Антииранские санкции США: ретроспектива, обзор арбитражной и судебной практики

США применяют в отношении Ирана один из наиболее жестких санкционных режимов, сопоставимый по своему масштабу и комплексности с мерами против России. Его инструментарий включает блокирующие финансовые ограничения, всеобъемлющий экспортный контроль и целевые секторальные эмбарго.

Эволюция практики демонстрирует, как санкции США против Ирана трансформировали ландшафт правоприменения. В 1980-е гг. Трибунал Иран — США служил инструментом разрешения имущественных конфликтов между государствами: арбитраж стал альтернативой дипломатическому тупику. Однако уже к 2000-м гг. санкции превратились из внешнеполитического средства в инструмент системного ограничения доступа к правосудию, включая арбитраж.

Классический пример — Peterson v. Iran, Bank Markazi v. Peterson (2016 г.) — показал обратную тенденцию: Верховный суд США разрешил прямое вмешательство Конгресса в судебное производство (законодательное закрепление судьбы конкретных активов), что на практике стерло грань между судебной и исполнительной властью. Этот кейс стал поворотным в признании допустимости санкционной конфискации как квазисудебного акта.

Конечно, существуют границы допустимости конфискации, например, дело Rubin v. Islamic Republic of Iran. Данное решение подчеркивает, что в некоторых случаях санкции США могут применяться к государственным активам, но одновременно выделяет круг исключений.  Культурное наследие, будучи частью суверенного имущества государства, защищено от взысканий, обусловленных санкциями, даже при наличии обвинений в поддержке терроризма.

Невозможно не отметить, как широко распространяется влияние односторонних мер отдельного государства. Так, зарубежные национальные суды проводят анализ применимости санкционного режима США к конкретному делу. В более поздних кейсах, например, дело National Gas Storage Company v. Sofregaz (2020 г., Париж), арбитраж и национальные суды Европы окончательно отделили односторонние санкции США от категории международного публичного порядка (ordre public international). Французские суды подтвердили: только санкции ООН могут быть признаны элементом международного публичного порядка, а односторонние американские меры — нет. Это решение стало принципиальным прецедентом в защите автономии арбитража от политически мотивированных мер.

Напротив, суды ОАЭ допускают учет санкций США как обстоятельства, влияющего на возможность исполнения обязательств, особенно при прямой связи с Ираном. Это демонстрирует реальную дивергенцию подходов между санкционно-зависимыми и санкционно-нейтральными юрисдикциями.

Судебная и арбитражная практика, сложившаяся вокруг антииранских санкций США, представляет собой не просто хронику споров, а лабораторию эволюции международного правопорядка. От трибунала 1981 г. до решений Международного суда 2023 г. проходит красная нить: санкции бросают вызов самой идее универсальности права. Они подменяют нейтральность юрисдикций политической целесообразностью, а равенство сторон — геополитической асимметрией.

США применяют в отношении Ирана один из наиболее жестких санкционных режимов [1], сопоставимый по своему масштабу и комплексности с мерами против России [2]. Его инструментарий включает блокирующие финансовые ограничения, всеобъемлющий экспортный контроль и целевые секторальные эмбарго.

Антииранские санкции США: последствия Исламской революции

Санкции против Ирана в современном виде родились из американской реакции на кризис 1979 г., когда произошел захват посольства США в Тегеране: 14 ноября президент Дж. Картер объявил чрезвычайное положение и распорядился «блокировать все имущество и имущественные права правительства Ирана [...] и Центрального банка Ирана» (Executive Order 12170). Этот акт задал базовую матрицу для всех последующих мер, хотя изначальная его цель — стать инструментом давления в переговорах по освобождению заложников [3].

Действия президента основаны на Законе о международных чрезвычайных экономических полномочиях (International Emergency Economic Powers Act, IEEPA). Верховный суд США в деле Dames & Moore v. Regan подтвердил, что, опираясь на IEEPA и молчаливое согласие Конгресса, президент вправе приостанавливать частные иски и переводить их в международных арбитраж, если такие действия связаны с урегулированием международного спора и находятся в русле устойчивой практики Конгресса по делегированию подобных полномочий исполнительной власти.

