Европа, сохрани свое будущее!

Европейская цивилизация — одно из величайших достижений человечества. Здесь едва ли нужны оговорки. Античная философия, римское право, европейская университетская традиция, экспериментальное естествознание, музыка, литература, архитектура, Просвещение — без всего этого невозможно представить современного человека независимо от того, где он родился. Но сама история Европы демонстрирует один чрезвычайно важный закон: цивилизация может на время утратить часть собственного наследства, а сохранить и вернуть его ей могут другие.

Европейское величие никогда не заключалось в способности огородиться от мира. Напротив, величайшие периоды европейской истории начинались тогда, когда Европа была способна воспринимать чужое, преобразовывать его и делать своим: греческое, римское, арабское, еврейское, византийское, славянское. Европа становилась сильнее не тогда, когда уменьшала интеллектуальный мир вокруг себя, а тогда, когда увеличивала собственный мир за счет диалога с другими.

Сегодня перед ней снова стоит выбор. Можно выиграть очередной политический раунд и одновременно проиграть несколько десятилетий истории. Можно добиться изоляции противника и обнаружить, что изолированным оказалось собственное будущее. Можно разрушить связи, которые создавались поколениями, а потом с удивлением увидеть, что научные центры, энергетические потоки, технологии, капиталы и молодые умы нашли другие направления.

Китай уже достаточно велик, чтобы предоставить им такое направление. Индия становится достаточно велика. Завтра появятся новые центры силы.

И тогда Европа рискует столкнуться с самой горькой разновидностью исторического поражения — не с поражением от противника, а с последствиями собственной недальновидности.

Поэтому это не призыв забыть сегодняшние конфликты. Не предложение отказаться от принципов. Не попытка оправдать одну сторону и обвинить другую. Это предложение поднять горизонт планирования немного выше очередного политического цикла.

Потому что Европа — слишком великая цивилизация, чтобы позволить сегодняшней политике распоряжаться всем ее завтрашним днем.

Когда-то другие цивилизации помогли сохранить то, без чего европейское Возрождение было бы совсем иным. Сегодня самой Европе предстоит решить, что она передаст следующему витку истории: расширяющееся пространство знания или тщательно составленную карту разрушенных мостов.

Европа, сохрани свое будущее!

История редко повторяется буквально. Она гораздо изобретательнее: меняет костюмы, знамена, языки и действующих лиц, сохраняя при этом удивительно устойчивую драматургию. То, что философия истории связывала с развитием через противоречие и отрицание, позднейшая метафора превратила в образ спирали: возвращаясь к, вроде бы, уже пройденному месту, человечество обнаруживает себя на другом ее витке — и именно поэтому порой не узнает старой ошибки.

Европейская цивилизация — одно из величайших достижений человечества. Здесь едва ли нужны оговорки. Античная философия, римское право, европейская университетская традиция, экспериментальное естествознание, музыка, литература, архитектура, Просвещение — без всего этого невозможно представить современного человека независимо от того, где он родился. Но сама история Европы демонстрирует один чрезвычайно важный закон: цивилизация может на время утратить часть собственного наследства, а сохранить и вернуть его ей могут другие.

После распада Западной Римской империи интеллектуальная преемственность античного мира была существенно нарушена. Было бы исторической карикатурой утверждать, будто Европа совершенно забыла античность: монастыри сохраняли латинские тексты, Византия продолжала греческую традицию. Но огромный корпус античного знания получил новую жизнь еще в одном цивилизационном пространстве — в арабоязычном мире.

Багдад, Дамаск, Кордова, Каир, Бухара, Самарканд, а позднее Марага с ее знаменитой обсерваторией Насир ад-Дина ат-Туси стали не складами древних рукописей, а лабораториями переработки знания. В VIII–X вв. мощнейшее переводческое движение, особенно связанное с Багдадом и Домом мудрости — Байт аль-Хикма, — сделало арабский одним из главных языков мировой науки. Аристотеля не просто переводили — его комментировали и с ним спорили. Галена не просто переписывали — медицину систематизировали и развивали. Птолемея не просто почитали — его астрономию проверяли, уточняли и пытались исправлять.

Иван Тимофеев:
Безграничен ли человеческий разум?

Здесь проходит принципиальная граница между архивом и живой цивилизационной памятью. Архив сохраняет текст. Живая культура сохраняет способность продолжать текст.

Ибн Сина — Авиценна европейской традиции — создал «Канон врачебной науки», который после перевода на латынь столетиями использовался в европейском медицинском образовании. Так интеллектуальная линия Гиппократа и Галена прошла через исламский Восток, преобразилась там и снова оказалась в европейском университете. Это была не транспортировка музейного экспоната. Это была передача живой ткани знания.

