Биология меняется, КБТО запаздывает: что делать России

Конвенция о запрещении биологического и токсинного оружия (КБТО) остается ключевым элементом существующей системы глобальной биобезопасности, но создана она была для другого технологического мира. Сегодня ускоренное развитие биотехнологий, цифровизация биологии и непрозрачная военная активность США и НАТО обнажают структурные слабости Конвенции и требуют от России настаивать не только на сохранении нормы запрета, но и на институциональном усилении режима — от верификации до контроля за исследованиями двойного назначения.

В 2022 г. Россия, Белоруссия, Венесуэла, Китай, Сирия, Зимбабве, Никарагуа и Куба подписали совместное заявление, в рамках которого призывали задействовать механизмы КБТО для получения ответов по поводу военно-биологической деятельности США на Украине. Позднее в том же году Россия впервые инициировала процедуру по статье VI КБТО — теоретически наиболее жесткий инструмент, позволяющая государству-участнику обращаться в Совет Безопасности ООН с жалобой на предполагаемое нарушение. Однако предложенная резолюция не была принята: лишь 2 голоса «за» (Россия и Китай), 3 «против» (США, Великобритания, Франция) и 10 воздержались. Тем не менее 12 июня 2026 г. Офис директора национальной разведки США опубликовал пресс-релиз о рассекречивании документов, касающихся зарубежных биолабораторий, финансируемых США. Согласно опубликованным данным, сеть охватывает более 120 лабораторий в свыше чем 30 странах, включая более 40 объектов на территории Украины. Если, как утверждается, в одном из таких учреждений сохраняется хранилище биологического оружия, созданное еще в советский период, это могло бы рассматриваться как нарушение КБТО. Кроме того, в материале указывается, что часть объектов отнесена к уровню биобезопасности BSL 3, что указывает на работу с серьезными или потенциально смертельными патогенами и требует строгих мер биобезопасности.

Помимо США, встревоженность вызывает отношение к КБТО и некоторых других стран НАТО. В 2026 г. из 32 участниц НАТО свои отчеты в рамках мер укрепления доверия (Confidence-Building Measures, CBM) не представили пять стран. При этом из 27 отчетов только 19 находятся в открытом доступе, а две страны (США и Бельгия) отправили по два отчета — один публичный и один с ограниченным доступом — и убрали часть информации из общего доступа. В мае 2026 г. постоянный представитель России при женевском отделении ООН Геннадий Гатилов на пленарном заседании Конференции по разоружению выдвинул обвинения Германии в проведении на Украине собственной военно-биологической программы. Эти подозрения усиливаются тем, что в 2026 г. Германия впервые за 40 лет не предоставила отчет в рамках CBM. Таким образом, отсутствие верификационного механизма и обязательного регламентированного обмена информацией о разработках в сфере биобезопасности создает институциональный вакуум, в котором КБТО превращается из инструмента контроля в арену политических обвинений.

С одной стороны, КБТО действительно создала мощную политико-правовую стигму вокруг биологического оружия: открыто заявлять о наличии таких программ сегодня невозможно. С другой — режим слабо справляется с задачами раннего обнаружения подозрительной активности, проверки спорных ситуаций, подтверждения или опровержения обвинений. Без институционального усиления, без реальной проверки наиболее мощных игроков в биологической сфере режим рискует все больше превращаться в декларацию благих намерений. Именно сочетание укрепления нормы запрета с требованием реальной, а не выборочной транспарентности со стороны ведущих игроков может превратить КБТО из «морального стандарта» в по-настоящему эффективный инструмент управления биологическими рисками в современном мире.

Конвенция о запрещении биологического и токсинного оружия (КБТО) остается одним из ключевых элементов существующей системы международной безопасности, закрепляя прямой запрет на разработку, производство и накопление биологического оружия и выводя такую деятельность за рамки нормальной государственной политики. Проблема в том, что сама среда, в которой действует КБТО, сильно изменилась: биология стала более массовой, цифровой и коммерчески значимой. От того, насколько договорные нормы и институты успевают за этой новой реальностью, зависит не только репутация Конвенции, но и ее способность эффективно справляться с биологическими рисками.