В первые недели после блокировки активов администрация США перевела урегулирование кризиса в процессуальную плоскость. Минфин (через OFAC) издал Правила контроля за Иранскими активами и выдал лицензии, которые открыли возможность для подачи сотни исков от американских лиц к Исламской Республике Иран, ее министерствам, Центральному банку, государственным компаниям и иным контролируемым государством лицам.

В январе 1981 г. США и Иран подписали Алжирские декларации. «Общая декларация» обязала стороны прекратить все судебные процессы и урегулировать требования через обязательный арбитраж, а также восстановить финансовое положение Ирана по состоянию на 14 ноября 1979 г. и обеспечить свободный перевод иранских активов. С этой целью был учрежден Трибунал в Гааге как базовый форум для разрешения ключевых инвестиционных и торговых споров между сторонами.

Трибунал рассматривает: (i) требования граждан США к Ирану и граждан Ирана к США из долгов, контрактов, экспроприаций и иных имущественных мер; (ii) межгосударственные контрактные требования США и Ирана по купле-продаже товаров / услуг; (iii) споры о толковании / исполнении Алжирских деклараций. При этом Трибунал не принимает самостоятельные иски Ирана против граждан США — их можно заявлять только как встречные; урегулированию подлежат только споры, оставшиеся неразрешенными по состоянию на 19 января 1981 г.; юрисдикция Трибунала исключена, если в договоре было прямое указание на рассмотрение споров иранскими судами; а взыскание активов реализуют национальные суды в соответствии с Законом о страховании риска терроризма (Terrorism Risk Insurance Act, TRIA) (например, в деле Chas. T. Main International, Inc. v. Khuzestan Water & Power Authority американская компания выиграла дело против иранского государственного органа в Трибунале). Когда Иран отказался добровольно заплатить, компания подала иск в федеральный суд США для признания и приведения в исполнение решения арбитража. Суд обязал ответчика выполнить решение Трибунала, отметив, что Алжирские декларации и последующее исполнительное законодательство США создали правовую основу для принудительного исполнения, аналогичную Нью-Йоркской и Панамской конвенциям.

Таким образом, юрисдикция Трибунала толкуется крайне ограничительно и остается в строгих рамках, установленных сторонами. Тем не менее Трибунал определял себя в ключевых решениях как международный и подчеркивал, что он заменяет национальные суды с той гибкостью, которую они предоставить не могут.

Практика Трибунала по «авиационным делам» иллюстрирует ключевые принципы его работы. Иран до революции проводил модернизацию авиационного флота — были заключены контракты на поставку самолетов Boeing и McDonnell Douglas, авиадвигателей Pratt & Whitney и другого дорогостоящего оборудования. После введения санкций американские компании требовали: оплату стоимости непогашенных контрактов; возврат определенного авиационного оборудования (например, непроданных двигателей), которое физически находилось в Иране, и компенсацию за неправомерное удержание активов. Трибунал вынес решения в пользу американских компаний, последовательно опровергнув ключевые аргументы иранской стороны.

Во-первых, отклоняя довод Ирана о наличии дефектов в поставленной технике, Трибунал возложил бремя доказывания (onus probandi) на иранскую сторону. Иран не смог представить достоверные и достаточные доказательства заявленных недостатков: претензии либо составлялись спустя много лет после предполагаемого обнаружения дефектов, либо не подкреплялись отчетами об осмотре или рекламациями при приемке, а также не подтверждались независимыми экспертизами.

Во-вторых, рассматривая аргумент о революции как обстоятельстве непреодолимой силы (форс-мажоре), Трибунал признал, что революционные события, безусловно, могли затруднить или временно приостановить исполнение контрактов. Однако было подчеркнуто, что форс-мажор не аннулирует обязательство, а лишь приостанавливает его исполнение. Более того, Трибунал отметил, что Иран продолжал извлекать коммерческую прибыль, эксплуатируя полученные самолеты в постреволюционный период. Руководствуясь принципом эстоппеля, суд указал, что сторона не может, с одной стороны, пользоваться преимуществами контракта, а с другой — уклоняться от исполнения обязательств по оплате, ссылаясь на форс-мажорные обстоятельства.