Еще показательнее история света. Около тысячелетия назад Ибн аль-Хайсам, известный латинской Европе как Альхазен, совершил принципиальный переворот в понимании зрения. Античная традиция веками спорила, исходит ли зрительный луч из глаза к предмету или, напротив, свет приходит от предмета к глазу. Ибн аль-Хайсам последовательно развивал второе представление. Но важнее другое: его «Книга оптики» соединяла геометрию с систематическим наблюдением и экспериментом. Через несколько столетий эта линия продолжилась в Европе — у Витело, Кеплера, Декарта, Ньютона, а в XIX в. достигла физиологической оптики Гельмгольца. Было бы неправильно изображать Гельмгольца прямым учеником Ибн аль-Хайсама: между ними восемь столетий и множество промежуточных открытий. Но именно это и поражает. Между арабским ученым XI в. и немецким физиологом XIX в. лежат империи, войны, религии и границы, а предмет исследования остается тем же. У света нет национальности.

Гельмгольц оставил замечательную мысль, прекрасно подходящую к нашему разговору. Рассуждая о несовершенствах человеческого глаза как оптического устройства, он иронически замечал, что, если бы оптик продал ему прибор с подобными дефектами, он счел бы себя вправе вернуть его изготовителю. И все же человек видит мир необычайно эффективно, поскольку несовершенства отдельного элемента компенсируются работой всей зрительной системы. Почти готовая метафора цивилизации: отдельные ее части несовершенны; устойчивость возникает благодаря связям между ними.

Аль-Хорезми оставил нам другой исторический парадокс. Латинизированная форма его имени — Algoritmi — в конечном счете дала европейским языкам слово «алгоритм». Через более чем тысячелетие мы входим в эпоху искусственного интеллекта, управляемого алгоритмами, зачастую не замечая, что одно из ключевых слов цифровой цивилизации хранит в себе имя ученого IX в. из Хорезма.

Омар Хайям для массового европейского читателя прежде всего поэт. Между тем он был выдающимся математиком и астрономом и участвовал в реформе календаря, приведшей к созданию исключительно точного Джалалийского календаря. Улугбек — правитель и одновременно астроном — создал в Самарканде грандиозную обсерваторию, где в XV веке был составлен один из лучших звездных каталогов дотелескопической эпохи.

И здесь возникает Марага — название, малознакомое современному европейскому читателю, но достойное того, чтобы его вернуть в историческую память. В XIII в. в городе Марага на территории современного Ирана Насир ад-Дин ат-Туси создал одну из крупнейших обсерваторий своего времени. Там сформировалась замечательная школа математической астрономии. Ат-Туси разработал геометрическую конструкцию, получившую позднее название «пара Туси»: комбинация круговых движений позволяла математически получать движение вдоль прямой. Родственные математические конструкции спустя столетия обнаруживаются у Коперника. Историки науки продолжают обсуждать конкретные пути возможной передачи этих идей в Европу, поэтому превращать сходство в доказанное прямое заимствование было бы неосторожно. Но сам факт интеллектуального родства поражает: между Марагой XIII в. и европейской астрономической революцией XVI в. обнаруживается математический мост.

И здесь необходимо остановиться, чтобы не совершить ошибку противоположного знака. Наша задача не состоит в замене старого европоцентризма новым востокоцентризмом. Великая история науки вообще плохо помещается внутри государственных и конфессиональных границ. Греки передавали знания эллинистическому миру. Византия сохраняла греческие тексты. Сирийские христиане переводили их. Арабоязычные ученые — мусульмане, христиане, иудеи — переводили, комментировали и развивали их. Через Толедо, Сицилию и другие интеллектуальные мосты значительная часть этого наследия входила в латинскую Европу. Европа переработала его и совершила научную революцию, которая вновь изменила весь мир.

Это не соревнование цивилизаций. Это кровообращение цивилизаций. Пережать одну из артерий — значит ухудшить кровоснабжение всего организма.

Именно здесь начинается разговор о сегодняшнем дне.

Чжао Хуашэн:
Война и мир: куда движется мир?

Россия исторически принадлежит тому же пространству интеллектуального обмена. Более того, российская академическая наука первоначально была в значительной степени сознательным европейским проектом. Созданная при Петре I Академия наук стала уникальным экспериментом культурной трансплантации. В Петербург приехали европейские ученые; среди наиболее знаменитых — Леонард Эйлер и представители семьи Бернулли. Саженцы были бережно перевезены из европейских научных садов на другую почву.

Но произошло то, что происходит с удачной трансплантацией: растение перестало быть привозным. Оно пустило собственные корни.

Лобачевский, Менделеев, Павлов, Вернадский, Ляпунов, Капица, Ландау, Колмогоров, Понтрягин, Гельфанд, Арнольд, Синай — это уже не периферия европейской науки. Это часть фундамента мировой науки. Точно так же Толстой, Достоевский, Чехов давно принадлежат не только русской литературе. Отделить их от европейской интеллектуальной истории XIX–XX вв. можно административно, но невозможно культурно.

