, распространилось на территории, где его раньше не было. Если в 2012–2013 гг. боевые действия шли преимущественно на севере, то к 2015–2016 гг. террористические атаки начались в центральных регионах Мопти, Сегу и окрестностях Бамако. Ситуацию усугубило появление новых группировок. В 2015 г. в Сахеле возникло «Исламское государство в Большой Сахаре» (ISGS)*, вступившее в конкуренцию с АКИМ*. Помимо этого, появилась «Катиба Масина», связанная с АКИМ* и активно действовавшая в дельте Нигера. К 2018 г. под ее контролем находились значительные территории центрального Мали. Начались внутренние джихадистские войны за контроль над территориями, транспортными маршрутами и источниками финансирования. Для внешних акторов это стало ключевой проблемой: теперь необходимо было бороться не с одной, а с несколькими джихадистскими сетями.

Важную роль играла развернутая в 2013 г. Многопрофильная комплексная миссия ООН по стабилизации в Мали (MINUSMA). На пике численности она насчитывала около 15 тыс. военных и полицейских. Миссия занималась защитой гражданского населения, сопровождением гуманитарных конвоев и поддержкой мирных соглашений. Однако MINUSMA столкнулась с теми же проблемами, что и французская операция «Бархан»: отсутствие политического решения, коррумпированность малийской армии и ее неспособность контролировать обширные пустынные территории.

Наиболее серьезным инцидентом стала резня в Огоссагу в марте 2019 г.: вооруженные люди в форме догонских охотников-донзо убили около 130 представителей народа фульбе. Конфликт приобрел этническое измерение. Джихадисты умело подогревали его, нападая на деревни догонов, а затем на территории фульбе, провоцируя столкновения.

К концу 2010-х гг. стало окончательно понятно, что операция «Бархан» провалилась. В 2019 г. на севере Буркина-Фасо начались массовые атаки джихадистов, связанных с ISGS*; за несколько месяцев они захватили контроль над значительными территориями. Нигер также столкнулся с волной насилия в западных районах, граничащих с Мали и Буркина-Фасо. Джихадисты контролировали уже не отдельные базы, а целые регионы. Франция предприняла попытку стабилизировать ситуацию: в 2020 г. на саммите в По было принято решение о реорганизации «Бархана» и усилении европейской поддержки сахельских армий.

Политические трансформации 2020-х гг. и их влияние на конфликт в Мали

В августе 2020 г. в Мали произошел военный переворот. Группа младших офицеров во главе с полковником Ассими Гойтой захватила власть, свергнув президента Ибрагима Бубакара Кейту. Формальным поводом стали неспособность гражданского правительства справиться с джихадистским насилием и коррупция; реальными причинами — десятилетия накопленного недовольства военных политической элитой. Переворот был встречен в Бамако спокойно, но международное сообщество отреагировало жестко: ЭКОВАС ввело санкции, а Франция приостановила военное сотрудничество.

В мае 2021 г. А. Гойта осуществил второй переворот, в результате которого от власти были отстранены гражданские лица. Новое правительство начало переориентацию внешней политики: французские военные базы были закрыты, советники высланы. На их место в 2021–2022 гг. прибыли первые российские инструкторы и бойцы ЧВК «Вагнер», а затем «Африканского корпуса». Для правительства А. Гойты это был осознанный выбор: Россия не требовала демократических реформ и не ассоциировалась с колониализмом. Операция «Бархан» была официально свернута в ноябре 2022 г., когда последние французские войска покинули Мали по требованию нового правительства. В декабре 2023 г. по требованию Бамако была свернута и миссия MINUSMA. Вывод осуществлялся в спешном порядке, базы передавались правительству Мали, но многие из них впоследствии были захвачены джихадистами или разграблены местным населением. К началу 2024 г. Мали осталась без международного военного присутствия — за исключением российского «Африканского корпуса», который начал развертывание еще в 2021–2022 гг. После ухода MINUSMA он стал единственным внешним союзником Бамако.