Совокупная сумма решений по «Авиационным делам» составила сотни миллионов долларов (только по делу «Боинга» — около 200 млн долл. без учета процентов). Практическая реализация вынесенного решения обеспечивалась механизмом доступа к гарантийному фонду, сформированному в соответствии с Алжирскими декларациями. Данный фонд аккумулировал иранские активы, замороженные на основании Исполнительного указа №12170, и управлялся через Федеральную резервную систему, которая уполномочивала американские компании на получение компенсации из этих средств.

Трибунал продолжает функционировать по состоянию на 2026 г., однако остались не разрешенными в основном дела, касающиеся толкования Алжирских деклараций. Тем не менее Трибунал остается одним из самых успешных и долго функционирующих международных арбитражей, созданных для урегулирования кризиса между двумя государствами. Его называют «самым значимым арбитражным органом в истории», так как он позволил сторонам, не возобновляя дипломатические отношения, цивилизованно урегулировать огромный массив имущественных претензий. За десятилетия своей работы Трибунал вынес более 600 решений по существу, которые существенно обогатили практику международного права.

Эскалация санкционного режима

В 1990-е гг. США, заявляя о поддержке Ираном терроризма, продолжали усиливать санкционное давление, формируя системный характер реакции на любое событие, политическое высказывание и иное изменение в дипломатических настроениях Ирана. Новый виток ограничительных мер возник еще в 1987 г., когда был издан Указ Президента №12613 на основании Акта о сотрудничестве и международной безопасности в области развития (ISDCA), запрещающий импорт любых услуг и товаров иранского происхождения. Акт не запрещал американским лицам торговать иранской нефтью за пределами США.

Всеобъемлющее эмбарго против Ирана, введенное в 1995 г., установило прямой запрет для американских лиц на операции в ключевых секторах иранской экономики. Хотя формально допускались исключения (например, «каспийские свопы»), на практике лицензии не предоставлялись (например, Mobil, 1998–1999 гг.), что исключало любые легальные формы взаимодействия. Нормативная база была ужесточена: Управление по контролю за иностранными активами (OFAC) закрепило правила, блокирующие цепочки поставок через третьи страны, включая реэкспорт и любые формы содействия со стороны американских лиц.

Ключевым элементом давления стал Iran Sanctions Act (ISA) от 1996 г. — закон экстерриториального действия, который угрожает неамериканским компаниям жесткими ограничительными мерами за сделки (операции), подпадающие под критерии применения санкций США в отношении Ирана. с Ираном. Этот режим, продленный до 2026 г., создает комплексный правовой барьер, системно исключающий Иран из глобальной торговли и финансов, что закономерно порождает споры в сфере международного арбитража.

Помимо этого, в 1984 г. Иран вошел в список государств — спонсоров терроризма, а в 1996 г. Конгресс США принял поправки к Закону об иммунитете иностранных государств (FSIA), разрешив судам рассматривать иски против «спонсоров терроризма» и взыскивать компенсации в пользу жертв. Это стало основой для серии исков к Ирану, включая Peterson v. Islamic Republic of Iran, в рамках которого истцам было присуждено более 2,6 млрд долл. за взрыв 1983 г.

В контексте эскалации санкционного режима интересно рассмотреть дело Rubin v. Islamic Republic of Iran. В 1997 г. произошли взрывы в Израиле, в которых пострадали американские граждане. США установили связь Ирана с подготовкой теракта, что позволило семьям жертв обратиться за компенсацией — подать иск против Ирана как стороны, ответственной за насилие. Согласно FSIA, государства обычно не могут быть привлечены к ответственности, за исключением случаев, когда можно доказать, что они оказали поддержку террористическим актам. В результате решения, вынесенного судом первой инстанции, было постановлено, что Иран должен выплатить 71,5 млн долл. семьям погибших. Присужденная сумма не была добровольно выплачена, семьи впоследствии подали иски с целью наложить арест на активы Ирана, находящиеся на территории США, однако Верховный суд США ограничил возможность их принудительного исполнения.