Особенно поучительна история нелинейности. Когда во второй половине XX в. теория хаоса, странные аттракторы и нелинейная динамика начали восприниматься как новая научная революция, выяснилось, что многие кирпичи нового здания были изготовлены гораздо раньше. Александр Ляпунов еще в конце XIX в. создал фундаментальные методы исследования устойчивости движения. Андрей Колмогоров внес определяющий вклад в математическое понимание турбулентности, а затем появилась знаменитая линия КАМ — Колмогоров, Арнольд, Мозер. Яков Синай связал динамические системы, эргодическую теорию и математическое исследование хаотического поведения. Наука в очередной раз обнаружила, что ее революции имеют гораздо более длинную родословную, чем кажется современникам.

Не менее выразительна история токамака. Советские исследования Тамма, Сахарова, Арцимовича и их коллег превратили магнитное удержание высокотемпературной плазмы в одну из центральных программ мировой термоядерной энергетики. Сегодня именно токамак лежит в основе ITER — одного из самых амбициозных международных научно-технологических проектов современности.

И вот здесь история приобретает почти гротескный характер. XX в. убедил человечество, что некоторые задачи слишком велики даже для великих держав. Поэтому появились CERN, международные космические программы, ITER, гигантские телескопы, глобальные геномные проекты и коллаборации, объединяющие тысячи исследователей. Большой адронный коллайдер невозможно построить в университетском подвале. Термоядерную энергетику невозможно создать усилиями одной кафедры. Современная фундаментальная наука самой своей технологической природой становится цивилизационно коллективной.

Иван Тимофеев:
Доктрины прогресса: Трамп, Си, Путин, Моди

И именно в этот момент политика начинает демонтировать построенные наукой мосты.

После 2022 года CERN последовательно сокращал институциональное сотрудничество с российскими научными организациями, а после истечения соответствующего соглашения в конце 2024 года статус сотрудничества России с CERN принципиально изменился. Можно бесконечно обсуждать политические причины этих решений. Но существует вопрос более высокого стратегического порядка: становится ли от разрыва научных связей сильнее сама европейская наука?

С ITER ситуация иная — и именно поэтому она особенно показательна. Россия остается одной из семи сторон проекта вместе с Европейским союзом, Китаем, Индией, Японией, Республикой Корея и Соединенными Штатами. Возможно, ITER следует рассматривать не как досадный пережиток прежней эпохи, а как сохранившийся образец будущей: государства могут находиться в глубоком политическом конфликте и одновременно понимать, что некоторые задачи принадлежат не текущему политическому циклу, а человечеству.

Физика плазмы не спрашивает у электрона о гражданстве. Бозон Хиггса не соблюдает санкционных режимов. Уравнения Ляпунова не меняют знак в зависимости от языка математика.

За этой иронией скрывается чрезвычайно серьезная стратегическая проблема. Когда Европа сокращает научные, технологические и экономические связи с Россией, Россия не исчезает. И тем более она не оказывается в вакууме.

В геополитике вакуум существует недолго. Освободившееся пространство заполняется. И здесь появляется Китай.

За несколько десятилетий Китай совершил научно-технологический рывок, исторический масштаб которого еще, возможно, недооценен. Китай располагает собственной орбитальной станцией «Тяньгун», осуществил сложнейшие лунные миссии, включая доставку образцов лунного грунта, развивает планетные исследования, квантовые коммуникации, геномику, биотехнологии, искусственный интеллект и собственную программу термоядерного синтеза. Китайские исследовательские институты и университеты стремительно усиливают позиции в мировой науке.

Поэтому стратегический вопрос для Европы следует поставить иначе. Не только: «сможет ли Европа ограничить сотрудничество с Россией?» Технически это возможно. Настоящий вопрос звучит иначе: куда переместятся научные, технологические, энергетические и экономические связи, от которых Европа сама отказывается?

Свято место пусто не бывает. Если многолетняя кооперация России и Европы демонтируется, Россия закономерно будет переориентировать значительную часть научных, промышленных и ресурсных потоков на Восток. Китай, Индия и другие быстро развивающиеся государства получают возможность занять пространства, которые Европа освобождает собственными руками. Для этого не требуется никакого заговора. Это обычная геометрия интересов.

Особенно странно подобная стратегия выглядит на фоне ресурсной географии XXI в. Россия обладает огромными запасами пресной воды, леса, энергетических и минеральных ресурсов. Конечно, Россия не является единственным «хранилищем воды» планеты, и было бы неверно создавать такое впечатление. Но для Европы существует дополнительное обстоятельство — географическая доступность огромного евразийского ресурсного пространства. Близость означает расстояния транспортировки, существующую инфраструктуру, энергетические сети и десятилетиями складывавшиеся хозяйственные связи. Географию можно политически игнорировать, но невозможно отменить.