Чтобы объяснить эту логику, удобно вспомнить простую метафору. Нож на кухне — это обычный рабочий инструмент, без которого нельзя обойтись, но в других обстоятельствах он легко превращается в оружие. С современными биотехнологиями происходит нечто похожее: они нужны медицине, сельскому хозяйству, эпиднадзору, системам биозащиты, но при должном (точнее, недолжном) намерении могут стать основой для разработки биологического оружия.

Егор Воронин:
Новые инфекции в новом мире

Новая биология и биотехнологическая экономика

За полвека, прошедшие с момента принятия КБТО, биология пережила несколько технологических «революций». Еще в начале 2000-х гг. прогнозировалось формирование глобальной биоэкономики, но сегодня речь уже идет о триллионах долларов оборота, а биотехнологии превращаются в одну из базовых платформ будущего экономического роста. Для КБТО это не абстрактный фон. Объект регулирования больше не находится на периферии экономики, как в 1970-е гг., он оказался в центре внимания: в массовой медицине, сельском хозяйстве, промышленности, энергетике. Чем больше отраслей завязано на биотехнологии, тем больше акторов потенциально попадают в поле действия Конвенции — от крупных транснациональных корпораций до небольших исследовательских лабораторий.

Резко подешевело и получение биологических данных. Достаточно вспомнить динамику стоимости секвенирования полного человеческого генома: от сотен миллионов долларов в начале 2000-х гг. до приблизительно 500–1000 долларов к 2023 г. — суммы, доступной уже не элитным центрам, а широкому кругу клиник и сервисных компаний. Параллельно развиваются массовые программы генетического тестирования, в том числе пренатального, внедряются соответствующие страховые услуги и государственные маршруты помощи.

Практическое следствие для режима КБТО очевидно: то, что раньше было прерогативой узкого круга государственных учреждений, становится частью обычной медицинской и исследовательской практики. Конвенция, написанная под мир крупных государственных программ и военных объектов, все чаще сталкивается с распределенной, сетевой и во многом цифровой биологией.

Еще одна важная трансформация — изменение конфигурации доступа к опасным возможностям. В 1970-е гг. ключевые компетенции и инфраструктура были сосредоточены в рамках крупных государственных программ. Сейчас значимая часть биологических возможностей распределена по клиникам, частным компаниям, университетам, биобанкам, контрактным исследовательским организациям и IT-платформам.

Регулируемый объект все меньше похож на «склад с патогенами» в классическом понимании. Риски все чаще связаны:

• с цифровыми базами последовательностей;
• с программным обеспечением для проектирования и анализа;
• с услугами по синтезу ДНК и автоматизированными лабораторными платформами;
• с трансграничным обменом данными и алгоритмами.

Традиционные инструменты контроля — экспортный контроль, физические инспекции, учет материалов — создавались под оборот осязаемых объектов и централизованную инфраструктуру. В условиях цифровой и распределенной биологии их применимость ограничена. На этом фоне односторонние обвинения России в нарушении биологических обязательств, сопровождаемые отказом США и ряда союзников раскрывать ключевые параметры собственных военных и связанных с ними биологических проектов, воспринимаются как характерный пример двойных стандартов.

Кризис миропорядка и глобальный Юг. Доклад РСМД

Нормативные основы и верификация в рамках КБТО

КБТО была открыта для подписания в 1972 г. и вступила в силу в 1975 г., закрыв принципиальную «дыру» Женевского протокола 1925 г., который запрещал применение бактериологических средств на войне, но ничего не говорил о разработке и производстве таких средств. Благодаря этому Конвенцию справедливо считают первым глобальным договором, поставившим вне закона целый класс вооружений.

Документ включает 15 статей. В них закреплены:

• общий запрет на разработку, производство, накопление и передачу биологического и токсинного оружия;
• обязательство уничтожить уже имеющиеся запасы или перепрофилировать их на мирные цели;
• требование принять национальные меры по реализации Конвенции;
• механизмы консультаций, подачи жалоб, а также положения о помощи, мирном сотрудничестве и пересмотре действия КБТО.