Особенность спора заключалась в том, что предметы, которые стали объектом исполнения — древние персидские артефакты, хранящиеся в США — не использовались Ираном, и, следовательно, не могли быть изъяты для исполнения решения. В итоге Верховный суд США практически единогласно поддержал решение нижестоящих судов, отказавшись от ареста этих культурных объектов, ссылаясь на то, что исключения из FSIA не применяются в данном случае: «Иран никогда не использовал эту коллекцию для коммерческой деятельности в США, коллекция не подлежит блокировке в рамках санкционных мер, на объект культурного наследия не может быть обращено взыскание». Так, несмотря на то, что США систематически отвергают концепцию суверенитета, легализуя все больше потенциальных сценариев вмешательства и изъятия собственности других стран, в данном деле ответ однозначно сводится к неприкосновенности культурного наследия государства, даже если оно поддерживает терроризм. Об этом выводе стоит вспомнить в контексте периодически возникающих вопросов о возможности обращения взыскания на российские культурные объекты за рубежом. Что считать коммерческим использованием? Умаляет ли культурную ценность выставка, за посещение которой взимается плата, и создает ли это основание для изъятия? Представляется, что нет.

Антииранские санкции в XXI веке

В 2000-е гг. контртеррористическая повестка продолжала ужесточаться. Так, Закон о страховании от террористических рисков (TRIA) от 2002 г. и Акт о сокращении Иранской угрозы и правах человека в Сирии от 2012 г. позволили обращать взыскание на государственные активы Ирана, находящиеся на территории США.
В развитие этих мер, с целью обеспечения имущественной базы для исполнения исков, в 2012 г. президент Барак Обама подписал указ, ставший важной вехой в односторонней санкционной политике США против Ирана. Он блокирует все активы правительства Ирана (включая его Центральный банк) и иранских финансовых учреждений, если такие активы находятся на территории США или «во владении или под контролем любого лица из США, включая любые зарубежные филиалы». На практике он ограничивает осуществление платежей или перевод средств целевыми субъектами в Соединенные Штаты или из них. Впоследствии Верховный суд США подтвердил конституционность решения, отклонив аргументы Центрального банка Ирана о недопустимости ретроактивного законодательства и вмешательства в судебную функцию. Суд отметил, что Конгресс имеет право регулировать международные отношения и санкции, в том числе оказывая влияние на конкретные дела.

Через два месяца, в июне 2016 г., Иран инициировал разбирательство в Международном суде ООН (МС ООН) против США, ссылаясь на нарушение Договора о дружбе 1955 г. ввиду дискриминации против иранских компаний и отказа США признавать правосубъектность таких структур, как Bank Markazi. В решении 2023 г. МС ООН пришел к выводу, что деятельность Bank Markazi носила исключительно суверенный характер и потому не подпадала под определение коммерческой «компании» по смыслу Договора о дружбе.

В 2010-х гг. иранская экономика столкнулась с уязвимостью, ставшей ключевой мишенью санкционного давления: будучи одним из крупнейших производителей сырой нефти, страна оставалась критически зависимой от импорта бензина из-за нехватки внутренних перерабатывающих мощностей. Этот структурный дефицит стал предметом целенаправленного ограничения со стороны США. Ключевым шагом стало принятие Закона о санкциях против Ирана (CISADA) в июле 2010 г., которым Конгресс ввел вторичные санкции в отношении иностранных финансовых и коммерческих структур, оказывающих поддержку нефтепереработке Ирана, в частности, поставщиков бензина, страховых компаний, судоходных операторов и финансирующих такие сделки институтов. Эти меры дополнили действия Казначейства США по включению соответствующих контрагентов в санкционные Список особо квалифицированных и заблокированных лиц OFAC (SDN list) и на практике почти полностью перекрыли поток импорта бензина в Иран к 2011 г.