Алжир, долгое время выступавший ключевым посредником в туарегских конфликтах, после денонсации соглашений в январе 2024 г. оказался в сложном положении. С одной стороны, он опасается дестабилизации собственных южных регионов, населенных туарегами, и не заинтересован в признании независимости Азавада. С другой — военное правительство А. Гойты демонстративно игнорирует алжирские инициативы, делая ставку на российских партнеров. К 2026 г. Алжир сохраняет лишь ограниченное влияние на Фронт освобождения Азавада (FLA) через традиционные племенные каналы и контрабандные маршруты, но активно в мирном процессе не участвует.

Кирилл Семенов:
Запад и террористы против России: сирийская матрица для Мали

Текущее состояние конфликта

К началу 2026 г. конфликт вступил в фазу, которую можно назвать замороженной войной. Ни одна из сторон не способна одержать решающую победу, но ни одна не готова к переговорам. Страна фактически расколота на несколько зон влияния; центральное правительство в Бамако контролирует лишь южную треть территории. В 2025 г. в Мали было зафиксировано более 1500 вооруженных инцидентов — лишь незначительно меньше пиковых показателей 2019–2020 гг. По данным на начало 2026 г., более 400 тыс. человек остаются внутренне перемещенными лицами, а около 5,1 млн нуждаются в гуманитарной помощи. Конфликт изменил форму, став более рассредоточенным, локальным и трудноразрешимым.

Правительственная коалиция полковника А. Гойты контролирует юг (Бамако, Сегу, Каес), отдельные территории на севере и несколько золотых рудников в центре. Армия Мали (FAMa) остается слабой и деморализованной. Основную ударную силу правительственных сил составляет «Африканский корпус». По разным оценкам, в Мали находится от двух до пяти тыс. российских военных советников, инструкторов и бойцов, которые обучают местную армию, участвуют в планировании операций и в самих операциях. Без «Африканского корпуса» армия Мали, вероятно, не смогла бы удерживать даже юг.

После денонсации Алжирских соглашений Фронт освобождения Азавада (FLA), созданный в 2024 г., объединил большинство светских туарегских движений. FLA контролирует значительную часть пустынных районов севера: окрестности Кидаля, Тесалита и зону границы с Алжиром. Его главное преимущество — способность вести войну в экстремальных условиях и высокая мотивация. Однако из-за отсутствия тяжелого вооружения FLA не может удерживать крупные города.

Не менее серьезное влияние оказывает зонтичная группировка JNIM*. В 2026 г. она остается самой организованной и хорошо финансируемой силой. По оценкам, численность ее бойцов составляет от пяти до десяти тыс. человек. JNIM* контролирует обширные зоны в центральном Мали, южные подходы к Бамако и часть пустынных районов на северо-востоке. Тактика группировки эволюционировала от партизанской войны к стратегии экономического удушения. С сентября 2025 г. JNIM* ввела топливную блокаду Бамако, перерезав дороги из Кот-д’Ивуара и Буркина-Фасо, по которым идет основная часть импортируемого топлива. Цены на бензин в столице выросли втрое, начались перебои с электричеством, парализовавшие промышленный сектор. В конце марта 2026 г. было заключено перемирие: JNIM* сняла блокаду в обмен на освобождение ста заключенных-джихадистов. Это продемонстрировало, что власти Мали не в силах справиться с экономической войной и вынуждены идти на уступки.

В апреле 2026 г. FLA и JNIM* провели скоординированную атаку на Кидаль и Бамако. Это был первый случай тактического союза между светскими сепаратистами и джихадистами. Для FLA это был вынужденный шаг: власти Мали отказывались от любых переговоров, и у туарегов не оставалось иного способа заставить Бамако сесть за стол переговоров. Для JNIM* это был способ отвлечь правительственные силы и создать нестабильность. К маю 2026 г. стало ясно, что ни одна из сторон не способна одержать военную победу. Правительство А. Гойты, несмотря на поддержку «Африканского корпуса», не может вернуть контроль над севером и центром. FLA не может захватить крупные города, а JNIM* — установить контроль над Бамако. Конфликт зашел в тупик, который, вероятно, сохранится годами.