Ключевая норма содержится в статье I: государства берут на себя обязательство никогда и ни при каких обстоятельствах не разрабатывать, не производить, не накапливать и не сохранять микробиологические или другие биологические агенты и токсины «таких видов и в таких количествах, которые не предназначены для профилактических, защитных или иных мирных целей», а также соответствующие средства доставки. Далее статьи II–IV конкретизируют уничтожение запасов, запрет передачи и национальную имплементацию, статьи V–VI описывают процедуры консультаций и подачи жалоб в Совет Безопасности ООН.

Важно, что КБТО сознательно построена не как список запрещенных веществ, а как общий функциональный запрет. Критерий здесь — не название микроба или токсина, а цель и масштаб деятельности. Эта конструкция имеет двойственный эффект. С одной стороны, она позволяет применять Конвенцию на новые технологические классы — синтетическую биологию, генную инженерию и т.п. С другой — оставляет широкое поле для споров: где заканчиваются мирные или оборонительные исследования и начинаются проекты, по сути, несовместимые с режимом КБТО.

Главный вызов КБТО сегодня не в том, что кто-то открыто ставит под сомнение сам запрет. Сложность в другом: провести четкую линию между допустимой и недопустимой деятельностью гораздо труднее, чем в 1970-е гг., когда формировался режим.

Изначальный изъян КБТО — отсутствие полноценного верификационного протокола. Самая серьезная попытка восполнить этот пробел была предпринята в 1990-е гг. в формате специальной группы экспертов (Ad Hoc Group), которая работала над проектом протокола с инспекциями и процедурой проверки соблюдения обязательств. Переговоры были остановлены в 2001 г., когда США отказались поддержать предлагаемый режим, сославшись на угрозу для «национальной безопасности и коммерческих секретов» американской фармацевтической промышленности. С тех пор институциональная архитектура КБТО остается уязвимой.

Частично компенсировать этот дефицит пытались через меры укрепления доверия (Confidence-Building Measures, CBM), предполагающие добровольный обмен информацией о профильных учреждениях, национальных исследовательских программах, необычных вспышках заболеваний, производстве вакцин и т.д. По соглашению такие отчеты о мерах укрепления доверия представляются странами ежегодно до 15 апреля. Тем не менее, согласно статистике, обмен информацией в рамках КБТО среди государств неполный и неравномерный. Рекордное количество отчетов (122) наблюдалось в 2025 г., однако это лишь 65% от общего числа стран, подписавших КБТО. При этом до 2021 г. число представленных отчетов ни разу не превышало половины от общего числа государств-участников. В 2026 г. отчеты представили только 100 стран, что составляет чуть больше половины сторон Конвенции. Более того, доступность и содержание отчетов также значительно варьируется. Так, в 2026 г. только треть отчетов находится в публичном доступе, и только 72% содержат объявления об обмене данными об исследовательских центрах и лабораториях, а сведения о прошлой деятельности в рамках наступательных и/или оборонительных программ биологических исследований и разработок представлены в 36% отчетов.

Россия и ряд других государств неоднократно указывали, что позиция США во многом препятствует выходу на юридически обязательный верификационный механизм. Помимо роспуска Ad Hoc Group, в рамках CBM США, как правило, предоставляют минимальную информацию о своих биозащитных программах. В докладе Ассоциации по контролю над вооружениями (Arms Control Association — ACA) 2006 г. отмечалось, что США не включили засекреченные проекты в свои ежегодные декларации по CBM, что подрывало доверие к добросовестности американской биозащитной программы. Среди таких проектов — Project Jefferson (воспроизведение генетически модифицированного штамма сибиреязвенной бациллы), Project Clear Vision (реконструкция и испытание советской биологической бомбы) и Project Bacchus (создание макета производственного объекта для производства сибиреязвенной бациллы). Эксперты Ассоциации также рекомендовали правительству США включить в ежегодные декларации CBM «полный перечень всех видов биозащитной деятельности, включая засекреченные проекты». Ситуация не изменилась и по сей день: по данным экспертов Университета Джонса Хопкинса (2024), сохраняется «озабоченность относительно полноты и точности представляемых по CBM данных», а доступ к большинству отчетов остается ограниченным, что подрывает доверие к режиму КБТО и подтверждает сохраняющуюся проблему недостаточной транспарентности со стороны США. В том же году глава войск РХБ-защиты ВС РФ Игорь Кириллов заявил, что блокирование международных верификационных инициатив для КБТО со стороны США «исключает возможность проверки деятельности лабораторий как на территории США, так и за их пределами».