Особое внимание уделялось операциям с оборудованием и технологиями, связанными с расширением перерабатывающих мощностей: экспорт такого оборудования и передача соответствующего программного обеспечения попали под запрет, даже если сделки осуществлялись через третьи страны. Параллельно вводились санкции в отношении организаций, инвестировавших более одного млн долл. в проекты модернизации иранских нефтеперерабатывающих заводов, включая строительство новых установок или поставку катализаторов. Энергетический компонент CISADA также был встроен в схему Iran Sanctions Act, что позволило регулирующим органам США применять ограничительные меры даже к неамериканским компаниям без формального присутствия в юрисдикции США — под угрозой отключения от долларовой клиринговой системы.

Влияние на доступ к правосудию

Экономические санкции, будучи инструментом внешней политики, вызывают системный сбой в основах частного права. Они не просто вводят ограничения, а фундаментально подрывают базовые принципы судебного / арбитражного разбирательства — равенство сторон и право на справедливое разбирательство. Политическая риторика об «адресном воздействии» на практике оборачивается тотальной деформацией процесса: материальные запреты неизбежно перерождаются в процессуальные барьеры, парализующие саму возможность защиты.

Арбитражные институты (ICC, LCIA, HKIAC и др.), пытаясь адаптироваться, лишь подтверждают масштаб проблемы. Их комплаенс-политики и «обходные» механизмы — смена валюты платежа, фандхолдинг, помощь в получении лицензий — по сути выступают симптомами системного кризиса. Более того, сами институты становятся источником дополнительного «трения», навязывая сторонам обременительные проверки бенефициаров и источников средств, что ставит под сомнение их декларируемую роль нейтральных администраторов.

Ключевая проблема заключается в том, что санкции проникают в саму процессуальную «кровеносную систему». Право на защиту остается чистой формальностью, когда каждый этап — от уплаты регистрационного сбора до гонораров экспертов — требует отдельной лицензии, превращая судопроизводство в изнурительную бюрократическую процедуру. При этом платежные ограничения по сути экстерриториально навязывают юрисдикцию США даже тем спорам, которые не имеют к ней никакого отношения.

Юридическое сообщество также демонстрирует хрупкость своих принципов перед лицом репутационных и коммерческих рисков. Транснациональные юридические фирмы, ссылаясь на «репутационный ущерб», отказывают в представительстве попавшим под санкции лицам, де-факто лишая их доступа к квалифицированной защите. Адвокатская тайна и обязанность лояльности клиенту легко приносятся в жертву страху перед вторичными ограничениями. Таким образом, санкционная логика не просто усложняет процесс, а выстраивает параллельную систему «правосудия для одобренных», где процессуальные гарантии представляют собой не право, а привилегию.

Отдельный вопрос — оплата услуг представителя и арбитров. Если юридические услуги могут быть выведены из-под действия санкций, и представители могут получать оплату, то остается дискуссионным, насколько деятельность арбитров подпадает под определение юридических услуг. Если ЕС и Великобритания отвечают на этот вопрос скорее положительно, то арбитражные институты продолжают получать разрешения OFAC. Так, Лондонский международный арбитражный суд (LCIA) получил генеральную лицензию на прием и распределение платежей по делам с Беларусью и Россией, а ICC в 2021 г. — лицензию OFAC на отдельные платежи по иранским делам.

Санкции также меняют конфигурацию процессуальных рисков в арбитраже: сторона с замороженными активами чаще сталкивается с требованиями о внесении обеспечения расходов (security for costs), а потребность во временных мерах возрастает из-за реального риска неисполнения будущего решения. При этом эффективность временных мер зависит от места арбитража: если оно находится в юрисдикции, которая сама ввела санкции против стороны, судебная поддержка и финансирование обеспечительных механизмов могут «упереться» в платежные запреты, комплаенс банков и лицензионные требования. Практически выигрышной стратегией становится выбор санкционно-нейтрального места арбитража, что, однако, зачастую невозможно, если контракт и арбитражное соглашение были заключены до введения санкционного режима.

Экстерриториальное применение

Ограничения, устанавливаемые односторонними мерами США, де-юре распространяются прежде всего на лиц, чей личный закон — право США (граждан США и юридических лиц, созданных по американскому праву). Вместе с тем де-факто односторонние ограничительные меры, принимаемые в США, обладают свойством экстерриториальности: их соблюдение лицами, подчиняющимися праву других юрисдикций, обеспечивается посредством вторичных санкций — мер, применяемых к иностранным лицам за транзакции с заблокированными субъектами или иные нарушения санкционного режима, а также через административное и уголовное преследование, не привязанное к юрисдикции США [4].