Перспективы урегулирования

Перспективы урегулирования на сегодняшний день можно оценить как крайне низкие. Ни одна из ключевых сторон не обладает ни волей, ни ресурсами, ни доверием для заключения устойчивого мира. Прежде всего, речь идет о политических препятствиях. После продолжительного конфликта и десяти крупных мирных соглашений, каждое из которых нарушалось, стороны не доверяют друг другу. Туареги убеждены, что любой договор с Бамако — ловушка. Власти Бамако считают туарегов предателями и союзниками джихадистов. Джихадистские группы не верят в состоятельность светских институтов вообще. Для начала переговоров нет минимального доверия.

Кроме того, оппозиция раздроблена. На севере нет единого актора. Светское туарегское движение FLA добивается независимости Азавада, тогда как джихадистская сеть JNIM* нацелена на создание халифата, управляемого по законам шариата.

Отдельным блоком идут культурно-психологические препятствия. На юге бамбара воспринимают север как территорию «варваров», а туареги видят в южанах врагов, которые украли их землю и налоги. Даже при подписании мирного соглашения оно не дойдет до «низов»; конфликт будет продолжаться на микроуровне.

Наиболее реалистичен сценарий замораживания конфликта с фиксацией фактического раздела территории, а не подлинное урегулирование. Стороны прекратят активные боевые действия, но не подпишут мирного соглашения. Государство Мали сохранится лишь номинально в глазах международного сообщества, которое по-прежнему будет признавать правительство в Бамако единственной законной властью. Однако фактически страна окажется расколота на три зоны влияния: юг — под властью правительства А. Гойты, север — под влиянием FLA (фактическая независимость Азавада без какого-либо международного признания), центр — под контролем JNIM* (территория, управляемая по законам шариата, также не признаваемая никем). В Гао и Тимбукту возможна перманентная «серая зона», где контроль постоянно меняется. Периодические столкновения будут продолжаться, но не на прежнем уровне.

Даже в условиях крайне низкого доверия можно обозначить шаги, способные снизить интенсивность конфликта. Вместо очередного соглашения — процесс поэтапной децентрализации с передачей налоговых и бюджетных полномочий регионам. Также требуется создание демилитаризованных зон под контролем независимых наблюдателей для разделения FLA и правительственных сил. Однако в современных условиях вывода MINUSMA и разрыва с ЭКОВАС нельзя точно обозначить сторону, которая могла бы взять на себя эту роль. Любые соглашения останутся лишь теоретическими без крупной международной программы экономического восстановления севера — восстановления дорог, школ, систем водоснабжения. На фоне заморозки конфликта такая программа выглядит утопичной, но без нее окончательное урегулирование невозможно.

***

Конфликт в Мали, начавшийся как туарегское восстание, трансформировался в джихадистскую войну, втянувшую соседние страны и внешние державы. Французские военные интервенции смогли предотвратить полный коллапс малийской государственности в 2013 г., но не привели к разгрому джихадистов и не решили структурных проблем. Малийский конфликт перестал быть локальным восстанием и превратился в арену глобального соперничества, плацдарм для международных джихадистских сетей и источник региональной нестабильности. Однако весь предшествующий опыт показывает, что внешнее вмешательство само по себе не способно привести к урегулированию. Так, присутствие миротворцев или смена внешнего актора не решают структурных проблем: маргинализации севера и отсутствия доверия между сторонами. Россия, заняв место Франции, предлагает военную помощь и в будущем способна выработать стратегию для экономического восстановления севера или политической реинтеграции туарегов. Однако без реальных инициатив Мали рискует навсегда остаться в состоянии замороженной войны — симптома несостоятельности постколониальной государственности.

* Организация признана террористической и запрещена на территории

1. Андреев А. В. Демократизация и суверенное развитие: африканский опыт 1990-х гг. / А. В. Андреев // Проблемы национальной стратегии. – 2025. – № 5 (92). – С. 206–235.