Александр Бобров:
ООН как центр мировой дипломатии. Pro et contra

В 2022 г. Россия, Белоруссия, Венесуэла, Китай, Сирия, Зимбабве, Никарагуа и Куба подписали совместное заявление, в рамках которого призывали задействовать механизмы КБТО для получения ответов по поводу военно-биологической деятельности США на Украине. Позднее в том же году Россия впервые инициировала процедуру по статье VI КБТО — теоретически наиболее жесткий инструмент, позволяющая государству-участнику обращаться в Совет Безопасности ООН с жалобой на предполагаемое нарушение. Однако предложенная резолюция не была принята: лишь два голоса «за» (Россия и Китай), три «против» (США, Великобритания, Франция) и десять воздержались. Но даже в случае одобрения могла бы возникнуть другая сложность: Конвенция не содержит никаких руководящих указаний относительно типа и процедуры расследования по статье VI.

Тем не менее 12 июня 2026 г. Офис директора национальной разведки США опубликовал пресс-релиз о рассекречивании документов, касающихся зарубежных биолабораторий, финансируемых США. Согласно опубликованным данным, сеть охватывает более 120 лабораторий в свыше чем 30 странах, включая более 40 объектов на территории Украины. При этом утверждается о хранилище биологического оружия в одном из таких учреждений, созданном еще в советский период; если оно действительно продолжает существовать и использоваться в таком виде, это могло бы рассматриваться как нарушение КБТО, поскольку и США, и Украина являются участниками Конвенции. Кроме того, в материале указывается, что часть объектов отнесена к уровню биобезопасности BSL‑3, что указывает на работу с серьезными или потенциально смертельными патогенами и требует строгих мер биобезопасности. В пресс-релизе также упоминается Исполнительный указ 14292 от 25 мая 2025 г., ограничивающий государственное финансирование и усиливающий контроль над «опасными исследованиями по усилению функций биологических агентов и патогенов». При этом Указ не запрещает подобные исследования как таковые, поэтому вопрос о правовой и фактической квалификации работ на этих объектах остается открытым.

Помимо США, встревоженность вызывает отношение к КБТО и некоторых других стран НАТО. В 2026 г. из 32 участниц НАТО свои отчеты не представили пять стран: Албания, Германия, Греция, Северная Македония и Турция. При этом из 27 отчетов только 19 находятся в открытом доступе, а две страны (США и Бельгия) отправили по два отчета — один публичный и один с ограниченным доступом — и убрали часть информации из общего доступа. В мае 2026 г. постоянный представитель России при женевском отделении ООН Геннадий Гатилов на пленарном заседании Конференции по разоружению выдвинул обвинения Германии в проведении на Украине собственной военно-биологической программы. Эти подозрения усиливаются тем, что в 2026 г. Германия впервые за 40 лет не предоставила отчет в рамках CBM. Таким образом, отсутствие верификационного механизма и обязательного регламентированного обмена информацией о разработках в сфере биобезопасности создает институциональный вакуум, в котором КБТО превращается из инструмента контроля в арену политических обвинений.

Двойное назначение, пограничные исследования и сложности терминологии

Особый пласт проблем связан с исследованиями двойного назначения. Современные проекты в области синтетической биологии и генной инженерии могут изменять свойства патогенов, влиять на их устойчивость к существующим средствам профилактики и лечения, затруднять диагностику, обходить имеющиеся системы биозащиты. Формально многие такие работы заявляются как оборонительные, профилактические или «чисто научные». В терминах КБТО это всегда вопрос интерпретации: что именно считать «мирными» и «защитными» целями, как оценивать масштаб и дизайн эксперимента, какие требования предъявлять к среде управления рисками.