В частности, за нарушение ограничений в рамках санкционного режима против Ирана лицо может быть внесено в SDN List или в «Список зарубежных нарушителей режима санкций» (FSE-List). В судебной практике США также встречаются прецеденты, иллюстрирующие привлечение иностранных лиц к уголовной ответственности за нарушение санкционного режима в отношении Ирана: например, суд приговорил к лишению свободы турецкого гражданина, который нарушил запрет на экспорт и реэкспорт американских товаров в Иран.

Международная практика

Следует отметить, что не во всех юрисдикциях признается экстерриториальное действие односторонних мер США. Так, на уровне Европейского союза в 2018 г. вступил в силу обновленный блокирующий регламент (Blocking Regulation), который защитил европейские компании, ведущие бизнес с Ираном, от действия американских экстерриториальных санкций. Такой подход также находит свое отражение в судебной и арбитражной практике: односторонние ограничительные меры США не признаются элементом международного публичного порядка, в отличие от санкций ООН, и, соответственно, не учитываются при разрешении споров. В этой связи показательно дело иранской National Gas Storage Company (NGSC). В июне 2020 г. Международная коммерческая палата Апелляционного суда Парижа рассмотрела заявление французской компании Sofregaz об отмене арбитражного решения, вынесенного в пользу NGSC. Основанием для апелляционной жалобы послужило утверждение о том, что арбитры нарушили международный публичный порядок Франции, проигнорировав влияние международных санкций на исполнение контракта в газовой отрасли.

Суд провел детальный анализ правовой природы санкций, введенных США, ЕС и ООН, и определил, что односторонние санкции США, оспариваемые Францией и ЕС в части их экстерриториального применения, не входят во французский международный публичный порядок. Напротив, санкции ООН, выражающие международный консенсус в целях поддержания мира, и санкции ЕС, имеющие прямое действие во французской правовой системе, были признаны его составной частью. По существу спора суд отклонил апелляционную жалобу, установив, что конкретные санкции ООН и ЕС, действовавшие в соответствующий период, не распространялись на предмет данного контракта ни по содержанию, ни по времени действия.

Наряду с юрисдикциями, ограничивающими применение американских санкций против Ирана, существуют правопорядки, где эти меры фактически принимаются во внимание при оценке возможности исполнения обязательств. К их числу, в частности, можно отнести Объединенные Арабские Эмираты. В качестве примера — решение Апелляционного суда свободной экономической зоны Дубая (DIFC), который пришел к выводу, что санкционные меры могут влиять на возможность исполнения обязательства, если связь стороны сделки с Ираном носит прямой характер. Суд рассматривал спор, по которому катарская страховая компания должна была выплатить страховое возмещение дубайскому банку (последний, в свою очередь, компенсировал убытки клиента — гонконгской компании с конечными бенефициарами — гражданами Ирана). Перестрахователи катарской компании, находящиеся во владении американских материнских структур, отказались производить выплату по страховому полису: в соответствии с их позицией, такой платеж нарушит санкционный запрет на экспорт услуг и осуществление выплат в отношении Ирана. Анализируя фактическую структуру платежа и получателя услуги, суд отметил, что страховое возмещение предоставлялось именно банку, а связь с Ираном носила лишь опосредованный характер, поэтому выплата страхового возмещения не образует операции, запрещенной Исполнительным указом президента США №13059. Таким образом, подход к легитимности применения санкций США может зависеть от юрисдикции, что необходимо учитывать при выборе места разрешения спора, вытекающего из международного контракта.

Тем не менее, учитывая вышеизложенное, наиболее эффективным представляется системный подход к управлению санкционными, репутационными и комплаенс-рисками при взаимодействии с контрагентами, так или иначе связанными с Ираном. Для это необходимо проводить предварительный анализ соответствующих рисков перед заключением сделки, проверку противоположной стороны по сделке (due diligence), процедуру идентификации ее и конечных бенефициаров (KYC), включать в положения контрактов заверения об обстоятельствах (о том, что на момент заключения договора стороны не подпадают под какие-либо ограничительные меры) и санкционные оговорки, предусматривающие действия сторон в случае введения санкций против стороны сделки, а также возможность отказаться от исполнения договора в случае наступления такого санкционного события без каких-либо штрафных санкций.