И речь, разумеется, не о примитивной картине будущего, в которой Европа собирается «пить российскую воду». Проблема гораздо шире. В XXI в. пресная вода, энергия, продовольствие, климатическая устойчивость, редкие и критически важные материалы образуют единую систему безопасности. Европа и Россия географически принадлежат одному гигантскому континентальному пространству. Разумная стратегия способна превратить эту географию в преимущество. Неразумная превращает преимущество в линию разлома.

Здесь возникает один из самых неприятных парадоксов нынешней ситуации. Россия и Европа исторически способны не только конкурировать, но и усиливать друг друга. Европейские университеты, инженерные школы, технологическая и институциональная культура; российская математическая и естественно-научная традиция, пространство, энергетика и ресурсы — при всех различиях это потенциально комплементарные системы.

Разумеется, никакая культурная близость не отменяет международного права, безопасности государств, ответственности политических руководителей и реальных конфликтов интересов. Было бы наивно предлагать вместо политики сентиментальное братание. Европа вправе защищать свои интересы. Россия вправе защищать свои. Но именно поэтому требуется стратегическое мышление: интерес сегодняшнего дня и интерес исторического будущего — не всегда одно и то же.

Политик живет электоральным циклом. Цивилизация живет столетиями.

Дмитрий Тренин:
Многополярный мир: от идеологии к проектированию

Нельзя позволять текущему конфликту уничтожить инфраструктуру будущего. Мост можно временно закрыть. Можно ограничить движение. Можно поставить на нем пограничный контроль. Иногда это неизбежно. Но стратегически мыслящий человек дважды подумает, прежде чем взорвать мост, который через двадцать или пятьдесят лет понадобится его детям.

Именно здесь возвращается далекая история Аристотеля, Галена, Ибн Сины, Ибн аль-Хайсама, ат-Туси, Коперника и Гельмгольца. Она перестает быть экскурсом в историю науки и превращается в предупреждение.

Когда-то значительная часть античного наследия пересекла культурные и религиозные границы, была переведена на другие языки, осмыслена людьми другой веры и другой культуры, развита ими, а затем вновь вошла в интеллектуальное кровообращение Европы. Ни одна из этих цивилизаций не была вечной. Аббасидский Багдад утратил свое величие. Кордовский халифат исчез. Обсерватория Мараги превратилась в руины. Самарканд Улугбека перестал быть одним из мировых центров астрономии. История беспощадна к иллюзии цивилизационной вечности.

Но Евклид остался.

Аристотель остался.

Ибн Сина остался.

Ибн аль-Хайсам остался.

Аль-Хорезми остался настолько, что его имя ежедневно, миллиарды раз, незримо произносит цифровая цивилизация, говоря об алгоритмах.

Это, возможно, главный урок. Цивилизации смертны. Знание потенциально бессмертно. Но только при одном условии: если остаются пути его передачи.

Европейское величие никогда не заключалось в способности огородиться от мира. Напротив, величайшие периоды европейской истории начинались тогда, когда Европа была способна воспринимать чужое, преобразовывать его и делать своим: греческое, римское, арабское, еврейское, византийское, славянское. Европа становилась сильнее не тогда, когда уменьшала интеллектуальный мир вокруг себя, а тогда, когда увеличивала собственный мир за счет диалога с другими.

Сегодня перед ней снова стоит выбор. Можно выиграть очередной политический раунд и одновременно проиграть несколько десятилетий истории. Можно добиться изоляции противника и обнаружить, что изолированным оказалось собственное будущее. Можно разрушить связи, которые создавались поколениями, а потом с удивлением увидеть, что научные центры, энергетические потоки, технологии, капиталы и молодые умы нашли другие направления.

Китай уже достаточно велик, чтобы предоставить им такое направление. Индия становится достаточно велика. Завтра появятся новые центры силы.

И тогда Европа рискует столкнуться с самой горькой разновидностью исторического поражения — не с поражением от противника, а с последствиями собственной недальновидности.

Поэтому это не призыв забыть сегодняшние конфликты. Не предложение отказаться от принципов. Не попытка оправдать одну сторону и обвинить другую. Это предложение поднять горизонт планирования немного выше очередного политического цикла.

Потому что Европа — слишком великая цивилизация, чтобы позволить сегодняшней политике распоряжаться всем ее завтрашним днем.

Когда-то другие цивилизации помогли сохранить то, без чего европейское Возрождение было бы совсем иным. Сегодня самой Европе предстоит решить, что она передаст следующему витку истории: расширяющееся пространство знания или тщательно составленную карту разрушенных мостов.

Европа, сохрани свое будущее!