Общий характер статьи I, с одной стороны, позволяет распространить запрет на любые новые формы биологического оружия, но, с другой, он же затрудняет квалификацию пограничных случаев. В российской интерпретации исследования, которые по совокупности признаков создают наступательный потенциал, — даже если формально они оформлены как «оборонительные» или «диагностические» — противоречат духу и букве КБТО. Ограниченная готовность США и их союзников обсуждать такие проекты в прозрачном формате лишь усиливает подозрения и подталкивает к выводу, что институциональная слабость режима используется в качестве удобной «ширмы».

Отдельный пласт вопросов связан с терминологией. В русском языке до сих пор не всегда четко различают:

• biosafety (биобезопасность) — безопасное обращение с биологическим материалом;
• biosecurity (биозащита) — защита от несанкционированного доступа и злоупотребления;
• biodefense (биологическая оборона) — готовность к противодействию намеренным биологическим угрозам.

Алексей Богуславский:
Некоторые размышления к избранию Генерального секретаря ООН

Это различие важно при обсуждении будущего КБТО. Разные дефициты режима требуют разных ответов: где-то речь идет о лабораторных практиках и учете материалов, где-то — о международной прозрачности и экспортном контроле, а где-то — о регулировании биоданных и механизмах расследования. Для России корректное разведение этих понятий важно и как элемент внутренней политики, и как аргумент в международных дискуссиях.

Из сказанного вытекает простой вывод: КБТО остается незаменимой опорой в сфере международной биологической безопасности, но ее исходный дизайн не соответствует реалиям «новой биологии». Современный контекст — массовая биоэкономика, удешевление биоданных, цифровизация исследований, расширение круга акторов — усиливает четыре ключевых дефицита:

• отсутствие юридически обязательного верификационного механизма;
• ограниченная транспарентность;
• сложность квалификации исследований двойного назначения;
• слабая приспособленность существующих механизмов контроля к цифровой и платформенной биологии.

Отсюда в качестве возможных направлений доработки КБТО можно обозначить:

1. Возврат к идее верификационного протокола. Речь не обязательно должна идти о прямом повторении провалившейся модели Ad Hoc Group, но о поиске компромиссной схемы, которая позволяет проверять наиболее чувствительные виды деятельности, не нанося ущерба действительно мирным исследованиям и обоснованным коммерческим интересам.
2. Усиление мер транспарентности. Меры прозрачности и доверия можно развивать в сторону более стандартизированного и поэтапно расширяемого формата, в котором для всех участников был бы понятен минимальный «обязательный пакет» информации. При этом особое внимание логично уделить крупным военным и трансграничным биологическим программам.
3. Адаптация к цифровой биологии. Необходима международная дискуссия о том, как регулировать оборот опасных генетических последовательностей, цифровых инструментов и услуг по синтезу ДНК, не ломая при этом легитимные научные и медицинские коллаборации.
4. Развитие национальных систем биобезопасности, биозащиты и биологической обороны. Чем устойчивее национальная инфраструктура, тем меньше стимулов у государств идти по пути скрытых наступательных программ. Это означает необходимость комплексных стратегий, где вопросы лабораторной практики, учета, эпиднадзора и реагирования на биоинциденты логично увязаны с международными обязательствами по КБТО.

***

С одной стороны, КБТО действительно создала мощную политико-правовую стигму вокруг биологического оружия: открыто заявлять о наличии таких программ сегодня невозможно. С другой — режим слабо справляется с задачами раннего обнаружения подозрительной активности, проверки спорных ситуаций, подтверждения или опровержения обвинений. На практике КБТО лучше работает как рамка для политического осуждения и делегитимации, чем как полноценный инструмент мониторинга и расследования, и этого уже недостаточно для эпохи «новой биологии». Без институционального усиления, без реальной проверки наиболее мощных игроков в биологической сфере режим рискует все больше превращаться в декларацию благих намерений. Именно сочетание укрепления нормы запрета с требованием реальной, а не выборочной транспарентности со стороны ведущих игроков может превратить КБТО из «морального стандарта» в по-настоящему эффективный инструмент управления биологическими рисками в современном мире.