Анализируя практику санкционного давления, нельзя игнорировать ее главный этический изъян — переход от декларируемого таргетирования властей к институционализированной дискриминации граждан и коммерческих предприятий целевых государств. Эта стигматизация, оправдываемая внешнеполитическими целями, создает прецедент узаконенного неравенства, подрывая фундаментальные принципы прав человека.

Так, Верховным судом Нидерландов в декабре 2012 г. было рассмотрено [5], касавшееся оспаривания национального Регламента санкций против Ирана, запрещавшего гражданам Ирана доступ к специализированному образованию в ядерной сфере. Данный запрет был введен правительством Нидерландов для выполнения резолюции 1737 Совета Безопасности ООН, призывающей государства предотвращать передачу Ирану знаний, способствующих развитию ядерных вооружений. Группа ученых с двойным голландско-иранским гражданством оспорила эту меру, утверждая, что она представляет собой дискриминацию по национальному признаку, нарушающую как Конституцию Нидерландов, так и международные договоры о правах человека.

Ключевым юридическим вопросом, вставшим перед судами, стал конфликт международных обязательств государства. Правительство настаивало, что, действуя в соответствии с резолюцией СБ ООН, принятой на основании Главы VII Устава ООН, оно руководствовалось статьей 103 Устава, [6] которая устанавливает приоритет обязательств по Уставу над любыми другими международными соглашениями. Таким образом, по мнению государства, меры, прямо вытекающие из резолюции СБ ООН, не подлежали судебному контролю на предмет соответствия нормам о запрете дискриминации.

Окружной суд, Апелляционный суд Гааги, а впоследствии и Верховный суд отклонили эту позицию. Они установили, что резолюция СБ ООН 1737, призывая государства к «бдительности», оставляла им достаточную свободу усмотрения в выборе средств имплементации. Нидерланды могли достичь цели нераспространения, используя менее дискриминационные механизмы, такие как проверка всех студентов, независимо от национальности, поступающих на чувствительные программы, или усиление визового режима. Поскольку государство не использовало эти альтернативы, оспариваемая мера была признана необоснованной дискриминацией.

Наиболее значимым с правовой точки зрения стал obiter dictum Верховного суда, где он затронул гипотетическую ситуацию отсутствия у государства свободы усмотрения. Суд постановил, что даже если бы резолюция СБ ООН в императивной форме предписывала дискриминационные меры, голландские суды сохранили бы за собой право проводить полную проверку национальных имплементирующих мер на соответствие фундаментальным правам, входящих в правопорядок Нидерландов. В обоснование этой позиции Верховный суд сослался на прецеденты Суда ЕС по делу «Кади» и ЕСПЧ по делу «Нада», по сути интегрировав их подходы: от «Кади» была заимствована идея полного судебного контроля, а из «Нада» — требование к государству сделать все возможное для гармонизации конфликтующих обязательств.

***

Эволюция практики демонстрирует, как санкции США против Ирана трансформировали ландшафт правоприменения. В 1980-е гг. Трибунал Иран — США служил инструментом разрешения имущественных конфликтов между государствами: арбитраж стал альтернативой дипломатическому тупику. Однако уже к 2000-м гг. санкции превратились из внешнеполитического средства в инструмент системного ограничения доступа к правосудию, включая арбитраж.

Классический пример — Peterson v. Iran, Bank Markazi v. Peterson (2016 г.) — показал обратную тенденцию: Верховный суд США разрешил прямое вмешательство Конгресса в судебное производство (законодательное закрепление судьбы конкретных активов), что на практике стерло грань между судебной и исполнительной властью. Этот кейс стал поворотным в признании допустимости санкционной конфискации как квазисудебного акта.

Конечно, существуют границы допустимости конфискации, например, дело Rubin v. Islamic Republic of Iran. Данное решение подчеркивает, что в некоторых случаях санкции США могут применяться к государственным активам, но одновременно выделяет круг исключений. Культурное наследие, будучи частью суверенного имущества государства, защищено от взысканий, обусловленных санкциями, даже при наличии обвинений в поддержке терроризма.

Невозможно не отметить, как широко распространяется влияние односторонних мер отдельного государства. Так, зарубежные национальные суды проводят анализ применимости санкционного режима США к конкретному делу. В более поздних кейсах, например, дело National Gas Storage Company v. Sofregaz (2020 г., Париж), арбитраж и национальные суды Европы окончательно отделили односторонние санкции США от категории международного публичного порядка (ordre public international). Французские суды подтвердили: только санкции ООН могут быть признаны элементом международного публичного порядка, а односторонние американские меры — нет. Это решение стало принципиальным прецедентом в защите автономии арбитража от политически мотивированных мер.

Напротив, суды ОАЭ допускают учет санкций США как обстоятельства, влияющего на возможность исполнения обязательств, особенно при прямой связи с Ираном. Это демонстрирует реальную дивергенцию подходов между санкционно-зависимыми и санкционно-нейтральными юрисдикциями.

Судебная и арбитражная практика, сложившаяся вокруг антииранских санкций США, представляет собой не просто хронику споров, а лабораторию эволюции международного правопорядка. От трибунала 1981 г. до решений Международного суда 2023 г. проходит красная нить: санкции бросают вызов самой идее универсальности права. Они подменяют нейтральность юрисдикций политической целесообразностью, а равенство сторон — геополитической асимметрией.

Статья подготовлена для проекта «Динамика антироссийских санкции в нефтегазовом секторе и система реагирования на них: политико-правовые аспекты», реализуемого совместно с аналитическим центром «Ресурсные стратегии».

Исследовательский проект «Динамика антироссийских санкции в нефтегазовом секторе и система реагирования на них: политико-правовые аспекты» реализуется РСМД совместно с аналитическим центром «Ресурсные стратегии» и при участии широкого авторского коллектива: И.В. Гудков (ред.), Е.А. Типайлов (ред.), Г.А. Бойко, С.Б. Давранова, К.С. Комкова, Р.В. Макаров, Т.Х. Мелоян, А.М. Наджаров, Р.А. Насретдинов, А.А. Николаева, К.С. Рудь, С.И. Соснина, А.В. Сухоцкая, Е.Г. Энтина и др.

В рамках проекта будет опубликована серия аналитических статей, посвященных актуальной динамике антироссийских санкций, принимаемых недружественными государствами в отношении российского нефтегазового сектора.

На основе открытых источников экспертами осуществлен обзор действующих в настоящее время односторонних санкций в отношении нефтегазового сектора Российской Федерации, дана международно-правовая и политическая оценка односторонним ограничительным мерам, оценена возможная дальнейшая эволюция соответствующих ограничительных мер, а также рассмотрены практика и отдельные меры реагирования на них на примере зарубежного опыта.

1. В настоящей работе под «санкциями» подразумеваются исключительно экономические ограничения, налагаемые иностранными государствами или международными организациями на частных лиц. Данное определение не включает санкции Совета Безопасности ООН, установленные Главой VII Устава ООН в целях поддержания международного мира и безопасности.

1. Тимофеев И. Н., Сокольщик Ю. С., Морозов В. А. Санкции против Ирана: уроки для России в новых международных условиях // Вестник Санкт-Петербургского университета. Международные отношения. 2022. Т. 15. Вып. 4. С. 405-420.

2. Amin S.H. Islamic Banking and Finance: The Experience of Iran. Tehran, 1986. p. 42.

3. Гландин С. Экстерриториальность американских санкций в действии // Международное правосудие. 2018. № 2 (26). С. 105-122.

4. Бусстра М. Тонкая грань между почтением и безразличием: Верховный суд Нидерландов и дело о иранских санкциях // Нидерландский ежегодник международного права. 2014. Т. 44. С. 204–219. DOI: 10.1007/978-94-6265-011-4_10.

5. Там же. С. 216.